В городе N

Пролог.

Этот прием обычно использовали классики, чтобы, говоря о каком-то конкретном городе, не обидеть его уважаемых обитателей и, в то же время, изобличив некоторых из них в тех или иных грехах, сделать это одновременно для всех городов, к которым на равных основаниях может быть применено название N.
Читателю решать, типичен, либо все-таки уникален для нашей глубинки  городишко, затерявшийся  в лесах N-ской губернии, (что бы сказали нам наши деды за то, что вновь ввели в употребление и употребляем уже совсем позабытый, да вдруг кем-то изъятый из старого пыльного административного сундука, термин “губерния”?).
Название городка можно было не прятать, да и спрятать его – задача! Название, как говорится, кричащее. Но если предусмотрительный классик 19 века опасливо маскировал его поставленным на бок Z(помните город ZERO?), то я поступил хитрее, оставив и этот крик, и не нарушив правила хорошего тона, и в тоже время, не обидев бедных, ни в чем не повинных жителей …едожорска. Да, я сделал интереснее  – вместо всех этих “неизвестных” N, Z или, как теперь говорят, “Иксов”, всего лишь убрав из названия города заглавную букву. 
Начало этого городка не описано ни в одной летописи. Указ Екатерины Великой так же не коснулся его – да и не мог коснуться, так как появился он по другому указу – в 1937 году здесь был создан лагерь-поселение. Чуть ранее, в годы электрификации, в лесном урочище Гнилой Луг началась промышленная добыча торфа, залежи которого суждено было истощить осужденным, да простит меня читатель за неуместный каламбур. Мирной до’быче рыхлого топлива не помешала война – скорее даже подхлестнула ее, последующее за войной восстановление страны потребовало еще большего потока торфяных эшелонов.
В те далекие годы облик едожорска окончательно сформировался – один перекресток с памятником Л.Е.НИНу (две точки-выбоины оставил инкогнито местный инакомыслящий, которого, однако, знали все, но никто не смог доказать его авторства), Слон – дом с четырьмя колоннами, десяток кирпичных домов да полсотни бараков. Маленький вокзальчик и депо с закоптившимся паровозом, охрипший свисток которого несколько десятилетий назад напоминал едожорцам о большой земле, скрытой от его девственной заброшенности за густыми, непроходимыми лесами и топкими болотами. Болота – это логический и экологический результат изъятия торфа – были проклятием едожорцев. Казалось, что все воды N-ской губернии перетекли сюда и сделали городишко недоступным для проникновения извне, равно как и непреодолимым изнутри.
Единственной ниточкой связи с миром была узкоколейка, но, еще не исчерпав свой ресурс, она напоследок прокатила лагерное начальство с семьями и скарбом, а потом исчезла, словно кто-то свернул ковровую дорожку. Несколько лесных дорог сначала сменились гатями, потом кочковатыми тропами и вскоре вовсе затянулись болотной жижей. Самолет, скажете вы и тут же поперхнетесь – аэродром! Вертолет? Да, оставался только он, долгожданный и желанный, и очень, очень дорогой.
Так едожорск стал полностью изолированным городом, жившим по своим старым канонам, питавшимся тем, что удавалось взрастить или собрать на его зыбких почвах. Вот сюда-то и забросила меня судьба в один из дождливых дней.

Глава первая.

Не желая попадать в традиционную воскресную толчею дачников-неудачников, я решил объехать ползущий через множество сел участок N-ского шоссе по боковой дороге, выходившей на трассу через сто двадцать километров. Тем более что почти никто не сворачивал в этом направлении, так как вместо привычной дистанции предстояло сделать раза в два больше. Ну и что, зато могло попасться нечто интересное для моего голодного до загородных картин и убитого урбанизацией зрения. Асфальтовая дорога, точно собака на прогулке, радостно виляла хвостом, я проехал пару деревень вполне уверенно, похвалив себя за свой обходной маневр. Вдруг начал накрапывать осенний дождик. Дворники суетливо заерзали по лобовому стеклу, спина шоссе покрылась холодной испариной.
Навстречу проехал запыхавшийся Уазик, оставивший за собой угарный инверсионный след. Я включил внутренний обдув, стекла моментально запотели изнутри.  Пришлось задействовать кондиционер.   Впереди показался мост через реку со смешным названием  “едожорка”. Переехав его, я сразу потерял дорогу. Она просто исчезла. Вокруг меня лежало унылое болото с уродливо торчащими стволами сухих берез. Вместо дороги болото пересекала широкая, метров десять, полоса бурой жирной грязи, которую прорезали несколько извилистых колей с высокими зажорами. Часть полосы была ровной, нетронутой. Я поднял гидроподвеску своего Ситроена и поехал на второй передаче. Мотор уверенно гудел, передние колеса жадно вгрызались в податливое тело размякшей грунтовки. И тут я вспомнил, что пропыхтевший навстречу Уазик был совсем чистый, а мои лобовое и боковые стекла уже плотно залеплены взлетавшими из-под колес комочками грязи. Получалось, что он сюда не поехал, а вернулся назад? Тем временем машину начало водить, и я с трудом удерживал руль. Дорога шла под уклон, и колея становилась глубже. Перед очередной ямой я затормозил. Меня стали терзать сомнения – не проеду, завязну здесь, и никто не вытащит. Но и развернуться было невозможно. Я сдал назад, захотел выйти, но резиновые сапоги лежали в багажнике, а грязь доходила до порогов. Нудный дождик все больше увлажнял набухавшую субстанцию, в которой мне предстояло плыть дальше. Я закрыл дверь и решил пролететь опасное место с разгона. Первая, газ, вторая, еще газ, на третьей скорости машина задергалась, и я снова включил вторую. Днище терлось о грунт. Ситроен, словно корабль в шторм, загребал носом волну жидкой грязи, но шел. Сцепление работало на пределе. Меня охватил ужас, когда впереди показался поток воды, пересекавший поперек и без того убитую трассу.
Я заглушил мотор и полез между передними креслами назад, откинул спинки и достал из багажника сапоги. Грязь оказалась такой глубины, что идти было еще труднее, чем ехать. Я подошел к месту, где вышедшее из берегов болото перетекало с одной на другую сторону дороги, как какое-то сонное, апатичное беспозвоночное. Все, застрял! Мобильная сеть отсутствовала. Я достал атлас. Наличие здесь шоссе с улучшенным покрытием - явное преувеличение, зато отсутствие населенных пунктов в радиусе двадцати километров - чистая правда!
Я осмотрел передок автомобиля – он был весь облеплен толстым слоем грязи.Решетка радиатора забилась наглухо. Ничего не оставалось, как с позором поехать назад. Здесь и полный привод бы не помог! Я сел за руль, так, прямо в сапогах. Включил заднюю передачу, но машина словно прилипла – одно из колес предательски жужжало и плевало грязью на лобовое стекло.  Я попробовал враскачку, но все напрасно, к тому же мотор быстро перегрелся, и кузов начал ощутимо вибрировать – заработал разбалансированный вентилятор охлаждения. Ну что ж, остался последний вариант – ждать помощи. Телефон не брал, как я ни пытался его поворачивать и поднимать повыше.

Глава вторая.

Кажется, меня здесь ждали. Из-за кочки, словно леший, волоча за собой длинное бревно, вышел мужик. Сидел что ли там и караулил, может быть спал, но шел он прямо ко мне.
- Что, земеля, завяз? – услышал я неожиданно зычный, звонкий такой голос, который могла издавать изрядно проспиртованная и прокуренная глотка.
- Да, вот застрял.
Лицо у мужика было черным-черно, все в складках глубоких морщин. Он улыбнулся беззубым ртом.
- Не боись, зема, держи хвост пистолетом. Цигарки есть?
- Не курю!
Мужичок понимающе кивнул, бросил бревно и достал помятую пачку Беломора.
- Огоньку?
Я тоже кивнул и нажал прикуриватель. Тот услужливо щелкнул, и я протянул аборигену теплый патрон. Мужик с удовольствием прикурил, затянулся и поблагодарил:
- Добре.
- А что, деревня далеко ваша? – начал я беглую рекогносцировку.
- Деревня не деревня, а город есть, версты две. Мужик свистнул, и из-за другой кочки вышли еще двое, один толстый, низенький, как колобок, другой высокий и страшно сутулый. Первый с лопатой, второй с двумя.
 - Гроши е? – поинтересовался на всякий случай “бугор”.
- А сколько надо?
- Да сколько не жалко, по пяти на брата хватит! – облизнулся горбатый, но бугор его тут же осадил:
- Цыц, Коряга, не мельтеши. Земеля, ты не слушай его, дай сколько не жалко, а мы тебя вытащим, не журись.
Мужичок перегородил бревном  поток воды с высокой стороны дороги и его двое подельников тут же стали набрасывать бруствер поверх бревна. "Бугор" взял лопату и прорыл канавку с другой стороны.
Вода начала быстро уходить, и "бугор", перешагнув канавку, засеменил вперед и скрылся в лесу.
Я услышал треск двигателя, и на дорогу выкатила когда-то синяя, а теперь рыжая от ржавчины Беларусь без кабины, этакий кабриолет.
- Цепляй трос, поехали!

Глава третья.

Не прошло и четверти часа, как впереди показался прогал, дорога стала заметно лучше, лес отступил, сменившись зарослями бузины, ольшаника и рябины. Появились заборы, сараи, бараки, баньки, все почерневшее и покосившееся, подернутое зеленым мхом. Меня тащили по улице, вымощенной булыжником и кирпичом. То тут, то там у дороги встречались люди, так же, как и мои спасители, одетые в ватные телогрейки, ушанки или кепки, штаны, заправленные в резиновые сапоги с отворотом. Несколько баб в белых косынках, стеганных душегрейках без рукавов, в опорках под черными длинными юбками, несли сетки с буханками хлеба, как мне показалось, весьма черствого(оказалось, это были брикеты сухого торфа для топки печей). Несколько чумазых мальчишек гоняли вдоль обочин обручи от бочек. За щербатыми заборами лаяли косматые коротконогие дворняги. Наша процессия и так не осталась бы незамеченной, но тракторист сигналил как нарочно, привлекая еще большее внимание. Окно моего покорного авто было все время опущено, и я слышал непривычный гвалт этого странного городка сквозь рев страшно дымившего трактора.
- Кого поймал, Бандера? – крикнула одна особо любопытная молодая аборигенка с рюкзаком за не по-женски широкими плечами.
- Вот, француз попал до нашей краины! – проскрежетал ей в ответ "бугор".
- Ить его занесло, окаянного! – захохотала в ответ молодуха, приложив ладонь к щеке.
Мы остановились у каменного дома с колоннами, прямо перед памятником вождю пролетариата.  Середину площади занимала огромная лужа – может быть, пожарный пруд, а может так - сама разлилась вследствие дождей или отсутствия дорожной службы. Кто-то даже приладил к ней мосток, вроде как для порядка...
- Отцепляй!
Я рассчитался с Бандерой, не пожалев трех пятисоток, примерно  как и  просил оставшийся в лесном дозоре горбун.
- Ну, бывай! – и он бухнул мне костяшкам с тыльной стороны ладони крепким, как камень, кулаком. Такими кулаками именно буцкают, а не бьют. – Если что, спросишь Вовку Бандеру, здесь все знают!
- А почему Бандера?
- Да хохол я, с Винницы!
- Ну, будь здоров, не пей много!
- Да как не пей, а что еще делать то? – усмехнулся мужичок и укатил обратно.

Глава четвертая.

Меня тем временем окружила толпа зевак. Советы и сочувствие лились рекой, когда я завел машину,но не смог сдвинуться с места – педаль сцепления хрустнула под ногой и провалилась, скорости не включались, а когда мотор снова нагрелся, облепленный грязью вентилятор вошел в резонанс с кузовом автомобиля.
- Шчэпление пошадил, милок! – сетовала одна бабка в очках с толстыми линзами.
- Да, бабушка, кажись кирдык, - вторил ей паренек в рваной канадке с торчавшими там и сям пуками потемневшей ваты.
Я удивился, как эта бабулька смогла определить поломку, не сходя с места.
- Баба Шура в войну работала шофером на полуторке, - сообщил паренек, заметив мою реакцию. – Она все про машины знает.
Я совсем приуныл и только озирался по сторонам в поисках какого-нибудь смышленого в технике лица.
- Сакыча, Позитивчика кликните! – раздалось в толпе.
Через пять минут ко мне подошел шустренький бородатый старичок в черной шинельке и снял с плешивой головы фуражку железнодорожника.
- Здравствуйте, молодой человек! Меня зовут Марк Исаакович Позитивчик.
- Очень приятно, Буров Анатолий. – Я пожал сухонькую холодную ладошку Позитивчика.
- Заведите! Да-с, так-с, нажмите, ага. Все ясненько. Ребятки, подсобите.
Позитивчик сел за руль, а десяток горожан стали толкать мой Ситроен вперед и влево, к огромному ржавому ангару, внутри которого гордо стоял холодный, безмолвный паровоз.
- Это моя мастерская, прошу покорнейше в кабинет, - пригласил меня Позитивчик в небольшую каморку под потолком ангара, куда вела шаткая металлическая лестница.
- Ну-с, диск сцепления мы не подберем, а вот лепестки подправим, и с выжимным подшипником придется повозиться…Денька три-четыре, и все будет готово.
- Как три-четыре? Мне послезавтра на работу! – вскричал я и машинально стал искать в телефоне контакты ближайшего фирменного сервиса. Телефон и здесь не работал.
Позитивчик снова снял фуражку, протер вспотевшую лысинку грязным платочком и надел на нос старые очки в металлической оправе.
- Три, три дня, и вентилятор почистим,  - спокойно продолжал мастер.
- Цепляйте меня за трактор, я назад поеду!
- И даже не думайте, они вас обратно не повезут, - убеждал старик. – Будет бегать, как новая!
Я понял, что спорить и требовать бесполезно, оставалось только ждать.
- Почему вы не спрашиваете за деньги? – поинтересовался Марк Исаакович.
- Да что деньги, вот! – я протянул ему пять тысяч. Позитивчик аккуратно взял их за уголок своими сухими пальцами, поглядел на свет и положил в потрепанное портмоне.
- Гарантию на работы не даем, молодой человек. Остальные десять тысяч по окончании ремонта.
- Где же я смогу остановиться на три дня?
Старик надел фуражку и повел меня к выходу.
- Вон тот человек вам поможет, – и он указал на плотного мужика в тулупе из овчины и валенках на резиновой подошве.

Глава пятая.

Вообще я заметил необыкновенное участие к моей персоне со стороны горожан. Каждый хотел прийти ко мне на помощь. Лицо мужика сияло радушием. Он протянул широченную короткопалую руку и стиснул мои пальцы до хруста.
- Будем знакомы – Требушинский Кондрат Пантелеич.
Я потер пальцы и назвал свое имя. Ну у них тут и имена – просто заповедник!
- Ну как там наш инженер? Ободрал? – спросил тулуп и, когда я только пожал плечами, еще больше просиял. – Пойдем, небось, проголодался? Сейчас щец горяченьких с тушенкой, картошечки с груздочками, самогону?
Мы подходили к его избе, построенной по северному образцу – с высоким подполом. Толпа зевак ревниво сопровождала нас чуть позади.
- Проходи, мил человек, будь гостем.
Скрипнула калитка, мы зашли во двор, устланный деревянными мостками. Крепкое крыльцо со скрипучими крутыми ступеньками вело в просторные сени.
- Нужник налево, умывальник здесь, за бочкой. Проходи, проходи.
Я озирался по сторонам – вот занесло меня в эту глухомань!
Он открыл низкую дверь в горницу, перегороженную на три части – кухню с огромной печью, столовую и маленькую спаленку. На кухне гремела чугунами хозяйка. Я посмотрел на часы с кукушкой – полпятого. Запах щей дразнил, хотелось поскорее поесть и отдохнуть.
Привычных образов с лампадкой в углу я не увидел, вместо них висел вымпелок ударника коммунистического труда и фотография товарища Дзержинского. Из мебели – стол и две большие лавки, металлические кровати, фанерный комод и полированный трехстворчатый шкаф. На столике у окна синел закрытый патефон. Ни радио, ни телевизора я не приметил. Уж не случилось ли что со временем, пока меня тянули по лесу – что за нетронутый цивилизацией уголок прошлого!
Через четверть часа мы уже сидели за столом. Я, хозяин, хозяйка, Раиса Францевна – такая же, как и муж, плотная и круглолицая, с водянистыми глазами, да с нами еще один гость – Иван Иваныч Подмахно.
Стол украшала обильная, но нехитрая закуска – кастрюля щей, дымящаяся картошка в мундире, мелкая, как грецкий орех, пятилитровая банка соленых груздей, кислая капуста с клюквой, моченые яблоки, и благоухающая на всю избу требуха. Хрен, соль и горчица составляли набор специй и приправ. Венчала все это бутыль коричневого самогона, настоянного на калгане.
Столовая утварь была преимущественно алюминиевая: гнутые ложки, вилки, помятые кружки и миски. Хозяин, прижав к груди ржаной каравай, нарезал толстыми ломтями хлеб. Самодельный нож с наборной ручкой был отточен, как бритва – ни одной крошки не упало на пол.
Я изрядно продрог на болоте, и первый же глоток спиртного подействовал на меня наилучшим образом.
- Ну, мил человек, расскажи, что там деется, на большой земле? – спросил Требушинский.
- Да все нормально, живы-здоровы, работаем, - как обычно в таких случаях, ответил я.
- Москва стоит, вокруг лежит Россия, - ответил за меня Подмахно и налил по второй.
- Я пропущу, - предупредил я, но встретил отпор всей троицы.
- Пей, пей, мил человек, заболеешь еще. Нам тут лекарей не привезут, вот й-им только и лечимся, - уверила хозяйка и налила мне еще половник щей.
После второй рюмки я почувствовал себя как дома. Тревоги уходящего дня остались в стороне, я с удовольствием принялся за картошку с грибами. Грузди были необычно едкими – в том смысле, что хорошо елись.
- Да что там большая земля, расскажите лучше вы про свой городок. Не предло…полагал (язык мой уже заплетался) найти столько людей в такой глуши. Ведь вас и на карте-то нет!
- Ты, мил человек, завтра сам все увидишь, городок наш маленький, за полчаса обойдешь. А вот о себе поведай, что ты, кто ты, как в наши края забрался. Мы люди темные, каждому гостю рады.
Пришлось рассказать, но так как речь моя путалась, приводить ее здесь не стану.
Память обрывками сохранила окончание трапезы – большой самовар с чаем из березового гриба, по цвету -  как настоящий черный, на вкус – вода водой. К чаю были поданы сушенина (яблоки и груши, вяленые на солнце) и мед. Сахар, видимо, у них был не в почете.

Глава шестая.

Утром, как ни странно, я проснулся свежим, только очень хотелось пить. К счастью, у меня за перегородкой заботливой хозяйкой был оставлен стакан капустного рассола.
Хозяева уже не спали, и, накормив на завтрак овсяной кашей, Кондрат Пантелеич повел меня на экскурсию. На мой вопрос о расчете он буркнул “потом”  и зашагал первым делом к депо, проверить, как идет ремонт моей машины.
Позитивчика на месте не оказалось, и мы ничего не узнали. В отличие от вчерашнего дня на улицах было пустынно.
- А где народ?
- Работает. Кто в лесу, кто на озерах, кто в поле. У нас иначе никак – пропадем. Сам видишь – как раскольники живем. Ни к нам кто, ни мы к кому, словно нас нет. Ты вот вчерась говорил, что тебе тут нравится. Так это не просто – жить-то здесь. Только и видим иногда – самолет пролетит с винтом таким огромным – покружит как стрекоза над деревьями, потарахтит, да и был таков.
- Это вертолет, - поправил я.
- Ветролет? Вот те на, мельница, значит, летающая? – Требушинский почесал за ухом. – Мы свою мельню все латаем – на ладан дышит, скоро зерно не на чем молоть будет. Позитивчик обещает нам паровую сделать, да где там – старый совсем стал, помощников нету, специалистов. Молодежь-то наша вся почти ушла – зимой на лыжи самодельные встанут, и поминай, как звали – никто не воротился.
Пока он говорил, я осматривал местные достопримечательности – коровник, свинарник, птичник, пруд с гусями. На ветвях раскидистого дуба сидела стая вороно-уток, издававших странные кар-крякающие звуки.
- Это что за птахи?
- Это наш зоотехник вывел – утку с вороной скрестил. Уток поди еще прокорми – а эти всеядные, кормиться за лес улетают – никто не знает куда. Яйцо хорошее дают, мясо. А птенца здесь поднимают, на родном пруду.
Двухэтажные бревенчатые бараки составляли одну из двух улиц, вторая, центральная, состояла из кирпичных двухэтажек. “Слон”, о котором я говорил выше, господствовал над местностью, так как имел целых три этажа и четырехскатную крышу зубцом.
Памятник Ленину в позе подающего снизу теннисиста был единственной культурной ценностью городка. Я с удивлением отметил наличие высохших цветов у его подножия.
В городе работал один продуктовый магазин и один хозяйственный. Мы зашли в первый. 
Торговый зал напоминал музей. Здесь я увидел давно забытые продукты и даже то, что было известно мне только по книжкам или старым кинокартинам. На полках вдоль стен стояли искусно выложенные пирамидки из шоколадных плиток, консервированной морской капусты, тушенки. Трехлитровые банки березового, томатного, вишневого, яблочного сока пылились чуть ниже. В хлебном отделе немногочисленные, словно уставшие буханки и батоны ожидали своей участи в компании рогаликов и калорийных булок. Привязанные бумажной бечевкой вилки с деревянными ручками хищно поблескивали своими раздвоенными языками. Молочница алюминиевым черпаком наливала пенящееся молоко в бидончик одинокой старушке. В магазине пахло половой тряпкой и луком.
- Кто же вас снабжает всем этим? – задал я вопрос своему провожатому.
- Сами, все сами, и кое-что из старых запасов. 
Я взял в руки вилку и пощупал лоснящийся бок булочки. Податливая корочка промялась, как лопнувший мячик. Я взял булку и пошел на кассу. Пожилая кассирша с седым шиньоном, сплошь утыканным скобками невидимок, не глядя пробила чек и кинула сдачу на протянутые сто рублей. Это были советские бумажки и мелочь.
- До сих пор в ходу? – удивился я.
- Деньги они и есть деньги, - возразил Пантелеич, но я оставил всю эту нумизматику на пластиковой тарелочке кассы.
Булка оказалась начиненной вместо изюма черникой, присыпка была из молотого лесного ореха. Густой запах ванилина перекрывал все другие ароматы и вкус.
Мы пришли в хозяйственный магазин – вот уж где я увидел столько диковин, какие даже не снились всяким там музеям утюгов и прочего псевдо-антиквариата из придорожных строительных рынков. Витые гвозди, клепки, амбарные замки, примусы, паяльные лампы, паяльники, рубанки, отвертки, стамески, долота, коловороты, капканы, силки, сети, сундуки, сундучки и чемоданы, плашки, метчики, канифоль, стальные чайники, швейные машинки, керосинки, свечи, пилы, деревянные лопаты, колуны, топоры, валенки, рукавицы с указательным пальцем, электросамовары, термосы со стеклянной колбой, круглые и квадратные фонарики. Все так и блестело новизной и в то же время несло на себе печать времени.
- Это что? – спросил я продавца, показав на странный инструмент, изогнутый как подкова, с двумя деревянными ручками на концах.
- Струг, что ж еще? – удивился продавец с внешностью бывалого флотоводца, проверив на всякий случай его лезвие.
- И что, все работает? – прохаживался я вдоль прилавка с фонариками.
- Только батареек нет, а вот “Жучок” светит, - и он протянул мне забавную динамо-машинку.
- А у меня такой был в детстве! – я отодвинул защелку, из корпуса выскочила ручка, и я нажал на нее пару-тройку раз – раздалось знакомое жужжание, и лампочка на мгновение проснулась под стеклом светоотражателя. – Сколько стоит?
- Три сорок.
- Чего? – удивился я.
- Триста сорок, – уточнил продавец, поглаживая седую бородку.
- А-а-а. Хорошо, – отказываться было неудобно, и я достал денег. К счастью, триста сорок рублей нашлись без сдачи.
В одном из домов располагалась парикмахерская. Единственная в городе школа-детсад уныло пустела среди зарослей боярышника, образовавшего непреодолимую ограду вокруг ее двора, разделенного на две половины – одну с открытыми верандами и гипсовыми фигурками - лебеди, русалка, олень с торчавшими шнурками арматуры вместо рогов; другую с остатками спортплощадки – колом  для игры в мяч, привязанным в сетке на длинной веревке к его отточенной, как карандаш, вершине, погнутой лестницы, одинокому турнику и брусьям, расставленным так широко, что можно было проехать между ними на велосипеде.
- А где у вас тут администрация, загс, пожарка, больница, аптека? Полиция, наконец?
Услыхав последнее слово, Кондрат Пантелеич изменился в лице.
- Полиция? Какая такая полиция? Нет и не было никакой полиции, никакой милиции, как уехал последний мент. Мы тут сами себе полиция! – гордо заявил он. – Ты что хотел-то? – ткнул он меня пальцем в живот.
- Да ничего, все нормально, я так, интересуюсь. Кто вам налоги, там, коммунальные платежи, пенсию начисляет?
- Ну ты, парень, того. Какие налоги, какие еще платежи? Ты какие-то вещи говоришь странные, хоть и на машине импортной приехал! – посмотрел на меня старик исподлобья и закурил. – Живем, как можем, никого не трогаем, и нас никто не трогает. Посмотри – вокруг на полста верст ни одной деревни, ни одного шоссе, живет здесь триста душ, все старики, да молодых человек двадцать, и те только – которые уйти не могут. Что с нас взять-то? Хорошо, если вот такой как ты, заедет  раз в год, мы хоть оживем, на человека нового посмотрим, себя покажем, а ты тут вопросы задаешь с закавыками.
Мне стало даже как-то неудобно.
- Вот что, Кондрат Пантелеич, вот вам деньги за жилье, вперед на три дня, - и я снова достал бумажник.
- Ты, милок, деньгами-то не маши. Сегодня они есть, а завтра ты здесь. Понял?
Я понял его намек и спрятал кошелек, но только после того, как мы обговорили сумму за постой.
- Может быть, вам помочь чем? Губернатору написать, в газету, хотите - на радио позвоню?
- Ты, это, парень, брось. Губернатору. Что у вас за словечки такие? Губернатору! Вот посуди сам – что им от нас и что нам от них нужно? Мы живем малым, сами себя обеспечиваем. С нас взять нечего, детей нет, денег нет. Сами ничего не просим.
- А снабжает-то вас кто – лекарства, бензин?
- Зачем нам бензин – куда ехать? Вон трактор на старых запасах соляры ездит еще, нам и хватает. А лечимся лесом – травы, ягоды.
- Так пропадете же вы, вымрете тут.
- А это посмотрим, - сказал старик и зашагал быстрее. – Пойдем, покажу нашу электростанцию.
Мы дошли до края поселка и стали углубляться в лес.

Глава седьмая.

Из-за деревьев стал отчетливо слышаться шум. Я посмотрел на верхушки деревьев – ветра не было, а шум нарастал. Мы вышли на берег довольно быстрого, но неширокого потока, и я увидел прекрасный вид – с высоты десятиметровой плотины желто-коричневые струи, похожие на дутое стекло, падали в пушистую пену, несколькими языками увлекаемую стремительным течением за излучину реки. Справа от плотины стояли трансформаторная будка, сторожка, деревянный столб, к которому были протянуты из будки три толстых кабеля.
- Вот она, наша кормилица, - уважительно произнес Требушинский и крикнул: - Мироныч!
В окне сторожки мелькнуло бородатое лицо, и через минуту из будки вышел огромный, похожий на цыгана сторож с ружьем наперевес.
- Стой, кто идет! – гаркнул он, перекрывая шум плотины.
- Эт я, Мироныч, вот гостя к тебе привел.
Мироныч был уже внизу. Мужики поздоровались, сторож протянул мне лопатообразную руку, слегка только пожав мою ладонь.
- Проходите, проходите, - гудел он. - У меня как раз уха подоспела.
Действительно, шел уже третий час – пора обеда. На небольшом удалении от сторожки был устроен кирпичный очаг, на котором дымился котелок. Мироныч помешал черпачком жижу, зачерпнул немного юшки, подул и поднес мне на пробу. Уха обожгла рот, но навар был настолько хорош, что я допил остаток.
- Судак? – спросил Пантелеич.
- Щучка, - ласково проговорил цыган и понес котелок к своей хижине.
Мы уселись  возле нее на березовые чурбаки, Мироныч протянул нам деревянные ложки и отрезал по краюхе хлеба.
- Эх, хороша! – хвалил он сам свою стряпню, но она того стоила.
- Это наш главный человек, - сказал Требушинский, похлопав великана по плечу. Для этого ему пришлось высоко поднять руку. – Сорок киловатт не много, а все же свет. Есть еще дизельный генератор, но соляры халявной уже не так много, как раньше.
- Я слыхал, там ваш Позитивчик что-то хочет на паровозе накрутить, на дровах чтоб? – захохотал Мироныч, сверкнув целой обоймой золотых зубов. Я обратил внимание на его руки – они были сплошь в наколках.
- Куда ему, где он проволоки столько найдет – теперь не те времена, - посетовал Кондрат Пантелеич.
- Да, теперь ничего просто так не возьмешь. Кончилась халява. Вот, бывало, приедешь на свалку – чего только не накопаешь. А сейчас что? На версту не подпустят, все взяли, коммерсанты проклятые! – Цыган обтер ложку кусочком хлеба и сунул за голенище. – Ты, небось, тоже из них?
- Парнишка хороший, наш человек – вступился за меня Пантелеич.
Цыган тем временем свернул самокрутку из кусочка пожелтевшей газеты, целая пачка которых валялась на крылечке, и закурил табак-самосад.
- Кури, – предложил он сначала старику, а потом сверкнул на меня угольными зрачками.  – Таких нигде не попробуешь, только на моей плантации.
Я, как всегда, отказался.
- А говоришь, свой, - Цыган плюнул в ладонь и медленно затушил в ней окурок. – Ну ладно, не серчай. Я тут все больше один, с людьми разучился разговаривать. Ну, мне пора сети смотреть, а вы идите, будьте здоровы!
Пасмурное небо темнело, наступал тихий осенний вечер.
Мы возвращались другой дорогой, по высокому берегу водохранилища.
- Суровый дядька!
Требушинский хмыкнул:
- Куда там, весь поселок держал в своих руках, теперь старый стал, ушел от людей.
Я удивился, что и среди этих отшельников оказался свой, куда более ортодоксальный нелюдим.

Глава восьмая.

На обратном пути мы заглянули к Марку Исааковичу. Работа только началась – мой автомобиль стоял над ямой, а внизу, в свете тусклой переноски, копался Позитивчик.
- Интересная подвеска, молодой человек. А вот грязи вы нахватали – я целое ведро выскреб с защиты. Моторчик вентилятора придется менять. Сцепленьице я вам нашел. Послезавтра утречком все будет готово!
- А пораньше? Может быть, я сам помогу?
- Пораньше никак не возможно,  это же производство, молодой человек. Пока слесарь вилочку выточит, пока лепесточки подварим – все должно быть аккуратненько. Вам повезло, что выжимной не рассыпался. Так что одну тысячу денег мы вам сэкономим. И денек.
- Ну хорошо, удачи вам.
Позитивчик снова нырнул в свою норку.
Так что у меня оставалось еще целых полтора дня. Я уже смирился с вынужденными прогулами, но как предупредить родных, что все в порядке?
- Послушайте, а все-таки как-нибудь позвонить нельзя? – спросил я Требушинского.
- Нет, сынок, у нас ни одного телефона. Если нужно, могу тебя отвести к Родиону Антиповичу. Он у нас радиолюбитель, может быть как-нибудь поможет, посоветует.
- Конечно, это мысль! – обрадовался я.
- Тогда ступай в третий дом, на второй этаж в первом подъезде. А я пойду старуху свою проведаю, что-й то находился я с тобой, устал.
Родион Антипыч крикнул: “Открыто!”
Я прошел из коридора в комнатку, где среди паров канифоли над внутренностями допотопного лампового радиоприемника колдовал не старый еще человек с растрепанной шевелюрой, в нательном белье и валенках.
- Слушаю вас, - сказал он деловито, не поднимая головы.
- Мне нужна связь с землей.
- Говорите конкретнее, - паяльник застыл в воздухе.
- Мне нужно позвонить. Мобильный у вас не берет, а я застрял тут на три дня.
- Ничем не могу помочь. Можно отправить радиограмму в МЧС, но пока они найдут ваших родных, вы уже сами вернетесь. Связи с сотовыми у меня нет и не будет – они мои конкуренты. Я создаю свою сеть, уже на стадии внедрения. Без спутников. Без дорогой аппаратуры. Только нужны голосовые декодеры, но это уже сделают коллеги.
- Так вы контактируете со спасателями?
- Не только. Я контактирую со всеми. Но меня там не все понимают. А здесь все избегают. Не хотят люди внедряться в сеть. Не хотят.
- А что же вы здесь торчите? – спросил я, уже позабыв, для чего пришел.
- Здесь спокойно работается, и база хорошая. Лампы – вот моя стихия. Простота и, следовательно, надежность – мое кредо. Здесь собраны такие запасы, там я не найду столько, да и если найду – денег не хватит. А здесь после радистов… - он вдруг осекся. Лицо его стало суровым. Он выпрямился и, не выпуская дымящийся паяльник, пошел на меня.
- Приезжий? Наши секреты приехал выведывать? Убирайся.

Глава девятая.

Так ни с чем я поплелся назад. По улице шли прохожие с сетками торфа в руках. Вечерний город застилал дым от многочисленных печных труб – к ночи холодало, и в каждом жилище теплилась буржуйка с трубой, выведенной в окно. Торф составлял основу жизни едожорска, и его следовало бы переименовать в Торфожорск или, покороче, в Торфск. Торф шел на обогрев как топливо, на удобрение, на изготовление торфяной бумаги, которой оклеивали стены в жилищах. Торфопредприятие здесь было самым крупным производством, не считая колхоза. Больше всего торфа здесь тратили на удобрение не столь обширных, но очень плодородных полей и огородов. Вчера вечером я видел картошку, которую варила жена Требушинского – это был корнеплод гигантских размеров, на полкило, а то и более. Судя по всему, местные жители не боялись, что запасы сырья иссякнут, и не трогали лес, используя лишь сухостой в строительных целях и для бани. А попариться они были любители – и я стал тому свидетель во второй вечер своего пребывания в едожорске.
Иван Иваныч Подмахно – давешний гость Требушинского, работал в банно-прачечном комбинате и был одним из самых уважаемых в городе людей. Он обстирывал, обглаживал, мыл и лечил всех, от мала до велика. Банными в едожорске считались все дни, кроме воскресенья, когда Иван Иваныч принимал самых дорогих людей. Как я попал в их разряд – разве что на правах гостя?
Не являясь заядлым банщиком, я все же не отказался посетить дворец чистоты, как называл баню сам Подмахно, так как с санитарными удобствами в остальных домах едожорска дело обстояло плачевно – там их попросту не было.
Баня располагалась в противоположном от школы-сада углу городка и представляла собой одноэтажный беленый П-образный особняк с двумя флигелями – прачечной и баней.
В центральной части находились контора, приемочная, склад и пункт выдачи. Двухстворчатая дверь в баню была под своим козырьком с вывеской “Баня”, бойлерная и печь располагались с тыла и тоже имели отдельный вход. В штате у Иван Иваныча работала бригада девчат, как он их называл – троих теток пенсионного возраста, обслуживавших всю прачечную технику – стиральные машины, центрифуги, сушилки и гладильный станок. А заместителем была его родная дочь – простоватая Улка, незамужняя, судя по отсутствию кольца. Все в ней было хорошо – и рост, и стать. Если бы не один дефект – глаза у нее были разные, как у собак породы Хаски – один светло-синий, другой зеленый - Ульяна Ивановна являла бы собой воплощение русской красавицы. Глядеть в глаза ей было неудобно, казалось, что смотришь на два лица сразу. Дородная, с низким грудным голосом, она, в белом халате и косынке, сидела на приеме белья. Я узнал в ней ту самую широкоплечую поленицу* с рюкзаком, встретившуюся нам на въезде в город. 
В этот вечер в БПК остались Подмахно, Ульяна, Раиса Францевна и Требушинский. Меня неудобно было бросать одного, и я попал в круг избранных. Так как у меня не было смены белья, Ульяна выдала мне комплект  - простыню, кальсоны и тельник из каких-то запасов. Я стал отнекиваться, но она посмотрела на меня своим двухцветнымм взглядом и повелительно сказала:
- Берите, не в грязном же после бани ходить.
Я понял, что баня это святое, и пошел в раздевалку.
Собственно баня состояла из двух частей – помывочного зала и парилки. Когда я зашел внутрь, старики уже сидели в парной. Поддавали на камни, уложенные на выступ печи. Здесь же запаривали веники. Парная была отделана отскобленной добела липовой рейкой, полки устроены из толстых осиновых досок. Под потолком еле светила одинокая лампочка, но глаза скоро привыкли к теплому полумраку. Мы сделали по три захода, в перерывах сидели в предбаннике и кушали липовый чай, запивали белым квасом. Подмахно объяснил мне, что нужно делать контраст, и обливал меня из шайки холодной водой после того, как я, докрасна распаренный березовым веником, выбегал из парной. Время пролетело быстро, и на город спустилась ночь.
Одетый в чистое белье, я возвращался домой. Ульяна Ивановна забрала в стирку мою одежду, пообещав, что завтра к полудню все будет как новое.

Глава десятая.

Светофор с зеленым и синим глазами светил мне во сне всю ночь. Я проснулся как новенький – какая-то опустошенность и одновременно полнота ощущений, да и утреннее солнце заливало перегородку ровным розовым светом. Последний день в этом странном городе. Странные люди. Странная жизнь. Я подумал, смог бы я здесь остаться? Наверное, нет. И, в то же время, какую же легкость бытия чувствовал я в этой глуши! Хотя это было на самом деле обычной праздностью, и я это понимал. Отпуск, вынужденный отпуск без плана на отдых, я в руках обстоятельств, от меня почти не зависевших. Да, вспомнил. Улка. Светофор. Что бы такое ей сделать приятное – не деньгами же рассчитываться за стирку. Обязательно пришлю ей что-нибудь сюда, когда вернусь. А то, что я вернусь сюда, я уже решил наверняка. Я понимал, что все произошло случайно, не выбери я новый маршрут, не узнал бы я никогда о существовании этого заповедного уголка. Уголка. Улка. Так, что это со мной – думал я. Ульяна Ивановна Подмахно. Глупо. Бурова. Лучше. Все. Забрать. Бельё. И её. Отсюда. Да. Э, нет. Вставать, вставать. Так можно до чего хочешь додуматься. Не надо сходить с ума. Ула. Да поскорей бы ты пришла!
Я надел тельник и выглянул за перегородку – в избе не было никого. Сегодня понедельник, все на работе, а меня оставили одного, что ли?
В сенях раздался скрип половиц, и дверь отворилась. Передо мной стояла она! Я смутился и просто сказал:
- Привет, Ула.
И покраснел.
Она заметила и рассмеялась.
- Получите. И распишитесь.
Стопка моей одежды легла на стул.
- Одного оставили хозяева?
 - Да, вот,  - я просто дрожал от волнения и застенчивости.
- Не трусись. Я не съем, - сказала она и вышла.
Я тут же кинулся одеваться и через минуту уже бежал вслед за ней по утреннему городку.
- Ула, постой!
Я догнал ее у Слона.
- Я забыл сказать тебе…У тебя красивые глаза.
Она улыбнулась:
- Мне этого никто никогда не говорил.
И пошла дальше.
Я смотрел ей вслед и понимал, что со мною происходит что-то странное. Я вернулся в дом. Раиса Францевна накрыла на стол. Позавтракав, я спросил, где хозяин. Оказалось, он еще рано утром отправился с Иван Иванычем в лес. Я спросил, в какую сторону.
- Не ходи, заплутаешь. Здесь тропок много, но все кончаются в лесу.
Я все же не мог сидеть на месте, а просто так слоняться по поселку не хотелось.

Глава одиннадцатая.

Погода стояла хорошая, и я мог ориентироваться по солнцу. Я зашел в прохладный еще лес. Под ногами мягко стелился мох, рубиновые огоньки брусники выглядывали из-под восковых листочков. Кочки сплошь были усеяны замшевыми шляпками моховиков. Я подобрал себе подходящую палку, чтобы прощупывать дорогу впереди. Становилось влажнее с каждым новым шагом. Я повернул в сторону. Довольно долго обходя болото по краю, я вышел на высокое место. Тинькала какая-то птичка, в воздухе вились последние комары. Послышалось журчание воды и как-будто чьи-то голоса. Под ногой хрустнула ветка, и  голоса смолкли. Передо мной с невысокого обрыва сбегал в округлую, прозрачную заводь ручей, превращаясь в водопад в метре от пузырящейся поверхности воды, усеянной опавшими листьями. Никого вокруг, только примятая трава у самого берега.
Я подставил ладони под ледяную воду и сделал пару глотков. Прохладная и вкусная - такой вкус бывает только у ключевой воды.
- Стой так и не шевелись! – услышал я за спиной и замер в неудобной позе. – Кто такой?
- Буров Анатолий.
- Кру-гом! Как сюда попал?
Я повернулся..
- Отвечай!
- Заблудился…Хотел напиться воды.
- Что-то ты не похож на местного. Буров. Нет в городе таких. Повторяю вопрос  - откуда ты?
Передо мной стояли двое в плащ-палатках. На пилотках цвета опавшей хвои краснели звездочки военных. Оба были уже немолодыми, но все еще подтянутыми . К тому же, вооруженными карабинами и, скорее всего, хорошо умеющими стрелять. Мне пришлось рассказать, как я попал в едожорск.
- Так, приезжий, значит. Я так и думал. Что же вас тянет сюда, ни дороги, ни указателей, на картах нет – а они тут как тут, в месяц по два. Значит так, солнце видишь? Иди на него и выйдешь в город. И чтоб сюда ни ногой. Понял?
- Ага, - кивнул я и пошел в сторону от родника. Еще несколько минут я слышал позади их шаги и голоса. Они вели меня до самой опушки.
Я вышел к поселку со стороны школы. Пустота ее двора наводила на печальные мысли. Здесь должны быть дети, без них все не имело смысла  - ни школа, ни детсад, ни весь этот поселок.

Глава двенадцатая.

На школьном крылечке сидел старичок в пальто и шляпе и покуривал трубку. Серебристо-седые волосы свисали из-под полей шляпы, смешиваясь с редкой бородой. Старик поблескивал круглыми очками, что-то бормоча себе под нос. Я подошел ближе.
- Я к вам, к вам обращаюсь, сударь. Вы, кажется, тот приезжий, кого позавчера поймали на дороге наши партизаны?
- Да, он самый.
- Профессор Чижов, Дмитрий Устинович, историк, – старичок приподнял шляпу, чуть подавшись вперед.
- Вы здесь работаете? – спросил я.
- Сторожу. В школе никого нет вот уже двенадцать лет. А чтобы не растащили экспонаты, мы дежурим здесь по очереди, я и Клавдия Петровна, учитель географии. Старичок выбил трубку о ступеньку и сунул ее в карман пальто. 
– Не желаете чайку?
- Не откажусь, - сказал я, стараясь подавить неприятный осадок от встречи в лесу.
В тесной каморке – бывшей учительской комнате стоял облупившийся стол, несколько стульев, буфет, на буфете - запылившийся глобус. На подоконнике благоухала герань. За двойными стеклами по карнизу бегали лесные муравьи. Профессор заварил чай из особого мешочка, который висел за стеклом буфета среди других таких же мешочков. Отсутствие привычного черного чая меня начинало тяготить, но делать нечего – я попробовал травяной сбор, сдобренный сушеными дарами леса – земляникой и еще какой-то костистой ягодой.
- Как вы находите наш городок? – Спросил Дмитрий Устинович, расставляя чашки с блюдцами из настоящего фарфора.
- Печальное зрелище, скажу честно. Почему вы отсюда не уезжаете?
Профессор налил чай дрожащей рукой.
- Вы, юноша, еще мало знаете жизнь. Да, мы могли уехать отсюда в свое время, но как оставить здесь этих людей? Покалеченные судьбы, сломанные жизни. Но души у них живые, человеческие души. Когда наше поселение расформировали, и начальство бросило все, кроме своего имущества, мы с Клавдией Петровной решили остаться. И пока здесь еще рождались и росли дети, мы несли им крупицы знаний и заботы. У нас даже работала вечерняя школа для тех, кто не успел доучиться на воле. А теперь нам некуда уезжать, да и им тоже.
- А как вы сумели здесь остаться – одни, без контроля, без управления, без советской власти? Вас же по всем законам должны были вывезти отсюда. Или перепрофилировать. Вас не могли оставить просто так. Вы же были советские люди!
- А вспомните-ка, какие были времена? Сколько людей потеряли все – деньги, жилище, работу, Родину? Целая страна развалилось. Немудрено, что и мы потеряли власть, и она забыла про нас.
- И все же, как вы …саморегулируетесь?
- Очень просто. В Доме Культуры…
- Это с колоннами? – перебил я профессора.
- Да, его еще называют Слон, раз в год проходит общее собрание, где присутствуют все жители города. Выбираем президиум, обсуждаем вопросы, составляем план, затем избираем исполнительный комитет и контрольную комиссию. Назначаем должностных лиц. Все на основе голосования.
- А как у вас с преступностью?
Старичок улыбнулся:
- Мы давно отпустили всех на четыре стороны, кто не хотел здесь жить правильно.
- И не скучно вам здесь без детей, внуков? Ведь есть же у вас родственники там? Они к вам приезжают в отпуск, на выходные?
Дмитрий Устинович только похехекал.
- Вы же сами сюда не смогли проехать без трактора. Мы их понимаем. И с хорошими-то дорогами не всегда дети родителей навещают. Нам, конечно, скучно без молодежи, старикам. Но все же детишки есть, и я надеюсь, что школа скоро заработает.
- Да, я видел несколько ребятишек на улице. Им уже пора бы учиться.
- Вот подождем, когда самый младший подрастет до семи лет, и откроем первый класс! - с какой-то тихой надеждой в просиявших глазах проговорил профессор.
- Ну а хотя бы зимой – зимняя дорога лучше летней?
Профессор снова улыбнулся:
- Вы не знаете наших болот. Зимой они не замерзают, а за осень дорогу в нескольких местах размывает до оврагов.
- Эх, пропадете вы тут, вымрете. Ни радио, ни телевизора. Ну и, наконец, – гаджеты…
- Простите, что вы сказали?! – профессор даже привстал со стула.
- Э-э, извините, гаджет,  - я показал свой мобильный телефон. Электронные устройства - планшет, компьютер – это же все, на чем сейчас земля держится! - пояснил я. 
- Видел я эти штуки, - профессор повертел мой андроид в стариковских руках, посмотрел в него как в зеркало и поправил очки. – Ни к чему они нам.
- А что это за военные у вас в лесу?  - поинтересовался я на всякий случай. – От кого они вас охраняют?
- Военные? Да нет, это Трофимыч с Семенычем… Служили тут у нас на срочной. Ракетчики. Установку охраняли. Говорят, затопили ее давно, а расчет расформировали, только эти двое с женами здесь остались. Так и живут в лесу, в своей казарме. Ну и от лося, кабана, от медведя поля наши в лесу стерегут. Заодно и торфяники – чтобы люди лишнего не брали.
- Торфа-то у вас, наверное, хватает!  -  Я поблагодарил профессора за чай и попрощался, пожелав ему доброго здоровья.

Глава тринадцатая.

День выдался погожий – настоящее бабье лето, и, несмотря на неудавшуюся прогулку в лес, настроение мое было приподнятым. Я заглянул к Позитивчику. Стоявший в ангаре паровоз казался теперь не таким огромным и мрачным, каким запомнился мне в первый вечер. Моя машина, как препарированный жук с поднятыми вверх капотом и багажником, с раскрытыми настежь дверьми, мигал поочередно фарами.
- Как это вы сделали? – спросил я Марка Исааковича, крутившего рычажок под рулем автомобиля.
- Думаю, вам должен понравиться этот переменный режим. Теперь вы не будете, например, слепить встречных водителей с дальним светом, если они забыли переключиться, а сможете посигналить им переключением фар ближнего света.
- А зачем? Меня так никто не поймет на дороге.
- Будьте уверены – поймут и даже попросят, - Позитивчик вылез из кабины. - Завтра можете забрать.
Он потер руку об руку, как будто стряхивая пыль, достал из-за уха химический карандаш, плюнул и что-то записал в потрепанный блокнотик.
- Завтра я вам предоставлю калькуляцию.
Я открыл бардачок и протянул ему в подарок свой старенький стальной паркер с капиллярным стержнем.
- Спасибо, - поблагодарил Позитивчик, попробовал перо на клочке бумаги и сунул ручку в карман спецовки.
Я спросил Марка Исааковича, где расположена старая железнодорожная станция. Он направил меня через ангар к противоположным воротам. Я вышел на улицу и очутился на заросшем пустыре, конец которого терялся где-то вдали меж двух берегов леса. Слева  стояла на невысокой платформе покосившаяся, обветшавшая деревянная станция с провалившейся крышей. Два ржавых фонаря на деревянных столбах ссутулились над ее остовом. В земле перед платформой вместо железных путей темнели два ряда выемок, в которых когда-то лежали шпалы. Теперь в них собиралась вода.
Вот отсюда когда-то убежала “на материк” кучка местной городской знати,бросив на произвол судьбы целый город.  То, что было видно мне, пришедшему со стороны, казалось не столь очевидным для самих едожорцев – медленное, но верное вымирание. Ну сколько здесь еще протянут эти брошенные всеми старики? Десять, двадцать лет? Конечно, едожорск, сам того не осознавая, нуждался в интеграции. Одного я не мог понять – их нежелания чего-то изменить. Привычка, ставшая традицией, лучше самой толстой цепи приковала людей к насиженному месту. Я еще мог понять увлеченных своей работой или идеей энтузиастов, вроде Позитивчика или Родиона. Но остальные, основная масса его жителей? Неужели им так дороги эти сапоги, телогрейки, эти удобства на улице? Неужели не жалко этой чумазой, необразованной детворы? Неужели им не нужны блага цивилизации?
Железная дорога, вернее, просека в лесу, оставшаяся вместо нее, могла быть порталом, который связал бы этот заброшенный уголок с материком. Всего лишь одна пара рельс. Или какой-нибудь легкий, высокопроходимый транспорт.  Наладить сообщение – и все может исправиться… В задумчивости я смотрел на уходящую в бесконечность просеку. Бесконечность…Быть может, быть может…

Глава четырнадцатая.

Я разыскал Улку на работе. Она сидела за столом у лампы и раскладывала квитанции.
- Завтра уезжаете? – спросила она, глядя исподлобья.
- Да, поедешь со мной? – врезал я без разведки.
Ула опустила голову еще ниже.
- Шутите, зачем я вам?
- Хочешь, заберу тебя? Не понравится – верну.
Она подняла лицо с двумя влажными дорожками от слез на розовых щеках.
- Не смейтесь надо мной, я вам не дурочка с переулочка. “Заберу, верну”. Поезжайте вон… - и она опять опустила голову, и ее плечи вздрогнули. Слеза упала на квитанцию, и чернильная строчка расплылась в пятно.
Я подошел и присел на корточки рядом с ней,  так, что она глядела теперь на меня сверху вниз.
- Ты снилась мне всю ночь, - признался я и взял ее теплую, мягкую ладонь.
Она не одернула руку, но я почувствовал, как все она напряглась, точно лук с натянутой тетивой.
- Вы, вы… - она что-то хотела еще возразить, но вдруг погладила меня по голове и прошептала: - Я весь день думала о том, что вы мне сказали утром.
- Ула, Улочка, поедем со мной, - я поднялся, поднял ее, и наши глаза встретились. Зеленый и синий огни мигали мне ровным, теплым светом.
- Я не оставлю отца здесь одного, Анатолий.
Она так нежно, так трепетно это произнесла – А-НА-ТОЛИЙ, вышло как с горочки.
 Я так и держал ее за руку. Она наконец высвободила ее и поправила волосы. Совладала с собой, села и снова стала раскладывать квитанции.
- Ну вот, из-за вас одну испортила, - снова взглянула она из-под своих темных бровей и, как мне показалось, улыбнулась.
- Мы не оставим его, если хочешь, мы заберем его, потом, - начал я дрожавшим от волнения голосом, под влиянием охватившей меня волны любви, великодушия и чего-то там еще, жертвенности что ли. Я готов был забрать с собой целый едожорск с его паровозом, Лениным  и  электростанцией.
Ула смотрела на меня и улыбалась.
- Какой вы чудной. Он никуда не поедет. Идите, мне надо работать.
Она сказала это так серьезно, что мне оставалось только слушаться.
- Где мы встретимся вечером? Нам нужно поговорить, - кинул я последнюю наживку, и рыбка клюнула.
- Я вечером выйду погулять к реке, на запруде, выше плотины. Там есть такой полуостров… - закончила она совсем тихо.

Глава пятнадцатая.

У меня в бумажнике оставалось еще несколько оранжевых купюр. Рассчитаться с Пантелеичем, за ремонт, туда-сюда, думал я. В этом городишке даже подарок, даже цветы купить негде! Эх, горе я ухажер! 
Пока я шел и мечтал о свидании, за мной увязалась компания из трех личностей. К своему удивлению, я узнал в них лесных братьев.
- Постой, земеля! – окликнул меня Бандера.
Это было последнее, что я услышал. Очнулся я от страшного холода и оглушительного шума. Я открыл глаза и первое, что увидел, была вода. Вода летела снизу вверх и бурлила над головой. Я попробовал пошевелиться, но мои руки были плотно привязаны к бокам. Ноги тоже не шевелились – их обхватывала петлей витая веревка, конец которой терялся в струях летящей вверх воды. Сильно болела голова. Я сообразил, что вишу вниз головой за струей падающей с плотины воды. Попробовал закричать, но не услышал своего голоса – такой вокруг меня был грохот.
“Конец!” – подумал я. - “Эти бандиты ограбили меня и оставили здесь умирать. Тут меня никто не найдет! Но почему они меня сразу не убили и не закопали в лесу? Значит, не конец!”  - успокоился я, если можно было успокоиться в такой безнадежной ситуации. “Зачем же я им нужен? Деньги, машина?” – такие мотивы казались неубедительными. Была какая-то другая причина. Я стал ждать.
Висел я недолго. Веревка дернулась, и я почувствовал, что меня тянут вверх и приготовился увидеть своих мучителей. Я попал под ледяную струю и очутился на барьере плотины. Надо мной сидел Мироныч с ножом в руке, которым он ловко перерезал веревки, опутавшие мое тело. Самодельную “кошку”, сваренную из прута арматуры, за которую меня подцепили к краю плотины, Мироныч повертел в руках и  повесил на плечо. В воде качалась черная надувная лодка. Я попробовал поднять руки, но не чувствовал их. От перемены положения кружилась голова. Цыган обхватил меня своими ручищами и осторожно посадил в лодку. Ничего не говоря, только скаля свои золотые зубы, он сел на задний скат лодки и оттолкнулся от бетонной стены. Мы поплыли к его сторожке. Утренний туман скрывал берега широкой в этом месте реки. Цыган дал мне глотнуть из солдатской фляжки, и я почувствовал себя немного лучше от действия спирта.
- Мироныч, кто это сделал? – спросил я слабым, сиплым голосом.
Он улыбнулся и пробасил:
- Бандера, кто же еще. Ты, малой, в рубашке родился. Благодари бога, что я тебя нашел первым.
- А за что? – недоумевал я.
- А за бабу, за Ульяну. Экий ты ловкий – приехал и в дамки. Ворюга этот уже давно ее добивается. Почему она замуж не вышла до сих пор? Он всех женихов ее разогнал. А она за него все равно не пойдет.
Мы причалили.
- Иди грейся к печи, одежду сними, там тулуп овчинный за дверью висит.
Я снял мокрую одежду, белье, и как был голышом, прильнул к натопленной печи. Горячая кладка приятно обожгла спину. Я повернулся животом, обнял печь ладонями. Немного согревшись, накинул тяжелый, пропахший дымом и дегтем тулуп, и, сев на табурет, мгновенно заснул.

Глава шестнадцатая.

Я вздрогнул во сне и открыл глаза – с улицы доносились крики и ругань. Я посмотрел в окно – солнце уже взошло и ярко освещало полянку невдалеке, на которой разыгрывалась сцена из боевика – Мироныч стоял с ружьем наперевес, а напротив него Бандера с топором и один из его подельников – горбун потрясал в воздухе тяжелой дубиной.
- Где этот пижон? – хрипло кричал новоявленный Отелло.- Ты его спас?
- Иди откуда пришел! – спокойно, но тоже громко ответил Цыган.
- Покажи свою хату, тогда уйду! – не унимался Бандера.
- Тоже мне, прокурор нашелся. Пристрелю как собаку, если сунешь свой нос ко мне в дом, - и Цыган для убедительности пальнул в землю за полметра от ног незваных гостей. – Ищите его ниже по течению. Вот ваша кошка. Веревка перетерлась.
Цыган бросил им железяку с обтрепанным корешком веревки.
Бандера взял ее и внимательно осмотрел.
- Как же ты ее нашел – она же на дно ушла?
- Знать, зацепилась, если нашел, - не моргнув, ответил Мироныч. – А теперь проваливай, не хватало еще, чтобы меня с твоей компанией повязали!
- Ну, смотри, если врешь! – на всякий случай предупредил Бандера и скрылся в лесу.
Я понял, что дела мои плохи. Хоть городишко и захудалый, и люди простые, но, как говорится, ничто человеческое им не чуждо. Что делать? Прийти и сказать, что я пошутил, ей, которой вчера чуть не признался в любви? И отдать ее в лапы этому бандюге? Да, мое этнографическое путешествие грозило кончиться так же, как у знаменитого Кука.  Как быть? Бросить все – машину, деньги(бумажник оставался в доме у Кондрата Пантелеича)?
Тем временем вернулся Цыган.
- Согрелся? – блеснул он зубами. – Тут твой соперник приходил, тебя искал. Вот что, малой. Одевайся, и поплыли на большую землю. Я тебя отвезу на моторке. Деньги твои я заберу у Кондрата, там доберешься на попутке. О нас забудь.
- А машина? – дрогнул я.
- Какая машина, уноси ноги. Ты не понял. Жалко мне тебя – чуть не сгиб. Спас я тебя, значит - судьба. Значит, должен тебя отсюда вывести.
- А Ула, что с ней-то будет?
Бородач посмотрел на меня как-то жалеючи.
- Угомонись, спасай жизнь.
- Нет, как хотите, а я ее не брошу. Посмотрим, что за судьба такая у меня.

Глава семнадцатая.

Если мою машину не разобрали за ночь, можно попробовать прорваться. Я дождался темноты и вернулся в поселок. Кое-где еще не погас свет. Собаки делали свою вечернюю перекличку. Со стороны пруда по улицам расползался туман. Я пробрался в ангар и к своей радости обнаружил там и готовый к поездкам сверкающий автомобиль, и самого Позитивчика, протиравшего ветошью остатки воды с капота.
- А-а, молодой человек, вот и машина ваша готова, помыта и почищена. Хороший автомобиль хорошего ухода требует. У машины, знаете, тоже душа имеется!
Я приложил палец к губам:
- Тише, Марк Исакыч!
 Старичок даже как-то уменьшился. Глаза его округлились, и седая бороденка затряслась.
- Чего вы испугались, молодой человек? – спросил он шепотом.
- Мне нужно сейчас забрать машину, через полчаса.
- Как, уже уезжаете?
- Да. Я прошу вас, тихонько выгоните ее во двор, а я только схожу за деньгами,- прошептал я и побежал в сторону бани. Я надеялся, что она еще там, ведь я даже не знал, где находился ее дом.
В здании не было ни огонька.  Я осторожно крался вдоль стен, прислушиваясь к каждому звуку, к каждому шороху снаружи и внутри. Никого, и только где-то неподалеку в одном из домов поскрипывала дверь. Вдруг изнутри раздался странный стук, как будто кто-то сбегал по лестнице.
Я рванулся к входной двери – она была открыта, и по ее скрипу я понял, что кто-то вошел в нее только что. Шаря руками в темноте незнакомого помещения, я добрался до выключателя и нажал кнопку. В приемной загорелась лампочка. Деревянная перегородка стойки приемной была откинута и дверь внутрь конторки распахнута настежь. Оттуда доносились звуки борьбы – как будто что-то катали по полу. Я кинулся внутрь и пришел в ярость  -  между столами на полу рычавший от азарта и возбуждения Бандера пытался заломить руки отбивавшейся от него Улы.
Она отчаянно сопротивлялась, но при этом не издавала ни единого звука. Я схватил первый попавшийся стул и с треском разломал его о спину насильника. Бандера тяжело и как-то удивленно крякнул, обмяк и повалился на Улу. Только теперь она вскрикнула, сбросила навалившийся на нее груз и уставилась на меня покрасневшими, полными слез глазами.
- Толя, Толя,… - тихо повторяла она, прикрывая руками разорванную на груди кофту.
Я помог ей подняться. Она, обессилевшая, повисла у меня на руках и зарыдала. Я не спускал глаз с Бандеры, который, кажется, начал приходить в себя.
- Иди в ангар, - велел я Уле, - и жди меня там. Я сейчас.
Я  вытащил из брюк ремень и связал поверженного соперника. Его каменные кулаки, кажется, не разжимались даже во сне. Вторым ремнем, который я добыл у него же, стянул ноги. Наволочкой из кучи грязного белья заткнул ему рот, другую накинул на голову. Взвалил на плечи и понес в ангар. Весил он совсем немного – килограммов шестьдесят. “Как этот сморчок посмел напасть на мою Улу?” – негодовал я.
Когда я ввалился в ангар, Позитивчик присел еще ниже и, казалось, потерял дар речи. Ула стояла рядом и не знала, что делать.
- Открой багажник.
Я погрузил свою жертву, которая издавала жалобные стоны.
- Садись! – скомандовал я Уле.
- Нет, Анатолий, я никуда не поеду!
Я подошел и обнял ее.
- Послушай, поедем и сдадим его в полицию, ты подашь заявление о нападении, мне нужен свидетель.
- Я не поеду ни в какую полицию! Отпусти его!  - Улка уже плакала.
Позитивчик засуетился:
- Молодой человек, поезжайте один, мы здесь сами как-нибудь разберемся.
- Да что же вы за люди странные! – не выдержал я, и, сев за руль, завел двигатель.
- Открывай ворота!
- А он? – вскрикнул Марк Исаакыч.
- Ворота! – потребовал я.

Глава восемнадцатая.

Я всегда любил ездить ночью. Днем слишком много информации. Ночь – это только кусок дороги, высвеченный фарами, да редкие встречные фонари. За несколько дней, проведенных здесь, дорога подсохла. Я, не сбрасывая газ, преодолевал ее уловки и капканы, поглядывая на спидометр. Три, пять, восемь километров. Шоссе не появлялось. Наконец, на отметке двадцать три километра я доехал до шлагбаума, закрывавшего выезд. Я понял, что вернулся другой дорогой. Шлагбаум не был закрыт на замок, я поднял его и выехал наружу. Поклажа в багажнике не подавала признаков жизни. “Умер или заснул?” – подумал я и решил проверить. Когда я открыл дверь багажника и склонился над скрюченным пленником, мне между лопаток уперлось что-то твердое, и знакомый голос сказал: “Руки за голову!”. Я удивился тому, как он здесь оказался, тот самый “погранец”. Здесь же был и его помощник. Каким-то образом я свернул с выездной трассы и заблудился, приехав, видимо на их кордон. Меня, как в боевике, поставили сбоку машины и обыскали.
- Куда же ты собрался без денег и документов? – спросил старший.
Тут я вспомнил, что забыл забрать не только деньги, но и права с телефоном.
Помощник тем временем осмотрел багаж. Сорвав наволочку и направив тусклый свет металлического фонарика в лицо очнувшемуся Бандере, он удивленно проговорил:
- Старшой, да у него тут человек связанный, Бандера, кажись!
- Так, турист, садись за руль, поехали в поселок. Не развязывай его пока, кляп вытащи, пусть подышит.
Бандера, освободившись от тряпки, затыкавшей ему рот, начал орать , но нельзя было понять ничего, кроме мата.
- Замолчи, а то заткнем обратно. С тобой еще разберемся  – пригрозил “старшой”, но все же велел пересадить его назад, не развязывая.
Мы проехали минут десять по лесной дороге и выехали к домам как раз напротив Слона. Здесь уже толпился народ, некоторые держали в руках свечи и керосинки.
Люди расступились, и мы остановились на перекрестке. Здесь собрались почти все, кого я встретил в день своего приезда сюда, кроме детей, которые уже спали. Здесь же были и Цыган, и Подмахно, и даже старенький профессор Чижов с Клавдией Петровной. Между ними суетился Позитивчик, рассказывая детали моего бегства.
Рядом с отцом стояла Ула. Увидев меня под конвоем, она прижала пальцы к губам, а когда из машины вывели Бандеру, вскрикнула и уткнулась в плечо Ивана Ивановича. Все притихли. Меня подвели к памятнику вождю, Бандеру поставили рядом.

Глава девятнадцатая.

Инициативу взял в свои руки Дмитрий Устинович. Он попросил всех успокоиться и выслушать показания свидетелей. Первому дали слово Марку Исааковичу. Позитивчик снял фуражку, поправил редкие волосы и одел снова.
- Что могу сказать, кроме того, что сказал? Видел, как молодой человек внес его в мастерскую, связанного. Ульяна Ивановна уже прибежала, вся не своя, растрепанная, в слезах. Затем он стал уговаривать ее поехать с ним, этого положил в багажник, с мешком на голове. Ульяна Ивановна не поехала, он начал сердиться, хлопнул дверью и по газам…Денег не оставил за работу…
- Ясно, ясно, а когда Ульяна Ивановна пришла, вы что делали?
- Я? Капот протирал, ждал его, он деньги обещал принести через полчаса и машину забрать.
Затем хотели расспросить Улу, но она от волнения ничего не смогла связать воедино. Получилось все вперемешку – неудавшееся позавчера свидание на реке, разговор с Владимиром(так она называла этого подлеца!), их скандал с отцом, после которого тот запер ее дома, а она выскочила через окно и отправилась ночевать в баню. Нападение Бандеры вообще не смогла привязать ко времени – когда пришел, как и что говорил.
Но самое интересное сообщил Цыган. Он, оказывается, видел, как меня оглушили в лесу и проследил все, что со мной произошло дальше. Так как нападавших было трое, он опасался вступить с ними в борьбу – ведь тогда меня могли сразу убить. Он наблюдал из-за леса, как Бандера с двумя подельниками связали меня, потом пили всю ночь у костра. Под утро перенесли по краю плотины на середину. Если бы они меня сбросили вниз, была надежда выловить меня ниже на мелководье. Если меня еще не  убили, рассуждал он, значит, я им был нужен для чего-то.
Затем, когда, как ему показалось, меня утопили со стороны водохранилища и скрылись, он подплыл на лодке и вызволил меня. О том, что он предложил мне бежать сразу же, Мироныч умолчал.
- Ох, кашатик сердешный,  - глядя на меня, прошамкала старушка в толстых очках, когда цыган закончил свой рассказ.
Спросили Кондратия Пантелеевича, не заметил ли он чего подозрительного во мне. Требушинский помялся, запахнул на своем необъятном животе тулуп, и проговорил:
- Ничего, хороший малый, только вот вопросов много задает, как почемучка. Да деньги все сует, деньги.
Тут из толпы высунулся радиотехник Родион и заорал:
- Секреты, секреты он сюда выведывать приехал, шпиён!
Все снова загалдели, но уже на самого Родиона Антипыча :
- Тише ты, Радиатор, все тебе шпиёны везде мерещатся!
Наконец, дали слово мне.
Что я мог им сказать? Что случай забросил меня, “цивилизованного европейца” в их захолустье, и я влюбился в первую встречную? Или что я проникся их гостеприимством и хотел бы у них остаться, ну или заезжать в гости раз в полгода? Или что, почувствовав себя мессией, хочу спасти их от медленного вымирания? Я смотрел на них и не знал что сказать. Я и сам вел себя не как цивилизованный человек сегодня ночью.
- Граждане! Товарищи! Поймите, я не мог поступить иначе, когда этот гад хотел надругаться над девушкой. Его нужно судить. Я хотел отвезти его в полицию.
Услышав это провоцирующее слово, все зашумели опять, одни меня оправдывали, другие наоборот велели взыскать с меня за похищение и “убивство”.
- Тише, тише, - успокоил всех профессор Чижов.
- С Владимира Ивановича Гозыни(так звали Бандеру) мы спросим на этот раз строже – таким не место среди нас. То, что он остался жив, пусть будет ему предупреждением. Мы знаем, чем промышлял он со своими подельниками, заманивая к нам туристов с большой земли. Спасибо ему за то. Но – закон есть закон. Тот, кто не может или не хочет с нами жить, должен уехать. Завтра мы проводим их обоих, а теперь расходитесь по домам.

Глава двадцатая.

Я не спал всю ночь, думая об Улке. Из-за нее я чуть не лишился жизни и был в шаге от преступления. Хорошо, что у них не судят за похищение людей. Нет, завтра снова попрошу ее поехать со мной, поговорю с ее отцом. Забылся я, когда стало светать, и проспал, как мне казалось, весь день. Однако, разбудил меня крик утко-ворона на дереве. Хозяева уже копошились на кухне.
- Что, проснулся, герой? – пробасил Требушинский. – Садись кашу есть.
Я умылся ледяной водой и сел за стол. Раиса Францевна поглядывала на меня, как мне показалось, с одобрением. Поев и выпив чай, я поблагодарил хозяев и спросил, сколько я должен за постой – откладывать расчет уже было неудобно.
- Да что ты все с деньгами к нам лезешь? – загудел Кондрат Пантелеич. – Настырный какой! Мы ж не за деньги, пойми ты, чудак человек.
Хозяйка вышла и вернулась обратно со старым фотоальбомом.
- Как все-таки похож он на нашего сына, Кондраша, - сказала она, раскрыв альбом на последней странице. Я заметил, как по ее лоснящейся щеке потекла слезинка. С черно-белого фото, обрамленного резной белой каймой, смотрел мальчик с широко раскрытыми, удивленными глазами. Совсем на меня не похож, как мне показалось. Но со стороны, наверно, виднее.
Я не стал спорить, поблагодарил хозяев и собрался уходить.
- На вот тебе с собой,  - хозяйка протянула мне берестяной короб с крупной клюквой.
Моя машина стояла у ворот. Здесь же поджидал караул и потупившийся в землю Бандера с огромным чемоданом в руке. Костяшки на его кулаке сверкали под утренним солнцем, почти как металлические уголки чемодана.
- Передайте деньги за ремонт Марку Исаавковичу! – попросил я Требушинского и протянул две купюры.
- Опять ты за свое! На вот, возьми! – и он сунул мне в руки пятитысячную, которую я оставил авансом за ремонт. – Исакыч просил отдать и пожелал тебе доброго пути. Совсем старик струхнул.
На прощание я пожал его лапищу.
- Давай, давай, - пробурчал он и пошел в дом.
Мы вчетвером – я, Бандера и оба охранника погрузились в салон, и я отправился в обратный путь, теперь уже по подсохшей дороге. Я с удовлетворением отметил, что ремонт моей машины, произведенный Позитивчиком, не ухудшил ее ходовых качеств. Конечно, теперь все было не так экстремально, как несколько дней назад, но все же мы несколько раз чуть не угодили в широкую и глубокую колею, которую проделал трактор, тащивший меня на буксире. Мои спутники угрюмо молчали. Бандера, кажется, даже заснул – удивительное спокойствие перед… Неизвестно – изгнание, а может быть другое наказание ожидало его впереди.
Через час с небольшим мы остановились у моста с указателем “Р. едожорка”.
- Все, высадишь нас здесь, - сказал “старшой”.
- А что с ним будет? – спросил я.
- Это, сынок, уже наше дело.
Оставив их у моста,  я тронулся в сторону столицы. На душе было тяжело и тесно, как в воздухе перед грозой. Хотя впереди - объяснение с начальством, с родными. Почему задержался, где шлялся. А про город такой рассказать – и вовсе не поверят. Нет его на карте. А значит, и вовсе нет. Хотя люди в нем – хорошие. Да, и самое тяжелое - как я буду смотреть в глаза светофорам?

Глава двадцать первая.

Погруженный в свои переживания, я не заметил, как доехал до трассы. Повернув в сторону столицы и не успев как следует разогнаться, я услышал странный гром, прокатившийся эхом над лесом. Ни намека на грозу в небе. В зеркалах заднего вида я тоже ничего не заметил, притормозил и съехал на обочину. Вдалеке, там, где располагался только что оставленный мною город, в небо вздымалось, вращаясь, как-будто засасывая самое себя, огромное черно-серое облако. Вслед ему поднимался столб пыли, мусора, каких-то бесформенных обломков. Я не верил своим глазам – это был гриб…Нет, поменьше, не ядерный, но что же там рвануло с такой силой? Не раздумывая ни секунды, я развернулся и поехал назад. Спасать ее, и не только ее – их всех.
Я проскочил мост через едожорку и понесся по раздолбанной грунтовке. Впопыхах я совершенно забыл о Бандере и двух его конвоирах. Я нагнал их буквально через несколько сотен метров – все трое бежали в город.
- Садись,  - крикнул я в открытое окно, резко притормозив.
Трофимыч и Семеныч  подгоняли меня:
- Скорее, скорее!
- А что, что рвануло-то? –кричал я.
- Шахта, нештатка, понимаешь? Там пол-Хиросимы в тротиле! – в отчаянии простонал старшой.
- Трофимыч, ты что болтаешь секреты? – проскрежетал Бандера.
- Иди к черту, какие теперь секреты? – людей надо спасать.
Я стукнул себя по лбу – надо же было первым делом в службу спасения позвонить, а теперь снова связи нет!
- Ничего,  - словно угадал мои мысли Семеныч, сурово молчавший до этого. – Родина нас не оставит.
- Так вы что, значит, взаправду - военные? – удивился я.
- Нет, грибы в лесу собирали,  – невесело пошутил Трофимыч.
- А как же…целый город, и ничего не знали? Люди, старики, дети? Полунищие…дикие? – вопрошал я.
- Слушай, ты, турист, хватит ныть! – крикнул Трофимыч. – Руль держи.
Я гнал, как мог, по такой дороге – и держаться за руль было пустым советом, скорее, это были слова отчаяния, хотя лица всех моих троих спутников были суровыми и сосредоточенными.
Внезапно послышался шум вертолетных винтов, и несколько крылатых машин пронеслись над нами, накрыв нас своими тенями. Один из вертолетов сел прямо на трассу, перегородив нам дорогу. Из боевой машины выпрыгнули двое автоматчиков и встали перед вертушкой.
- Давай, разворачивай,  - велел Трофимыч. - Здесь есть дорога, проедем сколько можно.
Бандера хмыкнул:
- Зря, начальник, они уже все оцепили. Не успеем.
 -Да, Трофимыч, он прав, - пробасил глухо его напарник. – Подъедь-ка к ним, - кивнул он мне.
Автоматчики напряглись, расставив ноги и направив на нас оружие.
Трофимыч с поднятыми руками подбежал к ним и начал что-то объяснять, показывая рукой то в сторону города, то на нас. Те выслушали его, покивали головами в круглых шлемах, и разрешили ему и Семенычу сесть в вертолет. Бандера тоже просился, но его не пустили. Им было уже не до нас. Машина разогнала винт и поднялась в воздух, быстро исчезнув за верхушками елей. Автоматчики остались на посту.
- Ну что, земеля? Вот мы и одни, - как-то грустно проскрипел он своим прокуренным голосом. – Нет больше твоей крали…
И вдруг этот повидавший многое в своей жизни человек затрясся, сел на траву и зарыдал.
- Что за жизнь с-с-сучья, - скулил он. - Шестьдесят лет ни кола, ни двора, нары, водка…
Мне стало жаль его. Он продолжал:
- Ведь сидел ни за что… Шофером был, бензовоз. Гололед, на автобус наехал и все. Двадцать семь трупов…
Он зачем-то начал исповедоваться мне, своему недавнему сопернику и врагу. Я слушал и молчал. Бандера даже не поднимал головы, говоря и глядя в землю.
- Вот бабенку хотел, предлагал жениться…Не пошла, старый, сказала. А что, где она, моя молодость?! – Бандера поднял лицо и словно опомнился.
- А, земеля…Прости, не хотел я тебя убивать. Только припугнуть хотел.
Я буркнул:
- Да ладно. А может быть все же они живы?
Бандера вытер глаза тыльной стороной ладони.
 – Нет, это грохнула ракета, земеля. Там часть стояла, потом эти двое только остались. Я знаю, лазил к ним. Пока они по кордону ходили. Я этот лес лучше всех знаю. Шахта от гидростанции питалась, Цыган, как от дел отошел, там поселился, следил, но о том, что половина мощности идет в шахту, знал в городе только Родион. Он третий, кто уволился из военных, но остался здесь на связи. 
- А вы откуда все это известно? – удивился я.
- Я все знаю, земеля.
- Почему же она грохнула?
- Время пришло, вот и грохнула.
- А демонтировать почему не стали? – снова усомнился я.
- Это ты у министра спроси, почему. Я так думаю – дешевле.
Меня повергли в уныние его последние слова. Да, кому нужен этот город-призрак, не вписавшийся в новую жизнь и в новую экономику?
- Ладно, поехали, - проговорил я и открыл пассажирскую дверь. – Куда тебе?
- Нет, парень, ты поезжай, а я останусь. Пойду, может, помогу чем. Дай лучше тыщонку, а лучше две.
- Ну прощай! –Бандера взял две зеленые бумажки и буцнул мне на прощание в кулак своими костяшками.

Эпилог.

Следующие за описанными событиями три года были особенно дождливым. Я продолжал поездки за город уже на новом, более подготовленном к бездорожью полноприводном автомобиле со всеми возможными блокировками и увеличенным клиренсом. Давнее приключение вспоминалось с улыбкой, тем более что по чьему-то высокому решению в едожорск было проложено новое шоссе по свежевырубленной в лесу прямой просеке. Городок отстроили заново – легкие и удобные канадские домики разместились на его двух улицах. Жители, счастливо пережившие катастрофу, получили единовременную помощь, а вместе с нею больницу, почту и пожарную команду. Что послужило причиной такой скорой и счастливой перемены в жизни едожорцев – моя ли повесть, опубликованная в журнале “Рейтинг 4х4”, от которого в качестве приза я и получил новенький внедорожник, или же решение местного олигарха привлечь дополнительные трудовые ресурсы для нового завода изоляционных материалов, построенного недалеко от трассы? Исходным сырьем для его продукции был все тот же торф. Теперь в едожорск ходил новенький автобус, который привозил и увозил трудолюбивых горожан дважды в день. Я часто заезжал туда и катал на джипе и всю едожорскую детвору, и Позитивчика, и самого профессора Чижова, ставшего официальным главой города. Да, произошло и еще несколько изменений. Город был официально переименован в Торфск, пересчитан, обмерян и даже удостоен генеральным планом развития. Кое-где началось строительство многоэтажек. Сюда даже забрались две конкурирующие розничные сети, расположившись по обе стороны от памятника товарищу Ленину, к которому кто-то продолжал приносить скромные букетики полевых цветов. В-общем, город начинал жить нормальной жизнью. “А что же с Улой?” – спросите вы. Да все в порядке. Поменяла фамилию, теперь она, как и я, Бурова. Рядом сидит. За рулем.

________________________________________________________
*Поленица – женщина-богатырь(устаревший, былинный термин)


                2014-2015 г.г.


Рецензии