Дом Кошкина. Часть 1. Маша Бланк. Глава четвертая

Глава четвертая.

Как же храпит, этот дядя Степан! В банный таз стучи, не разбудишь! Пока мать дубинкой по пузу не стукнула, не успокоился, гад! Сидит теперь за столом, водичку пьет. А вчера полбутылки самогона выжрал. И почти все сало, что мы с Генкой принесли. Правда, потом он тушенкой вернул. И Генке тоже. Да и матери шоколад. У немцев выклянчил… попрошайка…

 А нудил-то весь вечер, нудил! Какие немцы хорошие, и как скоро они Украине независимость дадут. И что для этой цели приехали такие известные люди, как пан Сциборский и пан Сенык, которые украинское государство и конституцию устанавливать будут. И каким большим человеком он может стать, и какие важные люди у него теперь в знакомых. А пан голова городской гражданской администрации, так тот теперь чуть ли не лучший его друг, и он похлопочет, чтобы половину дома, отобранного у нас при советской власти, вернули. Ну-ну, посмотрим.

 Хотя дом, конечно бы не помешал. Раньше у нас две комнаты было, и в каждую вход со двора. А между ними дверь. Но потом на подселение прислали участкового Кошкина, тот проход наглухо замуровал, и остались мы с отцом и матерью втроем в одной комнатушке. А потом он батьку еще и посадил, сволочь! В первые дни войны всех милиционеров забрали на оборону города и Кошкин, заколотив досками окна и двери, ушел на фронт. Так и стоит заколоченной вторая половина.

— Как здоровье, дядя Степан, — ехидно ухмыляясь, спросил я, — похмелье мучит?

Допив залпом стакан воды, Степан потрусил головой, издал какой-то непонятный, похожий на мычание звук и, опустив стакан на стол, громко и с удовольствием отрыгнул.

— Сначала водички попить, потом сто грамм, и снова жизнь наладится, — не обратив внимания на ядовитый тон моего голоса, уверенно ответил он.

— У тебя, может, наладится, а у других уже никогда.

— Это у кого это, у других, а? — даже не взглянув в мою сторону, без особого интереса выдавил из себя Степан.

— А у тех, кого ты убил! Там, в Богунском лесу! Забыл? Или водка память отшибла? — неожиданно для самого себя я крикнул Степану прямо в лицо.

Эта мысль третий день не давала покоя. Я знал ответ. Или думал, что знаю. Но теперь я должен был выяснить наверняка.

Все еще пьяные глаза округлились, брови, сморщив лоб, поползли вверх, а лицо Степана, и без того раскрасневшееся от алкоголя, стало совершенно багряным.

— Я? — Степан ткнул себя кулаком в грудь и всем телом подался вперед. — Я никого не убивал! С чего ты взял, что я кого-то убивал? У меня даже патронов в подсумке нет!

— Как это — нет? — удивился я, с недоверием переведя взгляд на лежавшую на столе портупею и пристегнутые к ней кобуру и кожаный патронташ.

— А вот так! Револьверные еще не поступили. Немцы-то полицию трофейным оружием снабжают. Винтовка Мосина да старый наган. Красная Армия, когда драпала, много их побросала. Теперь интенданты собирают. Только вот когда они все это подсчитают, оформят, да нам передадут — неизвестно. Бюрократия одним словом, мать ее … Так что полицейская дубинка — вот и весь мой арсенал. Да и вообще… я в палачи к немцам не нанимался! Я в украинской гражданской администрации служу! Сотрудником охраны правопорядка. Мы народ защищаем! Мародеров ловим, грабителей. Да ты сам пойди, погляди! В управе рядом с немецким желто-голубой флаг висит. Новая власть мы, понимаешь? А у каждой власти своя криминальная полиция полагается. Вот Кошкин, например. Он при Советах участковым милиционером был, так? А теперь — я на Рудне хозяин! Криминальоберассистент Янковец! А? Как тебе? Звучит? То-то… Это вроде как милицейский старшина будет… или может даже инспектор, — Степан самодовольно задрал нос и, собрав все еще пьяные глаза в кучку, замер в тщеславном ожидании, видимо, рассчитывая заполучить мое одобрение или как минимум похвалу. Напрасно. Совсем другие мысли роились в голове…

— Тогда что ты делал в лесу? — не унимался я. — Поехал посмотреть, как другие убивают? Или, может, как убивают других?

— Да нет же! Нам на усиление явиться приказали. Для охраны. Мы грузовики на мотоциклах сопровождали. Да и почему не поехать, Коля? Вещичками разжиться. Чего добру пропадать?

— Так ты еще и крохобор! Тогда кто их убивал? Кто?!

— Да мало ли! У немцев для этого специальные войска есть. Айнзатцгруппен. Каратели. А если конкретно, так в том лесу зондеркоманда четыре-А всем заправляла. С ними и от полиции добровольцы. Всякие, кто на евреев да на советскую власть сильно обиженные. К тому же военнопленных из лагеря человек двадцать набрали. Пока двадцать. Немцы из них батальон вспомогательной полиции сформировать хотят. Только тем сразу сказали: или бегом в расстрельную команду, либо самих под расстрел. А жить-то хочется. Вот они и идут. А куда деваться? Они в лагере каждый день сотнями мрут. Но это всё они, Коля. А я совсем другое дело. Я жалование от украинской гражданской администрации получаю. Не от немцев. Вот, посмотри. У меня на пилотке что? Украинский трезубец! Не свастика. А на рукаве желто-голубая повязка. И в криминальной полиции, Коля, только украинцы служат. Не так, как в батальонной, куда всех подряд гребут. Вот еще чуток подождать, немцы Киев возьмут, и ОУН в столице провозгласит Независимую Украинскую Соборную Державу. Будем мы тогда самая настоящая украинская власть. Во как! — довольный собой Степан выглядел так, будто бы его только что избрали в гетманы.

— А с чего это немцам вам власть давать?

— Как с чего? — воодушевленно продолжил он. — У нас теперь с немцами национальная интеграция! И еще это... как его… кола-бора... Тьфу, черт! Язык сломаешь! Коллаборацьён! Вот! Сотрудничество, значит. Мы, украинцы, — родственная германцам кровь!

— Чего? — насупившись, я исподлобья взглянул Степана, — это с каких это пор славянин германцу родственник?

— Эх, Коля. Непросвещенный ты человек. Ну, ничего. Я тебя на выступление пана Сциборского возьму. А пан Сциборский — один из важнейших руководителей Организации Украинских Националистов. ОУН сокращенно. Послушаешь, как он грамотно все растолковывает. Он сейчас со своими соратниками здесь, в Житомире. Умнейший человек! Он даже украинскую конституцию написал. Так что будет у нас с тобой, Коля, своя Украина. Вольная … Без кацапа, без жида и без ляха!

— И чем это вам русские, евреи и поляки не угодили? А, Степан? — снова взбесился я.

— Ну, как чем, — невозмутимо продолжал он, — русские у нас Восточную Украину отобрали, поляки — Западную, а евреи — так они украинский народ вот уже триста лет грабят.

— Это кто ж тебя триста лет грабил? — закричал я, и гнев внезапно совершенно овладел мной. Вскочив со стула, я подбежал к Степану, схватил обеими руками за форменный галстук и с силой притянул к себе. — Кто? Может быть, Маша, которую твои так называемые добровольцы убили? Она у тебя что? Кусок сала украла? Ей было четырнадцать лет! Всего четырнадцать! Или может, это ее отец тебя обворовал? Он был портной! Простой портной! Костюмы шил… и моему отцу тоже! Так что не выдумывай мне тут про коллективные национальные наказания. Я этого не приму! Слышишь меня? Не приму!

Я подскочил к скрывавшему замурованный проход в комнату Кошкина шифоньеру, распахнул дверцы и, вытащив оттуда отцовский костюм, швырнул им в Степана.

— На, носи! Ни разу ненадёванный! Батьке он больше не понадобится! — не уставал кричать я. — Только помни. Всегда помни. Его пошил человек, которого вы убили!

— Портной, говоришь? А почему ты решил, что он мертв? Если портной, то, надо полагать, полезный для германского Рейха человек. Рабочих-то не тронули. Только комиссаров, да евреев, которые коммунисты, постреляли. Ну, там, интеллигенции чуток. А остальные живы да здоровы. С чего ты взял, что их убили? — Степан вопросительно посмотрел на меня.

— Потому что я к ним заходил. Они уже три дня домой не возвращались.

— Хе-хе, — усмехнулся он, — так, конечно не возвращались. У всех евреев теперь новое место жительства. Они на Замковой горе кучненько проживать будут. От польского костела до старой тюрьмы. И спуск к реке им тоже дали. Воды набрать да постирать… Так что, может, Маша твоя там. Целая и невредимая. А ты мне тут истерику закатил. Галстук, понимаешь, помял. Кто теперь гладить будет?

Маша жива? Неужели она все-таки жива? На Замковую гору? Бежать прямо сейчас? Ах, только бы Степан оказался прав…

— Но ты особо не мечтай — туда не попадешь, — угадав мои мысли, продолжил он, — весь район «Еврейских домов» немцы «колючкой» обнесли. Войти можно, а вот назад пути нет. Дорога в один конец.

— Степан! Помоги мне туда попасть, — взмолился я, — прошу тебя, Степан! Я должен туда попасть!

— Ну ты точно сдурел, хлопец! У тебя что, из-за этой малолетней жидовки мозги совсем набекрень стали? Забыл, что из-за нее нас чуть не убили? Ой, не дури, Колька. Ой, не дури…

Злость до дрожи в руках неослабно душила меня. Казалось, Степан прав, и от пережитого два дня назад потрясения я действительно схожу с ума. Хотелось броситься на пол, биться об него руками, ногами, всем телом, дико и неистово кричать и, бесновато извиваясь, корчиться в буйном припадке. Но внезапно появившаяся надежда помогла устоять и не сдаться.

— Степан, если ты не поможешь, я матери все расскажу. Скажу, что ты людей убиваешь. Что с мертвых одежду снимаешь и за самогонку отдаешь. Я скажу…

— Но это неправда! — вскричал он. — И ты это знаешь!

— А мне плевать! Если ты не поможешь — именно так я и скажу. Отбеливай себя потом, как хочешь!

— Но даже, если мы туда попадем, как нам ее отыскать? Туда людей тысяч пять согнали!

— Я найду, Степан. Найду. Только помоги мне!

— Но как?

Я схватил лежавшую на столе полицейскую пилотку с трезубцем и, нахлобучив себе на голову, лихорадочно продолжил:

 — Я поеду с тобой в коляске. Если немцы что спросят — скажешь, я юный полицай. Ну, вроде их гитлерюгенда. Скажешь, что я этот, ну… polizeijugend!

— Полицайюгенд? — недоверчиво переспросил Степан. — А есть такое?

— Не знаю. Нет, так будет! Ну же! Решайся!

Я схватил стоявший на столе пустой стакан, до краев наполнил самогоном и протянул Степану.

— Пей! Может, соображать начнешь.

Степан, давясь, опустошил стакан, взял со стола кусочек хлеба и, медленно пережевывая, о чем-то задумался. Лицо его заметно повеселело, и из-за воздействия алкоголя, то, что еще минуту назад казалось ему сложным и неосуществимым, теперь выглядело таким же легким, как выпить стакан воды.

— Ну, ты, Колька, шальной! — наконец заговорил он, — смотрю на тебя — вылитый отец. Тому тоже, если в голову бывало что взбредет — не угомонится, чертяка, пока не сделает. Что ж… в принципе, можно. Я — полицейский. Ты — мой племянник. Можем заехать без особых подозрений. Только без глупостей. Найдешь, два слова скажешь и назад. Понял?

— Jawohl, Herr Offizier! «Так точно, господин офицер!», — козырнул я Степану, чтоб хоть как-то его подбодрить.

— Ладно, юный холера-полицай. Собирайся. А я пока еще глоточек, чтоб горло промочить, — ухмыльнулся Степан.

Мы мчались по Ровенской улице. Так теперь называли эту дорогу, соединявшую центр с Богунией. Сидя в коляске мотоцикла, я крепко придерживал рукой Степанову пилотку, глубоко нахлобученную на взмокший от волнения лоб. Она была мне велика, и я боялся, что ее снесет. Я думал о Маше. Смогу ли я ее найти? Ведь там пять тысяч человек. На узком пятачке Еврейского базара целых пять тысяч человек!

Не доезжая до бывшей площади имени Розы Люксембург, Степан свернул в переулки и, минуя польский костел, вырулил на Кафедральную, где мы уткнулись в длинный ряд столбов, густо укутанных блестящей на солнце колючей проволокой. Въездом служил прямоугольный деревянный каркас ворот с прибитой по диагонали доской, на которой висела табличка с надписью «Sperrzone. Durchgang verboten». «Запретная зона. Проход воспрещен». Сразу за ним начинался район «Judenhaeuser». «Еврейские Дома». Именно так, по словам Степана, немцы называли теперь это странное место.

— Здорово, Петро! — бодро крикнул Степан полицаю, охранявшему въезд. — Отворяй ворота. Молодая смена прибыла. Надо племяннику показать, где все наши враги попрятались. Пусть знает их в лицо.

— Племянник твой? — кивнув в мою сторону, поинтересовался постовой, — так ты б ему хоть дубинку дал, чтоб собак этих по улице погонять.

— Дам я ему дубинку. Не сомневайся. Отворяй!

Ворота открылись, и через узкие улочки старых домов, на первых этажах которых располагались запертые сейчас лавки, аптеки и магазинчики, мы выехали на прорезную Гостиную улицу. Степан медленно ехал вдоль, время от времени притормаживая и предоставляя мне возможность внимательно рассматривать находившихся там людей. Их оказалось меньше, чем я ожидал.

— Хочешь сказать, тут пять тысяч человек? — спросил я.

— Ночью да, сейчас нет. На работах все. Трамвайные пути на вокзале прокладывают. Немцы хотят грузовой трамвай прямо к железнодорожным путям подвести. Чтоб уголь удобней грузить было. Для электростанции. Так что сейчас здесь только дети и старики. Ну и всякие там больные да кривые.

И действительно. То тут, то там были видны небольшие группки старушек с малыми детьми, сосредоточенные в местах, где была хоть какая-то тень, едва защищавшая их от беспощадного августовского солнца. В глубине одной из подворотен я заметил десятка два интеллигентного вида пожилых людей, обступивших расставленные прямо на проезжей части табуреты с шахматными досками на них. Плотным кольцом вокруг игроков сгрудились слетевшиеся со всех концов гетто стайки неугомонной детворы и, шумно комментируя каждый ход, увлеченно наблюдали за игрой. Что это? Шахматный турнир? Как до войны в центральном парке? Но кто мог его проводить? Конечно же! Это обязательно должен быть Максимилиан Соломонович! Лучший шахматист города и наш с Машей учитель истории!

— Степан, давай туда, к шахматистам, — напряженно-приказным тоном сказал я и жестом указал направление.

— Ты смотри, как раскомандовался, — усмехнулся он, — ну да ладно. К шахматистам, так к шахматистам.

Я на ходу выпрыгнул из коляски и, растолкав столпившихся людей, к радости своей действительно обнаружил среди них Максимилиана Соломоновича в мирной и тихой задумчивости склонившегося над шахматной доской.

— Максимилиан Соломонович! Как хорошо, что я вас встретил! — воскликнул я, хватая его за плечо.

Он на секунду оторвался от игры и, не скрывая заметного удивления, недоверчиво на меня посмотрел.

— Волынчук? И какими же неисповедимыми судьбами, позвольте спросить? Неужели в сей трудный час, вы решили проявить интернациональную солидарность? Похвально. Но очень глупо! Вам не стоит здесь находиться.

— Я ищу Машу Бланк, — пояснил я, — скажите, Максимилиан Соломонович, вы случайно не видели ее?

— Ну почему же не видел? — рассеяно пробормотал он. — Беренбойма Сему видел, и Вайнштейна и…

— Маша Бланк. Я ищу Машу Бланк, — медленно, чеканя каждой слово, повторил я, — где она?

— Если не ошибаюсь, молодой человек, они разместились в старой тюрьме. Немцы двери всех камер открыли и уголовников выпустили. Теперь там живут евреи. А уголовники, по всей видимости, будут жить в наших домах. Какая ирония. Вы не находите, юноша? — философским тоном заметил старый учитель.

— Спасибо, Максимилиан Соломонович, спасибо, — поблагодарил я и побежал назад к мотоциклу.

— Поищите на третьем этаже. Я думаю, она на третьем этаже, — послышались вдогонку слова доброго старика.

— Давай к тюрьме. Она должна быть там, — запрыгивая на заднее сиденье мотоцикла, крикнул я Степану, — гони! Если она жива, и мы ее найдем, я тебе целый сверток табака подарю!

— Тогда — есть, командир! С этого надо было начинать! — Степан газанул и направил мотоцикл в сторону Чудновской улицы, в начале которой располагалась старая тюрьма, упомянутая, по словам нашей учительницы русского языка, еще самим Короленко в повести «Дети подземелья». И хотя в ней он называл Житомир Княж-городком, по описанию все сходилось.

 К тому же, однажды посетив на короткое время родной город, Владимир Галактионович проживал в соседствующем с Милицейским узеньком Глухом переулке, который находился довольно близко от дома бабы Гали, и она не раз повторялась, что в давние времена, будучи еще совсем молодой, была с ним лично знакома. Яички свежие с базара да прямо в руки ему и продавала. Клялась, копеечку не жал.

После того, как перед самой войной к фасаду дома Короленко прикрепили памятный знак, истории бабы Гали стали обрастать все новыми и новыми подробностями. Однажды ее даже пригласили в городской лекторий поучаствовать в литературных вечерах, на которых она благополучно договорилась до того, что в свое время чуть ли не ежедневно и собственноручно готовила известному писателю гастрономические обеды, после которых его всенепременно посещало истинное вдохновение. «А ведь начиналось-то все с дюжины яичек!», — посмеивался Генка, с любовью обнимая словоохотливую бабулю.

Ну вот, наконец, и тюрьма. Когда-то Короленко назвал ее «лучшим архитектурным строением города», и возможно в его детстве она такой и была. Но теперь старый острог начал заметно разрушаться и выглядел довольно уныло. Я соскочил с мотоцикла, через открытые ворота проник внутрь и по лестнице взбежал на третий этаж. Говорят, когда-то, еще при царе Горохе, тут был иезуитский монастырь, но потом его закрыли и кельи превратили в темницы. Никогда не думал, что вот так запросто когда-нибудь здесь окажусь. Я никогда не думал, что вообще могу оказаться в тюрьме! Но сейчас двери камер были распахнуты настежь, а некоторые даже сняты с петель и брошены бесхозно валяться в мрачной темноте сырых тюремных коридоров.

— Маша Бланк! Кто видел Машу Бланк? — я бежал по переходу, заглядывая в каждый каземат и громко называя ее имя.

— Она здесь, — послышался слабый детский голос, и из последней камеры вышел мальчик лет семи, — в этой комнате.

В комнате? Малыш еще не знает слова «каземат», а уже вынужден в нем жить, с горечью подумал я, вбегая внутрь.

Я увидел ее сразу. Не знаю как. Просто посмотрел и мои глаза из всех находивших там людей сами выбрали именно ее. Положив ладони на колени вытянутых ног, она сидела на полу и, прислонившись головой к стене, недоверчиво смотрела в мою сторону. Что это? Она меня не узнает? Я посмотрел вверх. Солнечные лучи едва пробивались сквозь узкое зарешеченное окошко, расположенное почти под самым потолком. Конечно же! Она не видит моего лица. Здесь так не хватает света! Я подошел к Маше, опустился рядом с ней на колени и взял ее руки в свои.

— Это я. Коля. Теперь ты видишь меня?

— Коля, — измученно улыбнулась она, — Коля Волынчук. Но почему ты здесь? Ведь ты не должен, правда?

— Нет … но я пришел. К тебе …

 — Зачем?

Я замешкался, не зная, что сказать. Если бы я задал этот вопрос себе, я бы тоже не смог на него ответить. Зачем я здесь? Мы не виделись почти три месяца школьных каникул. Я ведь даже о ней едва вспоминал. Но вновь случайно встретив в Милицейском переулке и узнав, что она может уехать навсегда, непонятно откуда взявшаяся немилосердная тоска, крепко стиснув щупальцами сердце, завладела им и с тех пор не отпускает ни на миг. И теперь, зная, какая чудовищная опасность нависла над самим ее существованием, тоска превратилась в разрывающую на части душевную боль, терзающую мозг и заставляющую в бессилии кричать: «Я не могу ее потерять!»… Как все ей это объяснить?

— Просто я подумал, что если вы никуда не уехали, то, наверное, вы здесь и я хотел… я думал… — не найдя нужных слов, пробормотал я.

— Это уже не важно, — угадав мое замешательство, мягко перебила Маша, — просто хорошо, что ты пришел. Я здесь совсем одна. Папу с мамой каждое утро забирают на работы и возвращают поздно. А я сижу и жду, когда они вернутся. Папу вчера побили. Мне так его жалко… Что теперь с нами будет?

Я мысленно старался подобрать те убедительные фразы, что способны хоть ненадолго мало-мальски снять тревогу, но чувствовал, что все напрасно. Что ей сказать? Смогу ли я еще сюда пробраться? И если да — не будет ли слишком поздно?

— Я что-нибудь придумаю, Маша. Должен же быть какой-то выход. Это не может продолжаться вечно!

— Нет. Вечно не может. Однажды приедут машины, и нас увезут.

— Но…

— Не надо, Коля. Здесь все обо всем уже знают, — опустив глаза, тихо шепнула Маша, и ее лицо трогательно застыло, снова став похожим на мраморные изваянья древнегреческих богинь, отображающие кроткую покорность судьбе.

— Ты не должна сдаваться, Маша. Все может измениться в одночасье. Поверь мне! За последние три дня я в этом уже не раз убеждался. За этими стенами жизнь продолжается, и мы все еще часть этой жизни, — я все же пытался хоть как-то ее ободрить.

— А что за ними? — спросила она, — я даже не знаю…

— А мы посмотрим!

Я оглянулся по сторонам. Помещение было довольно просторным, и посередине на больших камнях лежала деревянная, обитая по углам железом массивная тюремная дверь, служившая, по всей видимости, импровизированным столом для обитателей этого мрачного места. Я подошел к ней и толкнул ногой. Сдвинулась она лишь на чуть-чуть.

— Кто-нибудь может мне помочь? — обратился я к сидевшим в полумраке людям.

Из темноты вышли два парня, с виду лет шестнадцати и удивительно похожие друг на друга. «Яша, который уже купил почтовые марки», — мелькнуло в голове. С трудом мы оттащили дверь в сторону, приподняли ее и под наклоном уперли в стену прямо под единственным источником солнечного света, скудно освещавшим каземат. Я жестом подозвал Машу, подсадил ее и она, упершись ногами в вырезанный посередине двери проем, когда-то служивший «кормушкой» для подачи пищи арестантам, выпрямилась и ухватилась за прутья тюремного окна. Я вскарабкался вслед за ней.

Из окна третьего этажа был хорошо веден крутой, поросший мелким кустарником спуск к узенькой и мелководной речушке Каменке, куда мы с Генкой часто бегали купаться да пиявок для аптекаря Фельдмана ловить. Ближний берег реки был совершенно пустынен и лишь два полицая, рассевшись на бревнах и покуривая, охраняли проход через каменный брод на Малёванку. Дальний же берег, застроенный маленькими сельскими хатами, полого уходил вверх, и казалось, жил своей обыденной и повседневной жизнью. Женщина с бидончиком. Мальчишки с удочками на берегу. Запряженная в телегу старая кляча равномерным шагом ползет куда-то в гору давно знакомой дорогой. Там было все, как всегда. Там, но не здесь.

— Ближний берег совсем пуст, — задумчиво произнес я.

— Он почти всегда такой, — грустно заметила Маша, — по утрам дают всего два часа, чтобы спуститься и набрать воды. Многие не успевают. И стирать в реке тоже больше не разрешают.

Я обнял Машу, и мне казалось, что вместе мы можем вечно наблюдать, как на дальнем берегу неспешно протекает жизнь других людей, вероятно, такая же полная тревог и страданий, которые принесла нам эта война…

— Ну вот ты где! Я полтюрьмы обежал, а он тут в окошко пейзажами любуется! — за спиной послышался взбудораженный голос Степана. — Так, голубки, прощайтесь, потому что уже все! Пора!

Степан сгреб нас в охапку и, осторожно сняв с двери, поставил на пол. Машу он отпустил, а меня потащил к выходу.

— Я еще вернусь, Маша! Я обязательно вернусь, — успел крикнуть я на прощанье…

Всю дорогу домой Степан без перерыва бубнил о том, какой я безответственный и что из-за моей мальчишеской глупости многие могут пострадать. Но я совсем его не слышал. Мысли были заняты другим. Маша не должна быть там. В этом я был точно уверен. Конечно же, никто не должен быть там. Но всем помочь я не могу. Я даже не знаю, чем смогу помочь Маше. Как мне думать о других? Степан? Он в этом не поможет. Пойти на смерть ради меня или матери? Да. На такое Степан способен. Он это доказал. Но рисковать жизнью ради посторонней девчонки? Тем более еврейки? На это он не пойдет. Или все же спросить? Так, чтобы знать наверняка?

Я слез с мотоцикла и с жалким видом просителя посмотрел на Степана. Сомнений не было. Он понимал, почему…

— Даже не думай, — что-то нащупывая в кармане пиджака, непререкаемым тоном опередил меня он, — вернее, ты сначала вот это почитай, а потом думай. Со стены сорвал, пока ты там с бедой на нашу голову миловался. Если бы я раньше эту писульку прочитал, ни за что б тебя не послушал. О себе не думаешь, так хоть мать пожалей.

Степан вытянул из кармана сложенную вдвое помятую бумажку, протянул ее мне и, не прощаясь, покатил вверх по Новосеверной.

Я развернул еще пахнущий типографской краской листок, в котором большими, красными, бьющими в глаза буквами, было написано:

«УКРАИНЕЦ! ПОДУМАЙ О СВОЕЙ СЕМЬЕ! ВЫБИРАЙ МЕЖДУ ЖИЗНЬЮ И СМЕРТЬЮ! НЕ РАЗГОВАРИВАЙ С ЖИДОМ! НЕ ПОМОГАЙ ЖИДУ! НЕ УКРЫВАЙ ЖИДА! НАКАЗАНИЕ — РАССТРЕЛ»!

Проклятые немцы! Проклятые полицаи! Теперь я точно знаю — я не зря убил тех двоих! Вчера казалось: хорошо, что я не видел их смерть. Нет! Сегодня я об этом жалею! Мне надо было посмотреть в глаза этим тварям, прежде чем их разорвало на куски! Они будут решать — жить мне или умереть? Ни за что! Это я буду решать — жить им или умереть!


Рецензии
Любовь, способна сдвинуть горы...

Идагалатея   01.12.2017 15:41     Заявить о нарушении
Именно так. Движущая сила, способная как созидать, так и разрушать.

Сергей Курфюрстов   01.12.2017 15:45   Заявить о нарушении
На это произведение написано 10 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.