Феноменология Украины 3. История Русов

Первый опыт самосознания «украинцев», то есть, той части русского мира, которая стала выделять себя в виде «самостийной» народности, приходится на вторую половину XVII века. Это начало Гетманщины, то есть, военного «самоуправления» в эпоху Богдана Хмельницкого, а затем -  «руина», когда Гетманы разрывали Малороссию на части, желая «присоединить» её кто к России, кто к Польше, кто к Турции. Но, как удачно выразился Н. Костомаров, «без литературы самосознание народности есть только страдательное явление». Прологом к такой литературе можно считать казацкие летописи и, в частности, «Летопись Самовидца». Однако зачатки «украинской» национальной идеи всё же с явным намерением будут впервые выражены только в очерке «История Русов». Кстати, несмотря на то, что «История Русов» была написана приблизительно на полтора века позднее, чем «Летопись Самовидца», опубликованы они обе лишь в 1846 году.   
В предисловии к очерку говорится, что «сия история взята изъ летописей Белорусских, яко изъ страны единоплеменной и отъ руинъ Малороссийскихъ удалённой». Но автор и точная дата его сочинения – неизвестны, а феномен «оглашения» архиепископом Белорусским Георгием Конисским смахивает на детектив. Очерк написан по-русски с «украинизмами», свойственными малорусскому диалекту. Отражённые в нём события простираются с библейских времён до русско-турецкой войны 1769 года. Упрекая Литовских и Польских историков «въ баснословиях и клевете на сей народ (т.е. малороссов) и на ихъ вождей, называя ихъ непостояннымъ и бунтливымъ хлопствомъ», автор справедливо замечает, что всякое творение имеет право защищать бытие своё, собственность и свободу. Но это естественное намерение выливается в беспорядочно натыканные цифры и имена, весьма подозрительно «художественные» подробности в описании событий и их сомнительную трактовку, что придаёт им оттенок притчи.
Первые страницы «Истории Русов», скопированные с «Повести временных лет», выглядят даже более архаичными, чем в оригинале. Родословная всех славян ведётся от библейского Иафета через сказочных Росса и Славена. В одну славянскую кучу сваливаются и тюркоязычные Половцы с Печенегами, и Скифы или Скитты, якобы «скитающиеся» с места на место, и Сарматы, называемые так «по острымъ «ящуринымъ глазамъ съ прищуромъ; название Руссов или Русняков объясняется русым цветом волос, а происхождение Казаков выводится непосредственно от «Козар» (т. е. хазар). В паноптикуме первых русских князей у автора фигурирует неизвестный Каган (по-видимому, речь идёт о главе «русского каганата»), зато нет известного нам Олега, который собирался «отмстить неразумным хазарам» и назвал Киев «матерью городов русских». В легендарной чепухе об апостоле Андрее Первозванном, «приплывшем кораблём из Чёрного моря рекою Днепром к киевской горе, которая и по основанию города всегда называлась Андреевским холмом», автор допускает досадный промах, заявляя, что «сей же Андрей рекою Десною был тогда и в Новгород Северском и почудился употреблению тамошним народом бань своих, в которых разжигался каждый человек, секя себя хворостом до изнеможения» (то бишь парясь). Ну, во-первых, во времена апостола (I век н.э.) ещё никаких «Новгородов» не было и в помине. А, во-вторых, эпизод с «банями» в оригинале звучит так: «И пришёл к словенам, где ныне стоит Новгород, и увидел, как моются и хлещутся в банях – и дивился на них». Как можно было перепутать Великий Новгород с Новгородом Северским? Зачисление бдеющего над «Повестью временных лет» Нестора в «Академию, созданную самим греческим просветителем Кириллом», разрушенную в годы руин и воскрешённую двумя Петрами (Могилой и Сагайдачным) - оставим на метафорическое воображение автора.
Вся Древняя Русь, по его мнению, делилась «на Червонную – по земле, производящей красильные травы и червенецъ, и на Белую - по великимъ снегамъ, выпадающимъ в стороне северной». Список «провинций» на XIII век перечислен так: это княжества Галицкое, Переяславское, Черниговское, Северское, Древлянское и Великое Киевское. Кратко обрисовано рождение Московского государства. Но «освобождение Гедимином Малой Руси от татар» и «её добровольное воссоединение с Литвой и Польшей» - это уже откровенная политическая галиматья! Логика автора, основанная на том, что в Киеве после разорения 1240 года будто бы оставались одни татары (надо полагать, вперемешку с монголами), критики не выдерживает. Кого же тогда «освобождал» Гедимин? Татар? От самих себя? После нашествия и периодических карательных операций ни монголы в XIII веке, ни крымские татары в XIV-XVI веках - не оставляли на «захваченных» территориях никаких «гарнизонов» и не вырезали всех жителей поголовно. С кого же они тогда намеревались собирать дань? А вот литовцы, в отличие от татар, «оккупировали» русские земли, назначая своих наместников. И с какой это стати русские христиане могли испытывать какие-то особые «комплиментарные» чувства к язычникам? Если считать символическим рубежом преодоления «варварства» обретение народом «государственной религии», то даты таковы: Польша крестится по католическому обряду в 966 году при князе Мешко I; Русь крестится по греческому обряду в 988 при князе Владимире; Золотая Орда принимает мусульманство в 1312 при хане Узбеке; Литва крестится по католическому обряду в 1387 при князе (и короле) Ягайло, то есть, на четыре века позднее Руси. А что касается временных политических союзов, то их все заключали по мере надобности. К примеру, после нашествия Батыя русские и татары «подружились» так быстро, что уже через двадцать пять лет вместе «ходили» на Литву. Например, в 1274-1275 г. князь Лев Данилович (сын Данилы Галицкого) при поддержке татар Менгу-Тимура ходил на Новогрудок «в отместку за войну литовского князя Тройдена с Владимиром». А в 1277-1278 г. Мстислав Данилович и Владимир Василькович (сын Данилы и сын его брата Василько) с татарами хана Ногая ходили на Гродно. 
Последовательность событий, если судить по литовским летописям, была такова. В 1323 году князь Гедимин захватил Киев. В 1349 году польский король Казимир III Великий захватил Галицкое княжество. В 1360 году литовский князь Ольгерд (сын Гедимина) присоединил к Литве Брянское, Северское и Черниговское княжества, овладел Подольской землёй и разделил Волынь с Польшей. Его племянник князь Витовт ликвидировал удельные русские княжества и создал вместо них области с литовскими наместниками.
Ещё в ноябре 1324 года в Вильнюс прибыли послы хана Узбека. Между Узбеком и Гедимином было заключено соглашение. По нему к литовским князьям, ставшим правителями бывших земель Руси, перешла роль предшествовавших им Рюриковичей: они признавали себя вассалами татар, правящих по их ярлыкам и выплачивающих им дань со своих земель. Вот такое «освобождение» и «добровольное объединение»! Великие князья литовские и польские короли выкупали ярлыки на правлении, начиная с Ольгерда (ярлык Мамая от 1362 г.) и кончая польским королём Сигизмундом II (ярлык Девлет-Гирея от 1560 г.) Однако «поминки» и ярлыки не защищали Литву и Польшу от разбойных набегов. В августе 1399 князь Витовт в союзе с ханом Тохтамышем потерпел сокрушительное поражение от хана Темир-Кутлуга и эмира Едигея. В этом сражении погибло двадцать русских князей. В 1482 году войска крымского хана Менгли-Гирея захватили и разрушили Киев. Та же участь постигла Киев в 1489 году.
К середине XIV века «Великое княжество Литовское, Русское, Жемойтское и иных» более чем на три четверти состояло из русских. Уже очень скоро князья из династии Гедиминовичей так породнились с русским князьями, что трудно было разобрать, кто из них кто. Например, матерью сыновей Гедимина - Ольгерда и Кейстута - была русская княжна Ольга. А братья Ольгерд и Любарт, овдовев, обращаются к Московскому князю Симеону Гордому просить за себя двух его родственниц: для Любарта – княжну ростовскую, для Ольгерда – княжну тверскую. Кстати, от Ольгерда и тверской княжны Ульяны Александровны рождается будущие князья Андрей и Димитрий. А дочь знаменитого князя Витовта (сына Кейстута) была выдана замуж за московского князя Василия I. Из рода Гедиминовичей вышли князья Голицыны, Бельские, Куракины, Трубецкие, Мстиславские, Воротынские…
Многие из русских князей переходили «на службу» в Москву или, наоборот, из Москвы в Литву, делая это по доброй воле (до поры до времени). Впрочем, это не мешало им воевать друг с другом так же часто и жестоко, как с татарами, немцами, турками, поляками или венграми. Политические соображения всегда доминировали над родственными и даже религиозными. К примеру, Псков вступал в сговор с рыцарями Тевтонского ордена, чтобы защититься от притязаний Новгорода. Князь Витовт заключал союз с Тверью, чтобы прибрать к рукам Москву, где правил его зять. Два сына великого литовского князя Ольгерда (Андрей и Дмитрий) воевали на Куликовом поле на стороне Дмитрия Донского, а их брат Ягайло в это время шёл маршем на подмогу Мамаю, да не успел! Кстати, упоминая о междоусобице, автор «Истории Русов» подчёркивает, что поляки «спасли Галичину» не только от татар, но и от венгров. Венгров он почему-то не любит.
Что же касается мирной гражданской жизни, то в городах Малой Руси после её включения в состав Литвы и Польши действительно существовало  Магдебургское право, высшее русское сословие было уравнено в правах с литовской и польской шляхтой, при этом рядовых казаков считали холопами, а смердам предоставили «право» копаться в земле. Ну, и что тут такого «демократического»? Московские князья, а позднее цари, захватывая куски разваливающегося Улуса Джучи, тоже уравнивали «царьков» в правах с собственными боярами, роднились с ними и ставили их управлять, например, Казанью, Астраханью или ещё какими-нибудь городами. Лукавый Иван IV даже умудрился отдать на несколько месяцев свой собственный трон «касимовскому царю» Саин-Булату (Симеону Бекбулатовичу).
Крестьян в Польше закрепостили уже в XIV веке (на сто лет раньше, чем в Московском государстве), а затем под влиянием Польши крепостное право быстро распространилось и в ВКЛ. Кстати именно это закрепощение вызвало поток переселенцев в степную Украину и привело к формированию украинского казачества.
С. М. Соловьёв обращает внимание на то, что ещё со времён Дмитрия Донского «обычной статьёй было следующее: если бог освободит от Орды (имеются в виду годы, когда татарские ханы из-за междоусобиц «забывали» требовать дань), то удельные князья берут дань себе и ничего не выделяют великому князю Московскому; в противоположность подданству, когда князья Западной Руси уже платят дань великому князю Литовскому». Так что права в регионах «татарской Московии» были иной раз побольше, чем в «регионах» Польши и ВКЛ.   
По эпохе средневековья автор прошёлся «экстрактомъ». Зато тема казачества раскрыта им с завидными подробностями и поэтическим вдохновением. Опуская нюансы, связанные с титулом «гетман», которым автор наделяет несчётное количество атаманов (малороссы позаимствовали этот термин у поляков, поляки у чехов, а чехи у немцев - от слова «гауптман»), можно отметить, что в общих чертах появление на свет  Запорожской Сечи и формирование казацкого войска описаны верно. Хотя Сечь возникла не «сразу после «избрание от рыцарства первого Русского гетмана Пренцлава Лянцкоронского в 1506 году», а лет через пятьдесят. А вот образ Дмитрия Вишневецкого, который якобы «прославился гражданскими добродетелями и возбуждал народ к трудолюбию», выглядит постным. А ведь именно он, пребывая на службе у польского короля в качестве старосты каневского и черкасского, создал первые укрепления (замок) на Малой Хортице, реализовав на практике идею своего предшественника Евстафия Дашкевича. Сплотив вокруг себя казаков и став их атаманом, он на свой страх и риск предпринимал боевые рейды против татар и турок. В сущности, он стал первым правителем Украины - той самой узкой полоски земли между южной границей Речи Посполитой и Диким Полем, изображенной Бопланом. В какой-то период времени Дмитрий Вишневецкий даже заключил союз с донским казаками и Иваном Грозным, который пожаловал ему город Белев с прилегающей волостью, и предлагал царю совместными усилиями «освободить Крым». Но царь благоразумно воздержался. Как показало будущее, в те времена Москве были не по зубам не только татарский Крым, но даже Ливония с союзной ей Польшей.
Дмитрий Вишневецкий или Байда («гуляка» в переводе с татарского), как его звали в народе, уже при жизни пользовался славой героя. О нём слагались легенды. Будучи молдавским господарем, он попал в плен из-за предательства и был казнён турками.
«Предательство», как феномен, проходит красной чертой по всей «Истории Русов». Автор зачастую переносит его на какие-то внешние силы или вовсе не персонифицирует, если речь идёт о предательстве «внутреннем». А ведь именно казачки зачастую «сдавали» своих атаманов и всю старшину, а старшина, в свою очередь «сдавала» гетманов, когда дело касалось спасения собственной шкуры. На совести казаков - гибель Косинского, Лободы, Наливайко, Павлюка, Томиленко, Самко, Васюты, Брюховецкого…  Всех и не счесть!
И ещё кое-что о цифрах. Во время правления короля Сигизмунда II автор «Истории Руссов» на радостях насчитал и перечислил аж двадцать полков «реестровых» казаков по две тысячи в каждом» (40000!). Реально при Сигизмунде II (когда «реестровое казачество» только появилось на свет) их было призвано на службу всего 300 душ, а при Стефане Батории – сначала 600, а потом 800. Вообще, максимальное число реестровых казаков в Речи Посполитой удалось мобилизовать королю Сигизмунду III в 1609 году для осады Смоленска, а также его сыну, королю Владиславу IV, во время русско-польской войны в 1618 году, когда 20000 казаков, возглавляемых гетманом Сагайдачным, отправились брать Москву. Но Москву эти молодцы не взяли, зато пограбили всех, кто попался им на пути.
 Свою любовь к запорожским казакам автор переносит и на польские власти: «Король Баторий во всех отношениях к Русскому воинству и народу был такой патриот, каковым почитается у римлян император Тит, сын Веспасианов, то есть, друг и отец человечества». Браво! А теперь прочтите, что писал этот самый «друг и отец человечества» (Стефаний Баторий) о запорожцах татарскому хану: «Мы их не любим и не собираемся беречь, даже наоборот, собираемся уничтожить, но в то же время не можем держать там (за порогами) постоянного войска, чтобы им противодействовать».
В лирическом отступлении о названиях автор «Истории Руссов» доказывает «глупым оппонентам», что «названия воинов на языке каждого народа даются по доспехам и или вооружениям: по мушкету – мушкетёры, по карабинам – карабинеры. Так и на Руси: стрельцы – по стрельбе, сердюки – по сердцу или запальчивости, козаки и козаре – по лёгкости их коней, уподобляющихся козьему скоку». Прелесть! Находка для лингвистов! «Черкассами называли всех малороссов, а не только казаков, и называли их по городу Черкассы, как москалей называли по городу Москва. А татары были пришельцами в русской земле, воинов своих русинам никогда не давали и с народом русским не мешались». Не повредило бы этому поклоннику «чистоты рядов» заглянуть в литовскую летопись, где прямо сказано, что, например, княжеский род Глинских идёт от татарина Мамая: «И после Донского побоища Мамаев сын Мансур-Кият зарубил (т.е. построил) три городы Глинск, Полтаву и Глиницы…» И что бы делал Богдан Хмельницкий без помощи ногаев Тугай-бея? Так что и «мешались», и воинов «давали»! Для казаков в этом смысле не существовало преград. Они легко сходились и с католическими поляками, и со шведскими протестантами, и с татарскими и турецкими басурманами, и даже с иудеями, если у них был свой интерес. «Когда Поляки и Жиды были ему (т.е. Богдану Хмельницкому) полезны, он только брал с них мзду, если они не оказывали сопротивления», - пишет автор. А вот когда интересы у казаков с кем-нибудь расходились, то они расправлялись и со «своими», и с «чужими», невзирая на веру, отечество и «товарищество»! Кстати, во времена Смуты в Московском государстве именно казаки (и запорожские, и всякие прочие) предавались грабежу и разбою на русской земле. Для них что Крым, что Молдавия, что Турция, что Москва – были предметом добычи, то бишь, «хлебом казацким».
А крестьяне? Каково было крестьянам в Речи Посполитой? Иезуит Пётр Скарга, фанатичный враг православия и русской народности, сетовал: «На всём земном шаре не найдётся государства, где бы так обходились с земледельцами, как в Польше. Владелец или королевский староста не только отнимет у бедного хлопа всё, что он зарабатывает, но убивает его самого, когда захочет и как захочет, и никто не скажет ему за это дурного слова». Обличитель нравов Старовольский вторил ему: «Любой азиатский деспот не замучит во всю жизнь столько людей, сколько их замучат в один год в свободной Речи Посполитой». Причём, речь тут идёт, как вы понимаете, обо всех представителях низших сословий, включая и русских, и литовских, и польских. Равноправие в «подлости» сохранялось!
Крестьяне были величайшими мучениками Речи Посполитой. Именно угнетение низших сословий и привело к образованию в конце XVI века «пороховой бочки» в Малороссии, а казачество сыграло роль фитиля. Однако, не только угнетение. В это время сама Речь Посполитая стала расползаться как государство. Автор считает, что «Польша тогда только была могущественна и страшна, когда имела у себя войска Малороссийские; а коль скоро ихъ лишилась, тотчасъ же упадать начала». Это верно, но лишь отчасти. Автор намеренно «опускает» свидетельства, касающиеся дурных качеств казацкого войска в открытых сражениях с регулярной армией. Казаки практически не умели осаждать крепости и отступали всегда, когда понимали, что не могут одолеть противника хитростью. Речь Посполитую погубило не столько ослабление войска, сколько ослабление «вертикали власти». Вот, к примеру, что писал о Польше сбежавший от Ивана Грозного князь Андрей Курбский: «Здешний король думает не о том, как бы воевать с неверными, а только о плясках да о маскарадах; также и вельможи знают только пить да есть сладко; пьяные они очень храбры: берут и Москву, и Константинополь, и если бы даже на небо забился турок, то и оттуда готовы его снять. А когда лягут на постели между толстыми перинами, то едва к полудню проспятся, встанут и чуть живы, с головною болью. Вельможи и княжата так робки и истомлены своими жёнами, что, послышав варварское нахождение, забьются в претвёрдые города и, вооружившись, надев доспехи, сядут за стол, за кубки и болтают со своими пьяными бабами, из ворот же городских ни на шаг. А если выступят в поход, то идут издалека за врагом и, походивши дня два или три, возвращаются домой и, что бедные жители успели спасти от татар в лесах, какое-нибудь имение или скот, всё поедят и последнее разграбят».
После прекращения династии Ягеллонов в Польше утвердилось право избирать королей на Сейме, и резко возросли своеволие и произвол польской шляхты - «можновладство» - как его называли. Любой  шляхтич мог поднять руку на Сейме и заявить, например, по поводу выделения денег на содержание войска: «Не поволям!» И деньги войскам не выдавались! И обиженные воины разбегались! Что же касается унии 1596 года, то она явилась последней каплей, переполнившей чашу терпения малороссов. Но подготовка и принятие унии происходила келейно, хотя слухи о ней бродили. И атаман Наливайко, скорее всего, использовал именно слухи, чтобы грабить поместье Терлецкого, родственник которого (епископ луцкий Кирилл Терлецкий – главный сторонник унии) в  1595 году только собирался поехать в Рим. И не уния, а католическая экспансия, осуществляемая мирным путём иезуитами, за каких-то пятьдесят лет полностью изменит лицо Малой России. Ещё Сигизмунд II по ходатайству кардинала Гозиуса допустил во владения Речи Посполитой орден иезуитов в целях воспитания юношества. Иезуиты обладали изумительным навыком и умением привязывать к себе детей и внушать им на всю жизнь приверженность к своему ордену. Воспоминания детства оставляют незаменимую прелесть, и избранные в юные годы антипатии и привязанности крепче всего в человеке. Иезуиты возбуждали неприязнь к «архаичному» православию, высмеивая его в забавных детских спектаклях. Показывали «на примерах» героический характер католической веры. «Главною, можно сказать, исключительною, целью иезуитского воспитания в русских краях в то время было как можно более обратить русских детей в католичество и вместе с тем внедрить в них ненависть и презрение к православию», - пишет Н. Костомаров (см. «Киевский митрополит Пётр Могила»; «Южная Русь в конце XVI века»). Благодаря их усилиям, почти всё русское дворянство вскоре перешло в католичество. Это было время, когда «лях для русского стал существом высшим, да и лях стал начал считать себя таким». «Богатые паны – литовские и русские – завели у себя во дворах притоны для пришедших ляхов-цивилизаторов; одни служили у них в качестве дворян, или оршака, другие – в низшем качестве слуг или борвы». «В домашней жизни, в приёмах обращения, в нравах – всё, составлявшее признаки русской старины, становилось по современным тогдашним понятиям, признаком грубости и невежества; всё польское и западное служило вывескою образованности и хорошего обращения». Даже униаты скорбели о том, что дворянство русское отступило в латинство.    
Уже в 1610 году Мелентий Смотрицкий в книге «Плач восточной церкви» жалуется на потерю важнейших фамилий: «Где дом Острожских? – восклицает он. – Где роды Слуцких, Заславских, Вишневецких, Чарторыжских, Пронских, Мосальских, Лукомских? Где славные, во всём свете ведомые мужеством и доблестью Ходкевичи, Глебовичи, Горностаи, Ярмолинские, Калиновские, Павловичи, Сосновские? Злодеи отняли у меня эту драгоценную одежду, - образно изрекает он от лица церкви, - и теперь ругаются над моим бедным телом, из которого все вышли». Фактически русские паны стали для русского народа чужими, и власть их получила вид как бы иноземного и иноверного порабощения. Народ в таком положении бросался в казачество, убегая толпами на Запорожье. Кто-то возвращался оттуда уже в виде вооруженных бандитских шаек, кто-то пускался на чайках в море, чтобы пограбить турок. Бунты следовали за бунтами. Уже в 1596 году, выступая на польском сейме, польский гетман С. Жолкевский заявлял: «Вся Украина показачилась для измены...»
Но автор «Истории Руссов» возражает насчёт «смешивания» казаков с мужиками: «Производство въ Козаки строго разбиралось, и надобно было къ тому иметь природное происхождение, или доказательство на заслуги; ибо состояние и природа Козацкая признаваемы были достоинствами Шляхетскими… И такъ несправедливо иные заключаютъ, что въ Малороссии яко бы свободно было переходить изъ Казаков въ мужики, а изъ мужиковъ в Козаки по произволу каждого». 
Какая «щепетильность»! Автор не избежал искушения представить казачество в виде этакого «избранного» народа. Но ведь казаки не являются оригинальным сословием только Малороссии. Они были тогда по всем «украинам»: и турецким, и польским, и донским, и рязанским, и новгородским. И никаким «благородством» не отличались. Что же касается восстаний конца XVI, начала и середины XVII веков, то они были, в сущности, зачатками гражданской войны. «Низы» восстали против «верхов». И на стороне «верхов» оказалась не только польская шляхта, но и ополячившаяся малороссийская шляхта. К примеру, Криштоф Коссинский воевал против магнатов Острожского и Вишневецкого, вполне себе православных и русских.
В интерпретации автора «Истории Руссов» военные события 1648-1654 года выглядят так.               
С одной стороны – Богдан Хмельницкий напару с польским королём Владиславом, и с ними «лыцарское» запорожское войско. С  другой стороны – распоясавшиеся паны, от которых нужно избавить и русский народ, и справедливого польского короля.
Для затравки автор излагает занимательную историю о том, как король Владислав IV в приватной беседе с казацкой старшиной дал «привилегию» на увеличение казацкого войска (якобы для войны с Турцией) и подал «конструктивную» идею, обронив на словах: «Поневажъ вы воины есте и имаете у себе мушкеты и сабли, то что вам возбраняетъ стать за себя и за свою свободу?»
Этот карт-бланш «на защиту достоинства» использовал прозорливый генеральный писарь Богдан Хмельницкий, напоивший казацкого чиновника Барабаша и через его жену выцыганивший «привилегию», чтобы рвануть с ней прямехонько в Запорожскую Сечь. О «личных мотивах», связанных с тем, что шляхтич Чаплинский отнял у него имение Субботино, увёл любовницу и приказал высечь сына якобы «за грубые слова» (мальчика засекли насмерть) – автор умалчивает. Ничего личного! Только порыв защитника угнетённых братьев!
В Сечи Богдан Хмельницкий собрал кучку удальцов, бросил клич на восстание, а сам отправился в Крым, чтобы показать «привилегии» хану и скомпрометировать тем самым польские власти (и обожаемого им короля). Увидев ясные доказательства планируемой против него войны, хан «выделил» в помощь «другу» отряд Тугай-бея. А сам Богдан Хмельницкий после каждой крупной победы не забывал отправлять хану «в подарок» захваченных в плен «крупных» шляхтичей, чтобы тот мог требовать за них выкуп. Ничего личного! Только бизнес! 
Дальнейшие события развивались с катастрофическим драматизмом. Разгромив Потоцкого и Барбаша (казаки Барабаша переметнулись на его сторону), Хмельницкий произнёс речь, достойную Цицерона.
«Повелевай нами, Хмельницкий! – кричали казаки. - Отмстим за страдальцев наших и за поругание веры нашей! Победим или умрём со славой! Казаков, смущающихся тем, что «они уже дали клятву Барабашу», Хмельницкий ловко разубедил: «Вынужденные клятвы неважны. И Бог обратит их на главу того, кто их вынудил!» Вот такая железная логика!
В портрете, созданном автором «Истории Руссов», Зиновий-Богдан Хмельницкий предстаёт перед нами великолепным оратором, искусным дипломатом и талантливым полководцем. Его образу недостаёт, может быть, только присущих ему сантиментов, чувственности, слёз огорчения и бравых хмельных речей, которых побаивались не только польские паны, но и послы из Москвы. А какую «прокламацию» он сочинил в Белой Церкви! Это же целая «предъява» полякам, где он припомнил и «пошедших Кайна на Авеля, и Короля Казимира Великого - на природную свою братию Русская альбо Савроматская (альбо Козацкая) и братию нашу Роксолановъ въ невольническое подданское ярмо запрягати». Припомнил и унию. Сочинил ли он этот документ сам, или это взбрело в голову автору «Истории Руссов» - не суть важно. Но читается с удовольствием. В его эпосах нет и намёка на «незалежность», а есть лишь требование восстановить попранные права: «И тако отзываюсь къ Тебе, наияснейший Королю, справедливый и любимейший Монархъ нашъ, отзываюсь и къ вамъ, советникамъ его и вельможамъ Польскимъ: убойтеся Бога, потребите вражду и отрыньте злобу».
Богдан Хмельницкий категорически отрицал всякую возможность возложить на себя венец. А возможность такая была. После его побед у Жёлтых Вод и под Корсунем – народ восстал по всей Украине. Впрочем, большая часть восставших шла не с Богданом, а рассыпалась в виде «загонов» по всему краю, внося ужас и опустошение в панские поместья. «Загоны» представляли собой огромные орды под начальством какого-нибудь Гайчуры или Вовгуры. Поляки их так боялись, что один крик «войгуровцы идут» повергал их смятение. На Подоле свирепствовали «загоны» Ганжи, Павлюка, Морозенко. Описывая зверства поляков, не жалеющих ни стариков, ни женщин, ни детей, автор почему-то умалчивает о подобных зверствах со стороны малороссов. Причём, в горячке ненависти убивали не только поляков и евреев, но и своих малороссов, если их подозревали в какой-то симпатии к Польше. «Тогда, - по словам летописца, - гибли православные ремесленники и торговцы за то единственно, что носили польское платье, и не один щёголь заплатил жизнью за то, что по польскому обычаю подбривал себе голову». Убийства сопровождались варварскими истязаниями: сдирали с живых кожу, распиливали пополам, жарили на угольях, обливали кипятком; не было пощады и грудным детям. Самое ужасное остервенение показывал народ иудеям: они были осуждены на конечное истребление». Чего в течение полувека не могло добиться ни одно казачье восстание, было в несколько недель сметено «презренным мужичьём». Казалось, ещё одно усилие – и Речь Посполитая рухнет! Казаки требовали идти на Варшаву. Но, осадив Львов, Богдан Хмельницкий ограничился откупом: «вытребовав отъ гражданъ военную контрибуцию (сто тысячъ битых талеровъ, да суконь лавочныхъ семдесять пять поставокъ, со множествомъ съестныхъ припасовъ»)
Тут автор «Истории Руссов» делает хронологический трюк, сразу «отсылая» Хмельницкого в Киев, где его встретили «съ подобающею честию, и провозгласили отцомъ и избавителемъ отечества и народа». И якобы король Владислав, «имевший всегда справедливыя и патриотическия мысли о народе Русском, прислалъ къ Хмельницкому въ Киевъ Воеводу Киевского Адама Киселя съ раскриптомъ и Гетманскую булаву, осыпанную алмазами, бунчукъ въ жемчугахъ и горностайную мантию…» Но 31 октября король якобы умер.
Ерунда! Дело было совсем не так! Король Владислав IV умер 20 мая 1648 года. И Богдан Хмельницкий, узнав об этом, мог беспрепятственно идти на столицу Польши, брать её с марша и устанавливать любую нужную ему «незалежность». Но он внезапно остановился и стал ждать, когда выберут нового короля. По некоторым сведениям, он даже отправил на сейм своих «депутатов» с пожеланиями насчёт кандидатуры Яна Казимира. И только потом (после избрания нового короля) отправился в Киев и в Переяславль (где женился во второй раз).
В Переяславль к нему съехались послы из соседних государств: от визиря из Турции, от семиградского князя Ракочи, от господарей Валахии и Молдавии. Прибыл и посланник царя Алексея Михайловича, который желал успеха казакам, но уклонялся от разрыва с Польшей. Ян Казимир прислал сенатора Адама Киселя с уже вышеупомянутыми подарками («раскрипт», «булава, осыпанная алмазами», и т.п.). Хмельницкий назначил ему аудиенцию на площади, собрав казацкую Раду. 
- «Зачем вы, ляхи, прислали нам эти детские игрушки? – кричала толпа, - вы хотите нас подманить, чтобы мы, скинувши панское ярмо, опять его надели!»
За обедом, подвыпивши, Богдан выразил Адаму такие же задушевные мысли: «Что толковать? Ничего не будет из вашей комиссии. Война должна начаться недели через две или четыре. Я хоть и небольшой человечек, да вот бог так мне дал, что я теперь единовластный самодержец русский!»
В «Истории Руссов» перипетии жестокой гражданской войны  излагаются с присущей автору склонностью к «театральным эффектам». Вот, например, как он описывает победу под Збражем:
«Убийство при семъ надъ Поляками было страшное и повсеместное… Сам Король несколько раз был окружёнъ казаками, но къ нему никто не прикасался, а пропускали его с почтением (!), и онъ бросилъ отъ себя въ одну партию кошелёк съ деньгами, а въ другую партию далъ часы золотые ея командиру, который принял ихъ, снявши съ себя шляпу…»
Не война, а какой-то экзотический водевиль! Автор умалчивает, что в эту пору авторитет Богдана Хмельницкого уже начинает падать. Простой люд - основная «движущая сила» восстания - уже прозрел, что его интересы и интересы Хмельницкого всё больше расходятся. Все победы Богдана Хмельницкого становятся «пирровыми», т. е. бесполезными с политической точки зрения. Он готов был следовать и «щедрым» для Малороссии условиям Зборовского договора, и «скромным» условиям Белоцерковского договора, но шляхта набирала всё новое и новое войско, не было конца бойне, а Малороссия уже стонала и плакала от раздрая. Гражданская война обнажила противоречия между казачьей старшиной, рядовыми казаками и холопами. Никакой «национальной идеи» тогда ещё не было.  У самого Хмельницкого и у его старшины были претензии на «шляхетство», в котором им отказывали польские власти. Казачество добивалось расширения «реестра», который наделялся привилегиями, а крестьяне от всей души желали сбросить ярмо. Поэтому называть войну 1648-1654 годов «национально-освободительным движением» можно с большой натяжкой. 
В январе 1654 года состоялась Переяславская Рада, на которой было решено «всему Запорожскому войску отдаться подъ высокую царскую руку». Но Хмельницкий требовал присяги, а не слов от имени царя о том, что «его величество, великий государь, не нарушитъ наших правъ, даруетъ намъ на права наши и имущества грамоты и не выдастъ насъ польскому королю». 
Автор «Истории Русов» с лёгкостью заявляет, что московские послы такую присягу приняли. Но это неправда. Они не были уполномочены присягать «от имени государя». Эта казуистика надолго усложнила отношения России и Малороссии. И дело тут было вовсе не в естественных поползновениях на Украину со стороны России, Турции или Польши, а в самой мутной идее, с которой носились гетманы и старшина. Такой идеей, порочной и бестолковой по своей сущности, была Гетманщина, как прообраз государства и власти. Между прочим, многие украинские «патриоты» до сих пор считают её образцом « демократии». 
Богдан Хмельницкий умер 27 июля (6 августа по н.с.) 1657 года. «Плачъ и рыдания раздирали воздухъ, а сетование продолжалось повсеместное и неизреченное. Все оплакивали его, какъ родного отца своего; все вопили: «Кто теперь поженетъ враговъ нашихъ и защититъ насъ отъ нихъ? Померкло солнце наше, и мы остались во тьме на расхищение волковъ алчныхъ!»»
Смерть Богдана Хмельницкого была трагическим рубежом, за которым последовала «руина». Более тридцати лет Малороссия была театром непрерывных боевых действий, разбоя и грабежа.
Уже в сентябре 1658 года Гетман Выговской предал русского царя и подписал «союзный договор» с Польшей (Гадячский трактат), который «гарантировал» полную автономность Украины, но превращал казаческое государство в шляхетское. В Гадячском трактате даже содержалась статья, объявляющая Киевское братство «Академией», наравне с Краковской. В сущности, этот документ представляет собой приятную для слуха и сердца идеалистическую «симфонию», которую нельзя было исполнить на практике. Простой люд – крестьяне, мещане, низшее духовенство – не хотело возврата в Польшу и не верило никаким обещаниям. Гетманы (автор «Истории Руссов» почему-то выделяет из них пять: Брюховецкий, Тетеря, Самко, Васюта, Дорошенко) пытались перетянуть казаков - кто под протекцию Польши, кто «под крышу» России, кто под знамёна Турции. В Малороссии царил невообразимый разбой. Все воевали со всеми. Например, казаки полковников Гуляницкого и Богуна разоряли и сжигали селения под предлогом того, что они, таким образом, мстят за обиды «товарищей» Самко и Васюту, казнённых по приказу Брюховецкого. Автор «Истории Руссов» по этому поводу иронизирует: «Но сие мщение столь умно и справедливо, какъ рассудокъ Цыганский, по которому Цыган мать свою бьётъ, чтобы жена его боялась».
Судя по живописным портретам знаменитых людей того времени, у автора были свои личные симпатии и антипатии. Вот лишь некоторые из них!
О Дорошенко: «Гетманство Дорошенко и воинство его не что иное было, какъ великая разбойничья шайка. Онъ съ нею беспрестанно нападалъ то на Малороссию, то на селения ведомства Ханенкова…  По взятии Умани, народъ и войска обезоруженные избиваемы были Турками въ глазахъ Дорошенка; не пощажено при томъ ни пола, ни возраста, и всё предано мечу и губительству. Кровь по городу текла ручьями, а трупы мертвецовъ валялись кучами. У чиновниковъ городовыхъ и войсковыхъ, по велению Дорошенка, содраны были съ живыхъ кожи и, набитые соломою, отосланы къ Султану въ Чигиринъ».
По «сведениям» автора, оказавшись в западне, Дорошенко просил гетмана Самойловича даровать ему жизнь. Тот сослал Дорошенко на его родину в город Сосновку, где он жил «под присмотром» до самой смерти.
В действительности (как показывает Н. Костомаров в своей книге «Руина») Дорошенко интернировали в Россию, где он «был представлен пред царской особой». Думный дьяк зачитал ему речь, в которой государь указал ему «быть на Москве при своей государской милости для способов воинских против неприятельского наступления турецкого султана и крымского хана в Украину». Дорошенко купили двор за 700 рублей и назначили построить новый о девяти покоях. С 1679 по 1682 год он служил воеводой в Вятке с жалованием 1000 рублей в год. Затем вернулся в Москву. Царь подарил ему дворцовую волость на 1000 дворов в Волоколамском уезде, где Дорошенко и доживал свой век, то наезжая в Москву, то возвращаясь в имение, где и почил на 71 году.
О Сирко: «Сирко былъ человекъ редких свойствъ въ рассуждении храбрости, предприимчивости и всехъ воинскихъ успеховъ, и при достаточномъ числе войска, легко могъ сделаться Тамерланомъ или Чингис-Ханомъ. Но, впрочемъ, онъ былъ и Запорожецъ, то есть родъ шута или юрода».
О Юрии Хмельницком: «Жизнь его была не что иное, какъ только игралище фортуны самой коловратной…  Два раза онъ избранъ былъ Гетманомъ целою нациею, но два раза лишался сего достоинства по интересамъ той же нации. Два раза былъ возведенъ въ то же достоинство двумя Монархами; но никакимъ ихъ могуществомъ утверждёнъ и удерженъ в нёмъ не былъ. Гетманъ Дорошенко, схватя Хмельницкого, отдалъ его Хану Крымскому, который сослалъ его в городъ Белгородъ, и оттоль взятъ онъ въ Царьградъ и посланъ въ замокъ, где содержался четырнадцать летъ въ заключении, и, наконецъ сосланы въ одинъ Греческий островъ и тамо скончался пономарёмъ».
На самом деле «биография» Юраськи Хмельницкого оказалась куда богаче и даже загадочней! Уже после того, как он принял схиму (а Дорошенко сдался русским властям), султан неожиданно назначил его «князем малороссийской Украины». Монашеский обет «снял» с него сам патриарх константинопольский. Ведение военных дел было возложено на Ибрагим-пашу. Этот злосчастный Юраська ещё много пролил крови своих братьев. Было две «чигиринких войны». В конце концов, Чигирин был разрушен и множество городов: Немиров, Черкассы, Канев, Жовнин – вновь перешло под власть турок. Хмельницкий вымогал деньги у богатых обывателей, сажал их в тюрьмы, и по турецкому обычаю приказывал бить палками по подошвам. К концу жизни он стал алчный, жестокий и ничем не напоминал схимника. После заключения в 1681 году мира, по которому «вся правобережная Украина, за исключением Киева должна была находиться в турецком владении вполне незаселённой, и ни с той стороны на сю сторону, ни с сей на ту не позволялось переходить на жительство» - Юраська исчез так же быстро и незаметно, как и «возник из небытия». 
От соединения с Малороссией для Москвы если и были какие-то выгоды, то уж, конечно, не военные и политические, а, скорее, культурные. Уже в 1648 году печатный двор в Москве издал церковно-славянскую грамматику Мелентия Смотрицкого. Ртищев выписал из Малороссии и поселил в Андреевском монастыре под Москвой 30 учёных монахов, которые должны были заниматься переводами с иностранных языков и обучением желающих. Но это «просвещение» имело и оборотную сторону. Влияние «латинян», как их называли в народе (и которых не любили после великой Смуты), позднее приведёт к церковному расколу. Вообще, соединение двух народов «под одной крышей» после того, как они были разделены судьбой более трёх веков, проходило с великими трудностями, обидами, болью и долгими распрями.   
К примеру, стрельцы из России и запорожцы сразу невзлюбили друг друга, участвуя в общих походах. Как пишет автор «Истории Руссов»: «Солдаты оные, бывши ещё тогда въ серыхъ зипунахъ и въ лычатыхъ лаптяхъ, небритыми и въ бородахъ, то есть, во всей мужичьей образине, имели однако о себе непонятное высокомерие… По сему странному обычаю называли они Казаковъ чубами и хохлами, а иногда и безмозглыми хохлами, а сии сердились за то до остервенения, заводили с ними ссоры и драки…» 
Знаменитый Ордин-Нащёкин, вершитель внешней политики при Алексее Михайловиче, открыто высказывался за лишение Украины русского подданства. Своими непрестанными изменами и путчами казаки ему опротивели. Только глубокая религиозность царя Алексея Михайловича, приходившего в ужас при мысли об отдаче православного народа католикам или магометанам, не позволяла распространять подобных тенденций при дворе.
Автор «Истории Руссов» не пожалел своих сил, отыскивая краски для чернения русских людей. В его интерпретации установление царского контроля воевод смахивает на «нашествие» монголо-татар: «Они тянулись сюда разными дорогами и путями и въ три месяца наполнили Малороссию и заняли все города и местечки до последнего. Штатъ каждого изъ нихъ довольно былъ многочисленный. Должность имъ предписана въ Думном Приказе; а состояла она въ томъ, чтобы пересмотреть и переписать все имение жителей до последнего животного и всякой мелочи и обложить все податями. Для сего были открыты имъ кладовые, амбары, сундуки и вся сокровенность, не исключая погребовъ, пасекъ, хлебныхъ ямъ и самихъ хлевовъ и голубятенъ. (даже голубятен!) Со всего привозимого на базаръ и вывозимого с него взимаема была дань по расписанию воеводъ, а отъ нихъ всякая утайка и флитировка истязаема была съ примерной жестокостью, а придирки надсмотрщиковъ оканчивались побоями».
В действительности мещане, мужики и простые казаки выражали царскому стряпчему Рогозину, когда он ехал к гетману Выговскому, желание полной замены казачьей администрации царской. Наказной войт в Дубнах Котляр говорил: «Мы все были рады, когда нам сказали, что будут царские воеводы, бояре и ратные люди; мы мещане с казаками и чернью заодно. Будет у нас в Николин день ярмарка, и мы станем советоваться, чтоб послать к великому государю бить челом, чтоб у нас были воеводы». Нежинский протопоп Филимонов писал боярину Ртищеву: «Изволь милостивый пан советовать царю, чтоб не откладывая взял здешние края и города черкасские на себя и своих воевод поставил, потому что все желают одного подлинного государя, чтоб было на кого надеяться. Мы все желаем и просим, чтоб был у нас один Господь на небе и один царь на земле. Противятся этому некоторые старшие для своей прибыли: возлюбивши власть, не хотят от неё отступиться».    
В 1676 году умер царь Алексей Михайлович. Его трон перешёл к его сыну Фёдору, который так же, как и отец, благоволил малороссам. При нём в московских церквах были введены киевские церковные напевы, его подданные стали одеваться по-малорусски, а в делах просвещения киевлянам был обеспечен «режим благоприятствования». Но в это время вспыхнул бунт в Поволжье, героем которого стал Стенька Разин. Бунт имел те же самые «корни», что и война в Малороссии. К нему привела тяжесть московского крепостного и податного гнёта, от которого люди бежали на «вольный» Дон. Казачество и там играло роль поджигателя. По мнению историков, «Разинщина» была задавлена не столько силой правительства, сколько падением авторитета «вождя», обусловленным его вероломными действиями (похожими на действия Богдана Хмельницкого).   
В 1680 году власть в России фактически перешла к царевне Софье, которая «назначила себя» регентшей малолетних царей Петра и Ивана. В марте 1681 году в Бахчисарае был заключён унизительный для России мир. И, тем не менее, ему радовались и в России, и в Малороссии.
Однако уже очень скоро России вновь пришлось воевать с Турцией, но на это раз уже «в коалиции» с Австрией, Венецией и Польшей. Фаворит царевны Софьи князь Василий Голицын организовал поход на Крым. Татары зажгли степь, и войско с большими потерями вернулось назад ни с чем. По мнению автора «Истории Руссов», князю Голицыну удалось «перевести стрелки» на Гетмана Самойловича, обвинив его в том, что именно он поджёг степь, причём, удаление Самойловича (его сослали в Сибирь) не обошлось без анонимной клеветы Ивана Мазепы. Однако в книге «Руина» Костомаров даже не упоминает о роли Мазепы в этом деле. Цитируя «Летопись Самовидца» и переведенную с польского языка хронику Gord. Tadebuch. («Известия о разных событиях, писанных очевидцем, довольно правдивые и любопытные, между прочим – о чигиринской войне, крымском походе и низложении Самойловича»), он сообщает о доносе старшины. Когда, по приказу Голицына, были собраны все бояре, генералы, полковники и обвинители, князь Голицын обратился к старшине:
«Не затеяно ли всё это вами из досады и ненависти к гетману по каким-нибудь частным оскорблениям, которые могли бы вознаградиться иным путём?»
Последовал такой ответ: «Хотя много досад и оскорблений делалось от него многим из нас и всему народу малороссийскому, но мы бы не посмели поднять на него рук, если бы он не был изменник; теперь же, по долгу присяги, нам умолчать невозможно. Он так ожесточил против себя всех, что нам стоило не малого труда удержать народную злобу, а то его растерзали бы казаки».    
Затем боярин объявил: так как Самойлович войску неугоден, то он отрешается от гетманского уряда и весь войсковой порядок до избрания нового гетмана поручается генеральному обозному Борковскому.
Автор «Истории Русов» поначалу зачисляет Ивана Мазепу в разряд мерзавцев, впрочем, отдавая должное его способностям. Для пикантности он приводит цитату из записок Вольтера об истории Карла XII, который пишет, что будто бы Мазепа «был из породы Польской и воспитан в тамошней стороне иезуитами…  Но когда онъ служилъ при дворе Короля Польскаго Казимира, то, за любовные интриги съ женщинами, гонимъ былъ отъ одного знатного вельможи, искавшего его погубить. Отъ чего бежалъ онъ изъ Польши на дикой Козацкой лошади. Причём, «эта лошадь (вероятно, из-за своей «дикости») занесла его на свою родину, в жилище Казаковъ, которые за знатные воинские заслуги, сделали его, со временемъ, своимъ верховнымъ чиновникомъ».
Мазепа начал свою карьеру с того, что фактически «подсидел» своего покровителя Самойловича, у которого он был любимчиком и доверенным человеком. Второй поход в Крым под командованием того же Голицына, но уже при содействии нового Гетмана Мазепы, соорудившего опорный пункт на реке Самаре, опять закончился крахом. На это раз негодование современников, вызванное вторичным крушением военной кампании, потребовавшей громадных жертв от государства и народа, смело с исторической сцены и князя Голицына, и царевну Софью. Но Мазепа в этих коловоротах судьбы не только усидел в своём «кресле», но и сумел понравиться юному Петру I.
«Поворотясь изъ Москвы, - пишет автор, - Мазепа первымъ попечениемъ имел осторожность къ своей безопасности, и чтобы неудовольствие войска, обнаруженное при Перекопе, не произвело даже мщения за погубленныхъ Самуйловичей, о которыхъ многие сожалели, учредило онъ особую гвардию свою: три полка пехотные Сердюцкие, батальонъ жолдаковъ и полкъ конныхъ Компанейцевъ. Они были у Мазепы его ангелами-хранителями и духами, исполняющими самыя мановения Гетманския, и горе человеку, впавшему въ ихъ руки!»
«В 1690 году налетела въ Малороссию въ первый разъ зловредная саранча и истребила все произрастания и засевы хлебныя до ихъ корня. Полётъ ея представлялъ страшныя тучи, затмевающие солнце такъ, что в полдень казалась тьма ночная. Животное сие есть изъ самыхъ большихъ насекомыхъ, пресмыкающихся въ воздухе, кои описываются въ Священном Писании. По чему многие изъ учёных здешнихъ, а паче изъ священства, заметили на крыльяхъ ея или больше баснословили, что есть литеры Ассирийские, значущия гневъ Божий». - Этот природный феномен, по словам автора «Истории Русов», был успешно преодолён, когда люди заметили, что в саранче нет ничего смертоносного, и некоторые животные, как то: собаки свиньи и птицы - её с жадностью пожирают.
Затем автор делает героическое отступление о «Заднепровских казаках» и их «великом воине» Семёне Палии, который якобы «велъ беспрестанные войны со всеми Татарами за отгонъ ими пленниковъ изъ державъ Христианских, коихъ онъ у нихъ отбивалъ и возвращалъ на прежние жилища». Подробно описывает легенду о том, как Палий был схвачен поляками и заточён в Магдебургскую крепость. И как, спрятавшись под воловьими шкурами в купеческом караване, казаки (числом до 300) проникли в Магдебург и ловко освободили своего атамана. Конечно, «разграбили многихъ Вельможъ, участвовавшихъ въ заключении Палиевомъ, и наградили свои убытки съ процентами». В конце концов, Мазепа арестовал авантюрного Палия и осудил его на вечную ссылку в Сибирь, а имение конфисковал не без своего интереса. Но после 15 лет заточения легендарный Палий, «освобождёнъ изъ него Царёмь Пётромъ Алексеевичемъ предъ известною Полтавскою баталиею со Шведами, на которой, оказавъ чудеса храбрости и отваги, убитъ, наконецъ ядромъ». Современная историография не «убивает» Палия под Полтавой, а даёт ему спокойно умереть в российской глубинке.
Возвращаясь к своей летописи, автор сообщает, что «в 1695 году Государь Царь Пётръ Алексеевичъ съ армиею своею предпринялъ первый походъ для завоевания Турецкого города Азова. Действия Гетмана Мазепы и Болярина Шереметьева сопровождались великими успехами. Они въ одно лето овладели каменными Турецкими городами, и войска тамошние съ жителями и начальниками забрали въ пленъ.  По мнению автора, в то лето Государь не смог взять Азов только из-за измены артиллерийского офицера Якова Янсона, который якобы заклепал все осадные пушки. Забавно!    
Но приготовление ко второму походу, «пребудутъ вечно въ Истории Русской, и всегда будутъ прославлять премудрость Монарха».  Дело в том, что по приказу Пётра I именно в это время была создана первая флотилия военных кораблей. «Вдругъ покрыли Азовское море военные корабли, галёры, бригантины, галиоты и другие суда, и ихъ считалось до 700, въ такой стране, которая о мореходстве прежде и понятия не имела». Азов был взят, и с Турцией был заключён мир.
В 1701 году «открылась» война со Швецией. На этот раз Польша выступила союзницей России, но оказалась для неё только обузой. Тем более что очень скоро шведский король Карл XII, нанеся полякам несколько чувствительных поражений, вышвырнул с трона польского короля Августа II и посадил нужного ему Станислава Лещинского.
Осады Нарвы закончилась для российского войска трагедией. Гетман Мазепа получил повеление от Государя вступить в границы Польши. Разбив польский корпус, он расположил свои войска на зимние квартиры в Галиции. Автор считает, что это расположение оказалось для Мазепы «великимъ камнемъ преткновения и соблазна». Именно здесь он «снюхался» с Карлом XII. Но версия автора насчёт его затаённой обиды, якобы связанной с тем, что Государь «за противоречие в разговоре» ударил его по щеке, кажется уж шибко мещанской.
Расправившись с противниками-соседями и обеспечив себе надёжный тыл, в 1708 году король Швеции двинулся на Россию. Гетман Мазепа, укомплектовав войска, выступил к границам Белоруссии якобы для отражения неприятеля. Расположив свой лагерь между городами Стародуб и Новгород Северский, «онъ объявилъ здесь свою прокламацию, обращённую къ войску и народу Малороссийскому». В ней содержались «аргументы» его перехода на сторону Швеции, т. е. обычные для таких случаев «прелестные» обещания. Далеко не всех они убедили. Среди казаков начались естественные «шатания», и многие сочли нужным остаться на стороне Петра.
Разворот шведской армады на Малороссию объясняется, главным образом, тем, что у Карла уже тогда возникли большие проблемы с пропитанием войска и фуражом. А в своей гетманской резиденции, Батурине, Мазепа заготовил для него необходимый «запас». Автор «Истории Руссов» представил нашествие шведов на Малороссию в стиле средневекового куртуазного романа о «лыцарях»:  «Шведы проходили селения и пашни, какъ друзья и скромные путешественники, не касаясь ни чьей собственности… Ничего у обывателей не вымогали и насильно не брали, но где ихъ (т.е.  обывателей) находили, покупали у нихъ добровольнымъ торгомъ (надо полагать за шведские кроны, которые легко можно было поменять в местных банках). При этом шведы всё повторяли: «Не бойтесь! Мы – ваши, а вы – наши!» Но, несмотря на то, - сокрушается автор, - народъ здешний уподобился дикимъ Американцамъ и убивалъ Шведовъ и малыми партиями, и поодиночке».
Автор ловко загоняет двух зайцев сразу: с одной стороны, показывая шведов «скромными путешественниками», а, с другой стороны, подчёркивая, что народ, не обращая внимания на их лояльность, варварски истреблял их, тем самым выказывая преданность «своему» царю. А что вместо благодарности?
Любимец царя Алексашка Меньшиков внезапным штурмом взял резиденцию Гетмана крепость Батурин, сжёг его, а всех жителей уничтожил.  В «Истории Русов» он изображён изувером и палачом, который не щадил ни стариков, ни детей. Причём, в качестве «объяснения» такой жестокости автор повторяет расхожую версию о подлом происхождении Алексашки. Мол, чего ожидать от человека, «когда онъ былъ пирожникомъ и разнашивалъ по Москве пирога»?
Непонятно, как Меньшиков умудрился за два часа (именно такой «хронометраж» подтверждают историки) осуществить такие сложные и ненужные казни, когда невинных жителей будто бы «сажали их на кол», «сдирали им кожу» и «прибивали к плотам», чтобы пустить вниз по течению? Вроде бы склонности к садизму русскими историками в нём не замечено. Кстати, действовал он по приказу Пётра, приказавшего ему уничтожить «гнездо измены», а в интерпретации известного нам Даниэля Дефо его «зверства» выглядят так: «Это было отчасти справедливым воздаянием не только к тем, кто пошёл на предательство и мятеж, но и как устрашение для остальных, кто показал некую склонность к мятежникам».
Измена Ивана Мазепы в принципе ничем не отличалась от измены гетманов Ивана Выговского, Юрия Хмельницкого или Петра Дорошенко, который, как мы знаем, спокойно закончил свою жизнь в уютной Московии. Почему же именно Мазепу навечно заклеймили позором и даже предали анафеме в церкви? По-видимому, дело тут в конкретной исторической фазе развития общества. Что можно было «пропустить» раньше, в эпоху царя Алексея Михайловича, то было недопустимо в эпоху Петра. Добряк Алексей Михайлович прощал даже трусов и дезертиров, бежавших с поля боя («И то благодарю Бога, что отъ трёхъ тысячъ столько побито, а то все целы, потому что побежали; а сами плачут, что такъ грехъ учинился!») Его сын, Пётр Алексеевич, уже не давал спуску ни «своим», ни «чужим». К этому времени Малороссия в составе России уже ничем не отличалась от Новгородской земли, Казанского ханства или Сибири. И Гетман для царя был уже не «вассалом», а подданным. Сначала Пётр Алексеевич доверял Мазепе и даже наградил его «за заслуги перед отечеством» учреждённым им же Орденом Андрея Первозванного под номером «два». Кстати, сам он получил такой Орден только под номером «шесть». Но заслуги – заслугами, а измена – изменой! Как говорят в таких случаях англичане, Мазепа совершил нечто большее, чем предательство: он совершил политическую ошибку. Поражение под Нарвой смутило старого интригана. И он решил «поставить» на более надёжного покровителя, полагая, что юный Пётр не сможет его «защитить». Дальнейший крах его «комбинаций» - следствие этого бездарного промаха.
Чтобы не показаться пристрастным, автор приводит «факт», будто бы граф Шереметьев упросил Петра не наказывать мирных жителей Новгород Северского. И «Государь, уваживши такъ слушные резоны и что, по счастию, не было при семъ Меньшикова, простилъ гражданъ и наградилъ чиновниковъ, содействовавшихъ въ сдаче города». Ну, как тут не умиляться? Чем это не «объективность»? Оказывается, и среди великороссов были приличные люди.
Между тем, из-за предательства Мазепы пришлось избирать нового Гетмана. На это место заступил Иван Скоропадский. Епископ Прокопович срочно организовал «собор» для предания Мазепы анафеме, слух о которой быстро распространялся. (Потом он напишет Петру I панегирик в честь победы в Полтавском сражении и будет назначен ректором Киево-Могилянской академии) Шведская армия вместе с примкнувшими к ней казаками расползалась и таяла, как снежный ком. К Полтаве Пётр I уже подошёл с трёхкратным превосходством в живой силе и технике. Его предложение о мире Карл XII высокомерно отверг, заявив: «Помирится онъ съ Царёмъ въ Москве, где принудитъ Московцевъ заплатить ему 30 миллионовъ талеровъ за военные убытки, и покажетъ Царю, надъ чемъ и какъ царствовать». 
Тут автор напоминает, что порядка тысячи Компанейцев и Сердюков, находившихся при Мазепе, уклонялись от всех сражений. «Ибо Мазепа, какъ всемъ известно (!), бывъ христианинъ, отменно набожный, воздвигнувший на свой кошть многие монастыри и церкви, почиталъ за смертный грехъ проливать кровь своихъ соотичей и одноверцевъ». Вы только подивитесь! «Отменно набожный»! Человеколюб! Автор «Истории Руссов» впадает в сентиментальный транс, сочувствуя старику Мазепе, которому в то время было уже под семьдесят, начисто забывая о том, что сам же писал о Мазепе ещё полсотни страниц назад.
В ходе Полтавской битвы шведский король был ранен в ногу. Его уложили в коляску и повезли к Днепру. Придя в себя, король возопил: «Боже! Всё моё погибло, а только грехъ мой предо мною есть выну!» А потом добавил: «Ахъ Мазепа! Ты-то меня и армию мою полубилъ своими обнадёживаниями!» Вот такие «акценты»!
Любопытно, что автор «Истории Русов», упоминая, об избрании беглой кучкой казаков «нового гетмана» Филиппа Орлика (после смерти Мазепы), ни словом не обмолвился о его замечательной «конституции». Её феномен раздуют значительно позже.
Победа России «удивила Европу». Государь обрёл новый титул – Пётр Великий, Император Всероссийский и Отец Отечества. Правда, автор тут же посетовал, что «при всех пожалованиях только одни малороссияне остались без награждения и благодарности, хотя больше всех показали ревности и усердия в истреблении армии шведской». Затем он привёл ещё множество «доказательств», по которым князь Меньшиков представлен «непримиримым врагом Малороссии». Даже, несмотря на пожалованную ему Гетманом Скоропадским в подарок Почепскую волость, он продолжал творить пакости. И объясняется это тем, что Государь, «при всей доброте своей души, слепо повиновался Меньшикову, угождая коварным его намерениямъ». Просто чёрт знает что! Пётр I – марионетка в дьявольских руках «пирожника»? 
Экскурс автора в эпоху религиозного раскола представляется слегка запоздавшим, как и фрагмент о «закрепощении казаков в крестьянство» в малороссийских Заднепровских полках, которые Пётр I уступил Польше. В ретроспективном обзоре второго и третьего десятилетия XVIII-го века рассказано о рытье каналов и осушении болотистых мест малороссами при строительстве Санкт-Петербурга и работах на Кубани, о суде и казни царевича Алексея. Упразднение Патриаршества и учреждении Священного синода имело мистическую связь, как считает автор, с пожаром в Киево-Печерской лавре, где сгорела библиотека Ярослава Мудрого, в которой будто бы «содержались великие тысячи (?) книгъ рукописныхъ и разныхъ драгоценныхъ  манускриптовъ… а особливо все записки и документы до истории правления Славянскихъ племён и царствъ и до ихъ законовъ и устройствъ касающиесь». Особое внимание уделено созданию Коллегии по взиманию налогов с жителей Малороссии и Тайной Канцелярии, которая, как выражается автор, «подобилась Священной Римской Инквизиции; въ ней не принимались доказательства и оправдания, ни писменныя, ни свидетельския, ни совестныя, т. е. под присягою. Не признающий себя виновнымъ долженъ вытерпеть то пыткою чрезъ три приёма или перемены и разными орудиями, а наконецъ огненными, т. е. разкалённою шиною и зажжённою серою». Вот такие замечательные «подробности»!
В «драматических» красках изображено и представление Старшиной под руководством полковника («наказного гетмана») Павла Полуботка  реляции в Сенат о неумеренных налогах и податях. Вся эта делегация была арестована (вроде бы, по доносу Бригадира Вельяминова) и отправлена в Тайную Канцелярию. Приводится и «прощальная речь» Павла Полуботка, якобы сказанная Государю в присутствии разных лиц. По-видимому, автор «Истории Руссов» не вполне отдавал себе отчёт, сочиняя эту «речь», преисполненную дерзости и нравоучительной болтовни, что в реальной действительности царь не дослушал бы и первых трёх предложений, повелев усадить этого «цицерона» на кол. В исполнении автора «Истории Руссов» все прокламации, речи и универсалы - свидетельствуют о том, что он явно пренебрегает сознанием того, от кого и когда они исходят и кому предназначены. Все они больше напоминают его собственные литературные упражнения.
Екатерина I, вступив на трон, освободила оставшихся в живых малороссийских узников и возвратила им имения и прежние чины. А Пётр II не только «возвратилъ народам права ихъ и достояния, властолюбиемъ и притворствами повреждённыя», - но и «подтвердилъ Малороссии все съ нею договоры и прежние её привилегии; уничтожил Коллегию...», и т. п. Вот такой добрый мальчик! (он был коронован, когда ему было 12 лет, а умер в 14). Но самую большую радость он доставил будущему автору «Истории Руссов», «повелевъ арестовать Генералиссимуса Князя Меньшикова со всемъ его домомъ и сослать в вечную ссылку, въ Сибирский городъ Берёзовь. Продолжая оказывать малороссам всяческие благодеяния, юный Император в 1762 году открыл элекцию на выборы Гетмана. С большой помпой и ликованием Гетманом Малороссии был выбран Даниил Апостол.
Правление Анны Иоанновны было отмечено тем, что, наградив за хорошую службу Гетмана Апостола Орденом Александра Невского, Императрица повелела малороссам строить земляные линии со многими редутами от Днепра до Донца для защиты от татарских набегов. Всего их было выстроено «до 1000 вёрст», и они «не уступили бы каменнымъ работамъ и насыпямъ Египетским» (т.е. египетским пирамидам). Естественно, автор не мог не отметить, что на этих работах от болезней погибло немало людей. А фельдмаршал граф Миних, наступая на Крым, потерпел поражение, якобы по своей вине – так считает автор – и, обозлившись на малороссов, бросил их «на самую мстительную линию», на штурм оборонительных укреплений через Сиваш. А кого граф Миних должен был «бросить»? Великороссов? Башкир? Казанских татар? Или кого-нибудь ещё из менее «полноценных» народов? Кстати, при строительстве Санкт-Петербурга великороссов и финно-угров «полегло» куда больше, чем малороссов. Впрочем, каждый понимает свой «патриотизм» по-своему. А малороссы преодолели оборонительную линию и разбили татар, но Миних поблагодарил их за это «сквозь зубы», как выражается автор. Не обойдён вниманием и фаворит Анны Иоанновны граф Бирон, который возглавлял злополучную Тайную Канцелярию, а его пособники (по слухам) якобы хватали кормящих женщин, отбирали у них малолетних детей и заставляли кормить грудью щенков из псовой охоты Бирона. Шекспировская жуть!
В 1762 году наступил золотой век Императрицы Елизаветы Петровны. Ту уж автор «Истории Руссов» не скупится на панегирики. «Она была кротка, набожна и человеколюбива; она во все дни царствования своего не пролила ни одной капли крови своихъ подданныхъ, и смертная казнь навсегда ею уничтожена; самая Тайная Канцелярия тосковала без дела и, не имея пищи отъ крови человеческой, иссыхала и превращалась въ чахотку, приближаясь поминутно къ своему падению и ничтожеству». Ну, чем не рай? В 1744 году Императрица благоволила посетить Малороссию, путешествуя в город Киев. «При семъ розданы нарочитые суммы нищимъ, беднымъ и всемъ церковнымъ служителямъ и монашеству, а въ храмы и гробницы дарствованы многия дорогие вещи и утвари». Конвой войск малороссийских за счёт переходов шеренг искусно трансформировался в «непрерывный» и «бесконечный». В окружении народа Государыня однажды промолвила: «Возлюби мя, Боже, такъ въ царствии небесномъ какъ я люблю сей благонравный и незлобивый народъ!»
 Автор приводит такой «художественный» эпизод, будто бы во время пира по случаю бракосочетании Наследника на провокационный вопрос кого-то из Министров: «Что за причина, что ваши Гетманы были так коварны для России?» - депутат от малороссов Гудович отвечал: «Что касается до некоторыхъ Гетмановъ, то объ нихъ служить можетъ известная пословица: якыхъ створылысте, такихъ и мате». Мол, сами виноваты, что выбирали себе предателей! Замечательно! Настоящий «украинский» юмор!
В 1750 году был избран очередной Гетман. И кто бы вы думали? Кирилл Григорьевич Разумовский, Действительный Камергер, Академии наук Президент, Лейб-гвардии Измайловского полка Полковник и Кавалер! Автор не счёл нужным добавить, что Кирилл Григорьевич был братом Алексея Григорьевича, фаворита (и тайного мужа) Елизаветы Петровны, что делает понятным многое.
В 1755 году Императрица  «осчастливила Малороссийский народъ уничтожениемъ тягостныхъ и затруднительныхъ внутреннихъ сборовъ, наложенныхъ прежними правительствами». Далее автор перечисляет разные «сборы», заведенные Леонтьевым и «ему подобными». Были сняты таможенные барьеры и разрешён «свободный торгъ между Малою и Великой Россией и распространены полезныя учреждения на внешнюю торговлю изъ доходовъ которого сделано удовлетворение Гетману и скарбу Малороссийскому». Потом была война с Пруссией «вспомогательная для союзницы Российской Марии Терезии, Императрицы Римской» (имеется в виду Австро-Венгрия).      
Пока Гетман Кирилл Разумовский «частыми поездками в Петербургъ приобрёлъ въ собственность и наследственное владение вновь отстроенный Батуринъ и Почепъ съ ихъ уездами»,  -  стали ходить слухи, что «Гетмана впредь уже не будетъ», другие же доказывали, что «оно утвердится в потомстве его и родовитымъ будетъ, вместо избирательного». Сочинена была «просьба» к Императрице якобы от лица всей Малороссии с прошением непременного Гетманства в потомстве Разумовского. В ней, по словам автора, «безъ пощады озлословлены и обмараны были прежние правители и подчинённые Малороссийские, живые и мёртвые... Сочинение сие было дело рукъ известного Гетманского фаворита, почитавшегося иногда и менторомъ его (вероятно, речь идёт об Алексее) Но чиновники и знатные Козаки сказали, что «они такую нелепую просьбу и выдумку почитаютъ весьма противную ихъ правиламъ, привилегиямъ и самому рассудку, и никогда на неё не согласятся. Потом Гетман якобы «отплатил» Малороссиянам «самою жестокою сатирою: онъ въ просьбе своей аттестовалъ ихъ Монархине самыми коварными, злостными и подлыми людьми». Это любопытно! Автор даже приводит сравнение такой «благодарности» с благодарностью «славного Гетмана Зиновия Хмельницкого» и выводит свою мораль: как «можно посудить и почудиться о веках и нравах прошедшихъ и настоящихъ, и видеть, что въ нихъ благодетельное и просвещенное, и что мрачно и грубо». Совершено ясно, что автор не осознавал естественных процессов трансформации Гетманщины, которую он считает образцом социума, в обычную государственную структуру.
Короткое полугодовое правление Петра III запомнилось разве что трагикомичным «зазывом» на военную службу Голштинскую. Тут автор не упустил возможность поиздеваться над Голштинцами, в которые ринулись «поступать» студенты и ученики Киевских, Черниговских и Переяславских училищ, канцеляристы и авскультанты, а равно судовые и магистратские приказные служители. Предприимчивый «Гадяцкий Полковник, природный Жид, Крыжановский», даже обещал Государю собрать целый полк, получивший название Подцабольский. Соль насмешки автора заключается в том, что по скорой смерти Петра, все Гольштинцы и Подцабольдинцы, на которых Полковник Крыжановский имел намерение «подзаработать», оказались ненужными и были распущены.      
В 1762 году была коронована Императрица Екатерина Алексеевна, «царствование которой долголетно продолжалось великими намерениями въ делахъ внутреннихъ и внешнихъ и таким же успехами въ предприятияхъ гражданскихъ и воинскихъ, которыми возведена Россия на верхъ величия и славы, ко удивлению и позавидованию всехъ народовъ».
Однако после казённого панегирика автор сразу начинает ядовитый рассказ о том, как один из генералов, «некто Мельгунов», проживавший в Заднепровских селениях под видом вояжера, доносил ко двору, что он нашёл таких людей, которые никакому правительству не принадлежат, (суть они тоже, что и Американцы) но к военной службе способны. Правительство предписало ему вербовать этих людей в Пикинеры (так назывался род войск, вооружённых пиками) и подчинить их пограничным начальствам. И будто бы «разъезжавший по селениямъ Мельгунов, останавливался в корчмах, созывалъ тамошнихъ Козаковъ и после первой попойки предлагалъ имъ записываться въ Пикинеры, т. е. в службу, которая съ лучшими отъ Козачей преимуществами выгодами... И народъ, такъ близкий къ Азиатскимъ жителям, следовательно, и къ ихъ грубостямъ, тотчас хватался за слово и записывался в Пикинеры». Все селения из приграничной черты были свёрстаны под права только что сформированной Новороссийской губернии. И вроде бы, эти селения «пошли в отказ», и от них посыпались жалобы об ущемлении их стародавних прав, якобы «многими Монархами  привилегированных». Какой бред! Во-первых, «некто Мельгунов» - это генерал, назначенный Императрицей первым губернатором Новороссии. Речь шла о землях Дикого Поля, недавно отвоёванных у Турции. Эти земли тянулись от Южного Буга к Днепру, (включая Новую Сербию и Новослободский казачий полк) от Днепра к Северному Донцу («украинская линия») и по Донцу (Славяносербия, Бахмут, Тор) Там, по благоволению Императрицы, разрешено было селиться малороссам, донским казакам, евреям, сербам, молдаванам, валахам, полякам, грекам, туркам, татарам. О каких «правах» и «привилегиях» идёт речь? Что же касается Пикерии, то в 1777 году, к примеру, командиром Луганского пикинерского полка был назначен М. И. Кутузов. Действительно, «новоявленная Пикинерия», как её называет автор, пользовалась льготами около семи лет. И вполне возможно, что новоявленный Пикинёр, встречаясь с «отказником» из малороссиян, говорил ему: «Вороты зъ дороги, Гетманецъ, бо я за тебе лутчий!» А на вопрос, почему «лучший»? – отвечал: «Я и самъ того не знаю, але Рохмистры наши такъ говорять. А Рохмыстры наши все письменны: изъ прасоливъ и шинкаривъ, а деякы и изъ поповичей жалованы». Ну, и что тут такого смешного? Вполне житейская ситуация! Кто же не любит похвастать своими «преимуществами»? Такое можно видеть на каждом шагу! «Химерой» она представляется только автору «Истории Русов»!
«Увольнение Кирилла Разумовского отъ Гетманского достоинства» с оставлением за ним Гетманских волостей в вечное и потомственное владение было не результатом интриг, а естественным продолжением государственной политики. Так же, как и учреждение в Малороссии Коллегии во главе с Генерал-аншефом Петром Александровичем Румянцевым. Автор признаёт, что «Коллегия сия вошла въ правление, яко роса на пажить, и яко иней на руно», в отличие от прежних Коллегий, имевшихъ духъ бурна и характеръ презорства и ненависти. Румянцев ввёл единый налог «по рублю и две копейки съ каждого дыма (т. е. с жилой хаты) въ годъ. Затем повелел учинить всему народу Генеральную опись (т. е. перепись населения). Также описи подлежали земли и скот. И тут оказалось, что никаких «привилегий» (т. е. юридических документов в виде «крепостей» из Писцовых книг или жалованных царских грамот на землю) у большей части «собственников» не существует. В лучшем случае были Гетманские универсалы да Судовые декреты. Эта опись со всеми её страшными последствиями нечаянно прервалась из-за войны с Турцией. Перед началом войны последовал указ Императрицы, повелевающий «служащихъ Козаковъ подчинить, по судамъ и должности, военному уставу, а только по земству и имениямъ ведаться имъ и семействамъ ихъ, по прежнимъ правамъ своимъ въ Поветовыхъ судилищахъ».
«Въ начале 1769 года последовалъ войскамъ всеобщий походъ, и открылась действительная съ турками война, которая чемъ кончится, Бог весть!»  - Это последние строки в «Истории Руссов».
Выводы.
1. Основной духовный посыл «Истории Русов» - это стремление «отдать должное» истории Малороссии и его народу. В сущности, на таких  стремлениях вырастают все патриоты и «филы» (украинофилы, русофилы). Но любовь к своей национальности, как доминирующий признак культуры, остаётся ценностью лишь до тех пор, пока он обретает черты ксенофобии, нацизма и политического сепаратизма. Как показало будущее, «История Русов» создала благодатную почву всем проявлением: от самых высоких до самых низких.
2. Обида на «клевету» соплеменников, якобы слишком полагавшихся на «бесстыдные и злобливые летописи Литовские и Польские» со ссылкой на Истории Греческие и Римские, с перечислением городов, «старейшихъ отъ Королей Польскихъ», - выглядит явной нелепицей. Вообще, поиски какой-то мифической «старины» предков, «корней благородства» - это всегда свидетельство комплекса неполноценности. «Шляхетская» спесь – как заноза – торчит в душе автора. Даже тогда, когда Екатерина II фактически уравняла казацких старшин с российским дворянством, и они получили земли, он сетует на отсутствие уважения к каким-то их «прежним достоинствам».
3. Очерк прерывается на самом интересном этапе. Одно из двух: либо автор жил в это время, и последующие события уже были неподвластны его перу, либо они были ему неинтересны. Судя по образу мыслей, он происходил из казацкой старшины. Во-первых, в его сознании утвердился миф о «золотом веке» Малороссии со времени её «добровольного соединения» с ВКЛ и Польшей до «можновладства». Во-вторых, он явно идеализирует казачество, как «движущую силу» истории, и совершенно не признаёт или не понимает законов государственного обустройства, сводя их к «привилегиям», о которых не устаёт талдычить на протяжении всего своего рассказа.
4. Смутная догадка автора о том, что состояние Речи Посполитой при выборных королях предвещало государственную катастрофу, входит в противоречие с его представлениями о Гетманщине. Ведь в «мирное время» Гетман был только командующий казацким войском. Ему не подчинялись ни городские ремесленники, ни мещане, ни крестьяне – все они находились в подданстве короля. Но во время гражданской войны Богдан Хмельницкий разогнал государственных чиновников, отобрал землю у поляков и «изменников Родины» (вроде Иеремии Вишневецкого) и принялся сам судить и рядить, раздавая «недвижимость». Это была типичная власть военных после государственного переворота. Можно было короновать Гетмана, а из старшины сформировать властную вертикаль. Но до такого «проекта» ни Богдан Хмельницкий, ни его потомки-гетманы не дотянули. Они искали  «традиционный» вариант - отдаться под чью-нибудь «высокую руку». Но «высокая рука» всегда тяжела. Поэтому обиды на русских властителей и чиновников, якобы «угнетавших» малороссийский народ, неуместны. Они лишь придают «Истории Руссов» слезливые и злобные нотки  пасквиля.
В 1993 году поэт Иван Драч перевёл этот «артефакт» на украинский язык, как он выразился, «для самооздоровлення нації» ("Эта книга для того, чтобы мы встрепенулись!" - изрекал он) 



 

      


Рецензии