Из темноты

ИЗ  ТЕМНОТЫ
От Николая уходила жена. Уходила не хорошо, уходила, как уходит враг с оккупированной территории, оставляя за собой только выжженную землю.
Она забрала почти все. Николай не сопротивлялся, не хотел выглядеть жлобом в глазах собственной дочери, которую их развод и так вывел из равновесия. Жена старательно упаковала весь скарб по коробкам, бережно переложила мягкое с хрупким, подписала  все точно как по каталогу: вот здесь кружки, ложки, ножи, вилки и т.д.
                За все это время они не перекинулись и парой слов. Он не тревожил ее, боялся, что вот сейчас отвлечет, и она обязательно что-то забудет. Николай вообще все это время молчал. Лишь однажды спросил, но не у жены, у дочери:
-Может, останешься со мной?
Дочь опустила голову и ничего не ответила. Николай поцеловал ее в лоб. В конце концов, это жестоко, заставлять двенадцатилетнюю девочку выбирать, с кем ей жить.
                Он сам нанял грузчиков и машину, помогал грузить вещи и мебель, поехал в кузове  на квартиру жены и там  поднимал вещи на этаж. Делал вид, что ничего особенного не происходит, обычные хлопоты, связанные с переездом. Он почему-то боялся, что кто-нибудь из грузчиков вдруг догадается, это непростой переезд, а «разъезд». И тогда кто-то из них  скажет: «Ну как же ты так?!  Эх, ты, шляпа!» И, ведь, наверное, шляпа, или нет, но сейчас он об этом не думал, не анализировал,  у него просто не было времени  разобрать все по полочкам, он просто бездумно таскал коробки с тюками  в чужую для него квартиру. Когда последний узел был поднят, Николай  ушел.
                Он вернулся к себе. Ходил из одной  комнаты в другую, с удивлением рассматривая   квартиру, вдруг ставшую ему совсем  незнакомой. Исчез привычный для него интерьер, и теперь в пустых местах вдруг объявились незамеченные ранее огрехи: здесь обои отошли, там стену пронизывала трещина. Кухня казалась разгромленной: открытые дверцы пустых шкафов, вывернутые  наизнанку ящики, ни стола, ни табуретов, ни холодильника. Посередине  кухни осталось доверху наполненное мусорное ведро. В него свалили всю ягодно-овощную заморозку, что таилась в самых дальних закутках морозилки, так на случай «а вдруг пригодится». И вот теперь что-то бывшее плодовое таяло, плакало, текло разноцветными помойными ручьями по кухонному полу.
Николай вынес мусор, взял тряпку и принялся усердно тереть полы, не пропуская ни единого сантиметра. Ему повсюду мерещились следы, оставленные неаккуратными грузчиками. От усердия выступил пот, крупными каплями закапал со лба прямо на грязный пол. Николай и эти капли старательно замывал. Он часто менял воду, полоскал тряпку, выжимал, нашел еще одну тряпку поменьше, накрутив на палец, старался вычистить самые труднодоступные места. Притащил с балкона старый холодильник. Долго протаскивал в узкую дверь, пыхтел, чертыхался, перед тем как включить, как следует, отмыл его от пыли. Наконец, он закончил и блаженно вытянулся на диване. Какое-то время рассматривал торчащий угол обоев, прикидывал, сейчас ему подклеить  или потом. Решил что потом. Подумал, что не помешало бы вздремнуть часок-другой. Закрыл глаза и попытался отвлечься. Поспать Николаю не удалось, кто-то позвонил в дверь.

      Самое быстрое на свете – это слухи. Не успел Николай вытереть грязь, а слухи уже облетели весь подъезд. И вот, на пороге соседка Лиля, наспех напомаженная, и с еще не успевшей остыть «шарлоткой» в руках.
-Привет. Слышала от тебя жена ушла? -  нахально спрашивает она и, на всякий случай, заглядывает за спину.
-Да, вот…разъехались.
-А я пирог испекла с яблоками. Не хочешь попробовать?
Пирог оказался сырым. Он жевал его, молча, думая о своем, не обращая внимания на назойливо жужжащую Лилю. Шумел  на плите чайник, а в голове Николая гулял один вопрос: «что теперь ему делать?», но Лиля не замечала  его отрешенности. Она трещала, как испорченный радиоприемник, рассказывая  свежие новости из своей  жизни, пытаясь вовлечь Николая в эту длинную тираду про то, да  про это. Про сына и маму, про бывшего мужа и его новую пассию, про цены на рынке, погоду, соседей и прочую ерунду.
                Лиля – жена дальнобойщика. Жены дальнобойщиков особая каста. Это не призвание, женой дальнобойщика нужно родиться. Он две недели в рейсе. За это время намотал на колеса расстояние от Калининграда до Владивостока. Ночь и день, ночь и день. Дождь, туман, жара, мокрая трасса, плохая видимость и прочие сюрпризы дороги. Стресс снимает дома. Первый день - скрипит кровать. Второй – пьет, и третий. На четвертый с похмелья он поставит бланш любимой жене, приревновав ее к какому- нибудь  знакомому, которого уже и на свете то нет. Она вызовет полицию, а до ее приезда демонстрирует побои соседям. Когда, наконец, полиция приедет, начнет умолять не забирать ее мужа в кутузку. Полиция уедет, шоу закончится, а через день он снова в рейс, опять на две недели. И так продолжается  месяц за месяцем. Гром грянул, когда выяснилось, что Лилин муж завел себе любовницу. Любовница жила на одном из командировочных маршрутов, что, собственно, очень даже устраивало мужа. Нет, в этот раз не нашлось «доброхота», который  бы донес до Лилиных ушей благую весть. Любовница сама передала привет. Вернувшись из очередной командировки, муж снял рубашку, и Лиля увидела длинный женский  волос,  запутанный в звеньях золотой цепочки.
Не простила. Простила бы все: синяки, пьянки, но связь на стороне - нет! Однако, помыкавшись, какое-то время, она пришла к выводу, что без мужика ей никак. И теперь Лиля  при помощи недопеченного бисквита пытается взять Николая на абордаж.
        И вот она трещит и что-то спрашивает, а Николай отвечает невпопад. Она подливает ему еще чаю, окончательно освоившись на чужой кухне. Лиля смеется, кокетничает, завлекает его  разными женскими ужимками.
«Интересно, - подумал Николай, - как далеко она готова зайти?»
               Николай  подумал о своей жене. Как же так получилось? Они были единым целым, сиамскими близнецами, древом с общей корневой системой. Коля-Оля, Оля-Коля – такими они виделись для окружающих. Когда говорили об одном, то всегда подразумевали другого. Всегда вместе, всегда рядом.
                Они познакомились  на вечеринке общих знакомых. Оля тогда была несвободна, встречалась со Шлыковым, и они собирались  пожениться.
                Шлыков не нравился Николаю: напыщенный, высокомерный, с наглецой. По жизни Шлыков не напрягался, что вдвойне раздражало: Николаю каждая копейка давалась с трудом. А еще Шлыков любил верховодить, и это раздражало всех. В какой бы компании он не появился, тут же начинал устанавливать свои правила, давать советы и даже приказывать. Такой заданный тон нередко приводил к конфликту. И, все же, Шлыкова терпели, и терпели из-за Оли. 
Она казалась окружающим солнечной, живой, весенней.  Завидев  кого-нибудь из знакомых, Оля еще издалека приветливо махала рукой, лучезарно улыбаясь, а, когда подходила ближе, вся такая легкая, воздушная, воздух наполнялся тонким ароматом  ее  духов. Будто рядом вдруг расцветала сирень. И сама Оля  в длинном до пят греческом  платье, со струящимися локонами волос напоминала  богиню поэзии,  вдруг покинувшую  склоны Парнаса. Такой ее Николай впервые увидел, такой  она ему врезалась в память. Странная штука эта память.
              Не умел Николай писать письма. Получались  у него они какими-то короткими, бессвязными, лишенными эмоций. Дела – хорошо, погода – отличная или не очень. Кому это интересно? Сегодня погода одна - завтра совсем другая, и для чего тогда описывать адресату то, что изменчиво и непостоянно? Остаются только дела. А что писать о делах? Не напишешь же о том, что схлопотал наряд вне очереди, или про то, как рота бежала марш-бросок под проливным ливнем. Да и кому об этом писать? Друзьям не интересно, а матери? Зачем  ту лишний раз волновать? Вот и получались у него письма в три  коротких предложения: «Всем привет. Жив, здоров, чего и вам желаю, скоро буду дома». Потом подумав, добавлял, что кормят здесь хорошо.
                Перед написанием обязательно ставил перед собой фотографию, прихваченную из дома. С общего снимка Николаю улыбалась веселая компания, все кто были на его проводах: друзья, отец с матерью, двоюродный брат,  вдруг приехавший погостить, как бы  случайно зашедший сосед,  и Оля - она там тоже была. Шлыков почему-то в кадр не попал. Николай с минуту разглядывал снимок, потом выводил заветные три предложения на бумаге.
                Когда часть перебросили на Северный Кавказ, Николай совсем перестал писать. Последнее письмо написал домой, солгал, что возможности писать  пока нет, напишет, как только сможет. Написал уже из госпиталя. Впервые в жизни у него получилось длинное, красивое письмо, оно было понятным, логичным, передающим чувства Николая. Впервые ему не было стыдно за свою писанину. В нем он рассказал все, что с ним произошло, точнее все, что он помнил.
                Машина  медленно ползла по горной дороге. Николай  сидел прямо на кабине Урала. Вообще-то  так было не положено, но устаревшая  двести пятьдесят девятая  радиостанция за его плечами   не могла  его связать  с замыкающим колонны. С кабины ловило лучше. Урал был без тента, он без труда перелез через деревянный борт, узнал обстановку, да так и остался сидеть на нагретой от солнца крыше. К нему из кузова переместился его дружок - Димка. Они уселись рядом, уперев ноги в запаску, лежащую за кабиной. Закурили  одну сигарету, затягиваясь по очереди, пряча огонек в рукаве. Потом весело болтали, рассказывая друг другу свежие ротные сплетни. Они вели себя беспечно, будто были не на войне, а ехали к ближайшему озеру на рыбалку. И вот сейчас их Урал въедет в среднерусский пейзаж, остановится прямо у зеркальной глади,  по которой,  не нарушая  идеальной поверхности  озера, плывут  пышные белые облака. Они спрыгнут, не спеша пойдут к воде по еще росистой высокой траве, достанут снасти и.…
              Заложенный фугас сработал под задним мостом Урала. Николая запустило высоко в воздух, точно им  выстрелили из пушки. Он приземлился  на спину, и острые осколки разорванной радиостанции глубоко вошли ему в спину. Потом начался обстрел. Откуда-то появился весь в крови Димка. Он  схватил Николая за руки и потащил к ближайшим кустам. Николай почувствовал необъяснимую, невыносимую  боль в спине. Он  вскрикнул  и вырубился.
                Сколько  провел без сознания, Николай не знал. Пришел в себя,  и ему почудилось, будто он летит, поднятый в воздух. Еще не открыв глаза, он почувствовал, как завис над землей, медленно покачиваясь в ритмичный  такт. Потом открыл глаза. Рядом шли чьи-то грязные ботинки. Догадался - его несут на носилках, а он лежит на животе. Потом поставили на землю. Николай повернутой головой  заметил другие носилки, на которых лежал Димка. У того была забинтована половина  лица. Завидев его, Димка приветливо заулыбался.
- Нормально все. Веко  взрывом  порвало. Ты-то как, Николай?
                Николай хотел ответить, но  сидящая внутри боль прострелила по всей  спине. Его словно прошила молния, войдя под лопаткой и дальше, выжигая, пронизывая прошла по всему телу  и вырвалась под пяткой наружу. Он застонал.
Над ним склонился  санитар.
-Ну что, очухался?
Он грубо приподнял Николая с носилок, от чего тот буквально завыл, стал сдирать присохшую повязку, чем-то полил на спину, от чего по спине пробежал холодок. Потом сильно зажгло, как будто  прилепили  жгучий горчичник.
- Сейчас я тебе промедолу вколю, так что расслабься, закрой глаза и смотри «мультики» - сказал санитар Николаю.
Николай закрыл глаза.
- Рахматуллин! Что там у тебя?- громко позвал командный голос.
- Триста, тяж, товарищ капитан!- ответил санитар.
- До госпиталя дотянет?
- Так точно! Я ему еще четверть  дозы сверху вколол.
- Смотри, чтобы от передоза не загнулся!
-Не! Он у нас парень крепкий, выдюжит!
-Что с остальными?
-Все двести. Все в клочья. Только эти двое - счастливчики.
                Раненых эвакуировали вертолетом, но Николай этого уже не помнил. Он,  погруженный в глубину океана, парил в  темноте, не ощущая где находиться верх, а где низ. Странно, но дышал он легко и свободно. Николай не открывал глаз, но чувствовал – вокруг  темнота: черная, кромешная, непроглядная. Было тихо. Изредка до него доносились голоса, невнятно, будто издалека. Казалось, где-то  шумят  волны, ласково  так выбрасываются на тихий берег, шевелят играючи камушками, а голоса, он точно это знал, обращаются к нему, зовут его. Но вот куда?
              Очнулся в палате. Обездвиженный, в тесном  корсете, из вены торчит катетер. Попробовал двигать руками и ногами. Все в порядке. Попробовал встать. Не удалось. Попробовал встать еще раз. Кряхтя,  стал  подниматься. Чьи-то руки уложили его обратно: «Лежи, не вставай». Когда окончательно пришел в себя, попросил  лист бумаги и ручку. Лежа принялся писать. Впервые письмо  получилось длинным. Оно было логичным, понятным, впервые ему не было стыдно за свою писанину.
             Ответы полетели разом и ото всех. Писали друзья и знакомые, родственники: близкие и дальние, даже  школьный классный руководитель Николая, и та тоже написала. И во всех письмах одно и то же: держись, крепись, борись. Не поддержка – поскудная жалость. «Ай, ай, ай, такой молодой, а уже такой…» А какой? Урод? Калека? Разом  вынесли приговор: «Ой, как жалко, теперь сопьется,  это точно. А что ему еще делать? На паперти медяки собирать?»
«Списали  гады! - подумал Николай. – Хорошо, что хоть Оля не написала…»
                Из полученных писем он узнал, что Шлыков и Оля расстаются. Друзья Николая готовы были поклясться, что видели Олю со следами побоев. Она, всегда приветливая, в этот раз, завидев их, спрятала глаза за большими темными очками и спешно скрылась.
                А в это время в палате, в которой лежал Николай, разыгрывалась мелодрама. К лежащему на соседней койке белесому парню приехала невеста. Парня звали Женя. Он получил осколочное ранение руки. Кисть пришлось ампутировать чуть выше запястья. Его мучили фантомные боли, и он на каждой перевязке просил вколоть обезболивающее.
Его невеста – Доня, маленькая росточком, из  той же станицы что и Женя, была моложе. Женя рассказывал, что ей едва исполнилось восемнадцать. Она прибыла с целой свитой, состоящей из ее мамы, папы, сестры, родителей Жени и его двух теток. Все они ввалились в палату, заполнив собой все свободное пространство, и палата стала напоминать базар в выходной день. Вся родня Жени, настоящая и будущая, удивительно красиво «шокала», когда говорила. И Доня «шокола», говорила торопливо, делая мягкие глагольные окончания. 
- Женя, ну шо тебе врачи говорють? А протез когда готов будеть?
Женя, счастливый, рассказывал, отвечал на все вопросы, сыпавшиеся с разных сторон.
                В палате разом стало жарко и душно. Раскрасневшаяся родня, взмокнув от пота, решила наконец-то переместиться на воздух. Они так же шумно вывалились на улицу, заняв целиком курилку в госпитальном сквере. Вытащили на лавки содержимое своих баулов, по-хозяйски разложили всю привезенную из дома снедь. Со стороны они казались цыганским табором, ставшим в курилке на стоянку. Когда стало темнеть, их попросили удалиться. Сияющий Женя вернулся в палату с тяжелой сумкой. В сумке было полным-полно всякой всячины: фрукты, конфеты, плитка шоколада, домашняя колбаса, какие-то соки, белый хлеб. Женя угощал всех. Лежащему Николаю принес  огромную гроздь крупного розового  винограда. Пересказывал новости из дома, поделился – родня назначила день,  когда состоится свадьба. Посетовал, что не успеют сделать ему протез.
- Как же я без протеза? Мне без протеза нельзя. Объявят в загсе: «Молодые, обменяйтесь кольцами», а куда Доня мне кольцо надевать будет? Руки нет и протеза нет.- Жаловался он.
Его  подбадривали, мол, не волнуйся, успеют  с протезом, шутили, хлопали по плечу,  и только Николай лежал мрачный и хмурый. Ему хотелось закричать:  «Да угомонись ты! Оглянись, посмотри на себя. Ты же урод. Что ты можешь одной то рукой? Ну, женишься, нарожает она тебе, дальше что? Как семью содержать? Тут и с двумя руками не каждый справиться, а ты лезешь весь такой счастливый, окрыленный, со своим обрубком. Урод!»
                Утром пришла Доня. Сегодня пришла одна, серьезная, строгая, немного грустная. И тут все увидели, что на самом деле это едва созревшая девушка – женщина. Настоящая женщина: умелая, с бабьими навыками, с  пониманием: когда нужно мужчину пожалеть, а когда  заставить. Женино увечье она в глаза не замечала. Командовала тому: «Порежь апельсины, открой консервы». И Женя открывал, прижав банку к столу своей култышкой. И резал. Круглые фрукты норовили выскользнуть из-под культи и потом, когда апельсин был наполовину порезан, ему было трудно его удержать. Женя пыхтел, корпел  и получал заслуженное вознаграждение в виде поцелуя от любимой.
                Потом они гуляли по скверу. Он обнимал ее здоровой рукой, озоруя скользил ниже талии, поглаживая карман ее джинсов. Она не одернула, не убрала руку, повернувшись к нему, поднялась на цыпочках и поцеловала в губы. Они слились губами в едином порыве, наплевав на стыд  и глупую мораль. Так стояли долго. Потом он нехотя оторвался от  губ и ласково погладил ее по лицу покалеченной рукой. Здоровая рука продолжала лежать на кармане джинсов. И она, наслаждаясь его ласками, закрыла глаза.
Николай смотрел на них и вдруг понял: ради этой девочки-женщины Женя зубами выгрызет не рай в шалаше, а  терем. Ради нее, ради вот этой минуты, свернет горы единственной здоровой рукой. Нет, не урод он.
           «Это я урод, - мелькнуло у него в голове, - это у меня с переломанным позвоночником одно  будущее - ВТЭК и степень инвалидности. Хорошо если  смогу  подняться, а если нет? Будет мне мама до конца дней платочком слюни  вытирать. Ни тебе женщины, ни тебе семьи».
У него вдруг все похолодело  от такой перспективы. «Лучше бы меня убили вместе со всеми в том Урале, – подумал он. - Нет! Я не урод. Не хочу, не желаю»…
- Я не урод, слышите меня?! Я не урод!
Он метался на своей койке, сдирал  твердый корсет, что-то орал. Перевернул тумбочку, с нее на пол полетели письма, полученные из дома. Опрокинул капельницу, выдернул иглу из вены. По руке побежала струйка крови. Он, очумев от ее вида, вращал бешеными глазами и все повторял:
- Не урод я, не урод….
Прибежала медсестра, попробовала его уложить. Он отбросил ее легко, как пушинку, но тут поспели санитары.
Когда Николай успокоился, пришел врач - тот самый, что его чинил и штопал. Он выгнал всех из палаты, закрыл дверь, сел подле Николая и тихо скомандовал:
- Теперь рассказывай.
Николай выложил все,  что думал про Доню с Женей, про себя. Военврач ничего не говорил, только слушал. Потом ушел. Вернулся, протянул Николаю небольшую книгу.
- Прочти, - сказал он  Николаю.
«Методика реабилитации больных с  травмами позвоночника». Николай прочел, потом долго изучал прилагаемый комплекс  упражнений в картинках – делай, раз…делай два…делай три. Зачем ему эта методичка? Врач решил его обнадежить или на самом деле это то, что поставит его на ноги?
На следующий день тот же врач делал обход. Подошел к Николаю, спросил:
- Прочел?
- Прочел, - ответил  Николай.
- Когда снимем швы, приступим к реабилитации. Так что держись.
                Он держался. Мокрый от пота, с гримасой на лице. Ходьба, наклоны, повороты. Все через боль. Упражнения на пресс, гантели, мячи, гимнастическая палка - каждодневное добровольное изнасилование. Возможно, так было только у него из-за чрезмерного напряжения, но Николай очень сильно желал вылечиться.
             Он поднялся, но от него прежнего  ничего не осталось. Он стал жестким, колючим, даже где-то безжалостным. Все потому что привык к бесконечным страданиям, и эта пытка болью его больше не занимала как раньше, он просто  перестал обращать на нее внимание.  Боль  скорее  раздражала, как раздражает пищащий комар  перед сном.
                Ранним утром Николай шел от вокзала к автобусной остановке. Ел купленный пломбир, наслаждаясь подтаявшим мороженым. Остановился возле нищенки. Та, разместившись на картонке,  просила подаяние у утренних прохожих. Николай пошарил по карманам и высыпал ей  все найденные медяки.
- Сыночек, спасибо тебе,- заговорила плачущим голосом нищенка.- Дай бог тебе здоровья. Я за тебя  каждый день молиться буду. Ты мне имя свое скажи, чтобы я знала за кого у бога просить…
- Да пошла ты, - вдруг услышала она.
На  еще пустой улице это прозвучало резко и очень громко. На остановке стояло несколько человек в ожидании автобуса, они все как один повернули голову в сторону Николая. Николай неспешно прошел мимо, с вызовом  поглядывая на людей. Стоявшие отводили глаза, и только пожилой мужчина, глядя на него, сказал рядом оказавшийся  женщине:
- Гляньте, волчок молодой, ломом подпоясанный.
Николай сделал вид, что не услышал, запрыгнул в подъехавший автобус и сел,  отвернувшись к окну. Через сорок минут он наконец-то будет дома.
                Как же нелепо на нем сидела «гражданка»! За время службы Николай совсем отвык от узких джинсов  и оляпистого любимого джемпера. Теперь его прежняя  одежда казалась ему  глупой, неудобной, совершенно не подходящей, но другой   у него еще не было. Николай стоял перед большим зеркалом, оглядывал себя со всех сторон, по сто раз одергивал рукава, приседал, пытаясь понять насколько ему стали малы джинсы. Из трюмо достал туалетную воду, набрызгал вокруг себя целое облако и  с наслаждением  окунулся в него, вдыхая  терпкий,  приторный воздух. Сам он был похож на взволнованную школьницу накануне выпускного бала, которая проверяет все ли у нее в порядке. И все же, внешний вид его волновал в меньший мере. Главный вопрос, который гулял в его голове: что ему купить, цветы и шампанское или вино и коробку конфет?
                Купил вино и коробку конфет. Немного волнуясь, позвонил в дверь. Она выпорхнула  на звонок – прежняя Оля, та самая, что так ясно осталась в его памяти с первой их встречи. Искренне радуясь, она обняла Николая за шею. Он почувствовал, как  приятно щекочут  ее волосы, как она пахнет – тонко, чуть ощутимо, возбуждающе. Николай обнял ее в ответ. На ней был одет шелковый коротенький халатик, и он  прочувствовал все  ее гибкое тело, такое  горячее, соблазнительное. От  моментального возбуждения у него перехватило дыхание, он оторвался от нее и хрипло произнес:
-Оля, ты чудесно выглядишь.
В ответ Оля чмокнула его в щеку, взяла за руку и повела на кухню.
Вино было дурацкое и абсолютно невкусное. Они делали по глотку из бокалов, тот час заедая конфетами. Вскоре конфеты закончились. Оля повертела наполненную  на две трети бутылку и предложила:
- Давай лучше кофе пить.
Пили кофе, болтали о каких- то пустяках. Она спросила про планы на будущее. Он ответил, что пока не определился.
На самом деле он давно все для себя решил. Но не расскажешь же при первой встрече, вдруг не поймет.
                Она принесла фотоальбом. Он и подумать не мог, что существует столько фотографий, на которых он запечатлен. Не он один, конечно, вся их совместная компания. Оля перелистовала альбом и на каждом была своя история: в парке, на даче, на природе, совместная встреча Нового года.
Лицо у Оли вдруг озарилось, будто от альбома исходил  свет, глаза  по-детски заблестели. Она переворачивала один лист за другим и каждый раз радостно восклицала:
- Ой, ой, а вот это, смотри! Помнишь?
Николай поддакивал: «Помню…и это тоже помню». А сам все ждал, когда, наконец,  наступит  тот самый момент  и он скажет, зачем пришел.
                Не удалось, в  дверь вдруг позвонили. После небольшой паузы позвонили еще раз, потом еще, длинно, требовательно.
- Это Шлыков, наверное, - сразу погрустнев, сказала Оля. - Принесла беса нелегкая.
Звонок продолжал захлебываясь звенеть. Оля посмотрела на Николая.
- Ну, его к лешему! Не буду открывать, пусть уходит.
- Открой, - попросил Николай.
Она слегка смутилась, но все же пошла открывать.
Николай вышел на лестничную клетку и прикрыл за собой дверь. Шлыков большими, удивленными глазами уставился на Николая.
- Николай? Ты?
- Послушай, Шлыков, - спокойным, тихим голосом заговорил Николай, - не ходи сюда больше. Оля не хочет тебя видеть. И я тоже не хочу.
- Не понял?- так же  удивленно переспросил Шлыков.
- Объясняю,- громко сказал Николай. - Оля – моя девушка, ты здесь лишний.
- Это кто так решил? Она  все еще моей женой считается, - раздраженно спросил  Шлыков.
- Я так решил, - тихо ответил Николай. - Иди домой, Шлыков, и дорогу сюда забудь.
Николай развернулся и уже собирался скрыться за дверью, но тут Шлыков схватил его за рукав и потянул на себя.
- Я с тобой еще не закончил, - злобно процедил он.
Он слишком сильно дернул Николая, и в спину  резко отдало болью.
Николай развернулся и свободной рукой с размаху ударил Шлыкова, целясь тому в челюсть. Шлыков заохал, попятился и выпустил рукав, зажал ладонью свой рот и вдруг завыл. На площадку выскочила перепуганная Оля. Шлыков  убрал ладонь и сплюнул кровью.
- Сука! Ты мне зуб выбил, - простонал он.
- Иди домой, Шлыков, - снова повторил Николай.
Шлыков попятился и стал медленно спускаться по лестнице.
Николай вернулся в квартиру  и сразу направился в ванну. Мыл запачканные руки. Он  чувствовал, как за его спиной  сейчас стоит  Оля и смотрит ему в затылок.
- Я твоя девушка?- спросила она у Николая, когда он повернулся.
- Я очень надеюсь, что ты ей станешь, -  ответил он.
                Шлыков не ушел. Он  вернулся с нарядом милиции. Молодой лейтенант  долго выяснял, кто прописан, и кто кому  и кем приходиться. Когда окончательно разобрался, обвел всех троих веселым взглядом, закрыл свой блокнот и предложил:
- Я пойду, покурю сейчас, а вы постарайтесь договориться.
Они сидели молча. Николай разглядывал посуду в серванте, Шлыков  все еще держался за разбитый рот, изредка отрывал от губы носовой платок, разглядывал его, не сочится ли кровь. Оля исподтишка поглядывала то на Николая, то на Шлыкова.
Паузу прервал как ни странно Шлыков:
- Деньги на лечение давай, - сказал он Николаю. – Мне теперь зуб придется вставлять.
Николай  собирался было ответить, но его опередила Оля.
- Вот,  - она  вытащила из кошелька несколько тысячных купюр и протянула Шлыкову, - и больше не приходи.
Шлыков взял деньги, хотел что-то сказать перед уходом, но, посмотрев на хмурого Николая, сдержался и ушел молча.
      Приблизительно  через месяц Николай сделал Оле предложение. Сделал он это просто, обыденно, безо всяких там романтических  вывертов. Он пришел к  ней, подарил букет цветов и, пока она ставила их в вазу, выпалил, глядя ей в спину:
- Оля, выходи за меня замуж.
Она обернулась, долго рассматривала его, как-будто увидела  Николая впервые. Потом просто ответила:
- Ладно. Только сначала мне нужно развестись со Шлыковым.
Он поцеловал ее, но не так, как целуют невесту, а проще, так, как обычно благодарят, слегка касаясь губ во время поцелуя. И все.
Оля развелась через два месяца, а еще через восемь месяцев они поженились.
 «Так красиво началось и так банально закончилось,- подумал Николай – вот интересно, когда и при каких обстоятельствах, она меня возненавидела?»
                Он посмотрел на Лилю. Та допивала третью кружку чая. Она только что закончила  длинный рассказ о своем  дяде-алкоголике,  который проживает один в трехкомнатной квартире, что,  по  мнению Лили,  совершенно не справедливо, и теперь, вместе с чайной паузой,  наконец, наступила тишина.
- Лиля, - тихо сказал Николай и взял ее за руку - пойдем лучше в койку.
Лиля, сделавшая в этот момент глоток горячего чая, хотела что-то ответить, но  вдруг поперхнулась и закашлялась. Она кашляла,  всхлипывала, хрипела, жадно глотала воздух, будто тонула, наклонялась к полу, словно хотела, чтобы этот глоток, вдруг ставший поперек горла, наконец, вылетел наружу. Николай похлопал ее по спине - не помогло, она продолжала исходиться  кашлем. Он постучал еще, сильнее, как будто  хотел из нее что-то  выбить.
Постепенно кашель стал отпускать, Лиля еще продолжала изредка всхлипывать, но все реже и реже. По ее пунцовому лицу  потекла тушь. С этими черными разводами на лице Лиля  походила  на некрасивого Пьеро, и от этого ее нелепого вида Николаю  вдруг стало весело.
- Нет,- сказала она, когда  окончательно успокоилась, - рука у тебя тяжелая.
Она вывалила остатки бисквита прямо на стол, забрала  тарелку и ушла.
«Безнадега» - подумал Николай,  глядя вслед уходящей Лили.
- Без-на-де-га, - произнес он по слогам,  когда дверь за ней закрылась.
Он снова лег на диван и так лежал, долго разглядывая отошедший угол обоев.
«Эх, выпить бы водки!» - мечтательно подумал Николай.
Он еще какое-то время продолжал лежать, запрокинув руки за голову, потом вдруг резко поднялся, рывком напялил на себя узкие джинсы и выскочил из дома.
                В кабаке было полным полно народу. Николай сел за деревянный непокрытый скатертью стол, к которому сразу подошел официант. Вообще,  в заведении было довольно уютно, почти по-домашнему. В углу играл музыкальный автомат, в который двое подвыпивших  мужчин по очереди засовывали деньги. Один заказывал Михаила Круга, другой – Григория Лепса. Но эти двое не раздражали, а скорее дополняли атмосферу этого питейного заведения. В паузе между песнями  вдруг возникало однотонное  ровное гудение  говоривших. Точно вся эта многочисленная толпа, пришедшая сюда, только и ждала, когда закончиться песня, чтобы сказать своему собеседнику что-то важное. От этого гула появлялось  ощущение, что кабак представляет собой  огромный улей с гигантскими пчелами. Звенели бокалы, брякали  тарелки, скрипели вилки, над некоторыми столами висел табачный смог, и все это было частью большой картины под названием кабак.
                Официант принес заказ: графин водки и порцию  дымящегося  шашлыка. Николай налил из графина и сразу выпил. Затем, не закусывая, выпил еще одну и следом еще. Почувствовав, как по нутру  растекается горячая волна, он отправил в рот большой кусок мяса и почти не жуя, проглотил. Налил еще и после четвертой рюмки внезапно стал пьяным, сказывался весь  сегодняшний трудный день. Он отставил рюмку и вернулся к еде. Нарезал крупные сочные куски мяса на маленькие, порционные и потом долго-долго их пережевывал.
                За соседним от Николая столиком разместились четверо кавказцев. Они о чем-то непринужденно разговаривали на чужом гортанном  языке. Говорили громко, так же громко смеялись, выбиваясь из общей тональности заведения. Было похоже, что они своим смехом и разговорами пытаются переорать игравшую музыку. Время от времени, кто-нибудь из посетителей кабака  недовольно оборачивался в их сторону, но горцы не обращали на недовольных никакого внимания.
«Загыркали  твари!» - пьяно подумал Николай, глядя на шумевших кавказцев. Он выпил еще, уже по инерции, потом  внимательно стал следить  за всем, что происходит за соседнем столиком. Пару раз  взглядом  встречался с одним из горцев, с самым разговорчивым из них. Тот, в  очередной раз встретившись с Николаем взглядами, приветливо поднял вверх руку и сказал по-русски:
- Брат, мы к тебе претензий не имеем.
- Еще бы ты ко мне претензии имел!- зло ответил Николай.
Кавказцы повернулись к Николаю все разом. Николай оглядел их с усмешкой, налил еще, выпил, встал из-за стола и нарочито медленно, не сводя  с них глаз, прошел  в уборную. Он ожидал, что кавказцы пойдут за ним, но никто не последовал.
                Вымыв руки, Николай посмотрел на себя  в зеркало. Отражение глядело на него дикими осатанелыми глазами. Ему стало не по себе. «Вот же блин, - подумал Николай - прямо как из фильма ужасов». Он набрал в пригоршню воды и плеснул себе в лицо, пытаясь смыть увиденное. Снова посмотрел. Отражение не изменилось, на него по-прежнему смотрели глаза, одержимые какими-то первобытными инстинктами. «Ну и черт с ним»- подумал Николай  и вернулся в зал к своему столику. Он снова прошел мимо кавказцев, смотрел на них  нагло и с вызовом.
Сел за столик, допил последки из графина, все так же  бесцеремонно поглядывая  на соседей.
Заказал у официанта чашку кофе.
Кавказцы за соседним столиком  засобирались, попрощались друг с другом, и вышли на улицу. Последним из них выходил высокий, крепкого спортивного сложения горец, явно выглядевший постарше остальных. Он вдруг задержался у дверей, потом развернувшись, направился  к Николаю.
«Ну вот, наконец-то…» - мелькнуло у Николая в голове. Он подтянул под себя ноги и весь напрягся, точно сжатая пружина, готовая выстрелить. «Здоровый, черт, - подумал Николай, внимательно разглядывая рельеф крупных мышц  у надвигающегося на него кавказца - ничего, сладим. Вдарю сразу в пах, потом в кадык и по ушам. И хрен с ним, что не по-пацански, как говориться, с волками жить - по-волчьи выть. Остальные на шум точно прибегут. Тот, который говорливый, наверняка  еще и с ножом. Надо будет с  ним аккуратнее…»
Кавказец подошел вплотную к столику.
- Ты почему так?- спросил он, делая акцент на слово «так».
- Как, так? - переспросил Николай, смотря кавказцу прямо в глаза.
Кавказец на минуту замялся.
- У нашего друга сегодня день рождения, - снова заговорил  он. - Мы собрались, чтобы  его поздравить, а тут  ты.
Он  замолчал, не  сводя  с Николая глаз. Потом развернулся, собираясь уходить. Напоследок обронил:
- Ты же ведь не шакал?!
Кавказец ушел. Николай  какое-то время  смотрел на остывающий кофе, почему-то не решаясь его выпить, потом, дернув за рукав проходившего мимо официанта, попросил принести еще водки.
                Из кабака Николай вышел уже когда стемнело. Возвращался  домой пешком, шел медленно и, не смотря на то, что выпил много, не качался, а  походкой своей больше напоминал сильно уставшего человека.
Вдоль широкого, длинного проспекта, пронизывающего весь город, тянулся такой же длинный сквер. Сквер был пуст и темен. Николай шел по нему медленно, не спеша, боясь оступиться в темноте. Поглядывал на залитый фонарями и уличной рекламой проспект, по которому нет-нет на бешеной скорости проносились дорогие иномарки. Время от времени встречались, ожидающие клиента, проститутки. Они, маленькими стайками стояли  рядом с пустыми остановками, на перекрестках, но всегда в стороне от изливающегося дорожного освещения. К стайкам подъезжали машины. От общей группы отделялась  барышня или вдруг появлялся, невесть откуда, молодой человек. Он или она подходили к машине, наклонялись к открытому окну, и начинался торг. Иногда попадались, выхаживающие в одиночестве, дамы не первой свежести. Они прохаживались  вдоль бордюров, нисколько не смущаясь выпирающих оплывов из-под своих коротеньких топов. То одна, то другая дама с интересом поглядывали на одиноко бредущего  Николая.
                Он  вышел из темноты на освещенную площадку  для  детских игр. Николаю вдруг показалось,…нет, он готов был поклясться, что слышит плач. Плач был тонким, едва доносимым, напоминающим мяуканье маленького котенка. Николай оглядел детскую площадку.
- Кто здесь?- спросил он.
Ответа не последовало. Николай обошел площадку, ожидая найти источник этого жалобного плача.
                Он заметил ее около горки. Она сидела, свернувшись калачиком в  игрушечном домике, и тихонько плакала. Он оторвал ее руки от лица, и от увиденного ему стало не по себе. Ее левый глаз заплыл полностью, губа была разбитой и припухшей, а под носом  запеклась кровь.
- Кто тебя так? - спросил Николай.
Он вытащил ее из домика, она оказалась невысокая, худенькая. Наверное, она была  симпатичная, но не сейчас. Одета была с вызовом: коротенькая юбка-колокольчик, откровенная блуза и туфли на шпильках.
«Из  придорожных» - догадался Николай.
- Кто тебя?- снова спросил он.
- Они…они мне сказали, что я денег должна, - всхлипывая, заговорила девушка - отработаешь, говорят, на субботнике. А я на субботник не пошла. Собрала вещи и хотела уйти, а они меня догнали, отобрали паспорт, отняли все и…
Она прижалась к Николаю, как-будто только и ждала, когда он появится, и зарыдала.
- Ну, все! – Николай брезгливо  оторвал ее от себя. – Теперь пошли.
- Куда? – все еще всхлипывая, испуганно спросила девушка.
- Куда, куда? Вещи твои забирать, - решительно сказал Николай.
Еще раз внимательно оглядел девушку, потом спросил:
- Тебя как звать-то?
- Лера - ответила  та.
- Вот что, Лера, ты ничего не бойся, мы сейчас  твои вещи заберем, а потом решим, что делать дальше.
Они поднялись на последний этаж  кирпичной  многоэтажки. Лера позвонила. Дверь открыла полуголая девица, которая, вдруг испугавшись Николая, тот час исчезла. Они вошли внутрь.
- Иди, собирай вещи, - сказал Николай.
Лера нырнула  в ту комнату, куда скрылась девица.
Николай прошел на кухню. Двое курили кальян, вальяжно развалившись на мягком кухонном уголке. Они равнодушно посмотрели на вошедшего, выдыхая почти одновременно смрадный дым. Один  из них был толстым, с красными воспаленными глазами. Толстому было жарко. Он сопел, носовым платком вытирал со лба испарину, тер красную загорелую шею. Мокрые круги выступили под мышками на его рубашке. Он то и дело отрывался от кальяна, прикладываясь к запотевшей бутылке минеральной воды. Второй был худым и длинным. Он из-под стола далеко вперед вытянул свои худые ноги, качая ими из стороны в сторону.
- Два брата – хер да лопата, - вместо приветствия произнес Николай.
Он нагнулся к толстому.
-Ты, - обратился к толстяку Николай, - где паспорт Леры?
- Она нам денег должна, – лениво произнес  толстяк. - Принесет деньги - получит паспорт.
- Мне нужен ее паспорт, - грозно сказал Николай и слегка ткнул толстого в живот.
- Сначала деньги, - равнодушно ответил толстый.
- Ты че, меня достать решил?
Николай схватил его за горло и слегка надавил на кадык. Толстяк захрипел, испуганно замахал руками, показывая на небольшой сейф. Сейф стоял на холодильнике. Николай потянул за ручку. Сейф оказался открытым. В самом низу лежало несколько паспортов. Николай нашел нужный и сразу убрал его в карман.
-Это беспредел, землячок, - вдруг загнусил, все это время молчавший,  худощавый.– Ответить придется.
- Перед  тобой  мне, что ли, отвечать, мерзота? - усмехнулся Николай.
Он развернулся и увидел в коридоре Леру. Та испуганно заглядывала на кухню.
- Ты все? – спросил ее Николай.
Лера кивнула.
- Тогда на выход.
- Теперь не обижайся, землячок,- услышал  Николай снова гнусавый голос. - Ходи теперь, оглядывайся.
- Ах, ты, вы****ыш!- разозлился Николай.
Он схватил стоявший на плите чайник и с размаху швырнул им в худого. Чайник попал прямо  в голову. Худой ахнул от боли и схватился  руками за лицо. Николай  взял испуганную Леру под руку  и быстро вышел с ней из притона.
- Что теперь? - спросила его Лера, когда они оказались на улице.
- Поздно уже,-  подумав, ответил  Николай,  -  заночуешь у меня. Утром решим, что дальше делать.
                До дома шли молча. Николай шел медленно, все той же усталой походкой. За ним плелась Лера, неся в руке свою сумку с вещами. Иногда она, как собачонка, обгоняла Николая, заглядывая тому в лицо. Потом отставала и снова плелась где-то позади.
Наконец они пришли. Николай открыл дверь и  зажег  свет. Лера огляделась.
- Ты один живешь? – спросила она.
- Теперь один,- ответил Николай. - Сегодня разъехались.
- Почему она ушла?- снова спросила Лера.
Николай замолчал, обдумывая, что ответить.
- Наверное, устала жить со зверем. Ты бы вот смогла всю жизнь прожить рядом с волком, каждый день ожидая, что он в тебя вцепиться?
У Леры округлились глаза.
- Ты что, ее бил?
- Думай что говоришь! – сердито сказал Николай и постучал пальцем по виску. - Значит так, - сказал он уже миролюбиво, - на кухне холодильник, найдешь, что поесть. В  ванной мыло, шампунь, полотенце, короче, разберешься. Ляжешь на диване. В общем, хозяйничай, а я спать.
Он забрал из комнаты подушку и покрывало, бросил их прямо у балконной двери и улегшись, сразу заснул.
                Проснулся уже утром. На кухне что-то шкварчало, и до Николая доносились вкусные запахи. Он встал, отметив, что с похмелья не болит голова. Правда, ужасно хотелось пить.
На кухне хлопотала Лера.
- Доброе утро, - сказала она Николаю.
Николай кивнул, налил себе воды из-под крана и залпом осушил целый бокал.
Лера поставила на стол сковороду с только что приготовленной яичницей.
- Извини, но у тебя кроме яиц в холодильнике ничего - сказала она.
Николай махнул рукой, мол, и так все хорошо.
                Они завтракали. Николай с удовольствием умял половину сковороды, выпил две кружки чая, заглушив ими  похмельную жажду. Он отметил про себя, что сегодня Лера выглядит куда лучше, чем вчера. За ночь немного спала опухоль, а синяки она скрыла под тональным кремом и пудрой.
- Я тут подумала,- сказала Лера, когда они позавтракали,- к себе поеду, домой.
Николай согласился.
- Да,- сказал он,- тебе так будет лучше.
Он вызвал такси и поехал вместе с ней на автовокзал.
Автобус  ожидал пассажиров. Лера поднялась в него, положила свою сумку на сиденье и снова вышла.
- Спасибо тебе,- поблагодарила она Николая и, обняв, поцеловала в щеку.
- Не за что,- ответил Николай.- Береги себя.
Он обнял ее, крепко прижав к себе.
- Ну, все, иди.
Она вернулась в автобус, помахала на прощание через стекло.
Николаю снова захотелось пить. Он развернулся и быстрым шагом пошел к зданию автовокзала.
                В туалете долго пил воду, припав губами к крану. Потом, нагнувшись, намочил волосы на голове, умыл лицо. Подняв голову, посмотрел в зеркало. В еще не высохшей  водной пелене он заметил, что за спиной кто-то  промелькнул. Он протер глаза, и вдруг  увидел вчерашнего  худого, которому в голову швырнул чайник.
- Иди сюда, гаденыш!- крикнул Николай, схватив  одной рукой  худого за ворот рубашки.
Худой  вывернулся, оттолкнул Николая и бросился к двери. Николай бросился было за ним, но его ноги подкосились  от  вдруг наступившей ватной слабости. Он пропустил удар, точнее даже его не почувствовал. Только по левому боку неприятно побежал теплый ручеек,  и он упал, теряя сознание.
                Николай  парил в огромном безмятежном океане, не ощущая времени, не чувствуя, где находиться верх, а где низ. В кромешной темноте, он блаженствовал,  не открывая глаз, слушал, как где-то далеко шумят волны, как они шуршат, выбрасываясь на берег. Прислушивался к голосам. Один голос  был похож на мужской, он все время басил, а другой был тонким, нежным, женственным. Этот женственный голос разговаривал с ним, звал его, пел ему песни. И он слушал его и, не ведая, кому этот голос принадлежит, любил его.
              Внезапно весь этот бескрайний океан закрутило, будто засасывало в глубокую воронку, а потом,  как будто прорвало, и вода стала уходить. И его вместе с этой водой стало тянуть вниз, толкать, отчего ему  стало страшно. Он открыл глаза. Где-то внизу, куда его тянуло и толкало, он увидел свет. Сначала он светил тонким неясным лучиком, но свет рос, становился ослепительным, и вот, на него уже больно смотреть. Он закрыл глаза, а свет  болезненно-белым продолжал донимать его, ослепляя через закрытые веки.
Его вдруг подхватили и потащили к этому свету. Подняли  на руки и  легонько хлопнули по слабому телу. И он, от страха ли, или от обиды громко заплакал. Те же сильные руки вдруг подбросили его, а потом, очень аккуратно положили на что-то мягкое и теплое. Он заплакал сильнее, но тут уже знакомый голос, тот самый, который он любил, успокоил: «Здравствуй, мой сыночек, мой маленький, а мы тебя уже заждались». Он перестал плакать и открыл глаза.
                Николай очнулся  и сел с открытыми глазами. Совсем рядом что-то шумело, жужжало, пищало. Звуки были тихими, мерными, но почему-то раздражали.  Голова кружилась, ее тянуло вниз, он чувствовал сильные приступы тошноты. Он подумал, что было бы неплохо выпить как можно больше воды, чтобы стошнило и, быть может тогда станет легче.
- Пить, - попросил Николай.
Появилась медсестра.
- Вам нельзя вставать, лежите.
Она хотела уложить Николая обратно, но он не позволил. Медсестра ушла.
                Николай огляделся. На кушетках тут и там лежали мужчины и женщины, некрасивые, с открытыми ртами, с трубками, торчащими  изо рта и из носа. У некоторых  дренажные зонды входили прямо в живот, да не по одному, а сразу несколько.
- Матрица, ****ь, - выругался он.
- Кто здесь ругается? По губам сейчас надаю, - услышал Николай голос.
Пришли врач и медсестра. Врач потрогала лицо, посмотрела глаза, зашла за спину, дотронулась до повязки. Медсестра принялась обтирать Николая влажными салфетками. От этого обтирания ему стало немного лучше.
- Ну что ж, хорошо,- сказала врач, потом добавила, уже обращаясь к Николаю. – Вы хоть понимаете, как вам повезло? Вы в рубашке родились. Можете считать сегодняшний день еще одним днем рождения.
                Николай посмотрел в окно. Зеленые кроны деревьев слегка раскачивались, шелестели листьями под  легким  дуновением  ветерка. И шел снег, кружил, метался, большими, рваными хлопьями скользил по окну, пытаясь прорваться сквозь прозрачную преграду. Ветерок приносил откуда-то эти снежинки, и их становилось все больше и больше. Они сваливались на подоконнике, образуя хлопковый полупрозрачный сугроб.
«Как странно,- подумал Николай, - тополиный пух. Для него еще так рано!»
                Ему захотелось, чтобы этот пух вот прямо сейчас залетел в реанимацию, кружил здесь, чтобы он падал на людей,  засыпал бы всех лежавших, укрыл бы, точно пуховым одеялом, чтобы  прилипал к нему, садился на влажное тело, а  он  сдувал бы этот пух, но сдуть никак не смог.
Николай на самом деле стал дуть на воображаемый залетевший тополиный пух.
- Что с вами? Вам не хорошо?- настороженно спросила медсестра.
- Мне хорошо. Мне сейчас очень хорошо, - ответил ей Николай и абсолютно счастливый улыбнулся…


Рецензии
Трудная судьба у Николая. Но душа-то у него добрая, отзывчивая. А потому веришь, что все у него будет хорошо. Найдет женщину, которая полюбит его по-настоящему. С уважением, Александр

Александр Егоровъ   31.03.2019 00:41     Заявить о нарушении
Иногда поражает, как людям живущим с ежеминутной болью, удается оставаться добрыми и отзывчивыми. Вот уж действительно - большое сердце, как океан.
Спасибо за отзыв.
С уважением
Дмитрий

Дмитрий Подборонов   31.03.2019 10:52   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.