Дом Кошкина. Часть 2. Степан. Глава вторая

Глава вторая.

— Степан прав. Не нужно вмешиваться, — заключил Генка, внимательно выслушав мою версию убийства пана Сциборского, — зачем нам «бандеровцев» защищать? Они против Советской власти выступают! А значит — такие же враги, как немцы!

— И палачи такие же, — гневно добавила Маша, — даже, если они тут не замешаны, ими столько невинной крови пролито, что тысячу раз осудить мало!

— Я не спорю, — согласно кивнул я, — просто до правды докопаться хотелось.

— А не надо для «бандеровцев» правду искать! Свою они растеряли, а нашу не заслужили! Пусть теперь их немцы как собак бешеных бьют, я только порадуюсь, — возмущенно выкрикивал Генка, после каждого слова выпуская изо рта холодный пар.

С первым днем осени начались затяжные дожди, лившиеся не переставая вот уже второй день подряд. Лето кончилось так внезапно, что изнеженное августовской жарой тело, еще не привыкнув к перемене погоды, жестоко страдало от ночных холодов. Сидя на кровати и укутавшись в тонкое одеяло, я наблюдал, как Маша ловко вывязывает из клубка собачью шерсть, сотворяя нечто, что по ее словам должно превратиться в теплую зимнюю жилетку.

Можно, конечно, печку затопить, но прошлогодних дров осталось мало, и будут ли неизвестно. Вырубку деревьев немцы запретили, а весь уголь на грузовом трамвае отвозят с вокзала на электростанцию. Вчера с Генкой хворост на Русском кладбище собирали. Промокли насквозь. Но выбора не было. Сегодня уже ничего не досталось бы. Люди выгребли все. Даже листья.

— Что-то Казик долго не идет. Он точно к десяти прийти обещал? — спросил я у Генки.

— Мы с ним так договорились. Может, от дождя где-то прячется, — ответил он, взглянув на настенные часы.

Половина двенадцатого. За окном послышался негромкий шорох мягко подкатившего автомобиля и через несколько минут в дверь постучали. Коротко, отрывисто, в два раза. Тук-тук, пауза, тук-тук-тук. Мать. Удар ногой. Предупреждает, что не одна.

Маша, схватив в охапку перину и вязание, ловко пронырнула в комнату Кошкина, Генка задвинул за ней шкаф, я поспешил к двери.

— Уф! Ноги промочила, — спасаясь от холодных капель дождя, мать, стряхнув зонтик, быстро заскочила в дом.

Вслед за ней напролом ввалился радостно улыбающийся Женька и, насмешливо оглядев накинутое на мои плечи одеяло, безапелляционно заявил: «Хватит мёрзнуть, братцы. Собирайтесь. Похороны смотреть поедем».

— А ты зачем ногой в дверь стукнула? — спросил я мать.

— В машине немец-водитель сидит. Мало ли… вдруг в дом запросится? Не дай Бог, Машу увидит, — пояснила она, вытаскивая из шифоньера черный траурный платок, — работникам управы велели в Преображенский собор явиться. На панихиду Панов Сциборского и Сеныка хоронят. Генрих Францевич машину дал. За платком съездить. Хотите, поехали тоже. Только зонтик второй возьмите.

— Поехали, поехали, — бодро поддакнул Женька, — на улице теплей, чем в доме. И персональный кюбельваген уже под окнами стоит.

— Нам бы Казика дождаться, — неуверенно ответил я, — он к десяти часам обещал прийти. А сейчас почти двенадцать.

— Он, наверное, со Степаном. Твой дядя краску где-то достал. Зеленую. Забор покрасить хотел. А тут дождь. Наверное, у Доминики ночевать остался, — предположила мать, — может они уже возле церкви. Степан похороны не пропустит.

Пока мы с Генкой собирались, Женька, постучав в шкаф, через стенку поболтал с Машей; мать надела новый, купленный еще до войны и почти неношеный плащ из серого габардина; и наконец, по одному выскочив на улицу и забравшись в машину, под звуки барабанившего по откидной брезентовой крыше дождя мы покатили в церковь.

Смешиваясь с шумом падающих капель, со стороны Преображенского собора послышался мягкий колокольный перезвон. Богослужение, разрешенное немецкими властями и ознаменованное крестным ходом, возобновилось всего несколько дней назад и церковные колокола после двадцатилетнего молчания запели вновь, создавая новую, ранее мне незнакомую мелодию, умиротворяющую своей спокойственной монотонностью. Такую я не слышал никогда.

Несмотря на непрекращающийся дождь, все пространство возле церкви было заполнено собравшимися на похоронную процессию траурно одетыми людьми. Тела уже были опущены в выкопанную возле входа в собор могилу, и длинная вереница выстроившихся в скорбную очередь мужчин и женщин, прощаясь с усопшими, ползла вдоль нее, наполняя, горсть за горстью, мокрой землей.

Мать взяла меня под руку и, укрывшись зонтом, мы пристроились в конец медленно продвигавшейся толпы мрачно настроенных горожан. Женька и Гена под вторым зонтом шли вслед за нами. На ступеньках церкви, пытаясь заглушить звон колоколов, выступала совершенно промокшая под дождем женщина. Простирая руки к небу, с трагическим надломом в голосе она кричала:

— Братья и сестры! С тяжелым сердцем мы прощаемся с двумя лучшими сынами украинского народа, павшими от руки подлого диверсанта, чьи преступные выстрелы разорвали сердце родной Украине! Мы знаем, кто скрывается за душегубами! Над свежей могилой, в твердой решительности, все мы присягаем добыть то, за что боролись славные паны Сенык и Сциборский! Вечная им память!

Я искал глазами Степана, но нигде не находил. Не мог же он похороны пропустить! Все полицаи города тут, а его нет. Хотя здесь столько черных мундиров, что можно и не заметить. А Казик? Почему он не пришел? Или, может, что-то случилось?

Бросив горсть земли в могилу, мы обогнули собор и, перейдя трамвайные пути, вышли на Театральную улицу.

— Грыць! — крикнула мать проходившему мимо знакомому полицаю, — ты Степана, брата моего, не видел?

— Не видел. Сам удивляюсь. Все из нашего участка явились, а он — нет. Хотя, как начальник, должен был.

— Странно, — обеспокоенно пробурчала мать, — может, перепил у Доминики?

— На Степана не похоже, — не согласился я, — он ведро выпьет, а с ног все равно не свалится. Здоровый он на это дело.

— Ладно, подождем до вечера. Может, объявится. А мне в управу возвращаться надо. Вы долго не шляйтесь. Добро?

— Хорошо, мама, — кивнул я.

Немного проводив мать, мы вернулись и, прячась от дождя под одним зонтом на троих, забежали во двор дома, где я в последний раз видел эсэсовского офицера.

— Вон его окна, — показал я Генке.

— Чьи? — недоумевая, спросил Женя.

— Пойдем за сапожной будкой на лавочку сядем, и я тебе все расскажу.

Внимательно выслушав, Женька напряженно замолчал, и на его лице отобразилось чувство неподдельного и нескрываемого страха. Или наш артист все же мастерски его изобразил.

— Он эсэсовец, и скорее всего, служит в гестапо, — немного подумав, испуганным полушепотом наконец заговорил он, — а гестаповцы относятся с подозрением к каждому дважды встреченному ими человеку. Для них случайных встреч не бывает. Он видел тебя на месте убийства, потом на Михайловской, и вполне возможно возле своего дома тоже. Ты понимаешь, Коля, что будет, если ты еще раз попадешься ему на глаза?

— Почему ты решил, что он из гестапо? — недоверчиво спросил я.

— Ты сказал, вечером он переоделся в штатское. А в штатском позволено ходить только сотрудникам гестапо! По служебной необходимости и с разрешения начальства! Ты понимаешь, куда лезешь? За простого немца сто человек расстреливают. А за него тут все пожгут! Все, кто живет в соседних домах, считай уже на том свете. Поголовно!

— Так в этих домах одни немцы живут. Наших людей из них давно уже выселили, — зло усмехнулся я.

— Они найдут, кого повесить, — вставил Генка, — за них не волнуйся.

— Да… Слишком дорогая получается месть.

— Вот и я о том же, — Женька вздохнул с облегчением, считая, что сумел меня убедить, — ты знаешь, Коля, я не трус. Ради того, чтобы вытащить Машу из гетто, я пошел на убийство. Но этим мы спасли конкретного дорогого нам человека. А кого мы спасем, если убьем гестаповца? Никого! На его место придут другие. Такие же, как он!

— Ладно, — тяжело вздохнул я, — если уж убивать — то ради спасения, а не из-за мести. Оставим это на потом. А сейчас уходим отсюда. В другой двор. Не будем немцам глаза мозолить.

— Котёнок, Котёнок! — за спиной раздался детский голос, — ты где пропал, непослушный?

Из-за сапожной будки выбежала маленькая девочка лет пяти-шести, нарочито строго звавшая своего питомца. За валявшимся неподалеку разбитым деревянным ящиком, испуганно подглядывая через поломанные доски, притаился маленький несчастный котёнок. Его мокрая слипшаяся шёрстка и дрожащее от холода тельце придавали ему совершенно беспомощный и жалкий вид. Мордочка и живот его были грязно-белыми, уши и спина совершенно черными, а темное пятнышко над верхней губой добавляло некоторой комичности этому маленькому, напуганному первым в его жизни дождем существу.

— Ах, вот ты где, негодник! — девочка подняла бедного страдальца на руки и, повернувшись к нам, вежливо спросила, — можно я с вами под козырьком посижу, пока мама не вернется?

— А где твоя мама? — спросил я, усаживая ее на скамейку.

— К немецкому дяденьке пошла. За конфетками. А мне велела на лавочке под козырьком сидеть. Я всегда здесь сижу.

— За конфетками?

— И шоколадками тоже, — подтвердила она.

— Как же тебя мать одну оставляет? — недовольно пробурчал Генка.

— Я не одна. Дядя Петя за мной смотрит. Сапожник. Только его сегодня почему-то нет и будка заперта.

— А этот дяденька, к которому твоя мама пошла — он военный? — переглянувшись с Генкой и Женей, настороженно спросил я у девочки, ласково вытиравшей платком мокрого котенка.

— Нет, доктор. В госпитале работает. Раненых всяких лечит, а мама ему помогает.

— Твоя мама знает немецкий? — поинтересовался Женька, — как они между собой разговаривают?

— Моя мама все знает. Она умная и красивая, — гордо, с детской непоколебимой уверенностью, ответила малышка, — а доктор по-русски говорит.

Значит, не к гестаповцу пошла. Хотя, это и так понятно. Им с местными женщинами путаться строго-настрого воспрещено. Наказать могут. Потому и бордель учредили с арийскими девицами. Женька говорил, немцам даже специальные талончики на посещение выдают. Скидка в три рейхсмарки.

— А как котенка зовут? — полюбопытствовал Женька.

— Котёнок, — хитро улыбаясь, ответила девочка.

— Что? И даже имени у него нет?

— Есть, — проболталась она, — но сказать не могу. Мама не разрешает.

— А если так? — Женька вытащил из кармана жестяную коробочку с леденцами, открыл ее и протянул малышке.

— Нет! — помотала головой она.

— Скажешь, как его зовут — всю коробку отдам!

Девочка прижала котенка к себе и, покосившись на полную леденцов бонбоньерку, насупилась и несколько раз передернула плечами, будто убеждая саму себя ни за что не выдавать настоящее имя своего маленького друга. Разноцветные сладости, посыпанные белыми крупинками сахара, соблазнительно выглядывали из коробки, явно разжигая в малышке невыносимое желание поскорее ими овладеть. Взглянув на хитро улыбающегося Женьку, она беспокойно заерзала на скамейке и, наконец, не выдержав, сдалась.

— Только никому не говорите. Это секрет!

— Честное-пречестное слово, — прижав руку к сердцу, торжественно пообещал хитрец Женька.

— Ладно, — согласилась малышка, — я котенка возле маминого гошпиталя нашла. У него шерстка на голове черная, мордочка белая, а под носом пятнышко. Как усы у немецкого дяденьки на портрете. Мама сказала, того дяденьку Гитлер зовут, и он у немцев самый главный «фуйер». Или как-то так. Точно не помню. В общем, решила я котенка Гитлером назвать, чтоб он, когда подрастет, среди котиков и кошечек тоже самым главным был. Вот. А мама меня заругала. Сказала, за такое могут заарештовать и в гестапу отвести. Но вы ведь не оттуда, правда?

— Нет, конечно! — нахмурившись, ответил Женька, протягивая коробку леденцов, — но ты все равно никому об этом не рассказывай. Хорошо? А то гестаповцы — они злые.

— Я знаю, — вздохнула девочка.

— Откуда? — переспросил я.

— В этом доме живет один. На последнем этаже. Он моего котеночка сапогом ударил. У него потом лапка три дня болела…

— Дверь налево или направо? — перебил я.

— Не знаю. Я еще не научилась где лево, а где право. По лестнице последняя дверь. А перед ним злая тетка живет. Ни с кем не здоровается и не разговаривает. А еще в белом халате, как доктор, ходит. Разве бывают злые доктора? — недоуменно пожала плечами малышка, с наслаждением отправляя в род сладкую конфету.

— Нина, ты где? — послышался молодой женский голос.

— Мамочка, я здесь!

Из-за сапожной будки выглянула красивая, со вкусом одетая и в меру накрашенная женщина лет тридцати. Она была совсем не похожа на тех вульгарно напомаженных девиц, которые парочками проплывали мимо моего дома в сторону Богунии, где терлись возле расположенных там казарм, в надежде подцепить какого-нибудь словацкого или, на худой конец, немецкого солдата.

Словаки, забритые в вермахт почти насильно, воевать особо не стремились и после того, как под Киевом два батальона в первый же день добровольно сдались в плен Красной Армии, остальных отогнали в тыл и расквартировали в казармах бывшего артиллерийского училища. Как сказал Степан, для выполнения вспомогательных функций. Ну, а если простым языком, то из словацких солдат формировали строительные бригады и похоронные команды. Большего немцы им не доверяли.

К тому же словаки говорили на понятном языке и в отличие от немцев никого не обижали, за что и снискали расположение у местных гулящих девиц. Но эта женщина, глядевшая на нас строгим и недоверчивым взглядом, была решительно не похожа ни на одну из них.

— Добрый день, мальчики, — поздоровалась она.

— Здравствуйте. Мы тут за вашей дочкой присмотрели.

— Благодарю вас, — бросив беглый, слегка обеспокоенный взгляд на закрытую будку сапожника, сухо ответила незнакомка.

— Сапожника сегодня не было, — угадав ее мысли, сказал я, — но вы не волнуйтесь, с вашей девочкой все в порядке.

— Да-да, — подхватила маленькая Нина, — они меня конфетками угостили. Вот посмотри! Леденцы! А шоколадку от доктора ты мне принесла?

— Конечно, милая. Она в сумочке, — рассеяно пробормотала ее мать и, обернувшись, с тревогой посмотрела в сторону дальнего подъезда дома, у которого стоял черный легковой автомобиль.

Двери подъезда неожиданно распахнулись и двое немецких солдат выволокли из него сильно избитого человека со связанными за спиной руками.

— Это же сапожник дядя Петя! — прижав ладошки к щекам, вскрикнула девочка Нина.

Вслед за солдатами из дома вышел офицер, удерживая в руках большой вещмешок, из которого торчала антенна рации. Он забросил его в автомобиль и неторопливо закурил, будто ожидая кого-то еще.

 — Пойдем, дорогая, — заторопилась мать Нины, — нам уже пора домой. Прощайте, мальчики.

Взяв дочь на руки и прижав к себе, быстрой походкой она поспешила покинуть двор. Незнакомка обернулась всего лишь раз, но я успел заметить встревоженное выражение ее лица. Кто она? Почему переживает за сапожника? Некому будет присмотреть за дочкой на время визитов к немецкому доктору? Но зачем девочку оставлять на улице? Почему бы не взять с собой? Волосы растрепаны не были. Помада не размазана. Да и была она там минут десять. Не похоже, чтобы они занимались там тем, о чем я подумал сначала. Ладно. Наверняка этому есть какое-то простое объяснение. А нам пора отсюда убираться. Дождь уже закончился и хорошо бы узнать, куда Степан с Казиком подевались. Это сейчас важнее.


Рецензии
НЕ дает им покоя этот гестаповец... что-то нехорошее намечается

Идагалатея   02.12.2017 00:58     Заявить о нарушении
На это произведение написано 6 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.