Дом Кошкина. Часть 1. Маша Бланк. Глава десятая

Глава десятая.

Подольский мост. Старое добротное строение, разлегшееся Гулливером на трех массивных опорах, соединив оба берега реки в одну большую дорогу. Сколько людей протопало по его деревянной спине за последние сто лет? Наверное, не сосчитать. Последний мост, по которому еще можно было беспрепятственно пройти в город. На остальных немцы выставили солдат и, как оповестила новая городская газета «Украинское слово», перейти их можно только по особому разрешению из комендатуры. Это единственное, что было правдой в этом прославлявшем успехи германской армии листке, но других газет не было, а в «деревянном домике» уборной в конце огорода ей было самое место. На это дело тридцать копеек не жалко.

Было около шести утра и все пространство перед въездом заполнилось спешащими на воскресный базар людьми. Местные малёванские шли пешком: — бабы несли на своих спинах тяжелые плетеные корзины, крепко прихваченные широкими ремнями за их привычные к тяжелой ноше плечи; мужики волокли туго набитые мешки. Вдалеке, под конвоем немецких солдат, без которого передвижение в сельской местности было запрещено, медленно двигалась вереница запряженных лошадьми телег с селянами из Троянова и Чуднова. Все хотели поскорее попасть на Сенный рынок, где можно было купить, продать или просто обменять все что угодно. Хотя самым желанным товаром, конечно же, была еда.

Я нащупал в кармане пачку новеньких перевязанных сапожной ниткой трех-червонцевых купюр и потрепал краешек одной из них, скорее ощутив, чем услышав, ее приятный и соблазнительный хруст. Доля за проданные винтовки. Казик сказал, мы теперь «банда» и делить все будем поровну. Подполье все равно пока не действует. Так что же? Сидеть, сложив руки, и ждать? Нет уж! Немца воевать силёнок у нас, конечно, маловато, но побандитствовать врага — это нам по плечу. А если еще и деньгами при этом разживемся, то тут, как говорится, сам Бог велел. Правда, Женька от своей доли отказался. Сказал, он и так у дяди на иждивении, и нам деньги нужнее. А поскольку нас с Машей теперь двое, свои пятьсот рублей он отдает нам.

Тысяча рублей в кармане! Целая тысяча рублей! Это же двухмесячный заработок моей матери. Даже больше! Я покосился на запыленные и потрескавшиеся от времени туфельки Маши и заметил, что при ходьбе на погнутой металлической застежке из стороны в сторону болтается оторванный ремешок. К сапожнику не пойдем! Новые купим! А еще лучше — башмачки! Новенькие, кожаные, высокие! Лакированные и со шнурочками! На маленьком остром каблучке! Как у барышень в кинолентах… Скоро пойдут дожди, и башмачки будут в самый раз.

Да и мне обувка не помешает. Снятые с полицаев сапоги впору не пришлись. Одни маленькие, а другие под стать великану. Может, на базаре сменять? На подходящий размер. Пара мне, пара Генке. Казик сказал, у него есть. У Женьки подавно. Как же забавно он выглядит. Чтоб не привлекать внимания, немецкую форму Женька снял и сложил в мешок вместе с сапогами. Теперь идет в Казика широченных штанах, висящих на нем как шаровары, и песенку насвистывает…

— Бабоньки, не толкайтесь! Мужики! Да придержите же их, чтоб на голову друг дружке не лезли! Мост не резиновый. Пропустите телеги! — кричал постовой полицай, безуспешно пытаясь остановить напирающую толпу.

Маленький седой мужичок с длинными обвисшими усами и самодельной люлькой во рту, восседая на загруженной мешками телеге, нещадно хлестал поводьями старую клячу, тщетно пытаясь заставить ее подняться на мост. Она тужилась, сопела и фыркала, но груз был тяжел, и без «пристяжной» кобылки одолеть подъём никак не получалось. Дедок соскочил с телеги, ухватился за уздечку и потянул. Лошадь дернула, ее повело в сторону, и выкатившаяся телега, встав поперек моста, перегородила его. Гена, Казик и Женя ловко проскочили под ней и, подхваченные толпой, стремящейся поскорее покинуть запруженную переправу, утекли с людским потоком на другой берег. Зажатые со всех сторон мы с Машей остановились перед неожиданно возникшим препятствием и беспомощно огляделись по сторонам.

— Куда прёшь, дед! Людей подавишь! — постовой бросился к старику и попытался помочь ему выровнять воз.

Вдвоем им это удалось, и людская лавина, увлекая нас за собой, вновь покатилась по мосту.

— Опустить шлагбаум! Быстрее, — раздался крик впереди нас, — немедленно прекратить переход! Это приказ!

Встав на цыпочки, я посмотрел поверх голов. Прикладами карабинов полицаи заталкивали людей обратно на мост и спешно опускали деревянный, окрашенный в красно-белый цвет шлагбаум. Задним бортом к нему подкатила открытая грузовая машина, полностью набитая немецкими солдатами. Выпрыгивая из нее влево и вправо, они под громкие приказы офицера выстраивались двумя полудугами и, прижимая к груди штурмовые винтовки, готовились применить их по первому требованию. Те, кто успел перейти мост до приезда немцев, бежали в сторону Подола и Охримовой горы, остальные безысходно на нем застряли. В груди похолодело, и я крепко сжал руку Маши. Она втянула голову в плечи и жалобно посмотрела на меня испуганным и беззащитным взглядом.

Неужели опять? Но почему это должно было случиться именно сейчас? Когда до свободы оставались каких-то десять метров! Я снова всех подвел? Ах, зачем я задержался примерить эти чертовые сапоги?! И для чего так старательно перевязал купюры сапожной ниткой? Зачем она вообще была нужна? Глупая задержка в несколько минут и вот чем это обернулось!

В отчаянии я искал глазами друзей. На мосту их не было. Взглянув на Охримову гору, я увидел Женьку в развевающихся на ветру широченных штанах. Казик и Генка стояли рядом. Хорошо, хоть им удалось уйти. И хорошо, что Женька додумался снять форму — иначе немцы непременно учинили бы допрос. Предусмотрительный Женька. Только я ни о чем не думаю. Танком пру — а там, как повезет. Похоже, везение закончилось. Но где закрытые машины для перевозки людей? Неужели они сделают это прямо на мосту?

Толпа отхлынула, но отступить не смогла. Другой конец моста был так же перекрыт шлагбаумом и плотно оцеплён. Люди беспомощно озирались по сторонам и, заглядывая друг другу в лица, пытались отыскать в чужих глазах ответ лишь на один-единственный вопрос. Как все мы оказались на этом проклятом мосту? И как отсюда убежать? А, может, улететь? Иль испариться? Стать невидимым хотя бы на мгновенье! Исчезнуть, разложиться, раствориться! Истаять, наконец, стечь в воду и уплыть! Ответ никто не знал. Стон падающей на колени жертвы нарастающей волной прокатился по толпе. Я знаю этот стон. Однажды я его уже услышал.

— Прости, Коля. Это всё из-за меня, — виновато шепнула Маша, — ты не должен был пострадать.

— Ты ни в чем не виновата. Я обещал тебя спасти. Обещал, что ты не будешь больше страдать. Но не смог. Я тебя подвел. Это я во всем этом виноват, — с трудом выдавив из себя эти горькие слова, я едва сдержался, чтобы не закричать от охватившего меня отчаяния.

Командовавший солдатами немецкий унтер-офицер, схватил за волосы стоявшего у шлагбаума человека и, с силой наклонив его голову к земле, заставил пролезть под заграждением. Так же он поступил со вторым и третьим, вытаскивая их по одному и загоняя в плотное кольцо солдат, прикладами винтовок гнавших невинных людей дальше по дороге.

— Sibzehn! Achtzehn! Neunzehn! — продолжал чеканно отсчитывать эсэсовец, выволакивая из-под заграждения все новых и новых людей. Перед нами их становилось все меньше, а шлагбаум все ближе…

Я почувствовал, как пальцы Маши судорогой вцепились мне в руку; крепко прижавшись, она уткнулась лбом в мое плечо, и вместе мы пошли навстречу судьбе. Казалось, бедняжка сейчас укусит меня, чтобы не закричать от непреодолимого, парализующего волю страха.

Под напором толпы мы пролезли под шлагбаумом и оказались лицом к лицу с немецким офицером.

— Halt. Stehen bleiben. «Стой. Оставаться на месте», — вытянув руку вперед, эсэсовец приказал остановиться и затем, толкнув в спину шедшего впереди человека, громко выкрикнул. — Zwanzig! Das ist genug. «Двадцать! Этого достаточно».

Снова на меня взглянув, немецкий унтер-офицер вдруг с облегчением улыбнулся, будто какая-то тяжелая ноша наконец-то слегла с его плеч, потрепал меня по волосам, слегка поклонился Маше и, развернувшись, побежал вслед за своими солдатами. Пальцы Маши, сжимавшие мое плечо, расслабились, и с легким покалыванием кровь вновь свободно заструилась по венам руки.

Офицер рангом повыше, доселе безучастно наблюдавший за всем происходящим, поднял правую руку вверх и прокричал:

— Achtung! Heute wurden zwei Hilfspolizisten getoetet. Wenn sich der schuldig nicht bis morgen neuen Uhr in der Kommandatur ergeben, werden alle Gefangenen erschossen.

— Внимание! — повторил за ним переводчик, — сегодня были убиты двое полицейских вспомогательной службы. Если к девяти часам утра завтрашнего дня виновные не явятся в комендатуру, все заложники будут расстреляны.

«Значит, все-таки из-за нас, — с болью в душе подумал я, глядя вслед безвинно взятым в заложники людям, поднимающимся на Охримову гору… теперь уже навстречу своей судьбе, — их запрут в часовне на вершине горы и завтра наверняка расстреляют. Из-за меня. Незнакомого им „двадцать первого“ человека, которого судьба сегодня зачем-то пощадила»…

Шлагбаум, наконец, подняли, и людской поток со вздохом облегчения выплеснулся на берег. Друзья подбежали к нам, и я рассказал о двадцати заложниках, которых завтра немцы обещали непременно расстрелять. По десять за каждого полицая.

— Значит, ты был двадцать первым? — вскрикнул Генка и, сквозь его очки я увидел, как широко распахнулись глаза друга.

— Получается так…

— Везунчик ты, Колька! — покачал головой Казик.

— Точно! — согласился Женька и, втиснувшись между мной и Машей, обнял нас за плечи и радостно чмокнул ее, а затем и меня в щеку.

— А как же люди? Кто им поможет? — грустно, будто саму себя, спросила Маша. — Они же погибнут…

— Сейчас люди гибнут каждый день, — нахмурившись, ответил Казик, — главное, мы живы.

— А за людей мы отомстим. Фашисты кровью умоются. Вот увидишь, — твердо добавил Генка, — а теперь живо ко мне. Там и обсудим, что делать дальше…

— Бабуля, встречай гостей! — открыв дверь своим ключом, прокричал Генка, пропуская нас в квартиру.

Мы с шумом ввалились в еще не прибранную с утра гостиную, но она была пуста. Из кухни послышался грохот отодвигаемого стула, и вслед за нами в комнату вбежала моя мама. На ее покрасневших и опухших от бессонной ночи глазах дрожали последние вымученные слезинки, будто бы она все давно уже выплакала и больше их не осталось.

— Коленька, Коля! — бросилась целовать меня мать. — Где же ты был, поганец эдакий? Я тебя со вчерашнего вечера тут сижу и жду. Где вы все шлялись, черти проклятые?!

Она обвела нас тревожным взглядом, глаза остановились на Маше, и от неожиданной догадки лицо матери внезапно исказилось диким испугом. Прижав ладони к щекам, она, будто подкошенная внезапной слабостью ног, рухнула на стул, и тяжелый вздох сострадания вырвался из ее груди.

— Ох, Машенька! Ох, деточка! Значит, эти бандиты все-таки вытащили тебя оттуда? Что теперь будет?

— Мама, ты ведь сама учила совесть слушать и по совести поступать, — я твердо повторил слова, сказанные матерью после обеда в доме герра Пройсса.

— Да, учила. Только немцам до совести нашей никакого дела нет. Они сейчас возле Чудновского моста весь правый берег реки палят. Вместе с хатами. Людей из домов выгнали, а хаты их палят. За двух мертвых полицаев, что утром под мостом нашли.

— А вы откуда знаете, тетя Валя? — с тревогой в голосе спросил Казик.

— Степан рассказал. Он утром сюда приезжал. А теперь по полицейским ревирам да комендатурам бегает. Вас ищет. Мы думали, раз вы домой вчера не пришли, так случилось что. А тут эти два полицая…

— А кто их убил? Степан об этом ничего не говорил? — осторожно спросил Генка.

— Сказал, евреи из гетто, наверное. Ночью несколько человек бежать пытались. Их под Чудновским мостом поймали. А как поймали, так там, в воде, и этих двух полицаев нашли. Мертвыми. На камнях посредине реки. А как вы Машу оттуда забрали? — неожиданно спохватившись, спросила мать.

— Ну… так вот. Увидели, что охраны на берегу нет — и пробрались, — уверенно солгал я, — а потом у Казика ночь пересидели, чтоб в комендантский час по дворам не шастать.

— Да, — поддакнул Казик.

— Конечно, — добавил Генка.

— Все именно так и было, — без тени сомнения в голосе, подтвердил Женька.

Маша, уловив на себе взгляд моей матери, молча кивнула головой.

Баба Галя, до сих пор не сказавшая ни слова, подошла к Генке, слабой старческой рукой отвесила звонкий подзатыльник и, вытерев платочком глаза, сказала:

— Садитесь за стол. Кушать нечего, так хоть чай попьем.

— Мы, вообще-то, на базар сходить хотели, — неуверенно начал Казик, — у нас дома тоже шаром покати. Надо поесть купить.

— Это кто там, на базар собрался? — из коридора послышался грозный голос Степана, — еще не набегались, черти? Вот я вам сейчас задам!

— Ты как вошел, Степашка, — удивленно спросила баба Галя.

— Так дверь настежь открытая. Заходи, бери, что хочешь, — ответил Степан.

— Извините. Это я не закрыл, — Женька виновато поежился и в оправдание добавил, — Катерина входную дверь всегда закрывает. Наша домработница.

— Хех, домработница? — удивленно крякнул Степан, с улыбкой поглядывая на широченные штаны, мешком отвисшие на тощих Женькиных ногах, — это что за буржуй в шароварах у нас тут объявился?

Женька сделал шаг вперед и, не обращая внимания на ироничный тон Степана, сухим чиновничьим тоном отрекомендовался:

— Разрешите представиться. Меня зовут Ойген Пройсс. Мой дядя, Генрих Пройсс, является официальным представителем немецкой гражданской администрации при областном управлении.

В старорежимном приветствии Женька слегка наклонил голову вниз и, щелкнув каблуками, резко отбросил ее назад, что вызвало у Степана еще большее удивление.

— Шваб, что ли? — нечаянно вырвалось у него, — то есть, извиняюсь, немец?

— Да, я немец, — спокойно продолжил Женька, — но не шваб. Моя семья из Восточной Пруссии. Я пруссак.

Присутствие немца, оказавшегося племянником важной персоны, охладили пыл Степана и он, уже добродушно улыбаясь, огляделся по сторонам.

— Ну и где вы все шлялись? — спросил он, но тут же осёкся. Увидев Машу, тихонько сидевшую в углу комнаты, испугано поглядывая на его полицейскую форму, Степан побледнел и на мгновение недвижно застыл. — А она? Что здесь делает она?

Степан попытался сказать что-то еще, но из его глотки вырвался лишь булькающий хрип. Он схватился за горло и, будто пытаясь сорвать душившую его невидимую петлю, провел по нему всеми пятью пальцами руки. Затем взглянул на Женю, не понимая, каким образом немец и еврейка вдруг оказались в одной комнате, перевел взгляд на мать, и его глаза вмиг наполнились страшным предчувствием неумолимо надвигающейся беды. Я уже видел Степана таким. В Богунском лесу. Когда он думал, что нас убьют.

— Ой, беда! Ой, беда! — выклокотало из горла. — Что же вы наделали? Нас всех из-за нее повесят! Я тебя предупреждал, Коля! Я же тебя предупреждал!

Степан тяжело опустился на стул, прижал левую руку к груди и умоляюще посмотрел на мать.

— В комендатуру… Ее нужно немедленно сдать в комендатуру! Она нас всех погубит!

— Ты что такое говоришь, Ирод окаянный? — возмутилась баба Галя, — Дите малое на избиение отдать?

— Так если не сдадим, убьют нас… Повесят или расстреляют!

— А может, это тебя надо было в комендатуру сдать? В восемнадцатом году. В первую германскую. Когда ты у немцев коня украл и на Польском кладбище, прости Господи, на мясо порубил? — перекрестилась баба Галя.

— Так мы же вместе это мясо и ели. Голод был. Терять было нечего.

— А что нам сейчас терять? — вздохнула баба Галя. — Скоро голод опять начнется. У нас пол наволочки муки осталось. «Клейстер» варить придется.

— Валя, — Степан ухватился за руку сестры и умоляюще попросил, — хоть ты им скажи!

— А что мне сказать? — мать оторвала руки Степана от себя, обошла стол и встала возле Маши. — Нечего мне тебе сказать. Хлопцы ее из гетто выкрали. Немцы такое не простят. Так что нет у нас назад дороги. А ты, если за шкуру свою дрожишь — уходи!

— Да как я уйду?! — взмолился Степан. — Вы же моя семья! У меня кроме вас никого нет!

Степан оперся локтями о стол, опустил голову и, сдавив ее ладонями, нервно затеребил ими густые, уже давно нуждающиеся в парикмахере волосы. Затем он поднял глаза, жалостливо нас одного за другим оглядел, и его взгляд, напрягая внезапно возникшую тишину, остановился на Маше.

— Эх, — махнул он рукой, — видно придется мне с вами в одну петлю лезть… Баба Галя, у вас самогона сто грамм не найдется? Сердце что-то растревожилось…

— Где ж я тебе возьму? — всплеснула руками баба Галя, — у соседки есть. Но то за деньги. Настоящая водка. Как война началась, так она немного прикупила.

— И сколько?

— Сто пятьдесят рублей, — ответил Генка вместо бабы Гали, — или два килограмма хлеба.

— Ого! — разочаровано вскрикнул Степан. — Вот спекулянты!

— Будет тебе водка, не переживай, — вставила мать, — у меня карточки продуктовые почти за весь месяц неотоваренными в сумочки лежат. Я же их задним числом за весь август получила. На себя и на Колю, как на иждивенца. Хоть на него и не положено. Но Генрих Францевич все устроил. Вон… его дядя. — Кивнула мать на зардевшегося от смущения Женю.

— А почему мне не положено, — поинтересовался я.

— На детей младше четырнадцати дают. А в четырнадцать уже на работу гонят.

Мать достала из сумочки продуктовые карточки и разложила их на столе.

— Гена, дай, пожалуйста, чернила, перо и лист бумаги, — попросила она и стала подсчитывать полагающиеся нам продукты.

Женька достал из мешка свою форму и ушел переодеваться в Генкину комнату, а мы уставились на нашу единственную кормилицу, терпеливо ожидая оглашения списка.

— Значит так, — подытожила мать, — это продукты за три недели. На двоих. Дают обычно на неделю вперед, но на первый раз в порядке исключения герр Пройсс приказал выдать мне всё. Итого. Что мы имеем? Хлеб — пятнадцать буханок. Свинины — килограмм двести грамм. Жаркое сделаем. Масла — шестьсот грамм. — Мать на мгновение задумалась. — Масла много — на жаре прогоркнет. Возьмем половину сейчас, половину в следующее воскресенье. Как раз тридцать первое число выпадает. Значит, карточки еще будут действительны. И мяса тоже возьмем пока половину. Дальше. Пшенки — три килограмма. Заберем всё. Сахар — полтора килограмма. Картошка, морковка и лук. Может, еще капуста будет. Больше двадцати кило. На месте разберемся, сколько и чего возьмем. Всё!

— Сестренка, так это мы с тобой пир закатим! — ласковым тоном залопотал Степан, обнимая и целуя мою мать.

— Пир пиром, но и о делах наших говорить надо, — отстранила она его от себя.

— Поговорим, обязательно поговорим. Раз уж я ввязался в это гиблое дело, то ты на меня надейся. Куда вы, туда и я. Хоть даже и в петлю, — произнеся последние слова, Степан вздохнул с покорной безысходностью.

— Ты это брось, в петлю. Поживем еще. Возьми мешки у бабы Гали и жди нас внизу, возле мотоцикла.

— Тетя Валя, меня домой подбросите? — выскочил из комнаты переодевшийся Женька. — Мне нужно до приезда дяди вернуться. Он сегодня из Винницы приезжает. Надо Катерину предупредить, чтоб не проболталась, что я дома не ночевал.

— Вот лиходеи, — усмехнулась мать, — вдвоем с Колей в коляске поместитесь?

— Конечно!

— Тогда вперед!

Мать крикнула Генке, Казику и Маше, чтобы те остались и помогли бабе Гале прибраться, а мы спустились во двор и, усевшись в Степанов мотоцикл с коляской, отправились в центральный продуктовый за такой драгоценной сейчас едой.


Рецензии
Сергей, добрый день. Я к вам по делу. У меня есть два вопроса.
1.Скажите, а у Степана своей семьи не было? Я его представляю дядей в годах. Он так печется о сестре и племяннике. Возможно, я где-то упустила этот момент. Поправьте меня. 2. Описали вы Валю сердобольную, которая в доме в бабы Гали достала все свои продуктовые карточки и стала со всеми обсуждать куда и кому. Я читала ваши ответы, как вы ссылались на интернациональные семьи, где всё общее, народное. Но вот как-то не верится в этом случае. А так пока всё нравится. С уважением, Сара

Сара Медь   02.11.2017 10:13     Заявить о нарушении
Здравствуйте, Сара.
1. Насчет семьи Степана Коля расскажет Маше в 12-ой главе. Потому что у нее возникнут именно такие же вопросы, как и у Вас сейчас.:))
2. Степану 37 лет. Мужчина в самом рассвете сил. В пятой главе мать рассказывала Коле, что в 18-ом году, в гражданскую они со Степаном осиротели и "тынялись от хаты к хате", пока баба Галя их не приютила. И она им, как названная мать. Валентина Феодосиевна, сказала Коле, что ей было тогда 12, а Степан - "такой, как ты сейчас". То есть в 18-ом ему было 14 лет. Значит, в 41-ом - 37.
3. Насчет интернациональной семьи, и такое, конечно было, но я имел в виду немного другое. Осколки нескольких семей в промежутке между двух световых войн и репрессий 30-х годов объединились в одну. Для Степана и Вали баба Галя названная мать, а ее внук им, как племянник. Казик и пани Ковальская тоже не чужие.... Но не буду забегать вперед. Об этом Коля Маше тоже расскажет в 12-ой главе.
Спасибо, Сара, за Ваш неиссякаемый интерес.

Сергей Курфюрстов   02.11.2017 12:19   Заявить о нарушении
Читаю дальше. С уважением, Сара

Сара Медь   02.11.2017 12:29   Заявить о нарушении
На это произведение написано 7 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.