Феноменология Украины 4. Книга бытия украинского н

   Влияние «Истории Русов» заметно проявилось уже в повести Николая Васильевича Гоголя «Тарас Бульба». Там есть и гимн казачеству, и та же   хронологическая бестолковщина. Например, о характере главного героя Николай Васильевич говорит так: «…он мог возникнуть только в тяжёлый XV век, когда завелось казачество – широкая, разгульна замашка русской природы». Но Запорожская Сечь, куда направляются отец с сыновьями, возникла не раньше второй половины XVI века. Кроме того, Гоголь «поясняет», что «в это время уже начались схватки и битвы на Украине за унию». Но принятие унии – это 1596 год, а «битвы за унию» развернулись уже после её принятия. «Киевская академия», где учились Остап и Андрий, даже в качестве «братской школы» была образована только в 1615 году (т.е. в начале XVII века), затем в форме «коллегии» просуществовала с 1631 по 1701, а статус «академии» получила только в начале XVIII-го века.
В заключительных кадрах повести мы видим, как «сто двадцать тысяч  казацкого войска показалось на границе Украины», и «молодой, но сильный духом гетман Остраница предводил всею этою несметною силою». И «как слаб был (против него) коронный гетман Николай Потоцкий». Это реальные исторические герои. Победа казаков над польским войском у местечка Полотного имела место в 1638 году, хотя подробности её неизвестны, но казаков там было уж, конечно, не сто тысяч, а раз в десять меньше. В переговорах, состоявшихся уже вслед за поражением Остраницы, в качестве посредника участвовал тот самый Адам Кисель, о котором Гоголь упомянул в самом начале, как о покровителе киевской «академии», где учились Остап и Андрий. Но воеводой в Киев Адам Кисель был назначен уже в конце своей жизни, в 1650 году, когда закончились не только баталии с участием Остраницы, но и посредническая миссия Киселя в переговорах с Богданом Хмельницким.
Получается, что живые герои – Тарас Бульба, Остап, Андрий, Адам Кисель, Николай Потоцкий и Остраница – участвуют в событиях, причудливым образом скомбинированными во времени и растянувшимися, как минимум, на три века. Но гениальная драматургия Гоголя позволяет возвыситься над этими хронологическими «флуктуациями». А вот в «Истории Русов» они постоянно мозолят глаза.

Влияние «Истории Русов» сказалось и в ранних трудах Костомарова, и в ранних трудах Кулиша, и в виршах Шевченко, где он проклинал москалей, и даже в поэме Пушкина «Полтава», хотя Александр Сергеевич всё же не преминул отметить, что патриотический запал автора использован «в ущерб справедливости». А Николай Иванович Костомаров уже в зрелые годы, будучи профессором Петербургского университета, признавался: «Мне значительно повредило доверие, оказанное таким мутным источником, как «История Русов».
 
Но это было в зрелые годы. А в молодости Николай Иванович грезил созданием некого славянского братства, федерации, наподобие США, где «все славянские нации находились бы в прочной связи между собой, но каждая сохраняла свято свою отдельную автономию». С политической точки зрения это была наивная блажь! Никакого братства (даже потенциального) между «онемечившимися» чехами и хорватами, «отуреченными» болгарами и сербами, католическими поляками и «многоликими» народами Русского государства – отродясь не было! Но Костомаров с товарищами все же решил создать «организацию», задачей которой было бы распространение добрых идей «славянской взаимности». Так в Киеве появилось «Кирилло-Мефодиевского братство», был создан его устав и самим Костомаровым написано «приложение» под названием «Книга бытия украинского народа». Автору тогда было уже лет под тридцать. Но пафос названия, свободолюбивые помыслы, замешанные в гремучую композицию с обидой на русских властителей, площадной бранью в их адрес и неуёмное мессианское воображение – свидетельствуют о его незрелом и утопическом образе мыслей. Позднее, в своей «Автобиографии», Николай Иванович будет оправдываться, что их затея была совершено невинной и будто бы «заранее заявлялось, что их общество ни в коем случае не должно покушаться на что-нибудь имеющее хотя бы тень возмущения против существующего общественного порядка и установленных предержащих властей».
Насколько «невинным» был ход их мыслей вы можете судить сами, прочтя это «приложение». Вот лишь некоторые «параграфы» из «Книги бытия…»:

70. По многим летам стало в Славянщине три неподлеглих (по-видимому, тех, кто ни под кого не «подлегал») царства: Польша, Литва и Московщина.
71. Польша была из поляков и кричали поляки: у нас свобода и равенство, но поделили барство и одурел народ польский, потому что простой люд попал в неволю самую худшую, которая где-нибудь была в мире, и господа без всякого закона вешали и убивали своих невольников. 
72. Московщина была из москалей, и была у них большая Вещь Посполитая Новгородская, свободная и ровная, хоть не без барства: и пропал Новгород за то, что и там завелось барство, и царь московский взял верх над всеми москалями, а тот царь взял верх, кланяясь татарам, и ноги целовал хану татарскому, бусурману, чтобы помог ему держать в неволе народ московский, христианский.

76. И не любила Украина ни царя, ни господина, а зкомпоновала себе казачество, есть то истое братство, куда каждый, пристаючи, был братом вторых – или был он преж того господином или невольником, чтобы христианин, и были казаки между собой все равны, и старшины выбирались на совете и должны были служить всем по слову христовому, и ни одной помпы барской и титула не было между казаками.

83. Но барство увидело, что казачество растёт, и все люди скоро станут казаками, то есть, свободными, и приказало своим крепакам (крепаки – крепостные крестьяне), чтобы не ходили в казаки, хотели забить народ простой, как худобину, так, чтобы ему не было ни чувствия ни уму, и начали господа обдирать своих крепаков, отдали их жидам на такую муку, что подобную творили только над первыми христианами, драли из них живых шкуры, варил в котлах детей, давали матерям собак грудями годовати.

88. Тогда Украина пристала к Московщине и объединилась с ней, как единственный люд славянский со славянским неразделимо и несмесимо, на образ ипостаси божьей…
89. Но скоро увидела Украина, которая попалась в неволю, потому что она по своей простоте не познала, что там был царь московский, а царь московский всё равно было, что идол и мучитель.               

96. А немка царица Екатерина, курва всемирная, безбожниця, убийниця мужа своего, в последний раз доконала казачество и волю, потому что, отобрав тех, которые были в Украине старшими, наделила их панством и землям, понадавала им вольную братию в иго и поделила одних господами, а вторых невольниками.

99. И Славянщина хоть и терпела и терпит неволю, та не самая её сотворила, потому что и царь, и боярство, не славянским духом сотворено, а немецким или татарским (главное – вовремя перевести стрелку!)
И теперь в России хотя и есть деспот царь, однако он не славянин, а немец; оттого и господа хотя есть в России, но они быстро перевертуются или у немца, или у француза, а истый славянин не любит ни царя, ни господина, а любит и памятует одного бога Иисуса Христа, царя над небом и землёю. Так было прежде, так и теперь осталось. 

108. И встанет Украина из своей могилы, и опять дозовется ко всем братьям своих славян, и услышат крик её, и встанет Славянщина, и не позостанеться ни царя, ни царевича, ни царевны, ни князя, ни графа, ни герцога, ни сиятельства, ни превосходительства, ни господина, ни боярина, ни крепака, ни холопа - ни в Московщине, ни в Польше, ни в Украине, ни в Чехии, ни в хорутан, ни у сербов, ни у болгар.
109. Украина будет неподлеглой Вещью Посполитой в союзе славянском.    

Вот такой манифест украинофилов на базе казачества! За эти «шалости» Николай Иванович в 1846 году был арестован и отправлен на год в Алексеевский равелин, а затем – в ссылку в Саратовскую губернию, где работал учителем. И только после амнистии Александра II вернулся в Санкт-Петербург. У него будет долгая и плодотворная судьба. Он создаст большой труд под названием «Русская история в жизнеописаниях её главнейших деятелей», а также напишет более 200 статей, которые войдут в кладовую русской истории. Однако предпочтение он всегда будет отдавать «Южной Руси» и «южнорусской народности». Эти термины ввёл он сам. Будучи влюблён в Малороссию, он через всю свою жизнь пронёс не только эту трогательную любовь, выраженную в ярких повествованиях, стихах и лекциях перед студентами, но и свои твёрдые предубеждения. В начале 70-х годов он напишет ряд статей: «Черты народной южнорусской истории», «О федеративном начале Древней Руси», «Южная Русь в конце XVI века», «Две русские народности». Являясь сторонником либерально-самодержавной идеи, он отрицательно относился ко всем революционерам и в то же время сочувствовал борьбе угнетённых масс. Народ, как творец истории, всегда будет в центре его интересов.
В статье «Две русские народности», опубликованной в 1861 году, им впервые будет высказана «идея» о том, что ещё до появления малороссов существовала некая «южнорусская народность», уже наделённая чертами свободолюбия и склонности к федерализму. Такое впечатление, что она фантастическим образом заполнила не только будущие земли Киевского княжества, но и Новгородскую землю, «обойдя» при этом, к примеру, Смоленск.
Мысль о том, что «литература есть душа народной жизни, есть самосознание народности; а без литературы последняя – только страдательное явление», - не помешает ему едко критиковать «Повесть временных лет». Затем он поделится с нами «открытием», на которое его навели «знакомые» говоры, будто бы «обнаруженные» им во время поездки в Новгород. Он прямо так и напишет: «Самое наглядное доказательство глубокой древности южнорусской народности как одного из типов славянского мира - это поразительное сходство южного наречия с новгородским, которого нельзя не заметить и теперь». Не будучи  лингвистом, он пустится в рассуждения о том, что «это сродство» (между «новгородской» и «южнорусской» народностями) прорывается и в древних новгородских летописях, и в древних письменных памятниках».
Сегодня, после тщательного лингвистического анализа берестяных грамот (всего их найдено более тысячи за последние сорок лет в «культурных слоях» от X до XV века в одиннадцати городах от Новгорода и Пскова до Смоленска, Москвы и Львова), «идея» Костомарова опровергнута начисто. Оказывается, что вовсе не Южная Русь говорила на «своеобразном» наречии, а Новгород! Именно там был язык, отличавшийся от распространённого в XI-XIII веках в Киеве, Чернигове, Полоцке, Смоленске и Суздале. Причём, эта «специфика» проявляется уже в X веке, когда все восточнославянские языки ещё были сходны между собой! Это может свидетельствовать о том, что «новгородские» словене появились возле озера Ильмень раньше, чем другие славянские племена расселились по Днепру от Киева до Смоленска. Процесс «конвергенции», то есть, сближения языков за счёт контактов Руси и Новгорода, привёл к формированию современного русского языка. Все любопытствующие могут ознакомиться с работами на эту тему ведущего лингвиста России, академика РАН Андрея Анатольевича Зализняка.
Другая «идея» Костомарова – о якобы извечной борьбе двух начал в Древней Руси, удельновечевого («демократического»), носителем которого являлась «южнорусская» народность, и монархического («имперского»), носителем которого являлась великорусская народность, - такая же «липа»!
В архаичный период от Игоря Рюриковича до Ярослава Мудрого на Руси была власть князей, причём с центром в Киеве. Распад Древней Руси на уделы - это не проявление каких-то «федеративных» начал, а свидетельство деградации русского этноса. Жестокая княжеская междоусобица и разорение являются характерными признаками упадка, о чём говорит сам Костомаров: «От разнородности населения, от непостоянства общественного строя, от беспрестанных разорений и, следовательно, от ненадёжности гражданской жизни в Южной Руси, видимо, происходило разложение». И далее: «С утверждения власти Данилы (достигнутой, кстати, при «содействии» хана Батыя, которому он тоже, надо полагать, ноги целовал) над Червонорусскою и Волынскою землями начинается господство единодержавного принципа в Южной Руси, который впоследствии перешёл в руки литовских князей».
Что же касается олигархической власти боярства и «вечевого начала», то оно долгое время сохранялось вовсе не в Южной Руси, а в Новгороде, Пскове и Вятке. Отдельных примеры борьбы за «централизацию» при Андрее Боголюбском, Всеволоде Большое Гнездо или Даниле Галицком – выражают лишь естественное стремление к выживанию. В Польше и ВКЛ это стремление приведёт к формированию государств даже раньше, чем, например, в Московии, но «южная народность» будет при этом лишь пассивным участником.

Национальные характеры малороссов и великороссов Костомаров «выводит» размашисто, уверенно, с таким же поэтическим вдохновением. Никакой деликатностью тут и не пахнет! В его интерпретации недостатки малороссов являются как бы продолжением их достоинств, а вот достоинства великороссов у него больше похожи на недостатки. По его «логике», малороссы не сумели создать государства из-за любви к свободе и отсутствия «стремления к порабощению других». А великороссы создали государство именно благодаря склонности к подчинению («утрате личного во имя общего»). Он «с удовольствием» припоминает и о «злодеяниях епископа Фёдора» в период, когда престиж светской и духовной власти переместился из Киева во Владимир, и о том, как «Андрей Боголюбский «похитил» в Вышгороде икону Святой Богородицы». Тут следует пояснить, что Андрей в 1155 году «сидел» в Вышгороде по воле отца, Великого князя Киевского Юрия Долгорукого. Так что он «похитил» икону у самого себя. Не желая «сидеть» в Вышгороде, он уехал княжить в любимый им город Владимир на Клязьме, не спросив разрешения у отца, и увёз туда икону, писаную, согласно преданию, самим евангелистом Лукой. Сегодня мы её знаем, как Владимирскую икону Божией Матери. 

Костомаров напоминает, как «митрополит Филипп заплатил жизнью за обличение кощунств Ивана Грозного», констатируя, что «в Москве дошли до формулы «Бог да царь во всём!» - знаменующей крайнее торжество господства общности над личностью». «А вот в Южной Руси было не то! - восклицает автор. – Там народ, чувствуя насилие совести, поднялся огромным пластом на защиту своей старины и свободы. И, даже приняв унию, гораздо охотнее от неё отстал, чем белорусы. Надо же! «Охотнее», чем белорусы! И как ему удалось это вычислить? Подобная «ясность» в распределении свободы и тирании между двумя народностями (даже, скорее, тремя народностями, включая и белорусов) вызывает досаду. Помните, как в известном фильме Леонид Броневой в образе Мюллера изрекает: «Ясность – это одна из форм полного тумана!» Вот именно такая «ясность» царит в голове Николая Ивановича!      
Выбрав ложный посыл, он уже присоединил «к себе» Новгород, используя все его «демократические» прибамбасы. «Новгород всегда был брат юга», - изрекает он с умилением. - «Суровое небо в Новгороде мало изменило там основы южного характера»; «в Новгороде мы видим тот же самый дух терпимости и отсутствие национального высокомерия», которые наполняли и Киев (имеются в виду времена Владимира Святого), а затем «перекинулись» и в характер казачества. Во как! Сразу из X века да в XVI! Ловко жонглируя событиями и веками, Костомаров уподобляется шулеру, готовому в любой подходящий момент выдернуть козырную карту. В его понимании народности – это законченные фигуры, которые он наделяет качествами своих современников, затем экстраполируя их и на трёхсотлетнее (как в случае казаков), или на девятисотлетнее (как в случае князя Владимира) прошлое. Феноменологические «выводы» Костомарова чем-то напоминают «Философические письма к даме» Чаадаева. В них – такой же широкий и безаппеляционный «размах». А как же быть с диалектикой? Куда делись, к примеру, противоречия в той же великоруской народности? С одной стороны – раболепие и признание власти, а, с другой стороны, - склонность к вольнице и анархии; с одной стороны, извечное стремление к справедливости, а, с другой стороны, - равнодушие к закону и праву; с одной стороны, - духовное высокомерие («Москва – Третий Рим»!), а, с другой стороны, потребность в духовном самоуничижении (Чаадаев, интеллигенты). А крестьянские, стрелецкие и казацкие бунты в Московском государстве? Разве это не «защита свободы» по-Костомарову? А то, что в Малой Руси до восстания в 1648 году, народ три века пребывал в униженном состоянии? Речь идёт именно о крестьянстве, а не о шляхте. Что же касается «татарского порабощения», то оно ведь распространялось и на Литву, под властью которой находилась Малая Русь. Дань платили все русские люди.
Костомаров пишет: «Великорусское племя показывало и показывает наклонность к материальному и уступает южнорусскому в духовной стороне жизни, в поэзии...  Редко можно встретить великоруса, который бы предался созерцанию небесного свода, впивался безотчётно глазами в зеркало озера, освещённого солнцем... Песни великорусские не нравятся долго…  Прислушайтесь к голосу песен, присмотритесь к образам, сотворенным воображением того и другого племени!»
Ну, прислушались, присмотрелись…  И что? На всякий случай, дабы окончательно не впасть в маразм, Костомаров с раздражением сообщает, что «если и был у великорусов истинно великий, гениальный, самобытный поэт, то это Пушкин. Удачные описатели нравов и быта были, но это не творцы-поэты, которые бы заговорили языком всей массы, сказали бы то и так, за что с чувством схватились бы массы». А Лермонтов, а Тютчев, а Некрасов, а Фет? Или они не «творцы-поэты»? И что он подразумевает под «языком всей массы»? Кольцов и Никитин были выходцами из простого народа и не знали другого языка, кроме «языка всей массы». Кстати, они – земляки Костомарова: оба родились в Воронеже. Неужто не припоминает?   
Позднее Костомарову придётся оправдываться, и в «Автобиографии» он напишет: «Содержание моей статьи о двух русских народностях ясно отклоняло от меня всякое подозрение в замыслах «разложения отечества», так как у меня было сказано и доказываемо (?), что две русские народности дополняют одна другую и их братское соединения спасительно и необходимо для обеих». Он, конечно, не мог не отметить тех особенностей в национальном характере великороссов, которые свидетельствуют о его способности к самоорганизации: «В великорусском элементе есть что-то громадное,  созидательное, дух стройности, сознание единства, господство практического рассудка, умеющего выстоять трудные обстоятельства, уловить время, когда следует действовать. Этого не показало наше южнорусское племя. Его свободная стихия приводила либо к разложению общественных связей, либо к водовороту побеждений».
Понятное дело! Ведь именно великороссы создали государство, которое стоит уже пять веков. 
 
Но «южнорусские» национальные приоритеты у Костомарова будут проявляться всегда, в том числе и при изображении портретов «главнейших деятелей». Например, он будет настаивать, что «трусость Дмитрия Донского неоспоримо (?) доказывается постыдным бегством Московского великого князя из столицы во время нашествия Тохтамыша». Но ведь известно, что Дмитрий Донской не мог противостоять Тохтамышу, потому что большинство русских воинов полегло на Куликовом поле. Оставаясь в Москве, он либо поплатился бы жизнью за свою «храбрость», либо попал бы в плен, и Москве пришлось бы собирать деньги и платить за него выкуп татарам, как ей пришлось платить огромный выкуп, к примеру, за пленённого князя Василия II Тёмного. И почему же, в таком случае, Костомаров не называет трусом Данилу Галицкого, который бросил Киев в 1240 году на тысяцкого Димитрия, а сам отправился в Венгрию женить сына? При этом Киев, волынские города и Галич были разграблены монголо-татарами. Но Костомаров с умилением будет рассказывать, как Данилу наградят королевским венцом и скипетром, как он будет искать поддержки Римского папы против татар. И, хотя его «прозападная» ориентация, в конце концов, не принесёт никаких плодов и приведёт Галицко-Волынскую Русь к развалу, Костомаров, понимая всё это, останется при «своём». Вот что он пишет в заключение своего рассказа о Даниле Галицком: «Не прошло и ста лет после Данила, и в то время как в Восточной Руси возникали прочные начала государственного единения, Южная Русь – явившаяся ещё в начале XIII века на короткое время в образе государства под властью князя, получившего титул монарха между европейскими государями – не только распалась, но сделалась добычею чужеземцев. Восточной частью Южной Руси завладели литовцы, западной – поляки. И Южная Русь на многие века была оторвана от русской семьи, подвергаясь насильственному давлению чуждых стихий. Но личность Данила Галицкого, тем не менее, остаётся благородною, наиболее возбуждающей к себе сочувствие личностью во всей русской истории».
Вот такая «женская» логика!

Политические оценки Костомарова вызывают недоумение. Обратите внимание, как он рассуждает об «устремлениях» Дмитрия Вишневецкого: «Его широкие планы уничтожить крымскую орду и подчинить черноморские края Московской державе разбились об ограниченное упрямство царя Ивана Грозного». Как это Иван Грозный мог «уничтожить Крымскую орду» (даже «при содействии» Вишневецкого), если он с величайшим трудом удерживал Казань и Астрахань? Турция, под протекторатом которой находился татарский Крым, в это время с успехом громила на Балканах европейские государства. Костомаров разве не знает, что даже через сто лет два похода князя Голицына в Крым «при содействии» казаков Самойловича и Мазепы, соответственно, закончились крахом? К счастью, Иван Грозный оказался прозорливее Костомарова и уклонился от авантюрного «проекта» Байды.

Описывая Богдана Хмельницкого, Костомаров сам себе противоречит.  В одном месте он отмечает: «Восставший народ требовал, чтобы он вёл его на Польшу. Но Хмельницкий на это не отважился. Он не был ни рождён, ни подготовлен к такому великому  подвигу. Он был сын своего века, усвоил польские общественные привычки, и они-то в нём сказались в решительную минуту».
А в другом месте изрекает совсем другое: «Не его вина, что близорукая и невежественная политика боярская не поняла его, свела преждевременно в гроб, испортила плоды его десятилетней деятельности и на многие поколения отсрочило дело, которое совершилось бы с несравненно меньшими усилиями, если бы в Москве понимали смысл стремлений Хмельницкого и слушали его советы».
Так был Хмельницкий «подготовлен к великому подвигу» или нет? И какой такой «смысл стремлений» имелся в его голове? Если анализировать результат «невежественной и близорукой» боярской политики, когда Россия уже присоединит к себе всю левобережную, а потом и правобережную Украину, Литву и часть Польши, то окажется, что не такая уж она была «близорукая»?
В своей книге «Руина» Костомаров зачем-то долго и кропотливо описывает допрос Гетмана Демьяна Многогрешного, а потом возмущается: «Нельзя не поражаться странным бесправием, господствующим тогда в московском правительстве…» Хотя оклеветала Гетмана его же старшина, а  возмутительные речи, сказанные Гетманом в пьяном виде (которые Костомаров называет «правдивыми»), только добавили «аргументов» судьям. Кстати, в заключении «о судьбе несчастного Многогрешного» Николай Иванович всё же не скрывает, что он был помилован  и «сослан в Сегелинск, где жил долго и даже содействовал (вместе с сыном) полномочному русскому послу Головину в усмирении табунутов и в разбитии мунгалов».

Пётр Дорошенко у Костомарова описан, как «замечательный человек»: «Несомненно, он был искренно предан и постоянно верен идее независимости и самобытности своей родины, но вместе с тем, упорно и ревниво желал, чтобы этот идеал для неё был добыт им, а не кем-нибудь другим… Желая достигнуть самобытности, чего бы она ни стоила, Дорошенко не останавливался ни перед какими мерами, присутствовал в Каменце при поругании мусульманами христианских святынь, отдавал в турецкую и татарскую неволю толпы крещёного народа, и был жестоко наказан…» Создаётся впечатление, что Костомаров больше ценит намерения, чем дела своего героя.
      
В статье «О казачестве», Костомаров выступает против утверждений, что «душою казацкого общества всегда была анархия», и «попытки к обузданию казацкой воли надобно смотреть, как на защиту государства против вторжения диких, разрушительных побуждений». В этом сходились историки Польши и России, т.е. стран, где на своей шкуре испытали разбойничью казацкую вольницу. Костомаров, наоборот, считает, что «казачество» при всех временных уклонениях было последствием идей чисто демократических».

В январе 1882 году появляется его статья «Задачи украинофильства». В ней Костомаров вполне здраво констатирует, что высший слой общества отрывается от народа, утрачивая с ним связь, и даже начинает стыдиться его языка. Так было и с великороссами, которые в начале XIX века «не только говорили, но и думали по-французски». Так было и с малороссами, предпочитавшими польский, когда они находились в Речи Посполитой, а перейдя в Россию, с такой же лёгкостью перешли на русский. А украинский язык так и остался деревенским и архаичным. Очень верно Костомаров набросал «трансформацию» казацкой старшины, заменившей после изгнания и истребления украинского шляхетства высший класс общества. Как эта самая «казацкая элита» приобретала собственность и загоняла мужиков, т.е. «обезземеленное поспольство», в крепостную зависимость. «Оно стало оставлять свой язык и заимствовало язык великорусский. И поступало так же, как некогда поступали его предшественники, земяне и шляхтичи, променявшие свою южнорусскую национальность на польскую с той только разницей, что, что те, усваивая польский язык, отрекались не только от своей народности, но и от своей прежней религии». Но «всего возмутительнее кажется нам, что малороссийские дворяне воспитывали в себе то пренебрежение к малороссийскому народу, которое высказывалось  в таких выражениях: хохол мужик, хохол дурак! Какой грубый, дурацкий у него язык!»
Но при этом Николай Иванович высказывает рациональную мысль: «Взывать к ним (к малороссийским дворянам) и побуждать их возвратиться снова к народности своих предков, было бы неуместно. Это приводило бы к такому же возбуждению донкихотства, к какому возбуждают великорусских дворян московские славянофилы, указывая им на идеалы жизни Московского государства XVI и XVII века. Мы ограничимся только желанием, чтобы они не показывали вражды к малорусской литературной деятельности. Наша малорусская литература есть исключительно мужицкая, так как и народа малорусского, кроме мужиков, не осталось. А потому эта литература должна касаться мужицкого круга».
Увы. Это «пожелание» вскоре будет похерено щирыми «украинцами». Экспансия письменного украинского языка приобретёт характер лавины. Её венцом станет десять томов исторических сочинений Михаила Грушевского – на «мужицком» украинском языке.

Работы Н.И. Костомарова о Южной Руси можно расценивать, как первую и достаточно полную «книгу бытия украинского народа». Его «идеи» о древности «южнорусской народности», искони присущем ей стремлении к свободе и федеративности и вечной «борьбе двух начал» (великорусского «монархического» и южнорусского «республиканского») через полвека «подхватит» Грушевский, который сформулирует историческую «схему» Украины и её «законное» право наследства на Киевскую Русь. Затем они будут трансформированы русофобами (при содействии того же Грушевского) в гнусную идеологию «украинства». 
 
В своей книге «Древняя Русь и Великая Степь» Л.Н. Гумилёв назовёт взгляды Костомарова и Грушевского «воинствующим провинциализмом»! А современный украинский историк А.П. Толочко остроумно подметит: «В популярной идеологии украинства борьба за «киево-русское наследие» приобрела гипертрофированное значение постижения «начал». Стоит, однако, помнить, что это наследие – своего рода аналог «сокровищ Полуботка» или «библиотеки Ярослава Мудрого». Оно воображаемое. Даже получив права на это наследство, никогда им не воспользуешься, как никогда не потратишь гроша из миллионов гетмана и никогда не полистаешь книгу из библиотеки князя. Наследство существует лишь в воображении». (см. А.П. Толочко. «Киевская Русь и Малороссия в 19 веке». 2012 г.)


Рецензии