Мой милый Норфолк

   Два приятных английских джентльмена разговаривали в полутемной комнате с высокими потолками и ярко пылающим камином. Один из джентльменов был знатен и богат; недавно у него неожиданно скончалась молодая еще красавица-жена. Другой джентльмен был доктором, а, возможно, и адвокатом, может быть, юристом или послом; в любом случае, он тоже был знатен и богат и был хорошим другом первого джентльмена.

   -Она была прекрасна и молода, она обязана была умереть. – говорил второй джентльмен первому. – Все мы знаем вашу к ней самую нежную привязанность, но, позвольте сказать правду, дорогой мой, - это было очевидно. За последний год вашей жизни в Лондоне очаровательная Ладдислава, Ладда, как вы звали ее, сильно подурнела и отчасти растеряла свое неподражаемое очарование (не обижайтесь, дорогой мой, я просто говорю то, что есть, точнее… то, что было). Вы не можете отрицать – она похудела, осунулась, стала бледней, прозрачней… Прошу извинить мне мою излишнюю прямоту, – криво улыбнулся второй джентльмен и замолчал. Какое-то время в комнате царила тишина, изредка нарушаемая потрескиванием огня в камине.
 
   -Нет, вы правы, - медленно, задумчиво, точно нехотя произнес, наконец, первый джентльмен, – Мистер Голдворд, вынужден признать, что вы всегда правы…

   -Я прав! – воскликнул второй джентльмен, мистер Голдворд, вскидывая руки и изумленно улыбаясь честным отрытым ртом, – Вы говорите в точности как мой кузен, который учится сейчас врачебному делу (а хотел заниматься какими-то мистификациями, представляете?) и… благодарит меня за столь здравый совет! Но, - тут он резко умолк и настороженно поднял указательный палец правой руки вверх, будто призывал первого джентльмена прислушаться, - но в этот раз вы ошиблись. Потому что я не был прав, – торжественно отчеканил мистер Голдворд.

   Первый джентльмен с недоумением взглянул на своего собеседника.

   -Да, вы ошиблись, и я не был прав! Все, что я говорил о вашей жене, о нашей божественной Ладде, Беатриче современности, есть полная, извиняюсь за выражение, чушь. В последний год своей жизни она была прекрасна как никогда. В Лондоне она распустилась нежной розой, прелестной, чистой… И вы знали об этом еще лучше меня. Я хотел, чтобы вы прервали мои кощунственные речи, рассердились, закричали, вызвали меня, наконец, на дуэль… Но не стояли рядом и не слушали безучастно, как я оскорбляю вашу жену.

   Мистер Голдворд, пока говорил все это, раскраснелся; глаза его воинственно блестели, руки непрестанно и беспорядочно двигались, шея напрягалась и подрагивала. Первый джентльмен, слушавший его, был мрачен и смотрел в пол.

   -Мой дорогой? Мистер Рэчкетт? Вы слышите меня? – спросил сэр Голдворд, с участием заглядывая в лицо своего друга.

   -Уилл, я прекрасно понимаю, что ты хочешь расшевелить меня, и я очень, очень благодарен тебе за все, но… Послушай, друг мой, - мистер Рэчкетт тяжело опустился в кресло и, знаком пригласив мистера Голдворда сделать то же, стал задумчиво вглядываться в мерно подрагивающий в камине огонь.

   -Она любила такие серые, холодные вечера, – медленно проговорил мистер Рэчкетт, не отрывая глаз от пляшущего огня, – Она приходила сюда, в эту самую комнату, с книгой в руках, с ногами забиралась вот в это кресло, на котором я сейчас сижу...

   -Эдуард, я прошу тебя, не надо, - испуганным голосом произнес мистер Голдворд, - тебе тяжело…

   -Да. Мне нелегко… Мне больно, Уилл, – мистер Рэчкетт перевел взгляд на свои красивые белые руки, покойно лежащие на коленях, – Но не потому, что ее нет, а потому, что она была когда-то… Послушай, Уилл. Я должен тебе кое-что показать.

   Мистер Голдворд открыл было рот, чтобы возразить, но мистер Рэчкетт остановил его властным взмахом руки.

  -Больше года прошло, а мне все не дает покоя то, что я узнал… уже после ее смерти. У меня на душе тяжело, Уилл, но я могу открыться лишь тебе, своему самому близкому другу. Эта история, эти… письма, Уилл… - мистер Рэчкетт закрыл лицо руками. Мистер Голдворд поспешно бросился к нему.

   -Эдуард, я не понимаю, – дрожащим голосом произнес он, становясь перед своим другом на колени, – Какие письма?

   Мистер Рэчкетт молчал. Внезапно он отнял руки от своего лица, и Уилла до глубины души поразила та смесь боли, ненависти и ужаса, которая на мгновенье затопила глаза его друга. Эдуард тяжело вздохнул и достал из-за пазухи пачку писем.

   -Это история любви, Уилл, – тихо сказал он.

   -Ладда... была неверна? – страшным шепотом спросил мистер Голдворд, крепко сжимая побелевшие пальцы в кулаки.

   -И да, и нет. Это нельзя назвать неверностью, это другое… Тот, к кому она писала, даже к чему… Но слушай. Такое невозможно рассказать. Я прочитаю тебе ее письма, письма моей милой Ладды… к Норфолку.


                12 февраля.
               
                Мой милый Норфолк!

  Здравствуй, здравствуй, мой дорогой, мой чудный, мой прелестный… Сотни, сотни раз целую тебя крепко-крепко и продолжаю целовать в уме еще долго, долго… Ты, наверное, не слишком по мне скучаешь и думаешь сейчас: «И зачем эта вздорная особа опять пишет ко мне?» Но я просто не могу, не могу удержаться, поверь мне, мой милый. Надеюсь, ты простишь мне это; еще сотню раз крепко целую тебя.
   Вчера мы с мужем приехали в Лондон. Эдуард был такой душка, когда предложил мне остаться в Ковентри, но я, как ты знаешь, отказалась. Этот город наскучил мне, все давил, давил на сердце, и я просто не могла не уехать. Знаю, Норфолк, что ты остался там, мой несчастный и крошечный, совсем один, среди тысячи холодных каменных стен… Как бы я хотела, чтобы ты был в Лондоне сейчас, здесь, со мной… Я тогда была бы счастлива в высшей степени, познала бы конечную ступень блаженства! Но обстоятельства иногда сильнее нас, сильнее наших жертв, нашей любви… Знаю, чувствую, что рано или поздно ты найдешь меня, ты придешь за мной, но своего адреса все-таки не оставляю. Ты будешь расстроен, возможно, но сердце говорит мне, что это правильно – не сообщать тебе, где я сейчас. Ты сможешь, ты найдешь меня несмотря на любые преграды, и тогда уже мы навсегда будем вместе.
   Сегодня вечером званый ужин у Уилла Голдворда, старого друга Эдварда. Знаю, что ты скажешь. Я должна блистать; впрочем, как и всегда. Надену свои любимые бриллиантовые серьги – они напоминают мне о нашей первой встрече. Но пора кончать; муж зовет, и я должна идти. Еще сотни, тысячи поцелуев отправляю тебе вместе  этим письмом. Чувствую, что ты тоскуешь, и тоскую еще сильнее.

На веки вечные твоя,
нежно любящая
Ладда.


   Уилл пораженно молчал. Эдуард зло улыбался и мял подушечками пальцев слегка желтоватую неровную бумагу.

   -Ничего не могу понять, - потрясенно произнес Уилл, с ужасом глядя на письмо, – Может быть, это просто чья-то шутка, жестокий розыгрыш?

   -Рука ее, слог тоже. Это письмо написано в первый день нашего пребывания в Лондоне. Ты помнишь тот вечер в своем доме? Он был прелестен; ужин выше всех похвал. А Ладда, она… действительно блистала… впрочем, как и всегда, – ядовито прошипел Эдуард. Уилл изумленно слушал его и качал головой.

   -Я не понимаю… Она отправляет ему тысячи поцелуев… Говорит, что тоскует… Подписывается Ладдой, а ведь так звали ее только самые близкие… А как же бриллиантовые серьги? Ведь это те, которые ты подарил ей на вашу годовщину со дня свадьбы…

   Эдуард покачал головой.

   -Не говори мне ничего. Эти письма и так принесли мне много боли, столько, что я долгое время был оглушен, и поэтому не сразу заметил некоторые странности…

   -Какие же? – безучастно, срывающимся голосом спросил Уилл.

   -Кажется, ни одно из них не было запечатано и, следовательно, не было отправлено. Но, возможно, этот самый Норфолк все же нашел мою жену и отдал ей ее же письма, уже распечатанные…

   -Ты думаешь? Этого не может быть…

   -Это еще не все. Знаешь, сколько всего писем я нашел? Возможно, это лишь роковая случайность, но… Когда дело касается чего-то необъяснимого, начинаешь обращать внимание на самые, казалось бы, незначительные вещи. Сколько писем… Ровно двенадцать. В прошлом году исполнилось двенадцать лет со дня нашей свадьбы.

   Уилл молчал. Эдуард взял в руки следующее письмо.

                6 марта.
                Мой милый Норфолк!

   Сердце мое, душа моя, разум мой, чувства мои, жизнь моя! Почти месяц без тебя, и этот месяц меня медленно, мгновение за мгновением в разлуке, убивает. Знаю, Норфолк, ты уже в пути. Я чувствую, душа моя, как ты в щемящей душу тоске мечешься по грязным дорогам. Знаю и то, что должна подбодрить тебя в твоих поисках. Представь, мой милый, что мы начинаем все сначала; вот он, день моей свадьбы. Я, юная, прелестная, купающаяся в своей неземной красоте, в своем всемогущем очаровании, иду под руку с Эдуардом Рэчкеттом, моим мужем. Я – миссис  Рэчкетт, и я богата, да, очень богата. Но счастья, истинного счастья нет в моей пустой и холодной, тяжело вздымающейся груди. Я знаю: муж любит меня больше жизни, моя семья любит меня больше жизни, мои дражайшие подруги любят меня больше жизни, весь свет любит меня… больше жизни! Но я не люблю никого. Я иду под руку со своим мужем и бросаю случайный взгляд  большое и красивое зеркало, висящее на стене, и вдруг… Вдруг, вдруг, внезапно я вижу – божество. Оно прекрасно, прекраснее моего отражения, что, казалось бы, по своей сути невозможно… Но это так. И так я встретила тебя, мой милый Норфолк.
   Семейная жизнь была бы сущим адом, если бы все это время рядом не было тебя. Ты был воздухом, которым я дышала весь тот год после свадьбы. Потом, когда родилась моя жемчужина, моя доченька, моя Детта, стало легче. Эдуард всю свою невыносимую любовь обрушивал теперь не на меня одну, мы с ней делили эту тяжкую ношу вместе. Но ты, о мой бесценный, мой прекрасный, мой милый, милый Норфолк, ты поддерживал меня тем, что всего лишь существовал. Я сошла бы с ума, точно тебе говорю, если бы в день нашей свадьбы не встретила и не полюбила тебя.
   Можешь поверить, любовь моя? Ни одного прикосновения за одиннадцать лет! Мы с тобой – Данте и Беатриче (как меня прозвали друзья Эдуарда), только выше, чище. О, друг мой, ты даже вообразить себе не в состоянии, как я хочу увидеть тебя, тронуть своей недостойной рукой твою ангельскую руку!.. Не обнять тебя, не поцеловать крепко (но видит Бог, как сильно жаждет этого сердце мое!), а всего лишь коснуться кончиками пальцев…
   Бриллиантовые серьги ношу теперь не снимая. Ты мне мерещишься везде, во всех зеркалах, во всех темных углах, в каждой тени… Недавно я едва не спутала твой небесный, завораживающий голос, нектар ушей моих, со скрипом несмазанной двери.
 
Больше, чем просто любящая, и до конца мира сего твоя,

Ладда.


-Это просто неприлично, Эдуард, – произнес, запинаясь, Уилл, густо покрасневший во время чтения письма, – Извини меня, но я не могу слушать интимные письма твоей жены неизвестно к кому… к какому-то мерзавцу… Это выходит за все рамки, я… Извини, я не могу.

   -Постой, – спокойно произнес Эдуард, читавший почти все письмо ровным, размеренным голосом, лишь в месте о Беатриче слегка повысивший его, – Постой. Да, это выглядит как скандал, как привязанность на стороне, как… измена, да; но это не так. Кто такой Норфолк? Что это такое? Ты можешь припомнить, были ли на моей свадьбе божественно прекрасные незнакомцы, на которых пристально, с чувством глядела Ладислава?

   Уилл задумался на мгновенье, а затем решительно покачал головой.

   -Ты знаешь сам, что приглашены были только самые близкие. Твоя свадьба была одной из самых скромных, на которых я когда-либо бывал. Если только прислуга…

   -Она бы не смогла, – насмешливо возразил Эдуард, – Она была слишком горда, слишком любила себя, чтобы настолько опуститься… Она бы просто не позволила себе этого.

   Уилл пожал плечами.

   -Тебе виднее. Но вопрос действительно хороший… Кто же он такой?..

   В дверь кабинета едва слышно постучали.

   -Войдите, кто там! – грубо крикнул мистер Рэчкетт.

   Раздался протяжный скрип петель, а затем шуршанье платья и тихие, легкие шаги.

   -Папа? – робко произнес нежный девичий голосок.

   Уилл оглянулся и тут же расплылся в радостной, добродушной улыбке.

   -Детта! Мой ангел! Как повзрослела! А как похорошела, просто чудо какое-то! Настоящая леди!

   Рядом с креслом Эдуарда стояла тоненькая девочка двенадцати лет. Лицо ее было некрасиво, но светилось добротой; ее стройную фигурку свободно обтекало изысканное дорогое платье. Девочка ласково улыбнулась мистеру Голдворду и испуганно, с тоской в глазах посмотрела на Эдуарда.

   -Папа, милый, кажется, экипаж заложен.

   -Ну что же?  - мистер Рэчкетт небрежно повел широким плечом, – Езжай.

   -Но папа… Этот пансион… и время… Я хотела только… проститься.

   Эдуард холодно взглянул на свою вдруг резко подурневшую и съежившуюся в ожидании чего-то ужасного дочь.

   -Ничего страшного в пансионе нет, в разлуке тоже. Мой совет тебе – взять себя в руки, вспомнить, как подобает вести себя воспитанной девице и поспешить, потому как экипаж, кажется, уже готов.

   Слезы выступили на больших и печальных глазах девочки. Спешно утерев их, она присела в быстром реверансе, с болью и мукой улыбнулась на прощанье Уиллу и подстреленной ланью выскочила из комнаты.

   Мистер Голдворд с изумлением глядел на эту тяжелую семейную сцену.

   -Друг мой, Эдуард… Я не хочу встревать  в твои отношения с дочерью, но… Между вами уже давно случился какой-то разлад, но теперь… И я даже понимаю, кажется, отчего ты так жесток с ней. Только… Ведь и ей тоже больно, пойми. Ладислава была ее матерью.

   Мистер Рэчкетт с отчаяньем покачал головой и схватил правой рукой левую руку.

   -Я уже не знаю, чья она дочь, Уилл. Не знаю. С тех пор, как не стало Ладды, и я нашел эти письма… Но хватит. Слушай.

                4 апреля.
                Мой милый Норфолк!

   Моя любовь к тебе с каждым днем все сильнее и сильнее… - тут голос Эдуарда предательски задрожал и оборвался. По его впалым щекам протекли две скупые, но горючие слезы. Он, едва выдавливая из стиснутого судорогами горла слова, прохрипел:

   -Не могу, Уилл… Читай ты…

   Мистер Голдворд мелко трясущимися руками взял письмо и начал читать, перескакивая с предложения на предложение:

   -Милый Норфолк… Люблю… Потеряна… Чувство… Сильная боль… Знаю, ты… - вдруг он резко умолк. Мистер Рэчкетт, нетерпеливо поддавшись вперед всем телом, крикнул голосом, похожим на рыдание, и, всего скорее, бывшее им:

   -Ну, что же?! Читай!!

   Уилл долго смотрел в письмо ничего не видящими глазами, потемневшими, серьезными, а потом тихо, но отчетливо произнес:

   -Сегодня умерла Детта.

   Эдуард вытер слезы; в комнате стало очень тихо. Даже огонь не смел нарушить затопившую весь мир тишину. Уилл продолжил чтение.

   -…Детта. Мое сокровище, моя радость, моя жемчужина, моя лебединая песня… Моя дочь. Я знаю, Норфолк, дыхание моей жизни, что ты не любил ее. Я знала это с того дня, как она появилась на свет. Ты не хотел, чтобы у меня был ребенок? Почему ты не сказал мне об этом? Знаю, любимый, ты бы все равно молчал, даже если бы у меня было десять детей. Знаю и то, почему не нашлось в твоем огромном любящем сердце крохотного местечка для бедняжки Детты… Потому что любовь ко мне слишком велика, чтобы тесниться. Ты не можешь делить меня с ней. Мой повелитель, лунный свет ночных небесных глаз, ты думал, что я могу любить кого-то или что-то сильнее, чем тебя?! Но нет, ни слова больше, ни взгляда, ни звука. Еще в Ковентри я задумала это, и вот, смотри! Кровь дочери на моих белоснежных прежде руках! Я вырвала с корнем ее из своего сердца, как вырывают из земли цепкий и вредный сорняк. Мой Норфолк, мой милый Норфолк, мое прошлое, мое будущее, мое настоящее, моя вечность… Я все отдам за тебя и для тебя: жизнь, душу, бессмертие – все! На днях я представляла, как совершаю убийство себя. Я стою посреди комнаты и держу холодный пистолет во рту. И вдруг открываются двери, вбегаешь ты, подходишь ко мне быстрым шагом и приставляешь два пистолета к моим вискам! «Чтобы уж наверняка», читаю я твои мысли, улыбаюсь, и мы одновременно спускаем курки! Но нет, такое счастье мне пока недоступно, да и будет ли?.. Ты далеко, мое божество, и никто, даже мое израненное, но безмерно любящее сердце, не может точно сказать, когда же ты придешь.

С вечной надеждой и верой в тебя, твоя только,

Ладда.


   Два джентльмена молча глядели друг на друга. В окно барабанил дождь. Где-то вдали был слышен стук колес удаляющегося экипажа. И Уилл, и Эдуард подумали, что это едет в пансион никому не нужная, всеми отвергнутая девочка Детта, девочка некрасивая, с больными и тоскливыми глазами. Мистер Рэчкетт, словно оправдываясь, захлебываясь воздухом, сказал:

   -Я не читал этого письма, Уилл… Я не смог прочитать больше первых двух, потому и позвал тебя…

   Мистер Голдворд, помолчав немного, решительно протянул руку Эдуарду.

   -Так сделаем это. Дай мне остальное. Я помогу тебе, как помогал всегда. Мы вместе прочтем их и вместе решим, что делать дальше.

   И, лихорадочно торопясь, неуклюже соскальзывая пальцами с листа, Уилл развернул письмо и начал читать.

                18 мая.
                Мой милый Норфолк!

   Цвет моей жизни, спаситель мой, нежность моя!..
   Я влилась в местное общество так, как вливается утомленная бесконечным бегом река в объятья мирного безбрежного океана. Друзья Эдуарда приняли и принимают меня очень хорошо. Часто у нас бывает один из них, Уилл Голдворд, давний знакомый и самый близкий друг моего мужа. Кажется, что ни он, человек по природе довольно чуткий, ни Эдуард, и никто в целом свете не замечает, как тяжело я страдаю глубоко внутри, как гниет и кровоточит, кровоточит и гниет мое опустошенное и иссохшее без тебя сердце. О, мой Норфолк! Дыханье моей жизни! Почему тебя все нет и нет рядом со мной? Почему ты не придешь и не взглянешь на меня, и не вздохнешь тихо, как ты это обыкновенно делал, и не улыбнешься с нежной лаской, и не подойдешь близко-близко ко мне, так что я смогу почувствовать глубже, полнее исходящую от тебя лучами тепла любовь?.. Близко, ближе, чем могут люди, дойдешь до самой моей души, до самой трепетной и чувствительной точки моего сердца…
   Но внемли мне, Норфолк. Я жду тебя, и не выдержу нашей с тобой разлуки боле. Ночью я выхожу из дома и камнями разбиваю уличные фонари в надежде, что ты появишься из мрака и взглянешь на меня… Но нет, не смею больше мечтать об этом. Мне довольно было бы твоего присутствия, твоего незримого присутствия, кое я бы чувствовала всей кожей, каждым волоском на своем теле!..
   Недавно я устроила похороны Детты. Я бродила по спящему темному дому, прижимая к груди ее вещи, и тихо рыдала. Утром Эдуард заметил только, что у меня усталый вид, и, словно между прочим, заявил, что я почему-то совсем перестала проводить время с дочерью. Я не на шутку рассердилась, разбила чайную чашку, сказала, что стараюсь ради него, провожу все дни и вечера с ЕГО друзьями… Рэчкетт потом долго извинялся и ползал передо мной на коленях. Какой же он глупый, жалкий… Без тебя, любовь моя, любовь всего моего существа, я все хуже и хуже переношу его присутствие, его ласки, его поцелуи… О, это невыносимо – быть с тем, кого отвергает твое сердце, и делать вид, что любишь его!..
   Я прощаюсь, свет моей жизни. Мистер Голдворд пожаловал на чай. Надеваю вновь наши бриллиантовые серьги и молюсь о скорой встрече.

Твоя только и ничья больше, страдающая по тебе,

Ладда.


                1 июня.
                Мой милый Норфолк!

   Всю ночь я глядела  в окно, на дождь, и в один момент мне показалось, что я вижу твой силуэт. Но нет, это было всего лишь дерево, скрюченное старое дерево, в исступлении тянущееся ко мне своими голыми костлявыми руками. Я была бы рада броситься к нему в объятья, но это был не ты, Норфолк! Увы!
   Я живу совершенно одна, мой любимый; я маленькими глотками пью свое горькое одиночество, и от этого оно мне кажется еще горше. Я веду жизнь самую деятельную и яркую: с утра, едва только встаю, принимаю гостей в нашем доме, потом обедаю с Эдуардом, смеющимся и улыбающимся в пустоту и постоянно повторяющим «Детта!», «Детта!», а потом переодеваюсь и сама разъезжаю по гостям. Я, наверное, знакома теперь со всем Лондоном. Но все эти люди, Норфолк, пустые и серые люди, которые окружают меня, - они ничего не видят и не знают, что творится во мне. Они видят улыбку и слышат смех и думают, что достаточно знают человека, чтобы судить о нем. Они считают себя моими друзьями и фаворитами, родственниками и знакомыми, но они не видят, что внутри у меня все выгорело и равнодушно ко всему… Кроме тебя, мой Норфолк, моя путеводная звезда, мой рыцарь, мой король! Я настолько скучаю по тебе, что начинаю выдумывать, что будет, когда ты наконец-то вернешься ко мне! Вот мы снова в комнате, на этот раз уже в нашем лондонском доме; я сижу с ногами в кресле у камина и читаю какой-нибудь глупый роман. За окном льет дождь и темно, в комнате темно тоже. Я слышу доносящиеся из гостиной голоса Эдуарда и Уилла, их смех. Ты стоишь немного поодаль; во мраке я могу различить лишь твой силуэт. Ты неотрывно глядишь на меня. Под твоим горящим взглядом я, конечно, не могу сосредоточиться на чтении и поэтому гляжу в книгу так просто, неосмысленно, даже не переворачивая страниц. Мне тепло и хорошо, я купаюсь в любви и в тебе, точно в алом, ярком, кипящем море. Как и всегда, я пытаюсь угадать твои мысли, и мне кажется, что я слышу твой шепот у себя в голове, но слов разобрать не могу. Дверь отворяется, и входит Эдуард, мой несчастный муж. Он подходит ко мне, наклоняется, что-то бормочет мне на ухо, целует руку, приобнимает; кажется, он хочет, чтобы я вышла в гостиную. Я глупо улыбаюсь, поднимаю глаза от книги и встречаю своим взглядом твой, Норфолк, твой. Наши глаза сплетаются и нежно улыбаются друг другу; Эдуард все зовет меня и все целует мою руку. Я, не отрывая взгляда от тебя, лениво отказываю ему. Он вздыхает, называет меня милой упрямщицей и, прильнув к моей щеке напоследок, наконец уходит. А мы с тобой, Норфолк, остаемся, и в целом мире нет никого сильнее и прекраснее нас, нет никого влюбленнее и прекраснее.
   Мне пора. Бессмертная любовь моя шлет тебе свое благословение. Мой милый Норфолк, иногда, в полусне, вспоминай меня, хотя бы, хоть немного, но думай обо мне…

Ждущая тебя и в мыслях тебе сопутствующая,

Ладда.


   Уилл умолк, чтобы перевести дыхание и дать отдых горлу. Эдуард, сосредоточенный, с искривленным судорогой ртом, взглянул на него.

   -Хочешь знать, что самое смешное в этой истории, друг мой?

   Уилл, пораженный его хромой, перекосившей красивое прежде лицо улыбкой, отрицательно качнул головой.

   -А то, мистер Голдворд, сэр, что за все разбитые возле дома фонари я регулярно устраивал выговор дворецкому. Понимаешь, Уилл? Дворецкому! Я даже повышал на него голос из-за того, что не сделаны соответствующие распоряжения… Я думал, что это хулиганы, пьяницы, прочий уличный сброд… - мистер Рэчкетт захохотал ухающим и глубоким грудным смехом.

   -А все это время их била моя жена… Но довольно болтовни, Уилл. Прошу тебя, читай.

                29 июня.
                Мой милый Норфолк!

  Сердце мое с каждым днем бьется все медленней и медленней, я чувствую это. Уже почти полгода минуло, как мы расстались, а тебя, мое дыхание, все нет и нет рядом… Я не говорю про Лондон, про наш с мужем дом… Я говорю про себя самое. Ты бросил меня, ты стал холоден и равнодушен, точно глыба крепко смороженного льда. Ты больше не мерещишься мне в скрипах и стонах этого дома… Тебя нет. Где ты? Кто ты? Ради тебя я убила свою дочь, вспомни об этом! Ради тебя я забыла своего мужа, семью, друзей, весь белый свет!.. А ты… молчишь… Ты… исчез. Зачем тогда нужно было являться мне в день свадьбы и тревожить, будить от сладкого вечного сна мое глупое, глупое сердце? Зачем нужно было преследовать меня, приходить в мой дом, глядеть на меня, как Бог, и, кажется, любить меня? Зачем ты вообще существуешь, существовал для меня все это время и держал, держал меня крепко в плену своих чар, своих уз, в плену своего собственного существования, в плену того, чем ты был?.. Я плачу сейчас, да, я плачу, потому что я глупая слабая женщина, впадающая из крайности  в крайность, любившая безраздельно и все, совершенно все потерявшая… Вы довольны, Норфолк? Вы счастливый своей победой? О, радуйтесь, веселитесь, пляшите на моем растерзанном сердце, упивайтесь его муками, втаптывайте его в грязь и нечистоты земли… Я никогда не говорила вам этого, но вы жестоки, да, жестоки, Норфолк. Возможно, вам нравилось смотреть на мои страдания и на тупые улыбки моего мужа, или вам нравилось мучить мою дочь; я позволила вам все это, как позволю и последнее. Что могу, отдам все, до капли, что у меня есть. Вот вам моя бессмертная душа, я самое; берите, берите, пока не поздно, пока она еще не обратилась в прах! Я падаю перед вами на колени и целую ваши ноги; я ползу за вами на четвереньках, как животное, куда бы вы не пошли. А все потому, что я люблю вас! Вы это хотели узнать? Люблю! И отдам вам свой разум и жизнь свою. Дайте мне знак, Норфолк. Иначе я за себя не отвечаю. Пистолеты готовы, они лежат в моей комнате в тайнике; если в ближайшее время я не почувствую вас, ваше присутствие, - я пущу их в дело без колебаний и сожалений. Прошу вас, Вас…

Придите ко мне.

Ваша Ладда.


   Была глубокая ночь. Дождь бил в окно; темнота с улицы проникла в дом и заволокла собой почти всю комнату. Джентльмены сидели друг против друга, оба бледные,  пораженные, со страшными блестящими глазами.

   -Уилл, душа моя, дайте мне следующее письмо, – тихим, вкрадчивым голосом попросил мистер Рэчкетт, сжимая зубы  и сильно напрягая шею.

   Мистер Голдворд молча протянул ему лист бумаги. Глядя на него сверху вниз, неестественно растягивая слова и придыхая на паузах, Эдуард стал читать.

                13 июля.
                Мой милый Норфолк!

   Вы воспарили в моем сердце выше, гораздо выше всех живых… и мертвых тоже. Вы, ты, ты, любовь моя, мой свет, мое небо, моя душа, ты был здесь, я чувствовала это так же ясно, как чувствовала в себе дитя, когда была им отягчена. Но ты, мой милый, милый Норфолк… Наконец-то ты пришел! Целую вечность я ждала тебя, и вот ОН, вот ТЫ, ТЫ был здесь, пусть и короткое, быстрое мгновенье, но был. Я почувствовала твое дыханье на своем лице, как это было когда-то давно, в самый первый день… Я увидела тебя в зеркале, точно, четко, словно бы ты запечатлелся в моей душе; я сперва, как и тогда, испугалась, но потом, увидев, как ты прекрасен, почувствовав в полной мере, как ты любишь меня, я обернулась, и… тебя уже не было. Ты исчез, быстро, неуловимо, но мне было достаточно одного того знания, что ты наконец-то здесь, здесь, со мной. Ты услышал мои молитвы, мои безумные, отчаянные крики, и ты пришел… Не знаю,  когда увижу тебя вновь, и страдаю от этого. Эдуард стал совсем невыносим: он хочет сына. В глубине души я ненавижу его страшной ненавистью, а снаружи лицо мое ласково и приятно, полное лишь недоумения и нежного отказа… После Детты и, конечно, во имя тебя у меня больше никогда не будет детей. Я – твоя. Тоскую и жду.

Счастливейшая из смертных,

твоя Ладда.


                8 августа.
                Мой милый Норфолк!

   Люблю, люблю, молюсь на тебя; целую кончики своих пальцев при воспоминании о том, как они коснулись ТВОЕЙ руки! Я, кажется, готова снять с них кожу, высосать из них кровь, сдереть мясо, изгрызть кости… лишь бы вновь почувствовать то легкое, быстрое, но такое опаляющее и бесконечно долгое прикосновение… Но я забываюсь, я схожу от счастья с ума. Ты все чаще навещаешь меня, мой милый Норфолк; я чувствую твое дыхание на своих плечах, когда сижу на диване в гостиной, вижу твой силуэт в тени, когда принимаю гостей, чувствую на себе твой взгляд, когда остаюсь одна. Надеюсь, придет час, когда мы с тобой будем неразлучны. Ты так тих и скромен, что я не решаюсь расспрашивать тебя о том, где ты был и что повидал за все то время, что мы были не вместе. Я не говорила тебе, но в один из самых трудных дней без тебя, когда я готова была схватиться за пистолет, я в отчаянье нарисовала на стене угольком из камина большой крест и молилась ему. Если это что-то исправит, то я молилась не Богу, а кресту… Норфолк, мой милый Норфолк, что же ты делаешь со мной! Одно только небо знает, как сильно я люблю тебя! И когда ты вновь взглянул на меня своими любящими безмерно глазами, когда подошел близко и протянул мне свою руку… Я готова была лишиться чувств… И я, едва держась на ногах, вся дрожа, коснулась ее… Нет таких слов, которые способны были бы описать состояние моей души тогда… Могу поклясться, что у меня на пальцах потом точно вздулись волдыри, но больно мне не было ни секунды.
   У меня пропали наши бриллиантовые серьги, и сердце подсказывает мне, что это ты их взял. Эдуард все пристает ко мне с вопросами, где я могла их оставить, хочет непременно найти… Ах, глупенький, он и не понимает, почему эти серьги так дороги мне! Они напоминают о НАШЕЙ С ТОБОЙ годовщине, Норфолк, вовсе не об этой глупой свадьбе. Я прошу тебя только об одном – отдай мне их перед смертью и дай умереть в них.

Сгорающая заживо от любви к тебе,

Ладда.


   -Она знала, что умрет, – сказал Эдуард, едва кончив чтение письма.

   -Умрет? Это Норфолк убил ее! – вскричал раздраженный Уилл, все письмо с напряжением перебиравший локоны своих светлых волос, – Убил, убил ее!

   -Но, милый мой,  - возразил ему Эдуард, - Норфолка нет и не было никогда. Разве это не ясно? Она выдумала его. Он привиделся ей в кошмарном сне, и только. Возможно, ее сердце просто требовало любви и, не сумев полюбить меня, создало образ, который заслуживал страсти такой прекрасной женщины, как Ладдислава… - он поник головой.

   -Рэчкетт! Неужели ты до сих пор не понял? Ее душой завладел демон, дух зла, она была одержима, она не ведала, что делает…

   -Нет. Она действительно сошла с ума и, отчасти сознавая это, тщательно скрывалась ото всех нас, в особенности – от меня. Она игнорировала существование Детты потому, что неосознанно боялась навредить ей и потому, что не могла распространить свою нездоровую любовь к этому Норфолку на дочь…

   -Нет!! – Уилл крикнул так, что Эдуард от неожиданности и силы его голоса  вздрогнул, – Кто-то был. Что-то было. Такое не придумать… Чувство не придумать…

   -Безумцы способны на все, – устало прервал  Уилла Эдуард и взял в руки следующее письмо.

                15 сентября.

                Мой милый Норфолк!

   Глаза моей души, мой милый, милый, мой нежный…
   Теперь ты неотлучно со мной, и я не знаю, для чего пишу это письмо. Возможно, у меня со временем появилась привычка – думать о тебе всегда и всюду и, вследствие своих громких, разрывающих голову  мыслей писать, писать, к тебе и о тебе, хоть немного, хоть чуть-чуть, но сколько-то. Это такое утешение для меня – знать, что, когда я буду спать, ты возьмешь этот листок бумаги и прочтешь в нем о себе и немного обо мне, о моем безумии… А утро и весь последующий за тем день ты будешь улыбаться мне особенно ласково, с особенным огнем, огнем наивысшей любви, любви духа, ибо мы есть дух. Ты часто говоришь мне, что я распустилась в Лондоне зрелым, пышущим бутоном, точно розан в свою первую весну. Как долго я ждала этих слов, как много я сделала для того, чтобы услышать их! Специально за те полгода, что тебя не было, чувствуя упадок сил и увядание своей красоты, я, не лукавя, стала больше есть и больше смеяться глупым и пошлым вещам. Я ни минуты не думала о том, что это может быть мне неприятно; я просто вспоминала тебя и делала то, что должна была. Но с твоим появлением все, все изменилось! Теперь своим процветанием и благополучием я полностью обязана тебе, душа моя, сердце мое! Рядом с тобой я цвету пышным цветом, точно благословленное на вечную и приятную жизнь существо (и так оно и есть), а поскольку мы с тобой неразлучны теперь, можешь себе представить, сколь сильно мое блаженство, мой пространственный экстаз, в котором я ежемгновенно и беспрерывно теперь нахожусь!.. это точно пробуждение от долгого и мучительного сна, в котором не было тебя.
   Я расскажу тебе, тело мое, бытие мое, как теперь проходит обычно мой день. Вот я открываю глаза; если день обещается быть хорошим, то наивного и все так же старомодно влюбленного Эдуарда рядом нет; но зато есть ты, ТЫ, стоишь у моего столика, или у портьеры, или даже у самой кровати, в моих ногах, и всегда одинаково глядишь точно мне в глаза. Я каждый раз думаю о том, как ты ловишь своим взглядом мой взгляд, пока я еще не открыла глаз. Но вот я встаю, солнце охватывает меня (что бывает редко, потому что в Лондоне, как ты сам знаешь, постоянно идет дождь), но я быстро прячусь от него в темный угол, потому что оно жжет и слепит сонные еще глаза. Ты стоишь неподвижно; в такие моменты я особенно люблю делать вид, что не замечаю тебя (знаю, что тебе это не по душе, но так сладко замирает мое сердце, когда ты хмуришься, мрачнеешь, водишь за мной глазами, точно безумец… так сладко замирает!). Утро проходит в туманной неге;  чувствуя тебя рядом, я вежлива, даже мила, очень мила с Эдуардом. Он, к слову говоря, больше не упоминает при мне дочь, только как-то обмолвился, что подыскал неплохой пансион для девочек. Зачем пансион? Кому? Для меня это все еще тайна; его слова я пропустила мимо ушей.
   Днем к нам заезжают мои друзья и подруги, как они сами себя называют, его друзья (в особенности этот Уилл Голдворд, смазливый мальчик и весельчак. Скажу тебе по секрету, Норфолк, - я думаю, что он в меня влюблен)… - тут Эдуард прервал чтение письма и внимательно посмотрел на своего друга. Уилл сидел на краешке кресла, сцепив руки вместе и неподвижно глядя на танцующий огонь.

   -Сэр? – почти нежно и слегка насмешливо окликнул его Эдуард, – Мистер Голдворд? Вы слышите меня?

   -Это ложь. Гнусная, гнусная ложь, – сквозь зубы процедил Уилл, отворачиваясь от мистера Рэчкетта, – И вы сами прекрасно знаете это.

   -Я уже ничего не знаю наверняка, – зло усмехнулся Эдуард. Он был сильно бледен, его губы и пальцы мелко дрожали, глаза подкатились и блестели, точно у сумасшедшего или тяжелобольного, – Знаю только,  что каким бы несуществующим, выдуманным этот Норфолк не был, она утонула в нем, растворилась без остатка, вся…

   -Она продала душу дьяволу, – прошептал Уилл, по-детски испуганно округляя глаза.

   -Не думаю, любезный, но что-то здесь и вправду не то… Я вспоминаю весь этот год, всю нашу супружескую жизнь, и не могу найти ни одного странного, неоднозначного случая, ни одного… Кроме, конечно, ее отношений с дочерью. Ладислава всегда была, как мне казалось, естественна, пряма, честна, всегда искренне любила меня…  Я сам любил ее больше жизни, так сильно, что закрыл глаза на это непонятное мне охлаждение к Детте, я… я думал, что она из женщин, которые не могут делить любовь между мужем и ребенком…

   -Она и была из таких! – хохотнул Уилл, бешено вращая глазами,- Она отдала Детту Норфолку, своему темному богу…

   -Оставьте! – яростно вскричал Эдуард, мучительно щурясь и пытаясь сдержать упрямые горючие слезы, –Она была помешанной, она была влюбленной, но одержимой она не была… Она была, в конце концов, моей женой!!

   Уилл, выслушав его, тяжело вздохнул и приложил влажные ладони к вискам.

   -Дайте это мне, Эдуард, мой драгоценный друг. Это должен сделать я… Возможно, мы оба с вами правы, возможно, она просто придумала себе Норфолка, а потом ее сильное чувство… оживило его. Если такое, конечно, возможно. Но… Вы сами не свой. Дышите глубже, успокойтесь; ваше здоровье беспокоит меня…

   -…влюблен). Если гостей нет или их немного, мы едем на прогулку. И каждое мгновенье, каждую ниточку отмеренного мне на этой земле времени я чувствую рядом тебя. Ты стоишь за моей спиной, когда я веду вежливую светскую беседу, ты сидишь рядом со мной в экипаже, ты сопровождаешь меня на всех визитах, всех вечерах… Иногда я слышу твой голос, и тогда я теряю нить разговора. Однажды, помнишь, когда мы были в гостях у Голдворда, я заметила в углу залы тебя и под видом внезапно возникшего интереса к какой-то картине, висевшей за тобой на стене, почти весь вечер провела, стоя напротив тебя, очень близко, и глядя на тебя. Со мной кто-то заговаривал, я что-то отвечала, но во мне все полнилось тогда лишь одним тобой.
   Мне хорошо как никогда, и я знаю, что ночью ты будешь читать это письмо, и при мысли об этом я вся дрожу. Извини мне мою болтливость и… страстность, но я до тебя еще никого и никогда не любила.

Твоя Ладда.


                3 ноября.

                Мой милый Норфолк!
   Опять тебя нет со мной! Мне без тебя тяжело дышать. У меня, кажется, истерика, я пытаюсь вспомнить твои черты, изученные мною до каждой мелочи, и, мне кажется, не могу… Меня кнутом бьет страх, когда такое случается, я будто собака, потерявшая своего хозяина. Я опять хожу по ночам и не могу спать. Не могу думать, есть, ходить, ездить куда-то… но делаю это. Временами на меня находит страшная смешливость – это при мыслях о том, что ни Эдуард, вообще никто не догадывается о том, что есть. О правде.
   Но ты жесток, мое счастье и моя погибель, ты жесток! Второй раз в жизни я нахожу в себе силы упрекнуть тебя в этом, потому что сил на саму жизнь больше не нахожу. Ты играешься мной, точно дешевой безделушкой, забавляешься, когда скучно, заполняешь мной свободное, ни на что больше не годное время. Ты презираешь, ты ненавидишь меня; я тебе смешна и постыдна, или даже наоборот, ты гордишься моим падением, тем, какую власть ты надо мной имеешь. И всем этим обвинениям я униженно склоняю голову, падаю им, тебе в ноги, и шепчу: «да». Возьми меня всю, мерзкую, смрадную; мне достаточно одного твоего присутствия, я не говорю о взгляде или, страшно помыслить, о… прикосновении… Теперь я готова сказать это: ты мой бог, мой Бог, мое ВСЕ. Я отрекаюсь от всего в этой жизни, что не трогает тебя, как это делают монахини, и готова служить, точно рабыня, точно собака, лишь бы быть рядом с тобой… О, мое сердце, свет, сила, любовь… Прошу тебя, милый, мой милый Норфолк… вернись. Я все так же много ем и пытаюсь смеяться, и никто ничего не замечает, но ночами я рыдаю безутешно и опять бью, бью фонари… Рву волосы в горестном исступлении, а утром сама укладываю их в красивую прическу, скрывающую следы крови и места выдранных клоков… Кусаю свои руки и ношу изысканные перчатки… Царапаю свои ноги, колени, ползаю по холодному полу, целую те места, где видела тебя, и зову, кричу… А тебя все нет.
   Но несмотря на все мои ухищрения я замечаю, что по утрам бываю немного бледна.
   Пистолеты теперь я храню в своей шкатулке на столике в спальне. Пожалуйста, мой милый, приди и забери меня!

Твоя жалкая раба,

Ладда.


                30 декабря.
                Мой милый Норфолк!

   Вы можете больше не утруждать себя посещением моей недостойной Вас в высшей степени особы. Вчерашнее объяснение открыло мне все и даже больше, чем можно было бы открыть. Страшно даже вспомнить… Я ждала вас опять, многие месяцы, и вот вы являетесь мне, я едва дышу от счастья, едва не отдаю душу… Богу, хочу упасть перед вами на колени и облобызать пол, на котором вы стоите…  И что же? Что же доходит до моего обезумевшего от любви и нежности слуха?.. Что так долго я силилась и никак не могла, не хотела понять?.. «Оставьте. Не ждите меня больше». Я стояла перед вами вся как есть, с голой душой, которая захлебывалась в моих же глазах, недоумевающая, слегка испуганная, потому что думала, что страшные слова ей лишь послышались, что это всего лишь пустой звук, игра воображения… Мне все сказал ваш взгляд. Так холодно и равнодушно вы не смотрели на меня никогда прежде, ни одна живая душа не смотрела… Меня все любили… до этого дня… А я любила только вас, Норфолк, Вас. Понимаете ли вы это?
   То, что было далее, мне больно вспоминать, но, чтобы помучить себя и, надеюсь, доставить вам удовольствие, я подробно опишу, насколько может презирать самое себя и низко пасть в чужих и в собственных глазах женщина, простая женщина, полюбившая однажды и все отдавшая своей святой любви.
   Я стою перед вами точно совсем раздетая и гляжу вам в глаза. Меня обдает леденящим сердце холодом; вы же невозмутимы и равнодушны. Наконец я начинаю приходить в себя и, хватаясь за ворот платья, судорожно вдыхая в себя воздух, бросаюсь к вам и останавливаюсь в двух шагах, боясь, не решаясь подойти ближе. Я ищу вновь и не могу найти ваших глаз; их НЕТ. И вашего лица тоже НЕТ, и вас самих, и меня, и ничего больше НЕТ. Я умерла тогда, но еще могла бороться за свое собачье счастье, за свой песий рай. Я валюсь вам в ноги, путаюсь в своем платье, рыдаю громко (как только весь Лондон не сбежался на мои мерзкие крики), целую, лижу пол перед вами, силюсь схватить край ваших одежд… Но вы отходите, и мои руки ловят лишь воздух, лишь воздух… Я на карачках ползу за вами, рыдая, несколько раз падаю и ушибаюсь щекою, и все ползу, ползу… Вы, наконец, больше не отходите. И я вытягиваюсь перед вами избитой до полусмерти собакой, плачу, прижимаю мокрые от слез руки к груди и бормочу, жалобно скулю что-то про нашу вечную любовь… Вы молчите и не смотрите. Я опять начинаю целовать пол, расплетаю волосы, рву их, кидаю вам под ноги, срываю с шеи и с пальцев украшения, кидаю вам, мажу на пол перед вами кровь с моей разбитой щеки… Вы вздыхаете, точно проваливаетесь под лед, и шепчете сладким шепотом, таким сладким, что на мгновенье сердце мое вновь, как и прежде, замирает в блаженстве и надежде, думая услышать наконец о вашем ко мне снисхождении… Но до моих нестерпимо болящих, истерзанных убийственными вестями ушей доносится: «Я никогда не любил тебя». И я умираю еще раз; я умерла дважды тогда. Вы снова вздыхаете, с едва уловимой усмешкой, и исчезаете… куда? Куда? Жизнь моя, дыхание мое, душа моя, Бог мой… Тебя нет. Вас нет. Нет и меня.
   Если вы прочли все это, вы поняли, что я так же, даже еще сильнее, хотя это и кажется невообразимым, люблю вас. Я люблю и снова жду тебя, мой милый, милый Норфолк. Пистолеты теперь спят со мной в одной кровати.

Навечно твоя,
Ладда.

   Два джентльмена рыдали. Эдуард рыдал тихо, глубоко, втягивая воздух широкими ноздрями и с шумом и стоном выпуская его из раздувшейся от судорог груди. Уилл рыдал тоненько, всхлипывая, стыдясь себя и от этого плача еще больше. Они оба были страшно измучены и бледны.

   В руке мистера Рэчкетта было последнее из двенадцати писем. Его они читали молча, вместе.


                13 февраля.
                Мой милый Норфолк!

   Сегодня мне снился вещий сон про любовь.
   Представь себе, душа моя, нашу спальню в редкий солнечный полдень. Эдуард уехал к Уиллу. Я совсем одна. Я осознаю с кристальной ясностью, что все это действительно происходит, и даже знаю, что сейчас произойдет, и знаю, что это уже прежде много, бесконечно много раз со мной происходило. Я застыла во времени и в пространстве, я точно вошла в астрал, углубилась в прострацию собственного, но неожиданно чуждого мне разума. Мне мирно, покойно, хорошо. Я беру пистолеты и бережно уношу их в кабинет мужа, где им самое место. Потом я возвращаюсь в спальню. Солнце упрямо рвется в окно сквозь все преграды, и я улыбаюсь ему. Мне покойно, хорошо… Я знаю, что уже дважды мертва, и не боюсь того, что должно случиться. Я немного скучаю и зеваю даже. Потом я слышу  твой голос. Он… он зовет меня? Но, Норфолк, ты же отрекся от меня, бросил меня, убил меня своими руками… И ты… прощаешь меня за все это? О, Боже, какое счастье, какое райское, неземное блаженство охватывает меня! Я не вижу и не чувствую тебя, но я слышу твой голос. Я встаю и иду на него, выхожу из спальни и вхожу в гостиную. Иду дальше, дальше, на зов вечности, на твой зов, зов твоей любви… и останавливаюсь у зеркала. Первое, что я вижу там – это мой скорбный, но прекрасный, ангельски прекрасный лик; затем я вижу в своих ушах бриллиантовые серьги, и скорбь и боль исчезают с моего лица. Потом я вновь, уже ближе, слышу твой голос, хочу обернуться, но ловлю твои глаза в зеркале… По моим щекам текут жгучие слезы наивного, глупого счастья. Ты простил меня за все, ты вернулся ко мне… я протягиваю зеркалу руки, свои белые чистые руки, ближе, ближе к моему Богу, ближе к тебе, мой прекрасный, мой милый Норфолк… И умираю в третий, и последний, раз.

   Сегодня мне снился вещий сон про любовь. Представь себе, душа моя, нашу спальню в редкий солнечный полдень. Эдуард уехал к Уиллу. Я совсем одна.
   И я никогда никого не любила, кроме тебя, мой желанный, мой нежный, мой всесильный, мой прекрасный, мой жестокий… мой милый Норфолк!

   
   -Так я ее и нашел, – сказал Эдуард, пачкой отложив в сторону письма, – Я приехал от тебя домой после полудня; был действительно необычайно солнечный день. Она полусидела, прислонившись к зеркалу, и у нее было такое светлое лицо, такая счастливая, всепрощающая улыбка… И я даже не оплакивал ее тогда, потому что знал, что все случилось так, как и должно было случиться. Врачи сказали, что ее настиг удар. Быстрый, внезапный, совершенно безболезненный. Ее сердце просто остановилось. И я смотрел на нее, и она была так прекрасна, как никогда, и я так любил ее… Ведь только ради любви к ней я тоже отказался от Детты, моей милой маленькой Детты…

   Он больше не мог плакать и только растерянно моргал влажными глазами. Уилл задумчиво водил указательным пальцем по узору на его кресле.

   -У меня все внутри смешалось, Эдуард. Я не знаю, что думать, во что верить. Она была безумной? Одержимой? Блудницей? Святой? Кто такой Норфолк? Умер ли он с ней? И, если нет, где он сейчас?..

   Мистер Рэчкетт поднял на него свои темные и пустые глаза. Огонь в камине тревожно полыхнул. По комнате, объятой ночным мраком, словно пробежал холодок, быстрый, но липкий, сковывающий разум и душу. Два джентльмена смотрели друг на друга и не могли произнести ни слова. У обоих в голове неотвязно крутилось, повторяясь снова и снова: «Где же сейчас Норфолк?»

 
   А в маленьком старинном пансионе, далеко-далеко от хмурого и дождливого Лондона, одинокая некрасивая девочка с живыми, сверкающими безумной, неземной любовью глазами, старательно выводила на желтом и слегка мятом листке бумаги, испещренном бесчисленным количеством ее же поцелуев:
«Мой милый Норфолк!..»

 


Рецензии
Завораживающий и лирический рассказ. Недосказанность усиливает таинственность и желание узнать, чем же все закончилось...
Читал, как сказку Андерсена.
Спасибо!

Олег Аркадьевич Александров   16.01.2018 10:57     Заявить о нарушении
На это произведение написано 5 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.