Анонс киноповести-2

      КИНОПОВЕСТЬ  "ВСЕ  ОНИ  СОЛДАТЫ..."

      28.
      ЭТА  ЖЕ  НОЧЬ,  НО  В  АЛТУФЬЕВКЕ,  В  ПОКОЯХ  ДОЧЕРИ  ПОМЕЩИЦЫ.





      ... Люба,  несмотря  на  довольно  поздний  час,  еще  не  в  постели...
      Она  за  громоздким,  очень  старым  и  тяжёлым,  отцовским,  рабочим  столом  под  какую-то  нам  до  боли  знакомую  детскую  легкомысленную  и  ненавязчивую  мелодию,  сосредоточенно  морща  лобик,  читает  толстый  журнал  и  делает  из  него  выписки  в  тетрадь.
      На  девочке  поверх  длинной  нижней  рубахи  простенький  скромный  халат.  Её  длинная  толстая  коса  уложена  венком  вокруг  головы.
      На  столе  перед  барышней  большой  медный  подсвечник  с  пятью  уже  хорошо  прогоревшими  свечами,  а  над  головой,  на  стене,  в  стиле  этого  же  самого  подсвечника  --  канделябр  в  две  свечи.
      На  прикроватной  тумбочке,  где  мы  в  наш  первый  визит  сюда,  ещё  во  время  болезни  героини,  отметили  большой  беспорядок  из  белых  квадратиков  с  порошками,  склянок  со  снадобьями…,  сегодня  кроме  подсвечника  с  двумя,  за  их  ненадобностью  погашенными,  свечами  и  маленькой  толстой  «Библии»  ничего  нет.
      Горит  лампадка  у  икон  в  красном  углу.
      Тихонько  гудит голландская,  со  светящимися  изразцами,  печь.
      Возле  печки  бросают  отблески  в  пространство  большие  белые  таз  (на  полу)  и  кувшин,  примостившийся  на  низеньком  табурете  возле  маленькой  мыльницы  с  белым  же  кусочком  мыла  внутри.  Кувшин  тесно  касается  своим  круглым  боком  согревающего  животворящего  тепла  печки  и,  кажется,  что,  несмотря  на  свою  белизну,  тоже  излучает  тепло.


      После  негромкого  короткого  стука  и  разрешения  «входи,  Манечка!»  дверь  отворяется,  и  в  комнату  входит  служанка  с  серебряной  плоской  тарелкой  в  руках.  На  этом  импровизированном  небольшом  блюде  --  маленький  белый  бумажный  квадратик  порошка  и  красивая  яркая  чашка  с  отваром.
      Заглядывая  своей  молоденькой  хозяйке  через  плечо,  девушка  упрекает:
      --  Любовь  Александровна!  Вот  вы  сызнова   не  в  постели,  опять  чегой-то  читаете  и  пишите.  Давайте-ка,  примите  лучше  порошок  и  попейте  отвару  травяного.
      Манечка  ставит  перед  Любой  (прямо  на  тетрадь)  своё  блюдо  и,  зажмурившись  от  удовольствия,  шумно  втягивает  носом  воздух:
      --  Чуете,  какой  дух?  Лукерья  колдовала : парила  всё  отдельно  и  по  очереди  через  серебряное  ситечко  с  марлей  сливала,  как  дохтур  велел!  А  я  мёду,  когда  простыло  маненько,  туда  отправила.  Ложку!  Сладенько,  как  вы  любите.  Давайте-давайте,  пейте  скорее! Пока  ещё  тёплое.  Платон  Спиридоныч  как  велел?  И  тёплое,  и  с  медком…
      Любаша  переставляет  тарелочку  с  принесенным  в  сторону  с  тетради,    высыпает  в  рот  порошок  и  с  удовольствием  запивает  его  отваром.
      --  Тёпленький,  вкусненький,  сладенький,  душистенький…  Спасибо,  Манечка!  Маменька  уже  вернулась?
       --  Да,  тока-тока  воротилися.
       Служанка  замолчала  на  мгновение,  ставя  назад  на  тарелочку  чашку  и  бросая  возле  неё  бумажку  от  порошка,  но  вспомнив,  улыбается  и  радостно  добавляет:
      --  МарьКирилна  дохтура  по  пути  де-то  прихватили,  к  нам  ночевать  доставили.  Устал,  Платон  Спиридонович,  мочи  нет.  Барыня  сказали,  у  нас  отдыхать  отставят  и  завтрева  только  после  обеда  из  дома  выпустят,  раньше  нехай  и  не  просится. И  не  пешком,  а  в  коляске  отправят.
      --  Ой!  Хорошо-то  как!  Он  и  сейчас  проведать  меня  с  маменькой  придёт,  и  завтра  с  нами  и  завтракать,  и  обедать  будет!  И  со  мной  посидит!  Поговори-и-и-им!
      Манечка  озабочено:
      --  Да!  Вот  придут  зараз  сюды  барыня  с  дохтуром  и  увидят,  что  вы  не  в  постели  и  опять  читаете  и  пишете…  Заругают  меня,  что  дозволила…  А  вы  дозволения  маво  кады  пытали?  Гляди  ж  ты,  и  маменьки  с  Платон  Спиридонычем  не  слухаете!
      --  А  это  мы  сейчас!  Быстренько  исправим.
      Девочка  закрывает  журнал,  кладёт  его  поверх  тетради,  отправляет  карандаш  в  яркий  стаканчик,  в  котором  торчит  ещё  несколько  остро  заточенных  его  сотоварищей  и  устремляется  к  постели:
      --  Ну,  Манечка,  давай,  помогай,  что  ты  там,  у  стола,  соляным  столбом  застыла!
      Наблюдаем,  как  ловко,  хоть  и  торопливо,  Манечка  раздевает  свою  хозяйку,  а  пока  она  достаёт  из  комода  большое  полотенце,  та,  подбежав  нагишом  к  голландской  печи  и  скинув  домашние  тапочки  без  задников,  становится  босыми  ножками  в  уже  упомянутый  нами  большой  таз,  стоящий  на  полу  тут  же,  подле  этой  самой  печи.
      Манечка,  подойдя  к  Любаше,  берёт  белый  кувшин,  подаёт  девочке  мыло  и  обливает  свою  юную  хозяйку,  помогая  той  полностью  обмыться  перед  сном.  После  омовения,  закутав  Любу  полотенцем,  служанка  устремляется  назад,  к  комоду,  извлекает  оттуда  свежую  рубаху  и,  вернувшись,  облекает  в  неё  барышню. После  чего  вынимает  у  ней  из  волос  шпильки,  и  тяжелая  толстая  коса  вольно  падает  вдоль  спины,  а  шпильки  отправляются  на  прикроватную  тумбочку. 
      Девушки  дружно  и  торопливо  разбирают  постель,  и  Любочка  с  довольным  урчанием  ныряет  под  одеяло.
      Сделав  главное  и  вынеся  таз  с  водой  и  кувшин,  подтерев  пол,  собрав  несвежую  рубаху,  мокрое  полотенце,  серебряную  тарелочку  с  чашкой  и  белой  бумажкой  от  порошка  в  ней,  Менечка  ненадолго  покинула  спаленку,  а,  вернувшись,  уже  не  торопясь,  зажгла  свечи  на  прикроватной  тумбочке.
      Повернувшись  от  кровати  к  нам  лицом,  девушка  рассуждает  вслух:
     --  Ну,  коли,  читать-писать  нам  не  дозволено,  значит,  вы  просто  лежали,  а  я  сидела  коло  вас  и  новости  сказывала…
      Поставив  у  постели  небольшое  удобное   креслице,  она  уже  собирается  в  него  сесть,  но  Любаша  торопливо  останавливает:
      --  Манечка!  А  свечи!  На  столе!  И  канделябр!
      Служанка  устремляется  к  столу.
      Гасит  свечи  в  канделябре  и  подсвечнике.



      Погашенные  свечи  ещё  дымили,  когда  после  негромкого  стука  и  любашиного  отклика  «входите,  маменька!»,   дверь  в  комнату  вновь  отворилась,  и  порог  переступили  Марья  Кирилловна  Мещаринова  и  лекарь  Платон  Спиридонович  Спирин.
      Мать,  обеспокоенно  устремив  взор  к  дочери,  сразу  направилась  к  кровати.
      Доктор  же,  проследив  взглядом  поднимающийся  к  потолку  дымок  от  погашенных  только  что  свечей,  встретившись  с  виноватым  взглядом  Менечки,  растерянно  стоящей  у  стола,  вздохнул,  покачал  головой  и  движением  руки  велел  служанке  удалиться.
      Та  выскользнула  за  дверь.
      Марья  Кирилловна,  подойдя  к  постели,  поставила  на  прикроватную  тумбочку  небольшую  корзинку,  наклонилась  к  севшей  в  постели  Любочке  и,  целуя  её  в  лоб,  губами  пытается  проверить,  не  горячий  ли  он.
      --  Маменька!  Я  уже  давно  совсем-совсем  здорова.  И  жару  нету.  Не  тревожьтесь,  любименькая!
      Девочка  с  двух  сторон  ладошками  берёт  мать  за  лицо  и  покрывает  его,  как  волной,  быстрыми  бесчисленными  поцелуями.
       Мать  смеётся:
      --  Ну,  пусть  и  здорова,  но  слаба  ещё  больно,  поэтому  лежи  уж  и  спи  побольше.
      Повернув  голову  в  сторону  тумбочки,  спрашивает:
      --  И  угадай : что  там  для  тебя  в  корзиночке?
      --  Не  может  быть…  И  к  Неклиидовым  тоже  заезжала?
      После  утвердительного  кивка  Марии  Кирилловны,  дочь  восторженно  вопрошает:
      --  Котёночек?  Рыженький?  Как  у  папеньки?
      --  Да,  точно такой  же,  как  на  его  рисунках.  Вероятно,  праправнук  того  самого  кота,  что  был  когда-то  любимцем  Алекса.  Они  ведь  тут  всем  соседям  от  него  и  рыжей  красавицы  Мурки  котят  раздавали.  А  вот  осталось  потомство,  кажется,  только  лишь  у  Неклиидовых.
      Мать  протягивает  девочке  корзиночку,  и  та  с  тихим  счастливым  всхлипом  извлекает  из  неё  нечто  маленькое,  шерстяное,  рыжее,  лохматое  и  абсолютно  круглое…
      Прижимая  малыша  к  груди,  восклицает:
      --  Манечка!
      Потом,  торопливо  дёргая  прикроватный  шнур  звонка,  зовёт  громче:
      --  Манечка!
      Прибежавшей  служанке  ещё  издали  показывает,  подняв  его  над  головой,  котёнка  и  радостно  восклицает:
     --  Смотри,  какой  у  нас  с  тобой  сыночек  объявился!  Мусьен,  как  тот,  папин!  Ты  ему  песочек  в  мисочке  принесёшь?  Да,  Манечка?  Он  в  моей  комнате  жить  теперь  стает!
      Манечка  радостно  смеётся,  подбегает  к  кровати,  берёт  котёнка,  целует  его  в  крутой  лохматый  лобик  и  восхищается:
      --  Красавец  какой!
      Со  вздохом  сожаления  возвращает  котёночка:
      --  Пойду  песку  соображу.
      Покидает  комнату.
      Доктор  наблюдал  всю  эту  радостную  суету  издали,  от  стола,  держа  в  руках  журнал,  который  перед  приходом  взрослых  читала  Любаша.
      Девочка,  наконец,  заметила  и  его  присутствие:
      --  Платон  Спиридоныч!  Миленький!  Подите  скорее  сюда!  Я  вас  поцелую!  Смотрите,  какой  у  меня  Мусенька-Мусьен!
      Платон  Спиридонович,  делая  вид,  что  не  знает  ответа  на  вопрос,  направляясь  к  постели  девочки  с  журналом  в  руках,  спрашивает:
      --  А  почему  имя  такое  необычное  для  кота : Мусьен?
      Счастливо  улыбаясь,  Марья  Кирилловна  отвечает:
      --  У  мужа  в  детстве  так  его  любимого  кота  звали.  А  Мусьен,  потому  что  свёкор  мой  был  участником  войны  с  Наполеоном  и  всё  твердил,  что  кот  наглый,  как  мусьен,  намекая  на  французов. Это  слово  «мусьен»  Любашин  дед  сам  и  придумал.
      Лекарь  подошёл  к  кровати,  положил  на  тумбочку  журнал,  наклонился  к  своей  пациентке  и  шутливо  потребовал:
      --  Ну,  одарите  меня  поцелуем,  Любовь  Александровна,  коли  обещалися.
      Любочка,  передав  кота  матери  и  встав  в  постели  на  коленки,  звонко  целует  доктора  в  обе  щёки.
      А  тот  продолжает:
     --  Ну,  ежели  вы  всё  равно  не  спите,  я  осмотрю  вас,  чтобы  успокоить  Марью  Кирилловну.  Открывайте  ротик : а-а-а-а!  Отлично!  А  теперь  посмотрим  глазки.  Тоже  замечательно.  Повернитесь-ка  ко  мне  спинкой,  я  ухом  к  ней,  к  такой  тёпленькой,  прижмусь.  Дышите.  Не  дышите.  Ещё  раз :  дышите,  не  дышите.  А  хрипы-то  ещё  есть  маленько.  Всё  ещё  кашляете?
      --  Совсем  немножко,  Платон  Спиридоныч!
      --  Ну,  а  теперь  ручку  позвольте.  Каков  там  у  нас  пульс?  Хорошо.  Жару  нету?  Сейчас-то  нет – вижу…  А  с  утра?  Днём?
      --  Нет!  Совсем  сегодня  не  было!  И  вчера  вечером  тоже.
      --  Вот  вы  и  обрадовались  и  сегодня  уже  предписаний  моих  не  выполняете.  Что  это  за  тетрадь  на  столе,  журнал?  Для  чего  они  там?
      Девочка  виновато  потупилась.
      Доктор  продолжает  наставительно:
      --  Негоже  не  выполнять  того,  что  лекарь  велел.
      Делано-сердито  насупившись,  продолжает:
      --  Ваш  папенька,  когда  маленьким  был,  слушался  меня.  Я  тогда,  конечно,  молодым  и  сильным  был,  мог  и  наказать.  Боялся,  вероятно.  А  вы,  Любовь  Александровна,  страху  перед  моей  немощью  старческой  уже  не  испытываете… Поэтому  и  своевольничаете?
     --  Как  вам  не  совестно,  Платон  Спиридонович!  Папенька  Вас  любил!  И  я  люблю!  Просто  скучно  вот  так  лежать.
      --  Ну,  вот  лежите  и  читайте  понемножку  ваш  журнал  «Вокруг  света».  Журнал-то  хороший.  Почему  не  почитать?  А  вставать,  писать  за  столом,  работать  всерьёз,  пока  ещё  рано.  Давайте  пару  дней  ещё  повременим?  Хорошо?  А  потом  баньку  истопить  велим,  и  Манечка  вас  там  напарит.  Для  уж  совсем  полного  очищения  от  болезни. Лежать  теперь  вам  не  будет  скучно,  у  вас  вона  какая  игрушка  замечательная  появилась : Мусьен.  Помню,  батюшка  ваш  своего  кота  называл  Мусюня-Мусюнька.
      -- Так  вы  знали,  почему  я  так  назвала…  Отчего  же  спрашивали?
      --  А  отчего  о  приятном  лишний  раз  не  спросить  и  не  поговорить?
      Все,  довольные  друг  другом,  смеются.
      Лекарь,  повернувшись  к  Марье  Кирилловне,  сидящей  в  ногах  на  постели  дочери,  спрашивает:
      --  Дамы  дозволят  мне  в  кресло  присесть?
      Женщины  одновременно:
      --  Садитесь,  Платон  Спиридонович!  Конечно,  садитесь!
      Старик  усаживается,  не  сводя  с  девочки  смеющихся  глаз,  но  видно,  что  он  не  вполне  удовлетворён  её  самочувствием:
      --  Бледненькая  ещё  больно.  И  слаба.  Спите  побольше,  Любовь  Александровна.  Вот  с  котёночком-то  в  обнимку  и  спите.  Коты  большие  мастера  и  охотники  поспать!  И  побольше  фруктов  ешьте.  Яблоки  и  груши  у  вас  свои.  А  винограду  бы  из  города  заказать  не  мешало.  Хоть  немного.
      Мать,  повернувшись  к  Платону  Спиридоновичу,  говорит:
      --  Уже  привезла.  Как  раз  сегодня.
      Потом  продолжает  разговор  уже  с  дочерью:
      --  А  ты,  Любочка,  слушай  Платона  Спиридоновича.  Выполняй,  что  велит.  И  не  обманывай  меня,  не  вставай  с  постели.  А  то  я  уж  с  молодым  учителем  Иваном  Сергеичем,  что  в  конце  лета  на  помощь  нашему  старенькому  Николай  Петровичу  прибыл,  сговорилась,  что,  когда  поправишься,  он  из  школьной-то  избы  к  нам  жить  съедет  в  светёлку  твоей  покойной  бабушки,  и  не  только  в  школе  служить  будет,  но  и  с  тобой  заниматься,  чтобы  моя  девочка  от  подружек  институтских  не  отстала.  И  столоваться  тоже  у  нас  станет.  Да  и  обихаживать  его  здесь  мои  люди  лучше  приставленной  к  нему  бабы  Луши  будут.
      Повернувшись  к  доктору,  оправдываясь,  добавляет:
      --  Понимаю,  10  рублёв  в  месяц  --  мало,  но  ни  как  больше  у  меня  не  получается. Вот  хоть  так,  уходом  хорошим,  питанием...  восполню…
      Лекарь,  недовольно  морщась:
      --  Больше  только  в  столицах  платят!  Не  о  том  речь.  Не  нравится  мне  этот  Иван  Сергеевич.  Глаза  недобрые.  Заниматься  --  пусть  занимается,  а  в  дом  пущать…,  я бы  поостерёгся!  Когда  с  ним  говорю,  кажется,  замыслил  что-то  злое,  камень  за  пазухой  прячет...
      --  Ну,  мы  с  вами  об  этом  погодя  поговорим!  Любаше  давно  спать  пора.
      Целует  дочь:
      --  Доброй  ночи,  дорогая!
      -- Спокойной  ночи,  маменька,  спокойной  ночи,  Платон  Спиридонович! До  завтра!
      Мать  крестит  дочь  и  снова  её  целует. Лекарь  тоже  крестит  девочку.



      Платон Спиридонович  и  Марья  Кирилловна  направляются  к  выходу,  а  им  навстречу   в  спаленку входит  Манечка  с  небольшой  старой  миской,  до  половины  наполненной  песком.


Рецензии
Хорошо написано!

Григорий Аванесов   28.02.2019 14:14     Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.