Приют

Все боятся смерти. Идиоты. Умереть так же легко, как лечь спать. Просыпаться обреченным на ад – вот то, чего следует бояться. Я знаю, о чем говорю.


Снег облетает пальцы. Выбитое окно не закрывается. Я давлю на газ, потому что на хвосте копы. Синие и красные точки мелькают в зеркале заднего вида. Метель – мой пособник. Скорость на спидометре: 120 миль в час. Машин на трассе мало. Встречные фары изредка пролетают мимо пулями. Я бы с удовольствием врезался в их ослепительный свет, но не могу. В моем списке еще много имен.


По радио вещают: «…сбежал накануне вечером…»


Я еду к любимой женщине, которую не видел 15 лет. И к сыну, которого не видел вовсе. Сейчас ему 15, в его возрасте я уже разглядывал холодные голые стены под нескончаемый вой сумасшедших. Тысячи дней и ночей этих криков исказили мое сознание, ставшее бесконечной паутиной, сотканной из осколков памяти.


По радио вещают: «…в тот день пожар унес жизни 19 человек…»


Тот самый роковой день… Я хорошо его помню. Но я не всегда был психом. Во мне долго росло чудовище, которое питали другие люди.


Машину водит из стороны в сторону по обледеневшей дороге, и я приспускаю газ. Скорость на спидометре: 100 миль в час. Мороз рвет кожу, но в сигарете до сих пор играет пламя. Я подношу ее ко рту, и затягиваюсь. Выпускаю дым. Вся моя жизнь – служение огню. Я сжигаю заразу, которой больны очень многие. И я не могу по-другому. Я радикальный атом, атом-псих бытия, я нестабилен. Раковая клетка в организме планеты. Потому что Бог не смог исправить свою ошибку.


За спиной слышится вой сирен. Копы приближаются.


По радио вещают: «…тела сильно обгорели. Выживших нет…»


Я отпускаю сигарету кружиться вальсом на ветру.


В детский дом № 6 меня привезла мама, не помню, сколько точно мне было. Это мое первое воспоминание. Не помню даже, как она выглядела. Я запомнил лишь ее нежные руки. Она оставила мне крестик, и велела молиться Богу каждое утро. Я умолял ее не уходить, и пытался согреть ее душу теплотой своих слез. Но она ушла. Больше я ее не видел. Бога я не видел вовсе. Но пути господни неисповедимы. И я верил. Молился каждое утро.


На соседнем сидении лежит букет цветов, которые я наспех прихватил в цветочном. Продавщицу не тронул. Я не убиваю тех, в ком не уверен.


По радио вещают: «…так закончилась трагичная история приюта «Надежда»…».


Надежда еще какое-то время пыталась остаться во мне. Но я был наблюдательнее. Я не общался с другими детьми. Закрылся от всех и вся. Я думал о маме, и пытался разговорить бога. Меня считали ненормальным. Я почти ничего не ел, и не говорил. Только наблюдал.


На дорожном знаке надпись: «Ньюланд». Я не сбавляю скорость. Копы отстали. Утром по радио передавали штормовое предупреждение. Я знал, в какое время бежать.


Она живет в Ньюланде, моя Линда. Я влюбился в нее с первого дня. Русая девочка с голубыми глазами. Я не имею понятия, как она теперь выглядит, но я запомнил те ощущения. Когда я хочу ее представить, я вглядываюсь в небо. Ее глаза были такие же чистые, как безоблачное светлое небо. Я запомнил их на всю жизнь. Только небо я мог наблюдать сквозь решетки психбольниц. Только она была моей надеждой, которая не дала мне лишиться рассудка в течение 15 безумных лет. Никакие психотропы не спасут вас. Только любовь. Мы люди, потому что способны любить.


Я еду по омертвелому городу. Снежный вальс разбушевался не на шутку, и проникает в салон авто. Город высоток, мрачных, словно покрытых пеплом. Людей нет, и я выжимаю газ на полную. Скорость на спидометре: 150 миль в час. Я еду по пустой магистрали, со скоростью света, и в лицо впивается острый снег. Уши закладывает жужжащий микс рева бури и мотора. Я кричу: СВОБОДААА!!!... – я хочу улететь на небо. Но пока не могу. Скоро. Потерпи, выкидыш вселенной.


Я много думал, почему она мне не писала. И, скорее всего, знаю точный ответ. Только не хочу верить, оправдываю это тем, что она просто не могла мне написать, или боялась. Я человек в целом хладнокровный, не склонный к эмоциям, я действую точно и жестко.  Но сейчас на моем лице застыли слезы, - осколки кривых зеркал прошлого.


Каждый день нас поднимали с кроватей, вели в уборную, умывали нам руки, как бездушным роботам, потому что сами мы ничего не хотели делать. Нас садили за стол, и мы механически запихивали в себя еду, не чувствуя вкуса, и не насыщаясь. Мы проводили дни за чтением книг, которые не читали, потому что не хотели учиться читать. Тебя спрашивают, кто живет в теремке, и ты хочешь сказать: «мама». Но это неправильный ответ. Мы только гуляли и хулиганили, выплескивали негатив. А в тихий час мы не засыпали, и отстраненно смотрели в пустой потолок. Некоторые метались из стороны в сторону как умалишенные, в бессмысленных конвульсиях, пытаясь убить нехватку эмоционального контакта. Самоуспокоение, имя которому - депривация: нехватка эмоциональной связи с родным человеком.


Нас фотографировали для анкет в интернете, чтобы нас усыновили. А мы плакали, не в силах улыбаться. Нас усыновляли очень редко. Им нужны были здоровые, красивые, голубоглазые. Никто не хочет лечить больную душу, - это требует сил. Всех интересуют лишь собственные копии, чужие оригиналы никому не нужны. Чужое пусть остается чужим. А ведь родство обретается не по крови, а по душе.


Планета земля – это приют для вселенских сирот, чуждых друг другу.


Магистраль заканчивается, и указатель «Лоу-Стрит» указывает на правый съезд. Я притормаживаю. Скорость биения моего сердца: 80 ударов в минуту. Недолго осталось. Я узнал ее адрес по телефонной книге: запомнил ее фамилию. Она не вышла замуж, значит, у меня есть шанс.


Ее любил еще один парень из нашей группы. Его прозвали Задирой. Он сколотил себе шайку приспешников. Но боялся открыто ко мне подойти. Я – фанатик. И к 14 годам мог отжаться 200 раз без перерыва. Ради нее мне хотелось быть сильным.


Кажется, копы отстали. По радио вещают: «…будьте осторожны. Действия Майкла Петерсона непредсказуемы…». Это так. Без психотропов я гиперчувствителен, и ничто не может остановить мое обостренное чувство справедливости. Я доказал это 15 лет назад.
Я не мог понять Бога, который допустил рождение детей-инвадидов. Наверху, на втором этаже нашего приюта, лежал-сидел на подушке паренек. Он появился на свет без рук и ног. Родители сразу отказались от него. Он не разговаривал. Я внимательно наблюдал за ним долгое время. Целыми днями он ничего не ел, и только пристально вглядывался в небо. Казалось, он разговаривает с Богом, или все ждет его отклика. Он молча пожирал глазами небо через перекрестие окна, и плакал. Бесшумно. но в нем чувствовалась невыносимая печаль, агония души. Вот, что такое ад.


Я убил его первым. Придушил во сне перед поджогом. Без слов было понятно, что он больше не может терпеть этот мир, и ждать ответа. Я пустил его в небесную резиденцию без очереди, по праву калеки, ветерана-мученика.


Я еду к ней, по частному сектору, остались считанные дома, в каждый из которых я пристально вглядываюсь, пытаясь зафиксировать номер. Метель утихает. Скорость на спидометре: 40 миль в час. По радио попса. Я выключаю звук.


Мои штаны до сих пор пахнут керосином. И я снова возвращаюсь в тот день. Накануне вечером мы с Линдой поцеловались. И я понял, что замена безличному магу есть, - живое существо, которое любишь. Я подарил ей котенка, которого приручил, чтобы тот не умер холодной зимой. На следующее утро я проснулся от дикого крика безрукого-безногого-немого парня, который не мог молчать в тот день. Я выбежал на улицу, где стоял Задира, которого разрывало от истерического смеха, и палец которого властно указывал на огонек, бегущий по осеннему полю. Я рванул с места, и тут же напоролся на гвоздь, торчащий из-под ступеньки, но это лишь придало мне сил. Адреналин ударил в виски. Я бежал за огоньком, сквозь высокую траву, колышимую ветром, чтобы спасти то, что отдаленно мяукало, моля о помощи. И я прибежал. Обугленная мумия через дым покидала этот мир. Я закопал его там же, в полумили от приюта. В тот миг умерла моя надежда на Бога. И на людей, которые это допустили. Никто не решился предупредить меня. Даже Линда. Только беспомощный парень, которого никто никогда не замечал. Я целый день просидел у  могилы невинного существа, с окровавленной раной, которую не чувствовал. Я опустел. Я больше ничего не чувствовал.


Пустота чувств рождает чудовищ.


Ночью я подошел к хижине старого алкаша, мужа нашей воспиталки. Он не запирал ее. Я вынес канистры, залил стены и пол приюта керосином. Медленно, не спеша. На двери я поставил засов. Стащил у старика топор, чтобы добивать смельчаков-экстремалов. Мой молчаливый помощник был к тому времени мертв, я просто выполнял действия. Ничто не могло меня остановить. Он не заслужил мучений. Ад заслуживают лишь безразличные и злые. Я вывел Линду. Она ничего не понимала спросони. Зажег сигарету. Бросил спичку, и отбежал. Что было дальше, все уже знают.


Я орал, как одержимый, осознав собственное помешательство. Я грыз землю, слыша дикие, нечеловеческие крики детей. И я понимал, что я прав. По-своему прав. Линда все кричала: «Что ты наделал, Майк? За что?». Я хотел ей ответить, но она тут же отдернулась в сторону: «Не подходи ко мне. Пожалуйста». Прекрасная Линда, только она могла меня остановить. Но не сделала этого вовремя. Я ее не виню.


Полицейские и пожарные приехали, когда все было кончено. Дед скончался на месте от сердечного приступа. Я бился в истерических конвульсиях, сидя на месте, выдавливая из себя сопли, слезы, испражнения. Я хотел вылезти из собственной кожи. Копы схватили меня. Отвезли на допрос. Они решили, что я был невминяем. Я не помню конечный диагноз. Меня поместили в психушку. И только Линда не дала мне сойти с ума.
Я подъезжаю к ее дому. Свет включен. Я одет в то же, что и 15 лет назад. Сильно исхудал на дерьмовых харчах. Чувствую себя тем же подростком. В голове  ясно, как никогда. Я сбавляю обороты у ее лужайки. Тормоза скрипят. Биение сердца достигло своего предела. Я подбираю цветы, и выхожу к ней. К истинной надежде.


В ту ночь, перед трагедией в приюте, мы с Линдой переспали. Не потому что я хотел познать секс как таковой. Секс – влечение физическое. Любовь – метафизическое. Я любил ее ту долгую ночь. И вскоре я узнал, что она беременна. Мне сообщил один мудрый буддист, псих, летающий в пространстве и времени своей душой через медитацию. Нет, я ни в коем не хотел, чтобы моя сперма винила своего отца в рождении. Я не кончил в нее. Наверное, она сохранила мое семя, чтобы проверить мои чувства. Может быть, чтобы научить меня ответственности или чтобы мне было ради чего жить, знать, что мы неразлучны, что мне есть куда возвращаться. Не знаю. Сейчас спрошу ее об этом.


Палец нервно касается кнопки. Звонок.


Голос из детства, ничуть не изменился. Он говорит за стеной:


- Джек, я открою. – она назвала сына Джеком.


Дверь открывается. В лицо бьет свет. Я у врат Рая.


- Ты?  - передо мной прекрасная дева. Ничуть не изменилась. Я робко протягиваю ей цветы. Она отстраняется, и говорит. – Джек, иди сюда. – Сейчас я увижу свою копию.


Большая тень ползет к порогу двери. Передо мной возникает постаревший призрак, его пасмурное лицо я запомнил надолго. Это детектив, который вел мое дело.


Что за?


Он отталкивает Линду в сторону, и инстинктивно хватается за кобуру. Моя нога копьем пронзает его грудь, и он врезается в землю. Я чувствую приступ. Неистовый, безумный, беспорядочный. Я подбегаю и пинаю его по яйцам. Джек скрючивается от боли.


Линда кричит:


- Майк, нет!


Я говорю:


- Линда. – я не заметил, как лицо окропилось новыми слезами.


Она говорит:


- Я все объясню. - я молчу. – Майк, мне было очень страшно тогда, и Джек дал мне безопасность. Я влюбилась. Прошу, не надо никого убивать.


- Но наш сын…


- Майкл, у меня дочь.


- Что?


- Я забеременела в ту ночь от Задиры. Он силой взял меня, когда я выходила на улицу. Ты спал. Я побоялась тебе сказать.


Значит буддист врал, или он просто был умалишенным психом. Как я сразу не понял? Я не хотел. Я верил в рай, чтобы не свихнуться.


СУКА!


Задире уже не отомстишь. Но я должен кого-то убить. Но ее… Не могу. Не сразу. Только не сейчас. Из-под штанин детектива, около носка, в кобуре – револьвер. Я достаю его. Я направляю его на Джека. Рука трясется от неистовства мыслей. Абсурд. Этого не может быть. Все было зря…


Палец нажимает на курок.


- Папочка. – точная копия Линды в розовом платьице, как с выпускного, бежит к беспомощному Джеку, которого считает отцом. Сейчас я - ее Бог, и я не могу сделать ее сиротой. У нее глаза Линды, такие же невинные, небесные, святые.


Я подношу револьвер к виску, и спускаю курок.


КЛАЦ!


Я открываю глаза. Девочка лежит около папы, который не знает, что делать.


Осечка. Моя осечка. Я – осечка.


Я бросаю револьвер, и ухожу прочь. Голова разрывается от боли. Виски пульсируют в такт сердцу, работающему на сверхзвуковых скоростях. Что-то вылетает из груди. Ноги немеют, лицо падает в снег. Боль перемещается из головы в грудную клетку.


Джек кричит:


- Сдохни, мразь!


Линда кричит:


- Нет, Джек! Он не убил тебя. Умоляю, арестуй его. Только не убивай!


Пальцы сжимают горячий снег. Боль уходит.


Я – изнуренный глист, ослепший от того, что увидел, выбравшись из сточной ямы. 


Рецензии