Дом Кошкина. Часть 1. Маша Бланк. Глава шестая

Глава шестая.

— Держи. Чистая и поглаженная, — отставив чугунный утюжок в сторону, мать подала мне рубашку и тихо спросила, — пиджак тоже берешь? Жарко не будет?

В пиджаке, конечно, будет жарко, но спрятанные под сорочкой небольшие ломтики подсушенного хлеба и полколечка колбасы без него будут заметно выпирать. Они пока лежат в мешке, но перед тем как пройти караульный пост, нужно будет спрятать их за пазуху. Мешок могут проверить. Хорошо, мать вчера хлеб принесла. Первый день на работе, а продуктовые карточки уже выдали. Да еще и за весь август задним числом. Спасибо, герр Пройсс подсуетился. Ну, да ладно. Пора выдвигаться. Женька, наверное, уже проснулся и ждет.

Дверь открыла Катерина и, проводив в гостиную, деловитым тоном сообщила:

— Молодой господин уже одеваются, но Генрих Францевич приказал без завтрака никуда вас не отпускать. Ответственные поручения на голодный желудок не делаются. Так что к столу пожалуйте. Я кушать подам.

Это было сказано с такой убедительной неоспоримостью, что можно было подумать, будто Катерина сама несет ответственность за выполнение этого поручения или, как минимум, частично ее разделяет.

Женька, услышав голос Катерины и догадавшись, что она разговаривает со мной, выскочил из комнаты и бросился меня обнимать с такой сердечностью, будто бы мы расстались не позавчера, а лет сто назад. Мне никогда его не понять. Он так рад меня видеть или это просто театральная сцена, умело перенесенная в жизнь? Или может для него жизнь это и есть театральная сцена? Ну, да ладно. Все равно приятно.

Быстро съев завтрак, от которого я бы ни в коем случае не отказался даже, если бы Катерина и не настаивала, мы отправились выполнять поручение герра Пройсса, давшее нам чудесную возможность пробраться внутрь «Еврейских Домов» и, что самое главное, выбраться оттуда. Скрытые под пиджаком колбаса и хлеб болтались за пазухой, а взятая для маскировки Степанова пилотка с трезубцем все время съезжала на затылок, что сильно забавляло Женьку, шедшего рядом, размахивая желтым портфелем.

Подойдя воротам гетто, у которых несли службу два немецких солдата и младший офицер, Женька резко вскинул правую руку вверх и поприветствовал их. Судя по дружелюбным улыбкам, он уже был им знаком. Женька протянул офицеру сопроводительное письмо, сказал что-то по-немецки и широко улыбнулся. Я сумел уловить одно слово. Ein Brief. Письмо. Хоть это помню. Эх, надо было в школе язык учить! Не стоял бы сейчас как пень. Маша мне с математикой всегда помогала. А лучше бы это был немецкий! Кому нужна теперь математика!

— Сейчас письмо прочитает и должен нас пропустить, — повернувшись ко мне, по-русски сказал Женька и с интересом огляделся по сторонам. Я вслед за ним.

Сжимая в руках советский паспорт, неподалеку стояла пожилая женщина. Ее волосы выбились из-под косынки и прикрывали седыми прядями покрасневшие, выплаканные до сухости глаза. Услышав, что Женька говорит и по-русски, и по-немецки, она бросилась к нам и, чуть не плача, умоляющим голосом попросила:

— Мальчики! Помогите мне, мальчики! Солдаты меня не понимают. Я им говорю, говорю, а они меня совсем не понимают! Я ищу своих сыновей! Может быть, они где-то здесь! А немцы не пускают! Паспорт проверили, а там написано — русская. Русским, сказали, сюда нельзя. А у меня муж еврей был, и сыновья евреями записаны. Вот, посмотрите!

Протянув раскрытый паспорт, она пальцем указала на графу национальность, где действительно значилось: «Русская».

— Eugen, — оторвавшись на мгновение от чтения письма, немецкий офицер обратился к Женьке, — was will diese Alte? Sie kommt da schon dritten Tag. «Ойген! Что хочет эта старуха? Она уже третий день сюда приходит».

— Sie sucht Ihre Soehne, Herr Untersturmfuehrer. «Она ищет своих сыновей, герр унтерштурмфюрер».

— Ist die Juedin? «Она еврейка»?

— Nein. Russin. Wir haben es gepruefte. «Нет. Русская. Мы это проверили».

— Also, warum sucht Sie im ghetto? «Тогда, почему она ищет в гетто»?

— Wie es aussieht sind Ihr Mann und Ihre Soehne Juden, darum ist Sie hier. «Похоже, что ее муж и сыновья евреи, поэтому она здесь», — пояснил Женька.

— Lass sie durch, Hans. «Пропусти ее, Ганс», — унтер-офицер приказал караульному.

— Aber, Sie ist kein Juedin. «Но она не еврейка», — попытался возразить солдат.

— O, Hans, lass… lass Sie durch! «О, Ганс, позволь ей пройти», — с фальшивым укором в голосе повторил немец, — zeig’ Mitleid und lass sie mit Ihren Soehnen zusammen sterben.

Ворота приоткрылись и женщина, недоверчиво оглядываясь по сторонам, шагнула внутрь.

— Идите к старой тюрьме, — успел я тихо шепнуть ей на ухо, — вы найдете их на третьем этаже.

Она обернулась и посмотрела на меня глазами матери, долгое и терпеливое ожидание которой вдруг было вознаграждено, и хрупкая надежда вновь обрести материнское счастье неуверенно поселилась в заплаканных до красноты глазах.

— Ihr duerft auch durchgehen. «Вы тоже проходите», — дочитав письмо, немецкий унтер-офицер разрешил нам пройти, и Женька, схватив меня за руку, немедля потащил к дому, в котором располагался Юденрат.

— Почему ее пропустили, — спросил я, — что он сказал?

— Унтерштурмфюрер Бютнер велел ее пропустить, — неохотно ответил он, и лицо его помрачнело.

— Это я понял. Но что именно он сказал? Дословно?

Женька тяжело вздохнул, и я понял, что ему совсем не хочется повторять слова немецкого офицера.

— Говори! — придержав друга за локоть, настаивал я.

— Он сказал: «Ганс, прояви милосердие и дай ей умереть вместе с сыновьями», — собравшись с духом, ответил Женька, — думаю, ты прав. Ни в какую Палестину отправлять их не будут.

Милосердие? Теперь это так называют? И где ж такому учат? Дома? Вряд ли. Разве может мать обучать детей подобному милосердию? А может, и нет у них матери? Набрали байструков, наградили титулом сверхлюдей и, научив воевать, отправили учреждать свое новое фашистское милосердие, дающее право безнаказанно убивать, будто вокруг и не люди вовсе, а стаи бродячих собак и котов, которых наёмные «гицли-душегубы» жестоко ловят, травят и безжалостно отправляют на мыло. Так вот в чем суть морали нового сверхчеловека? Противопоставить себя всему пока еще оставшемуся человечеству? Да… теперь мы точно знаем, что; принесет нам их мораль.

— Пришли. Это здесь, — прервав мои размышления, Женька остановился и указал на проколоченную к парадной двери дома табличку, на которой еврейскими квадратными буквами было что-то написано. Мы вошли внутрь и поднялись на второй этаж.

— Ефим Бланк, Софья Бланк и Мария Бланк. Ты не забыл? Обязательно проверь, есть ли они в списках, — напомнил я.

— Я не забыл, — Женька кивнул и, внезапно посуровев, ударом ноги с грохотом распахнул двери кабинета.

За столом, испуганно втянув голову в плечи, сидел маленький старый человечек с длинными седыми волосами, комично свисавшими по обе стороны его большой, покрытой темными пятнами родинок лысины. Руки неподвижно застыли над пишущей машинкой, и он в нерешительности смотрел на нас, не зная продолжать ему свою работу или нет.

— Надеюсь, ты меня узнал, старик? — вплотную подойдя к столу, грозно выкрикнул Женька. — Мой дядя приказал к пятнице составить списки всех портных. Где они?

— Да-да. Конечно-конечно! Все уже давно готово, — заикаясь, произнес старый писарь, суетливо перебирая на столе стопки бумаг, — вот ваши списки. Ровно двести имен самых лучших портных. Составлены в алфавитном порядке.

Изображая брезгливость, Женька выхватил пачку из рук старика и, перевернув несколько листов, остановился на букве «Б».

— Это что такое? — размахивая бумагами, закричал он. — Я тебя спрашиваю, глупый старик! Это что, саботаж? Ты думаешь, я не знаю лучших портных города? Ты дядю моего хотел обмануть? Решил, если его давно не было в городе, так он и проверить не сможет? Почему здесь не все имена?!

— Но здесь ровно двести человек, — взмолился старик, — ваш дядя приказал ровно двести!

— Мой дядя сказал не двести человек, а человек двести. И самых лучших! А почему я их здесь не вижу? — Женька побагровел, и казалось, списками вот-вот исхлещет старика по щекам. Не прекращая изображать неуёмный гнев, он ткнул пальцем в мою сторону и, капризно притопнув ногой, продолжил свое драматическое выступление. — Ты видишь этот костюм?

— Д-д-да…

— Он хорошо сшит?

— О-о-очень.

— Так вот я хочу такой же!

Женька выпрямился, задрал голову вверх и, всплеснув руками, выдал полную трагического сожаления реплику:

— Но я его не получу! Я все почему? Потому что кто-то решил, что мне не нужен лучший портной! — Женька схватил писаря за воротник и медленно по слогам произнес, — я хочу, чтобы мой костюм сшил тот же портной, что и его! Понятно?

— А кто шил? — полуобморочным голосом пробормотал бедолага.

— Бланк Ефим, его помощница Бланк Софья и их дочь Бланк Мария, — четко сказал я.

— Хорошо-хорошо, я сейчас же допишу.

— Нет, — стукнув кулаком по столу, возразил Женька, — не допишешь, а напечатаешь все списки заново. И чтобы фамилия была в положенном месте. Под буквой «Б». А не то я тебя в Палестину отправлю. Надеюсь, ты понимаешь, что это означает? У тебя есть тридцать минут!

— Я справлюсь, я успею, я обязательно все сделаю, — жутко побледнев, напуганный старик безуспешно пытался вставить лист бумаги в печатную машинку.

Женька взял из кабинета два стула, вытянул их в коридор, и еще раз взглянув на старика уничтожающим взглядом, с грохотом захлопнул дверь.

— Ты что? Хотел отхлестать его списками по щекам? — вполголоса спросил я.

— Да ну брось! Что я? Изверг какой? У него и так чуть сердечный приступ не случился. Но вышло убедительно, правда? — с довольным видом подмигнул Женька.

— Да уж… Со стороны — настоящий фашист. Не знал бы, что ты артист, так бы и подумал.

— Роли мне такие в кружке доставались, — печально улыбнулся он, — знаешь, я рыцаря Айвенго хотел сыграть… Или Ромео… на крайний случай. Но распределяли всегда на роль Мальчиша-Плохиша. Наверное, из-за моего немецко-буржуйского происхождения. Так что Мальчиш-Плохиш — это мое амплуа.

— Твое что? — переспросил я.

— Не важно, — махнул рукой Женька, — ты, давай беги. У нас тридцать минут всего. Спускайся вниз, там, через конюшню на задний двор, а оттуда сам разберешься. И на полицаев смотри не нарвись. Внутри они охраняют. Немцы только снаружи.

Боковыми улочками я добежал до тюрьмы и поднялся на третий этаж. Предпоследний каземат. Вот он. Сердце радостно заколотилось и, на секунду остановившись, я прислонился к стене, чтоб отдышатся. Сейчас я увижу Машу. От этой мысли я немного оробел, но совладав с собой, все же вошел и посмотрел туда, где обнаружил ее в прошлый раз. Маши там не было. В растерянности я пробежал глазами углы камеры, но это было бесполезно. Глаза еще не привыкли к темноте, и я не смог разглядеть ни одного лица.

— Маша, — громко позвал я, — Маша Бланк, ты здесь?

— А кто спрашивает? — раздался чей-то мужской голос.

— Это я… Коля Волынчук. Со школы, — вздрогнув от нехорошего предчувствия и стараясь скрыть все нарастающее волнение, осторожно ответил я.

— Подойдите сюда, юноша.

Я едва различил в полумраке, как какой-то человек поднял руку. Я подошел, но сразу узнать не сумел. Недельная щетина и измученное похудевшее лицо изменили до неузнаваемости этого некогда веселого интеллигентного человека. Он сидел на полу, вытянув перед собой босые, сбитые в кровь ноги, а его руки были покрыты несмываемой угольной пылью. Это был Ефим Саулович. Отец Маши.

— Ефим Саулович, а где Маша? — настороженно спросил я. — Почему ее здесь нет?

— Они с матерью пошли за водой, к реке. Надеюсь, успеют. Там с утра большая очередь и два часа на все про всё. Думаю, вниз уже не пропускают. Так что придется тебе их здесь подождать. А мы с тобой пока побеседуем. Что тебе нужно от Маши, могу я спросить? Я знаю, ты уже однажды приходил.

— Ничего, — промямлил я, — просто… Просто я хочу ей помочь. Я хочу всем вам помочь!

Только теперь мой глупый мозг осознал. Я хотел вытащить отсюда Машу, но без родителей она наверняка никуда не пойдет. Она их не бросит. А трое? Куда я дену троих?!

— И как ты собираешься помочь? Устроишь нам побег? — усмехнулся отец Маши. — С такими разбитыми в кровь ногами далеко не уйдешь. Да я бы и не побежал. Не хочу брать на себя ответственность за смерть ста человек.

— Как это? — удивленно спросил я, стягивая с себя ботинки вместе с портянками.

— За каждый побег немцы расстреливают сто человек. Но Маша может. Она еще ребенок и в списках отбывающих трудовую повинность ее нет. Ее не хватятся, — Ефим Саулович посмотрел на меня взглядом поставленного перед отсутствием выбора человека, все еще надеющегося обмануть судьбу, — помоги ей, Коля. Только ей. Нам не надо. Маша должна выжить. Если она выживет, то нам с ее матерью и умирать не страшно будет.

— Вы не умрете! — уверенно шепнул я. — Здесь немцы фабрику открывают. По пошиву одеял. Армейских. Прямо сейчас ваши с Софьей Михайловной имена впечатывают в списки портных, которые на этой фабрике работать будут. Прямо сейчас! Поверьте мне! Не думайте о смерти. Вот, лучше портянки мои возьмите, ноги обмотаете. Они совсем еще новые. И рубаху… рубаху приподнимите.

Я положил портянки на пол и, расстегнув пуговицы пиджака, из-под своей сорочки торопливо переложил хлеб и колбасу под рубаху Ефима Сауловича.

— Вот, покушаете. Я, как только получится, еще принесу. И с Машей, с Машей поговорите. Я приду за ней. Я ее спрячу.

— Где? У тебя есть где? — с надеждой в голосе спросил Ефим Саулович, заправляя рубаху и равномерно распределяя по телу спрятанные под ней кусочки хлеба.

— Есть! — уверенно продолжил я. — Дом есть пустой. Заколоченный. Половина дома. Через стенку от нас. Он раньше весь был наш. А потом стал домом Кошкина. Но это не важно. Долгая история. Главное, что сейчас он пустой.

— Дом Кошкина? Смешно. Почти как «Кошкин дом», — улыбнулся отец Маши, о чем-то грустно задумавшись, — Маша, маленькая, любила эту книжку. Мы купили ее в Москве, в киоске у зоопарка. Столько красивых рисунков. Маша как то услышала, что по-еврейски «хойс» — это дом, так потом всё к матери приставала. Почитай мне «Кошкинхойс»… Где теперь эта книжка?

— Мне нужно уходить, — натягивая ботинки на босые ноги, резко и немного неучтиво я перебил неуместные, как мне показалось, сентиментальности Ефима Сауловича, — вы главное с Машей поговорите. Скажите ей, я обязательно приду. Хорошо?

Он кивнул и, попрощавшись, я направился к выходу. В коридоре я увидел сидевшую на полу старую русскую женщину, которую наконец-то «милосердно» пропустили в гетто и дали встретиться со своими еврейскими сыновьями. Она обнимала своих близнецов, прижимала их головы к своей груди, а они ласково гладили ее руки. На ее глазах дрожали слезы, но она, казалось, была совершенно счастлива. Так, значит, все-таки милосердие? Пусть не наше, а варварское и извращенное, но все-таки милосердие? Ведь она счастлива! Как все это объяснить?!

С этими тягостными мыслями я добежал до «Юденрата», где уже ждал меня Женька. Он весело подмигнул, похлопал по желтому портфелю, намекая на то, что дело сделано, и мы как можно скорее направились к главному сторожевому посту, благополучно миновав который, наконец-то оказались вне гетто.

 — Все прошло удачно? — спросил Женька, весело заглядывая мне в глаза.

— Не совсем. Они за водой ушли, но я поговорил с ее отцом. Тяжело им. Маша там умрет.

— Да. Сегодня я это понял, — согласился Женька, — но что мы можем сделать? Зайти можно, солдаты меня уже знают. И унтерштурмфюрер Бютнер тоже. Но как мы с ней оттуда выйдем? Этого я не представляю…

— Думать надо, — тихо произнес я, — Ты сейчас к дяде в управу? Со списками?

— Ну да. Надо же закончить это выпрошенное поручение.

— Хорошо. Ты матери моей скажи, что я к Генке пошел и там заночую. Завтра суббота. Баба Галя сказала, у продуктового молоко вроде опять раздавать будут. Может в этот раз нам с Генкой повезет. Так что завтра к семи утра будь готов.

— Всегда готов! — шепнул Женька и, хитро подмигнув, потопал по площади, размахивая зажатым в руке желтым портфельчиком.


Рецензии
Сергей, я снова к вам с критикой. Пишете о малыше-плохише, артистичном, в этой главе даже хамовитом(пусть для пользы дела.Если в человеке это есть-рано или поздно проявится).Но этот плохиш чуть ли не в совершенстве знает немецкий.Я бы поняла, что его научила мама этому языку, но ведь отец его коренной немец, а не мать. Отцы этим заниматься не будут.А вообще мне интересен другой момент.Как относилась к немцам аборигенам законная власть? Не было ли гонения или наоборот , уважали, работу хорошую давали? Ну не знаю я этих исторических фактов. Я вас спрашиваю,потому что вы очень подкованы в этих вопросах.С уважением, Сара.

Сара Медь   20.10.2017 15:56     Заявить о нарушении
В Житомирской области к 41 году проживали почти сорок тысяч этнических немцев и около 150 тысяч чехов. Они переселились во второй половине девятнадцатого века. В основном это были безземельные крестьяне, которым дали возможность получить землю и обрабатывать ее. До войны власти немцев не трогали. Был договор о ненападении и их тогда не считали врагами. В Большинстве. С началом войны власти было не до них. Фронт трещал по швам. Поэтому депортировать их не успели. А у Женьки и мать и отец немцы. Если помните именно мать крикнула ему: - "Lauf, Eugen, lauf". Беги, Ойген, беги...

Сергей Курфюрстов   20.10.2017 22:06   Заявить о нарушении
Сергей, здравствуйте. Про отца написали- да ! , про мать не обмолвились. Даже, если она по-немецки ему крикнула всего-то одну фразу, чтобы усыпить бдительность НКВД это ни о чем не говорит. Мальчик разговаривает по-немецки хорошо и понимают неплохо немцев. Это факт.Чтобы он так говорил, с ним ежедневно нужно говорить на этом языке. Но я вас не переубеждаю. Просто рассказываю свой случай. Я занималась частным образом с носителем английского языка почти два года. И стала говорить на этом языке, не считая тех 6 лет, что нам преподавали в школе. А сейчас мне не с кем разговаривать на этом языке и я его забываю.С уважением, Сара

Сара Медь   21.10.2017 11:57   Заявить о нарушении
То, что они дома говорили по немецки это само по себе подразумевается. Не хадо ходить далеко в историю. И сейчас часто случается, что в семье разговаривают на одном языке, а на улице с друзьями на языке, на котором совместно обучались в школе.

Сергей Курфюрстов   21.10.2017 12:17   Заявить о нарушении
Ой-ой-ой. Как вы далеко в дебри уходите. Мы же не новые русские, где с детьми каждый час занимается свой преподаватель и уже через лет пять он свободно говорит на пяти языках. Но это отступление. Немецкая семья живет в Советах, работают на заводах, учатся в школе. Везде говорят на русском,а дома говорят только по-немецки.Ну пусть будет так. Я читаю дальше. С уважением, Сара.

Сара Медь   21.10.2017 16:38   Заявить о нарушении
На это произведение написано 7 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.