7 ноября 1917

Строго 18+

7 ноября 1917 года.

Дождь. Этот отвратительный Петроградский дождь. Вот ведь за три года я отвык от своего любимого Санкт-Петербурга. Иногда просто Петербурга. Привык к Петрограду. Но это совсем другой город. Страшный, серый, неуютный. С какими-то. То ли людьми, то ли призраками. Петроград, он, как гроб. Так это звучит. Как склеп, как могила. После переименования все и началось. Скатывание в могилу. Умирание. И сейчас. Мучительная агония. Я не хочу жить. И вовсе не из солидарности с этим проклятым городом. Просто устал. Война эта бесконечная. Люди вокруг меня постепенно превратились в скотов. Как же я ненавижу всю эту пролетарскую сволочь, всю эту пьяную непромытую матросню. Солдатню. Мрази. Быдло. И вожди их эти. Еврейская интеллигенция. Мать их. Ненавижу! Но сделать ничего не могу, не хочу. Воевать устал, стрелять устал, убивать устал. Хотя напрямую, глядя в глаза, я не убивал. Артиллерист я. Командир батареи. Но результат моих обстрелов я видел. Жуткое зрелище. Не дай бог, как говорится. Из-за канонады этой стал я слух терять. Да потом еще под артобстрел ответный попал. Контузило меня. Списали с фронта по здоровью. Что Вы говорите? Подойдите поближе, я не слышу, я контуженный. Папирос? Нет. Не курю я. И Вам дай бог здоровья. Проходящие мимо меня солдаты, посмотрели недобро на меня. Я хоть и отрастил себе бороду, как у них. И не мылся я уже три дня, так что запах от меня исходил классово им близкий. Но был я в офицерской шинели. Сапоги, правда, обычные солдатские. Ну и фуражка офицерская. Да и дело ведь даже не в одежде. На лице моем написано красивым каллиграфическим подчерком, что обладатель лица сего, окончил как минимум гимназию. И обуйся я даже в лапти… Еще больше бы подозрения это вызвало. Но я не голоден, нет. Я сыт. Да и хорошо все у меня. У меня даже денег этих полно, керенок полно, ляжки жгут. Четыре тысячи рублей. Сто билетов по сорок рублей. Зачем-то я их завернул в платок. И еще документы эти фальшивые на имя комиссара Израиля Мехельсона я тоже завернул, но уже в газету с фотографией Ленина на первой странице. Ну и револьвер само собой. Куда же сейчас, в наше нелегкое лихое время без револьвера? Никак. 
Сошелся я тут, на почве любви к выпивке, с двумя мутными типами. С Князем и Сявой. Поили они меня тут долго. По кабакам, потом по малинам всяким да по хазам. Вино рекой, мамзели легкого поведения, еда всякая там экзотическая и не очень от пуза. Ну, там ананасы разные, рябчики и прочая экзотическая снедь. Икра черная, осетровая. Так гуляли мы днями и ночами напролет. Горя я не знал и даже забывать как-то начал, что война кругом, царя вон свергли. Помню, сидели мы с князем, а Сява день где-то отсутствовал. Мы с Князем водку пили, да кокаин нюхали. Больше не делали ничего. Сява потом возвращается, как положено с водкой, с продуктами разными для закуски. С мясцом, с балычком. Ну, Сява, давай, рассказывай нам, что в мире творится, какие новости? Ну что новости, отвечал Сява, нарезая помидоры кружочками. Главная новость вот какая на сегодняшний день: царя свергли. Да ну, итит твою мать! Только и сказал Князь и мы начали пить. В один прекрасный день Князь с Сявой подошли ко мне. А они меня с самого начала нашего знакомства Графом называли. А мне то что? Граф и граф. Хоть пирожком называйте, только в печь не кладите. Граф, говорят они мне. У нас тут внезапно очень серьезные финансовые затруднения начали вырисовываться. Ты не мог бы дать нам денег? А сколько? Простодушно так спрашиваю я. И они называют сумму, от которой у меня глаза на лоб полезли. У меня нет столько, говорю. Это вы меня так просто Графом называете. А я ведь еще до войны разорился, ничего нет у меня. Они многозначительно переглянулись между собой и говорят мне. Давай ты с нами сегодня на дело пойдешь? На какое дело? Спрашиваю я. Да неважно, говорят они. Мы на дело пойдем, а ты на шухере постоишь. Мы тебе револьвер ведь дали? Как увидишь полицаев каких, жандармов или военный патруль, стреляй по ним и беги в подворотню. А мы с Сявой сами о себе позаботимся. Понял ты? Князь смотрел на меня своим стальным взглядом. Понял. А если я не пойду с вами? Полюбопытствовал я. Тогда деньги неси. Наклонивши голову поближе к моему уху, с угрозой сказал Сява. Тогда давайте поподробнее все обсудим, начал я. Для начала скажите мне, откуда могут появиться жандармы разные и полицаи? Царя ведь свергли? Или у них там все по-старому? Старые кадры, то есть рулят. Ну, какая разница, ответствовал Сява. Ну не жандармы, не полицаи. А всякие пьяные матросы или солдаты. Да нет сейчас на улице никакой власти. Все. Анархия. Мать порядка. Понял Граф? Мы несколько адресочков с Князем тут подобрали. Золото, деньги, меха. Сява заикался только тогда, когда нервничал. А сейчас он не нервничал, все четко рассчитали они с Князем. Все четко. Князь сел за рояль и заиграл Бетховена. Лунную сонату. Темп взял какой-то быстрый. На мой взгляд. Ну, какое это Adagio sostenuto? Это я уже кричу ему и оттолкнул так ласково от рояля и заиграл. Медленно, веско, сочно. Как учил меня Марк Моисеевич. Александгр? Вы сомневаетесь, что у меня абсолютный слух? Нет, Марк Моисеевич. Не сомневаюсь. И сейчас даже пальцы помнят все, чему ты меня научил. Мой любимый еврей. Так я называл тебя про себя. Вот слушай Князь, как на самом деле надо играть Лунную Сонату. Медленно. Медленно и самозабвенно. Закрыв глаза. Забыв о теле бренном. О душе даже своей православной христианской надо забыть.  И стать музыкой. Вечной. Вне времени эта музыка звучит. Медленно переливается. Медленно обволакивает этот мир. Как и этот вечный ноябрьский моросящий дождь за окном. Как эти безумцы, что творят свое непрекращающееся безумие за окном. Медленно, как эти вечные аккорды. Неумолимо, как эти вечные аккорды. Я не чувствую пальцев. Не чувствую ног, которые нажимают на педали. Перестал ощущать себя. Стал звуком, стал лунным светом. Басы гудят, струны гудят. Рояль поскрипывает. Рояль весь гудит от звуков, от моих эмоций. От моей грусти, тоски-печали Питерской вечной, такой же, как мир. Но вы, слушатели неблагодарные, Князь и Сява. Вы даже и не бандиты никакие, по-моему. По фене блатной питерской не разговариваете. Наколок на руках синих мужественных у вас нет, как нет. Рожи рыхлые, тела нетренированные. Так, мошенники мелкие. Играю я, а внутри все трясется от несоответствия музыке этой божественно красивой, всей окружающей беспросветной жизни моей. Слезы катятся из глаз. Остановить не могу их и не стыжусь. Открыл глаза. Смотрю – бандиты мои неудачные, тоже плачут. Князь  - тихо прикусив губу. Сява сидит на кресле уронил лицо в ладони и рыдает. Не стыдится громких всхлипываний. И я вот думаю, что мастерство мое, вложенная в меня Марком Моисеевичем и прекрасная музыка Людвига Ван Бетховена так повлияла на моих грабителей незадачливых. Я прервался внезапно. Не стал начинать вторую часть – Allegretto. Можешь, если хочешь… Начал было Сява, но не смог закончить фразу и зарыдал снова. Я пойду с Вами, бродяги. Сказал я внезапно и с громким стуком захлопнул крышку рояля. Теперь пару слов о моем револьвере. Семизарядный. Системы Наган. Не имеющий надвигания барабана. Хотя может быть и имеющий. Князь просто сказал, когда давал мне этот револьвер. Не имеет надвигания барабана. Но Князю верить – себя не уважать. Он пока мы пили,  рассказал пять или шесть версий своей жизни. И могу поспорить, ни одна из этих версий не была правдива.
Ну вот. Пошли мы, как выразились мои собутыльники, на дело. Вышли ночью. Выпить перед этим я им запретил. Сказал. Как сделаем дело. Вернемся. Так и выпьем. Они скрепя сердце, но согласились. Ведь возразить им по существу было нечего. Положили револьверы в карманы шинелей. Они себе по два револьвера в карманы положили и мы пошли. Два или три раза нас останавливал патруль. Но документы, изготовленные каким-то их знакомым одесским евреем, были настолько хороши, что все три раза нас отпускали и желали удачи. А также советовали быть осторожными на Петроградских ночных улицах. Честь они, и солдаты, и матросы, отдавать разучились. Держались не по-военному, расхлябано и недисциплинированно. Постоянно плевали себе под ноги. Даже старшие патруля, которые ничем не отличались от обычных солдат и матросов. Ну вот. Дошли до места. Я не знал сколько времени. Я не посмотрел на часы, когда мы вышли из дома. Могло быть и семь часов вечера и одиннадцать. Уличное освещение не работало. Город окутала мгла. Мы шли почти на ощупь. Редкие освещенные окна показывали нам дорогу. Эти два недоумка спорили о том, как идти. Довольно громко и нервно. Города они не знали, так как, по их собственному признанию, приехали они сюда два года назад. Я лично думаю, что они либо дезертировали из армии (но это вряд ли), либо освободились из тюрьмы или ссылки (это скорее всего). Я вот сейчас шел за ними и думал, что я в сущности ничего об этих людях не знаю. И связывает нас только одно – любовь к выпивке. И растерянность, да нет, даже не растерянность, а страх перед будущим, перед неизвестным, перед переменами. А то, что перемены будут и очень серьезные, в этом у меня сомнений… Граф, ты нас, что ли не слушаешь? А ну повтори, что я сказал. Извините меня, я и правда задумался и не слышал, что ты мне сказал. Извините, еще раз повторил я. Слышишь ты, морда буржуйская, харя дворянская. Слушай сюда. Я больше повторять не буду. Князь злобно сверкал глазами, и ноздри у него раздувались, как у быка. Мы сейчас пойдем в квартиру на втором этаже. Дверь в парадную не запирается. Дверь в квартиру мы откроем отмычкой, тихо. Хозяев разбудим, наведем на них револьверы. Заберем деньги, золотишко, меха и вино. Все делаем быстро, тихо. Ты стоишь на шухере. Если кто идет и чего тебя спросит. Начинай с ними громко разговаривать, чтоб мы слышали. Если ситуация примет нежелательный оборот стреляешь в них и делаешь ноги. Понятно? Мы тогда с Сявой сами доберемся. За нас не волнуйся. Я говорю им. Идите, в добрый путь. За меня тоже не волнуйтесь, сделаю все так, как сказано. И людей там, в квартире, смотрите, не убивайте. Грех это. Убивать не будем, сказал Сява, что мы, нелюди какие. И они оба быстро, запахнув воротники и надвинув кепки на глаза, продуваемые сильным холодным ноябрьским ветром, побежали к парадной. Вот я по привычке пишу подряд, не оформляя текст как надо, чтобы читателям было труднее читать этот текст, чтобы труднее было продираться через частокол букв. Эй! Читатель! Внимание. Я – это уже тот, кто пишет этот текст, а не тот, кто рассказывает от первого лица этот рассказ. Понятно? Вот оформляю предыдущий диалог так, как положено в Великой Русской Литературе.
- Граф, ты нас, что ли не слушаешь? А ну повтори, что я сказал, - прикрикнул на меня Князь.
- Извините меня, я и правда задумался и не слышал, что ты мне сказал. Извините, еще раз, - повторил я.
- Слышишь ты, морда буржуйская, харя дворянская. Слушай сюда. Я больше повторять не буду, - Князь злобно сверкал глазами, и ноздри у него раздувались, как у быка, - Мы сейчас пойдем в квартиру на втором этаже. Дверь в парадную не запирается. Дверь в квартиру мы откроем отмычкой тихо. Хозяев разбудим, наведем на них револьверы. Заберем деньги, золотишко, меха и вино. Все делаем быстро, тихо. Ты стоишь на шухере. Если кто идет и чего тебя спросит, начинай с ними громко разговаривать, чтоб мы слышали. Если ситуация примет нежелательный оборот, стреляешь в них и делаешь ноги. Понятно? Мы тогда с Сявой сами доберемся. За нас не волнуйся.
- Идите, в добрый путь, - говорю я им, - за меня тоже не волнуйтесь, сделаю все так, как сказано. И людей там, в квартире, смотрите, не убивайте. Грех это.
- Убивать не будем, - сказал Сява, - что мы, нелюди какие.
И они оба быстро, запахнув воротники и надвинув кепки на глаза, продуваемые сильным холодным ноябрьским ветром, побежали к парадной. Я проводил их недобрым взглядом. Я – это уже тот, кто рассказывает этот рассказ от первого лица. На всякий случай говорю, чтобы Вы не запутывались. Мои подельники скрылись за дверью уже давно. Криминальные неудачники. Хотя деньги у них все эти два месяца, пока мы вели с ними разгульную пьяную развратную жизнь, были. И деньги немалые. И новые и старые. Хотя старые им, зачем были нужны? Я не пойму. Когда я у Князя спросил, откуда у него столько денег. Он только хмыкнул. Потом сказал, что они с Сявой их нашли. И рожу такую отвратительную скорчил. Я так и не понял, врет он или нет. А на улице как холодно. Ветер выдувает из меня последнее тепло. Ледяной мокрый ветер. Балтийский. Я жалею, что не надел перчатки. Холод уже добрался до револьвера. И руки холодные и рукоятка револьвера холодная. Зуб на зуб не попадает. Я чтобы согреться начал пританцовывать. Но поближе к стене соседнего дома. Не хочу привлекать к себе внимание. А ведь еще первого ноября была изумительная, великолепная погода. Абсолютно не типичная для этого времени погода. Яркое солнце. На небе ни облачка. Синее-синее небо. Не очень тепло. Но солнце поднимало настроение. Обещало счастливое будущее. Обещало любовь. Грело напоследок. Ведь впереди долгая питерская зима. Темная и страшная. Я вспомнил Таню. И вдруг подумал. А что если она там, в этой квартире, куда вот только что проникли мои дружки – Сява и Князь. Я ведь ничего не знаю о ней. До меня дошли обрывочные слухи, что вышла она замуж за молодого Петроградского чиновника два года назад. И все, я больше ничего о ней не знаю. Вдруг она там? С ужасом подумал я. Я прямо вижу это. Два отъявленных мерзавца отворяют отмычкой дверь, входят в прихожую. Быстро ориентируются, где спальня. Заходят в спальню и говорят. Спокойно это налет! Не двигайтесь! Если будете вести себя тихо – останетесь живы. Танин муж тянется за револьвером, взводит курок и стреляет один раз по грабителям. В ответ Сява и Князь стреляют в Таню и ее мужа и смертельно ранят обоих. Муж умирает сразу, Таня еще дышит. Я забегаю в парадную, на ходу взвожу курок. Стою на лестнице не дышу. Вдруг слышу три выстрела из разных револьверов. Я хоть и контуженный, но музыку войны хорошо помню и понимаю. Сейчас убью их, за Таню, принял решение я. Что-то Сява с Князем долго не выходят, небось, набивают себе карманы драгоценностями. Рискуют. Выстрелы в ночном городе далеко слышны. Не исключено, что к нам стремительно мчится какой-нибудь отряд матросов. Открылась дверь в квартиру, оттуда выходят быстро сначала Сява, потом Князь. Меня они не видят, я скрыт во мраке. Мне же, наоборот, они видны хорошо. Они видимо зажгли для освещения в квартире свечи. Их силуэты хорошо видны на фоне дверного проема. Я стреляю четыре раза в бандитов. Попал. Кажется, попал. Они рухнули оба на ступени. Не успели выхватить свои револьверы. Я подошел поближе. Мертвы? Не дышат? Одна пуля попала Князю в глаз. Еще одна пуля попала Сяве в лоб. Куда попали еще две пули, я не  понял. Мертвы. Кровь стекает по ступенькам вниз. На ступеньке лежат какие-то драгоценности. Их заливает кровь. Я осторожно обхожу их, чтобы не наступить и не испачкаться. Забираю два их револьвера, взвожу курки и кладу револьверы в карманы шинели. Захожу в квартиру, держа свой револьвер наготове. Захожу в спальню. На кровати лежит мертвая старуха. Ее ночнушка вся в крови. Убита. Нет Тани, нет ее мужа. Я все это придумал. Зачем же я убил тогда своих товарищей? Как я буду теперь один? Что же я наделал? За окном послышался шум. По улице кто-то бежал. Я осторожно выглянул из-за портьеры. По улице перемещалась группа вооруженных людей. Это были солдаты. Или какие-то вооруженные рабочие, в темноте не разглядеть. Их было человек пять. Я лихорадочно соображал, что же мне делать. Они наверняка увидели свет в окне и через несколько минут они будут в квартире. Объяснить им, кто я такой, я не успею. Они выстрелят в меня из пяти винтовок. И все. Конец. Как банально и страшно. Решение пришло мгновенно. Я положил револьвер во внутренний карман шинели. Я открыл окно и крикнул. Товарищи! Идите сюда! Я – комиссар Мехельсон! Здесь убийство. Я обезвредил двоих грабителей! Они на секунду остановились, а потом побежали еще быстрее. Я вышел на лестницу. Я лихорадочно думал. А вдруг это какие-нибудь поклонники монарха нашего низложенного бегут? И пристрелят меня без разговоров. Да ну, Израэль, брось это, говорю я себе. Откуда сейчас в Петрограде могут взяться монархисты? Его ж все ненавидели.. Ни один человек не вступился за него, когда он отрекался от престола. Ни один… Ну вот прибежали. Наставили на меня пять ружей. Документы давай. Сказал один самый высокий и бородатый солдат. Хотя они все были высокие и бородатые. С ударением на второй слог сказал. Да ну нахрен, что за бред. Как в кино дешевом советском! Это опять, я, автор, здесь появился со своей прямой речью от автора. Так не бывает. Не бывает так в жизни! По-другому как-то бывает. Липко как-то. Грязно должно быть. От солдат должно пахнуть потом, перегаром, чесноком. И чего они побежали на звуки выстрелов? Зачем? Они патруль что ли какой-то? Охраняют общественный порядок в столице? У них мандат соответствующий имеется? Вот нахрена вы прибежали сюда, солдаты? Молчат, только глазками своими сальными хлопают. Причем, как в замедленной съемке. Ведь мне время замедлить надо, чтобы успеть все обдумать. А может быть и вообще на паузу нажать. Этот дебил еще стоит, обосрался от испуга и думает, что его сейчас эта солдаты эти грохнут. Нет, слово для 1917 года неправильное. Застрелят, вот правильное слово. А мне этого допустить никак нельзя, потому как у меня на этого парня есть планы. Большие планы. Так что в ущерб художественной правде, в ущерб социалистическому реализму, не побоюсь этого слова, я сцену эту напишу так, чтобы этот герой, которого я еще не знаю даже как зовут, выжил и выполнил свое предназначение в соответствии с замыслом. И, кроме того, что есть замысел рассказа, так есть еще замысел романа, черт его дери, которые надо совместить. Так что пускай эти бравые солдаты разговаривают, как в плохих советских фильмах про революцию и ведут себя так, что Станиславский бы, находись он здесь, оборался бы со своим «неверю». Ладно, теперь «я» - это главный герой рассказа, условный Израиль Михельсон, которого на самом деле по-другому зовут. Но на еврея он действительно похож. Нос крючком, волосы кудрявые. Губы тонкие. Товарищи! Говорит наш доблестный комиссар. Под ногами у вас лежат труппы наших врагов. Воров и бандитов, которые убили здесь в спальне неизвестную гражданку. После некоторой паузы он продолжил. Но сейчас весь мир принадлежит нам, товарищи! Поэтому предлагаю разделить все нечестно присвоенные буржуазные ценности, находящиеся в этой квартире, поровну и по справедливости во имя свободной России! Солдаты молчали и дышали очень тихо. Надо было еще раз попробовать разрядить обстановку. Грабь награбленное, товарищи! Земля – крестьянам! Документы покаж! Повторил бородатый высокий и красивый солдат. Без глупостей только! Да какие глупости. Я поднял руки и держал их так еще до того, как они поднялись на второй этаж и наставили на меня свои винтовки. Я осторожно полез во внутренний карман и достал оттуда документ, завернутый в газету. Осторожно подал его высокому солдату. Тот опустил винтовку, перехватил ее правой рукой. Потом приставил винтовку к стенке так, чтобы она не упала, и начал было читать по буквам. Ни черта не видно! Сказал он. Давай-ка иди в дом. В квартиру? Переспросил я. Давай иди, повторил он. Медленно и без глупостей. Я начал пятиться задом, как каракатица. Остальные солдаты пошли на меня, выставив свои ружья. Высокий солдат взял свое ружье в левую руку и тоже двинулся за мной. Мы вышли на самое светлое место в квартире. Я остановился. Солдаты тоже. Тот, что держал мои документы начал читать. У). Небольшая пауза. Солдат вспотел. Д). Он подождал еще немного, пожевал губами. Прочитал что-то про себя. О). Вытер рукой пот. С). УДОС. Посмотрел на меня. Я хранил бесстрастное и жалкое выражение лица. Т). Я решил все же хранить молчание и не помогать ему справиться с этим трудным для него заданием. О). УДОСТО. Прямо как будто заклинание какое-то старается он прочесть. В). Я понял, что выяснение моей личности затянется по времени. Ну, ничего, я никуда не тороплюсь. Поживу подольше. Хотя судя по добродушному выражению глаз остальных солдат, убивать меня сейчас никто не собирался. Е). УДОСТОВЕ. Товарищи. Вкрадчиво сказал я. У умертвленной бандитами старухи есть много ценностей материального плана. Много вкусной и здоровой еды и прочего разного ценного барахла. Р). Прочитал, не обращая на меня внимания, высокий солдат. Остальные солдаты смотрели на меня недобро. Винтовки держали крепко и не собирались их отпускать. Ситуация накалялась. Да вот же, товарищи, на лестнице, где валяются трупы бандитов, драгоценности старухины лежат, кои выпали из рук грабителей.  Не верите? Посмотрите сами. Е). УДОСТОВЕРЕ. С нажимом прочитал верзила. Но остальные солдаты опустили винтовки, и один из них пошел на лестничную клетку искать драгоценности. Он нашел все же колье какое-то возле головы Сявы и вернулся к своим товарищам, держа что-то в высоко поднятой руке. Как я успел в полумраке оценить – какое-то дорогущее колье с бриллиантами. Смотрите, сказал он, обращаясь к остальным, какая штука. Не обманул жиденок! Я почему-то сразу начал скороговоркой оправдываться. Мама у меня русская была. Папа, жид пархатый, обрюхатил маму и сбежал, бросив нас. Я его не видел никогда…  Ну да, я - еврей. Наполовину, да. Солдаты смотрели на меня и улыбались, вот-вот засмеются. А ведь это мама у меня была похожа на еврейку, а не отец. Отец похож на бравого славянского военного. Полковника или подполковника. Это маму за глаза вся прислуга называла жидовской мордой. А отца – барин. И в глаза и за глаза. А я на родителей своих поклеп возвожу. А что? Жить захочешь и не то сделаешь. Н). Выдавил из себя чтец наш. Оглядел всех и продолжил. И). И напоследок победоносно выдал. Е). УДОСТОВЕРЕНИЕ. Его авторитет вырос в моих глазах неимоверно. Он осмотрел своих товарищей, которые сгрудились в кучу и рассматривали драгоценности, забыв обо всем. Винтовки опустили естественно, обо мне и не вспомнили. Высокий солдат отдал мне мой документ. Я завернул его в газету и положил во внутренний карман. Высокий солдат присоединился к группе и тоже начал внимательно изучать находку. У меня в карманах шинели лежало два револьвера – Князя и Сявы. Курки, напоминаю вам, взведены. Считаю, сколько выстрелов я слышал. Три. Значит у меня остается одиннадцать выстрелов минимум. И еще одиннадцать – мое любимое число. Если я внезапно начну по ним стрелять, то они не успеют выстрелить в меня из своих винтовок. Я знал, что я везучий человек по жизни. Мне все говорили. Ну и везучий же ты Владимир! Владимир – это значит – владеющий миром. Так говорила мне моя мама, когда была в хорошем настроении. Я внезапно выхватил два револьвера и начал стрелять по солдатам. Одновременно я двигался по кругу вокруг стоящих в центре круга солдат. И стрелял. Когда я завершил круг, я успел выстрелить по пять раз из каждого револьвера. Всего значит в общей сложности десять раз. Все, кроме одного упали и не подавали признаков жизни. И лишь один, тот, который пытался прочесть то, что написано в моем удостоверении, стоял спиной ко мне. Я нажал на курок – револьвер не выстрелил, патроны кончились. Я выстрелил из другого револьвера и ранил его в плечо. Он повернулся ко мне, вскинул винтовку и выстрелил. И промазал. С расстояния в три метра промазал. Может быть оттого, что я пытался увернуться и побежал. Убегая, я вспомнил о своем револьвере, в котором осталось три патрона. Я выхватил его и выстрелил в солдата два раза. Попал. Он перезарядил винтовку  и повторно выстрелил в меня. На этот раз попал, по-моему, в грудь. Я выпустил в него последний патрон из своего револьвера. Он упал и больше не подавал признаков жизни. Я зажал рану в груди рукой. Потом поднес руку поближе к глазам. Крови нет. Так он что, не ранил меня? По-моему я сильно болен. И болен душевно. Убил семерых человек и все, как с гуся вода. Ни стыда не испытал, ни ужаса благоговейного божьего. Изверг я. Душа моя очерствела на войне. А совсем опустился я на дно после знакомства с Сявой и Князем. Царствие им небесное. Я перекрестился три раза. Очень сильно есть захотел, прямо заурчало в животе. Очень сильно захотел есть. Я начал рыться в вещмешках покойных солдат. У одного нашел буханку хлеба, начал ломать его кусками и жадно есть. Утолил немного голод. Захотелось попить, начал внимательно рассматривать все по сторонам в гостиной. В серванте увидел графин. Подошел поближе, открыл дверцу прозрачную серванта. В графине налита, какая-то темная жидкость. Снял крышку графина, понюхал. Сливовая наливка. Довольно необычно. Немногих я знавал людей, которые любили бы сливовую наливку. Вот разве мой батюшка, например. Я сделал большой глоток из графина. Горло мне сладко и горько обожгла наливка. Закружилась голова, зашумело в голове. Выпил рюмку, выпил две, зашумело в голове. Вспомнил я детскую считалочку. Расслабился и неровной походкой начал бродить по дому. Глядь – на полу валяются разбросанные кем-то ассигнации. Не торопясь нагнулся, собрал их во внушительную пачку. Пять тысяч. Подвел окончательный бухгалтерский учет я. И еще четыре тысячи, которые у меня были. Итого девять тысяч. Неплохо, совсем неплохо. Больше ничего отсюда брать не буду. Ни драгоценности, которыми наверняка набиты карманы шинелей Князя и Сявы, ни хрусталь этот богемский скорее всего, которого полно в серванте. Не буду палиться. Возьму только этот хрустальный графин с наливкой и пойду на квартиру, которую мы снимали с моими подельниками. Вряд ли кто-то их хватится, а хозяйке я скажу, что они срочно уехали по служебной надобности, а вещи я им вышлю с оказией на почтовой карете в Самару. Это я так скажу квартирной хозяйке, Зинаиде Макаровне. Жрать все равно хочется, откусил хлеб, запил наливкой. На улице опять послышался какой-то шум. Опять что ли революционные матросы или солдаты? Я решил второй раз… Да уже не второй раз, пожалуй, а третий. Решил в третий раз не испытывать судьбу и быстро, по-военному ретировался через черный ход. Прошел через несколько проходных дворов, но все равно скоро оказался на набережной Екатерининского канала, недалеко от того места, где находилась ограбленная нами квартира. Нами. Мной, по результату, ограбленная. Остальные все мертвы. Я остановился, вытер платком лицо, которое было мокрое от моросящего дождя. Остановился. Оперся о парапет, поглядел на черную спокойную воду. Выпил наливки из графина. Я конечно со стороны представлял весьма странное зрелище. Долговязый чудак в солдатской шинели, офицерских сапогах, в модной когда-то кепке, с графином наливки в руках. Я допил в несколько больших глотков наливку, графин выкинул в воду. Он булькнул и утонул. И револьвер, один из трех, выкинул зачем-то. Я засунул руки в карманы, нет сначала поднял воротник, натянул посильнее кепку на лоб, потом засунул руки в карманы и пошел не торопясь вдоль набережной вразвалочку, как местные питерские уголовники – мазурики. Хотя в моем городе их называли – жулики. Я шел и насвистывал, какой-то бравурный немецкий марш, бог весть откуда всплывший в моей голове. Я довольно громко насвистывал. Страх полностью оставил меня. Я не боялся ни патруля, ни черта не дьявола. У меня в кармане револьвер и не один, в конце концов. И стреляю я, как показала практика, совсем не плохо. Определенно не плохо. Определенно у меня талант. Товарищ! Кто-то, по-моему, позвал меня. Кто же это? Я огляделся по сторонам, но никого не увидел. Товарищ! Уже громче кто-то позвал меня. Неприятный голос. Картавый. Я еще раз внимательно пригляделся и увидел какого-то человека, выглядывающего из-за двери. И тут я вспомнил, что у меня не осталось ни одного патрона. Какая неприятность! Я нутром почувствовал опасность. Я сразу понял, что передо мной стоит очень опасный человек. Черт ****ый. Хотя я матом не ругаюсь и в 1917 году, это снова я (автор) уже подозреваю, так вообще никто не ругался, а ругательство это появилось существенно позже. Но все равно. Для того чтобы создать поле напряжения высокого значения, приходится матом излагать. Что-то, по-моему, загудело даже, как трансформаторная будка из будущего. Товарищ! Не унимался незнакомец. Можно Вас на минутку? И смотрит так жалко на меня (главного героя), как собака. Мне действительно его жалко стало, все же человек, а не собака. И тут же я понял, что лицо этого человека, мне показалось знакомым.  Откуда, не знаю. Но и хмель из меня весь сразу выветрился, как и не пил. Подошел в вразвалочку, не вынимая руки из карманов. Пусть думает, что у меня в карманах револьверы. Да так ведь оно и было. Только револьверы не заряжены. А так да, были револьверы. Товарищ, не унимался картавый. Товаищ. Мысленно передразнил его я. Я подошел к нему поближе и посмотрел сверху вниз. Вы не могли бы помочь мне? Подобострастно заглядывая мне в глаза, спросил этот типчик. Смотря в чем? Товарищ. Недобро отозвался я. Давайте знакомиться. Вдруг ни с того ни с сего, начал этот товарищ, который мне совсем не товарищ. Ульянов. Говорит и руку мне протягивает. Я жму ее и понимаю, что она липкая от пота. Волнуется Ульянов. Ме… Мехельсон. Неохотно начинаю врать я, и поймав его острый недоверчивый взгляд, быстро добавляю. Израэль. Израиль. Поправляюсь. Но это по документам… Ульянов заулыбался, весь как то расслабился. Везде наши люди. Еще гаже его улыбка стала. Владимир Ильич. Продолжил он, еще крепче стиснув мою руку. Мне стало не по себе. И я сам не знаю, почему сказал. Вообще-то меня Владимиром зовут. Фамилия – Романов. Хорошо, тезка, говорит мне, а сам мою руку все крепче и крепче сжимает. Только фамилия у вас больно контрреволюционная. Оставайтесь-ка лучше Изей Михельсоном. С такой фамилией Вам, голубчик, с революцией решительно по пути. Беднейшей еврейство всегда было социальной базой нашей революцией. А в чем, собственно, у вас ко мне вопрос? Спросил я и осторожно так высвободил свою руку из его клешни. А давайте зайдем к нам, сюда. А то на улице неспокойно. Вот недавно здесь рядом выстрелы слышались. Вы слышали? Спросил Ульянов. Слышал. Угрюмо ответил я. Он приоткрыл дверь и сделал неопределенный жест правой рукой, будто приглашая меня зайти. И тут же исчез за дверью. Я осторожно пошел за ним. За дверью была кромешная тьма и только узкая полозка света падавшего через открытую дверь освещала лестницу. Идемте же, что вы там стоите? Нетерпеливо произнес голос из темноты. Я не вижу ничего. Боюсь споткнуться. Давайте я Вам посвечу. Продолжил голос из темноты. Ульянов подсветил мне керосиновой лампой, как оказалось. Она стояла на одной из ступенек и я сначала ее не заметил. Мы поднялись на второй этаж и зашли в просторную квартиру. Зашли сначала в широкую и просторную прихожую. Вообще в квартире было светло. Квартира была большая. Две спальни, кабинет, столовая, кухня и, конечно же, ванная. Идемте в спальную, сказал Владимир Ильич. И стоит в дверном проеме и профиль четко так прорисовался. Тут я его узнал. Е* твою мать. Ленин. Еле слышным шепотом сказал я и перекрестился. А также пожалел, что у меня не осталось ни одного патрона. Что Вы все там шепчете, прокричал Ленин. Идите за мной. У нас дело с вами товарищ архисерьезное и архиважное. И юркнул в спальню. Я постоял немного в нерешительности и не торопясь последовал за ним. Зашел в комнату и увидел довольно неприятную картину. Не то чтобы совсем уж неприятную. Ну, скажем так, были в моей жизни ситуации и получше. А я и так приготовился к самому худшему. Итак, что же я такого увидел? Спросите вы. Ну, Ленина я описывать не буду. Он скинул на кресло пальтишко и оказался в костюме сером – серые брюки и серый пиджак, надетый поверх жилетки и серый же галстук. На довольно большой кровати сидел небольшой человек. Блондин какой-то. И, уткнув руки в лицо, рыдал. Посредине комнаты, на полу лежал огромный толстый голый человек в пенсне. У него на шее была глубокая рана, скорее всего огнестрельная. Из этого бугая на пол вылилось по моей скромной оценке ведро крови. Да, помучился перед смертью, бедняга, подумал я и вопросительно посмотрел на Ульянова. Он не отвел глаза и смотрел на меня в упор, изучая меня. Он минуту молча смотрел мне прямо в глаза, как будто хотел залезть мне в душу и узнать, как я поступлю в этой ситуации. Он посмотрел еще раз на труп и говорит. Познакомьтесь.  Этот человек – знаменитый русский поэт. Нет, поправился он, это великий русский поэт Сережа Есенин. Я в недоумении посмотрел на Ленина и спросил. Зачем Вы меня с трупом знакомите? Нет же, кретин, не сдержался он, но тут же взял себя в руки. Простите Владимир… Говорит он. Потом через некоторое время спрашивает. А можно я Вас буду Изей называть? Видимо для того спросил, чтобы разрядить обстановку. Как хотите называйте, устало ответил я. Хоть груздем. Только в лукошко не кладите. Ильич улыбнулся своей доброй улыбкой. Даже мне показалось, как-то по-отечески он улыбнулся мне и на душе против моей воли стало теплее. Кто этот мертвый господин я не знаю. Сережа находится в таком состоянии, что не может разговаривать. Я вот теперь наконец понял, кто такой Сергей Есенин. Читал я его стишки. Какая-то бульварная банальность, мне Маяковский вот больше нравился. Чего-то там
Та-та Та-та Та-Та Та-Та-да
На флейте Та-Та Та-Та-Та.
Ильич, я не виноват. Он сам пришел. Подал голос рыдающий поэт и зарыдал еще сильней. Ильич подошел к нему, перепрыгнув лужу крови. Обнял Есенина начал гладить его по голове и один раз по-отечески поцеловал в макушку. Ну, все Сережа, ну все. Успокаивал он его. Сережа всхлипывал. А чего он голый? Простодушно спросил я. Да, Сережа, а чего он голый, правда? Не переставая гладить и обнимать Есенина, спросил Ленин. Есенин подняв голову, плача и всхлипывая, и икая, как дети иногда делают после долгого плача, начал говорить. Это Петя, мой старинный друг. А-к. А-ик. Он пришел ко мне, я попросил у него денег, Ильич. Он мне принес их. Попросил бы у меня, спокойно так отреагировал Владимир Ильич. Ах, Ильич, ты и так слишком добр ко мне. Он был с дороги, я предложил ему помыться. А чего у него член стоит? Не унимался я. Нет, я специально не смотрел, но не заметить этого было не возможно. Член был длинный и толстый. Есенин еще больше зарыдал. Слушайте, Владимир, вы что дознаватель? Следователь? Зачем Вы к нему пристаете? У меня к Вам совсем другое предложение, другая просьба. Не надо строить из себя здесь Шерлока Холмса. Успокойся, Сереженька, не плачь, рассказывай дальше. Есенин продолжил. Я предложил ему принять ванну. Я отпустил прислугу. Он опять уткнулся в плечо Ленина, видимо не знал, что ему говорить дальше. Но я лично уже, как с цепи сорвался. Меня уже было не остановить. А вы почему голый Сергей? Вы вместе хотели что ли ванну принять? Спрашиваю я. Он сквозь плачь, но раздраженно уже. Я не голый, я в халате. Но на голое тело. Я и правда какой-то прям Шерлок Холмс. Ильич, я спал, фальцетом пропел Есенин. Сереженька, но ты ведь всегда спишь в пижаме? Тут Есенин разрыдался еще больше и начал быстро-быстро говорить. Прости, прости меня. У нас с ним уже давно все кончено. Помнишь, я рассказывал тебе. Он раньше очень сильно помогал мне деньгами. У него был большой вес в издательском мире. Но год назад, я сказал ему. Что все. Все кончено. Что я больше не люблю его. Он, казалось, отошел в тень. И вот вчера, на, тебе. Явился, не запылился. Бывший мой ненаглядный. Устроил мне сцену. Плакал. Мне сначала жалко его стало. Я пожалел его, обнял, погладил. Мы выпили коньяку. Коньяк хороший был, французский. Ты мне подарил, Володя. И он спокойный стал весь, обмяк. Я стихи свои последние ему прочитал. Он хвалил, расчувствовался, плакал. Мы пообнимались еще. Часы отбили еще один час. Он сказал мне, что собирается домой. Встал и пошел. Вдруг на улице шум какой-то. То ли из пушки выстрелили. То ли залп из винтовок, то ли гудок паровозный басовый. Бесовской низкий звук. Как будто буддист какой-то загудел. Потом пошло повалило. Песни кто-то под окном пел. На Петю это как-то странно повлияло. Будто бес уличный Петроградский вселился в него из окна. Я как будто даже увидел, как черный вихрь какой-то вошел в него. Его как подменили. Он был мягкий обмякший. А тут превратился в гору мышц. Схватил меня своими огромными ручищами и потащил в спальную. В спальной он меня очень сильно поцеловал, да так сильно, что мне мерзко, нехорошо как-то стало. Я пытался вырваться. Укусил его за ухо. Он мне врезал так, что я потерял сознание. Очнулся я голый на кровати. Он нависает надо мной голый и срам свой готовый к соитию не прикрывает ничем. И тут я вспомнил про тот дамский пистолет, который ты мне подарил, Володя. Он всегда лежит у меня под подушкой, когда тебя нет. Вдруг Есенин посмотрел на меня полными слез глазами и очень тихо попросил. Принесите мне воды, Владимир. Там на кухоньке, на столе, графин стоит, а рядом с ним два стакана. Да вы сразу увидите. Графин и стаканы скатеркой накрыты. Я бесшумно встал, пошел на кухню, налил стакан и вернулся в спальню. Ленин уже сидел на кресле, скрестив руки на груди. Откинул голову назад и закрыл глаза. Думал о чем-то. Я ни о чем таком думать не мог. Происходящая прямо перед моими глазами сценка полностью лишила каких бы то ни было мыслей мой мозг. Есенин жадно, в три глотка, выпил стакан и передал мне. Я взял стакан и поставил его на подоконник. Остался стоять там и приготовился внимательно слушать продолжение рассказа. Владимир, Вам интересно? Вдруг спросил меня Ленин. Да, очень. Ответил я. Ульянов погрузился снова в молчаливые раздумья. В комнате воцарилась неловкая тишина. Есенин, осознав это, продолжил. Когда он готов был уже прыгнуть на меня, я достал из под подушки пистолет и закрыв глаза выстрелил в него. Я думал, что вот на этом месте наш начинающий поэт опять разрыдается, да не тут-то было. Слезы высохли, он улыбался. Ему явно доставляло удовольствие рассказывать об этом инциденте. Плакал он от чего-то другого, я пока не могу понять отчего. Есенин продолжил. Он упал тяжело и гулко. Он упал прямо на спину, плашмя. Он долго не мог умереть. Из шеи текла кровь, и он постоянно повторял мое имя. Сережа. Сережа. Петя. Он опять зарыдал. Вдруг Ильич подал голос. Я вдруг сообразил, какой у него слабый и уставший голос. Сережа, а я ведь просил тебя, чтобы ты обо всех своих знакомых докладывал Сталину. Он должен был их проверять и давать тебе свои рекомендации. Это он нас в свое время познакомил. Быстро выпалил Сережа. Понятно, сказал Ленин и продолжил. Он же должен был обеспечить тебя охраной. Круглосуточной. По моей личной просьбе. Где охрана? Сережа? Я отпустил ее сегодня вечером. Зачем продолжил допрос Ленин. У Есенина Сергея быстро-быстро забегали глазки. Вдруг Ленин повернулся ко мне. Что Вы думаете обо всей этой истории, Израиль? Я от неожиданности кашлянул, потом крякнул. Я старался тянуть время. Потому что до меня только что дошло, что эти два мужчины были близкими любовниками. И мерзость, отвращение – это были естественные чувства, которые я испытывал, как православный русский человек. Я решил перестать думать, иначе начинающаяся мигрень просто разорвала бы мне черепную коробку. Я скороговоркой выпалил. В старые… В прошлые времена, я посоветовал бы Вам, Сергей Александрович, обратиться в полицию. Интересно, откуда я знаю его отчество, подумал я, но никак не ответил сам себе на свой вопрос. Сейчас, я думаю по этому поводу невозможно обратиться в соответствующий институт власти, в связи с отсутствием в стране таких институтов власти. Почему же за отсутствием? Спросил, не открывая глаз, Ленин. Я, например, являюсь институтом власти. Какую же из ветвей власти Вы представляете? Спросил вдруг внезапно я. Все три, не моргнув глазом, мгновенно ответил Ленин. Я решил подерзить. И как вы сейчас все эти ветви власти продемонстрируете? Ленин посмотрел на меня таким взглядом, что я язык прикусил и у меня мурашки по коже. Увидите. Только и сказал Ленин. Потом, выдержав многозначительную и долгую театральную паузу, добавил. Так что же, Владимир, продолжайте. Странно. Он называл меня то Изей (Израилем), то Владимиром. Закономерности в этом я не видел. Чего продолжать-то, начал было я, потом махнул рукой и продолжил. Вы бы, Владимир, воспользовались бы властью своей. Вызвали бы каких-нибудь специальных людей. Сталина того же Вашего, который, как я понял из Ваших слов за безопасность у вас отвечает, да и вывезли бы труп, да и дело с концом. Не все так просто. Отвечал Ульянов. Я тоже как-то странно называю его, то Ульянов, то Ленин. Это я уже, автор романа, привет Вам. Мира. Добра. Процветания. Удаляюсь, ухожу. Всё. Всё. На чем я остановился? Ах да. Не все так просто. Отвечает Ленин. Сталин, конечно же, верный человек. Но информация может дойти до Гриши Зиновьева. Мне бы этого очень не хотелось. А причем здесь Зиновьев? Встрепенулся Есенин. Не причем. Засмущался Ленин, покраснел. Избегает смотреть в глаза Есенину. И тут с Есениным случается припадок. Ты спишь с ним, сволочь! Мразь! Падла! Гадина! Его начинает скручивать судорога. Мне начинает казаться, что с ним приключился эпилептический удар. Но он орет еще громче, что при эпилептическом ударе, по-моему, невозможно. Но у него же есть Злата! Он же женат! ****ь! А! Ленин сначала тоже разнервничался, засопел, а потом успокоился сел, расслабился и спокойно ждал, когда Есенин перестанет орать. Довольно скоро надо сказать припадок прошел, и Сергей успокоился и только лишь изредка всхлипывал. Ну и что, у меня тоже есть Надя. Подал голос Владимир Ульянов. Есенин заорал в голос, перевернулся на живот и начал стучать кулаками о матрас. Пойми Сережа, вкрадчиво начал Ленин, с Зиновьевым… Он выдержал паузу и продолжил. С Зиновьевым, со Сталиным и даже с Троцким. С Троцким, визжал как резанная свинья Есенин. Повторяю Сережа. С ними у меня не так, как с тобой. С ними у меня братство, партия. Мы скрепляем узы, у нас крепкие узы. И еще, это способ управления. Архиэфективный способ управлять людьми. Ленин явно утратил в это мгновение свои ораторские способности. Мямлил, заикался. Про его картавость я уже говорил. Но тебя Сережа, я люблю. Вот и вся разница. Любишь? Прошептал Есенин и повернул к Ильичу лицо все в слезах. Ну конечно, дурачок. Если бы не любил, разве бы я тайно ото всех приехал бы к тебе по первому твоему ночному звонку. Я тем более еще не знал, что здесь у тебя произошло… Есенин вскочил с постели подбежал к Ленину сел ему на колени, обнял его, они поцеловались, как влюбленная парочка. Меня вырвало. Пока они целовались я выблевал на пол все то, что я съел и выпил за сегодняшний день. Когда уже ничего не осталось, я начал блевать желчью. Когда они закончили целоваться, Ленин спросил меня. Что с Вами товарищ? Вам плохо? Не волнуйтесь, все хорошо, отвечал я. С утра съел какую-то гадость. Все хорошо. Проблем нет. Господин Ульянов. Как можно более официально начал я. Мне кажется пора идти. Меня ждут неотложные дела. Подождите, голубчик, какие дела? Ленин отстранил Есенина, встал и подошел ко мне, предварительно поцеловав Есенина в лоб. Он подошел ко мне вплотную, заложив руки за спину и сказал. Помогите нам. Я Вас отблагодарю. Не знаю как пока. Но можно обсуждать. Деньги. Должность. Не знаю. Что пожелаете. Я посмотрел на него внимательно и спросил. Что я должен сделать для Вас? Как я могу помочь? Вынесите труп. Я Вам помогу, быстро сказал Ленин, поймав мой настороженный взгляд. У нас безвыходная ситуация. Нам больше не к кому обратиться. И жалобно посмотрел мне в глаза. Как собака. Я начинаю вспоминать, почему меня задела эта фраза, но не могу вспомнить, ибо фраза эта начала трансформироваться и превратилась в … Как собаку. И причем мне кажется, что я именно сейчас эту фразу читаю. И эта фраза заканчивает большой роман. Но и еще я понимаю, что этот роман, возможно, еще не напечатан. Я гоню этот бред прочь. Пытаюсь рационально мыслить. Переспрашиваю Ленина. Как вынести? В нем семь или восемь пудов. А я на фронте снарядов натаскался, спину себе сорвал. Но даже представьте, мы его донесем до набережной, хотя здесь метров тридцать-сорок идти. Нам его надо через парапет выкинуть в реку. Бог с ним, камень к ногам привязывать не будем. Пусть всплывает. Ведь так? Нам же не важно абсолютно, всплывет он или не всплывет? Ленин кивнул. На всю эту операцию может уйти полчаса. Шансы, что нас обнаружит какой-нибудь патруль или увидят нас с катера какого-нибудь, которые снуют здесь туда-сюда… Сережа! Позвал зычно вождь мирового пролетариата Есенина. А у тебя пила какая-нибудь есть? Нет. Не думаю. Отозвался поэт. У меня топор есть. Мы им дрова колем. Зачем нам топор? Не понял я. Сейчас я Вам все объясню, Изя. Меня покоробило, но Ленин продолжил. Мы сейчас оттащим тело на кухню. Вы разрубите тело топором и мы сожжем его в печке. В печке скорее всего ничего не сгорит, а если и сгорит, то через несколько суток и то не факт. Отвечаю я. Ленин задумался. Нет, несколько суток нам решительно, категорически не подходят. Меня завтра хватятся товарищи. У нас завтра заседание ЦК. Это не возможно. Я и так несколько раз на сутки пропадал. Все переполошились, работа встает полностью вся без меня. Тем более, завтра приезжает Клюев. Кто такой Клюев? Спросил я. Сережин любовник. Задумчиво проговорил Ленин. Знаете что, Изя… простите Владимир. Вы его разрубите на куски а потом мы его по частям в мешках вынесем и выбросим в реку. Шансы , что поймает патруль все также велики, но мы им можем сказать, что выкидываем протухшее мясо. Да у меня документы есть. Меня завтра выберут Председателем СовНарКома. Бумажка заранее выписана. Там телефоны указаны. Нас трогать не будут. Меня народ знает. Так вызовите своих. У Вас же там есть подчиненные? Спросил я. Вот пускай они этого борова на куски рубят и по частям в канал выбрасывают. Я же, кажется, говорил Вам уже, что не хочу огласки. Отвечал Ульянов. Про то, что здесь произошло, знают только трое. Вот я и хочу, чтобы никто больше не узнал. Давайте, голубчик, не ерепеньтесь. Времени у нас в обрез. Я Вам помогу. А этот? Показал я пальцем на Есенина. Сережа пускай здесь в квартире остается, он не здоров. Сказал Ленин. Значит так. Начал я. Давайте оттащим его в ванную комнату. Там кафель. Я рубить тело начну, все кровью забрызгается. А кафель легче отмывать. Мешки у вас есть? Оглянулся я на Есенина. Он кивнул. Да, есть, мы в них уголь держали. В некоторых картошку держали. Всего мешков штук восемь. Они холщевые. Тут Ленин и говорит мне. Владимир, а вы одежду снимите, чтобы кровью не забрызгаться, потом не отстираете. Догола. Продолжил он. Я не буду при Вас догола раздеваться. Рассердился и представил, как эти содомиты смотрят на меня. Ни при каких обстоятельствах я не буду этого делать. Да и деньги у меня в кармане. Я Вам не доверяю. Сколько у Вас там денег? Спрашивает Ленин. Девять тысяч. Вот возьмите еще тысячу, чтобы для ровного счета. Берите не стесняйтесь. Положите все деньги на полочку, никто не возьмет. Владимир, давайте, время дорого, время не ждет. Я не знаю, почему я согласился. Мы, вдвоем с Лениным, отволокли тело в ванную, он принес в ванную топор-колун. Тяжелый и ржавый. Я разделся до трусов, потом крякнул, махнул рукой и остался в чем мать родила. Ленин старался на меня не смотреть. В зеркале отражалась спальная и был виден Есенин, который, не отрываясь, смотрел на мою задницу. Кафель был очень холодный и ноги у меня начали коченеть. Я плюнул на руки, растер их, схватил колун и тремя точными ударами отрубил несчастному Петру кисть. Осторожнее, Вы мне там весь кафель разобьете, визгливо крикнул Есенин. Ну а что делать? Спросил я. И если Вы все такие умные, сами рубите своего Петра на куски и сами его по частям из дома выносите. Я хотел уже бросить топор на пол и выбраться наконец из этого ада на свежий воздух, но Ленин остановил меня. Голубчик, не надо нервничать. Сережа, не надо говорить Владимиру под руку. Сейчас подождите, сказал Ленин и быстро побежал на кухню. Принес какую-то широченную доску и сказал – рубите. А сам взял кисть этого Петра и бросил в мешок. Я подложил доску под тело, если быть точнее под левую руку и начал ее рубить возле плеча. Вокруг уже было все в крови, топор был красный. На руки попала кровь и топор начал выскальзывать из моих рук. Наконец я отрубил руку. Положил ее на доску и хотел разрубить ее пополам, но Ленин сказал. Не надо, давайте ее целиком в мешок положим. Я не возражал, перевернул труп на спину, подложил доску под его правую руку и начал рубить. Вторая рука рубилась трудно. Я раз двадцать или тридцать рубанул по ней топором. Есенин вдруг разделся догола и начал теребить свой уд правой рукой, я старался на это не смотреть. Мне стыдно было и яростно как-то. Я хотел было Ленину сказать, что с меня хватит, но увидел, что Ленин не реагирует больше ни на что и смотрит на Есенина. Когда я закончил с правой рукой, правая рука Есенина замерла, он издал хриплый звук. И тут Ленин бросился на него. Повалил на кровать, начал раздевать. Я не хотел смотреть на их оргию, мне было реально стыдно. Меня по-другому родители воспитали. Господи, взмолился я, и зачем ты мне посылаешь такие испытания? За что? Чем я перед тобой провинился? Есенин вдруг застонал и быстро-быстро заговорил. Да, Володя, не останавливайся, Володя. Потом он смолк и был слышен только равномерный стук, тяжелое сопение и сдавленный стон, как будто кто-то, кому-то зажимал рот. Я запретил себе смотреть в зеркало. Я подложил доску под правую ногу Петра и начал неистово рубить ее. Потом Ленин вскрикнул так, как будто кто-то укусил его за палец, и он отнял руку ото рта Есенина. Есенин запричитал. Что же ты со мной делаешь, вождь и учитель? Что же ты делаешь со мной учитель и вождь? Стук о голое тело участился, все быстрее и быстрее повторялись удары о голое тело. Я повязал себе на голову полотенце, которое висело на гвозде. Чтобы ничего не слышать я повязал полотенце так, чтобы уши мои были закрыты. Я хотел еще и глаза завязать, но потом понял, что я не увижу ничего, а на ощупь я не смогу разрубить тело на несколько частей. Я отрубил ногу и принялся за вторую. Да, да, да кричал неистово, как баба, Есенин. Я так и не понял, зачем я это делаю. Почему не закончу все немедленно, почему немедленно не покину эту квартиру. Без разговоров, без объяснений. Или даже проще. Подойти к ним дать со всей силы топором по темечку каждому по два раза. И все. И нет никаких проблем. Мало того, я абсолютно уверен, что если бы в моем револьвере было хотя бы два патрона, я бы непременно убил бы этих двоих людей. Хотя людьми, их, даже с большой натяжкой назвать нельзя. Ленин этот, что ли действовал на меня гипнотически. Я не смог отказать ему. Пока я предавался своим раздумьям, я закончил правую ногу, приступил к левой ноге. Опять стоны Есенина, ласковый шепот Ленина. Сережка, дорогой мой, родной мой мальчик. Ильич, милый, ты еб*шь нежно и грубо одновременно. Как ты это делаешь? Я закончил с левой ногой и, положив доску под голову Петра, размахнулся топором, но потом немного передумал, и перевернул тело так, чтобы лицо было повернуто вверх. Я размахнулся и рубанул по шее, ударил так сильно, чтобы с одного раза отрубить Петру голову. У меня не получилось. Но от удара глаза его открылись, и он укоризненно посмотрел на меня своими голубыми глазками. Мне стало стыдно, и я отвел взгляд, глянул в зеркало и увидел, что Ленин и Есенин смотрят на меня, не прекращая своих развратных движений. Вернее не на меня, а на то, как я расправляюсь с телом несчастного Петра. Я собрал всю силу и с нечеловеческим усилием опустил топор на его шею, голова отделилась от туловища и покатилась по кафельному полу. Ленин и Есенин одновременно закричали, после этого шум прекратился, оба они затихли, только еле слышно звучал шепот. Любовники нежно что-то шептали друг другу. Я пошел в ванную открыл горячую воду и начал отмываться от крови. Тут у меня прямо над ухом раздался этот родной уже и ненавидимый картавый кровавый голос. Я вздрогнул. Я не услышал, как он подошел ко мне. Наверное из-за полотенца, которое я повязал себе на голову, как домохозяйка. Так вот, картавый голос над моим ухом спросил. Владимир, а вы что, туловище не разрубите? Туловище надо хотя бы части на четыре разрубить. Он так настойчиво не просил, даже, а приказывал, хотя голос был мягкий, умиротворенный. Не надо его разрубать, Ильич, вдруг жалобно попросил Есенин. Я не переживу. Заткнись Сережа, ласково так сказал Ленин. Мы сейчас с тезкой моим все решим. Туловище весит больше всего. Его разрубить надо. Тем более мешков девять. Смотрите, считаем. В один мешок, самый маленький – голову. Руки положим в два мешка, ноги положим в два мешка. И туловище, если его разрубить его на четыре части, положим как раз в четыре мешка. Что Вы скажете на это предложение, товарищ? Спросил меня Ленин. По-моему очень разумное предложение, Владимир Ильич, отвечал я. Я начал очень уважать этого человека за его ум, смекалку и отменное логическое мышление. Несмотря на то, что всего лишь за несколько минут назад он на моих глазах творил жуткое непотребство. Да что уж там, если называть вещи своими именами. Жуткое скотство только что совершал этот человек с мужчиной, который сидел сейчас на своей постели и рыдал. Я так не понял. То ли от счастья, то ли от горя, что мы рубим на четыре части его бывшего любовника. Тело просто труднее рубить. Сказал я после недолгих раздумий. Мне кажется, что я просто разрублю его в мелкий салат. Так рубите его в мелкий салат, эту сволочь интеллигентскую. Большего он и не заслужил. Я взял в руки топор. Подождите, сказал Ленин. Подошел к раковине, подмылся, вытерся первым попавшимся полотенцем. Есенин, увидевший все это в зеркале, поморщился, но ничего не сказал. Ленин повязал полотенце на бедра и вышел из ванной. Я перевернул тело. Подумал, что надо бить по позвоночнику. Отчего-то я подумал, что так тело быстрее разрубится. Я размахнулся и со всей силы ударил. Брызнула струйка черной густой крови. Я ударил еще раз. Потом еще раз. Я рубил со всей силы. Я перестал понимать, что со мной происходит. Я рубил и рубил, как мясник. Как потомственный мясник в третьем поколении, который точно знал, как разделать тушку и, который проделывал эту операцию много сотен раз и натренировался до автоматизма. У меня перед глазами была схема разделки говяжьей туши, которую я увидел мельком в далеком детстве. Дальше у меня закружилась голова, меня опять замутило. Но когда я пришел в себя, дело было сделано. Но полу в ванной лежали более или менее одинаковые четыре куска туловища и еще весь пол в ванной был покрыт, кровью и кусками внутренних органов. Кишками возможно и еще чем-то. Я и не заметил, как Ленин с Есениным стояли уже в ванной и во все глаза смотрели на то, как я разделываю тело. Они тоже были перепачканы в крови. Ленин предложил нам всем троим искупаться в ванной. Меня передернуло от отвращения. Я отказался и предложил им подождать своей очереди вне ванной. Но до этого я переложил все куски тела в мешки, и вынес их голый за дверь, на лестницу. Мешки довольно быстро пропитались кровью. Вернувшись, я предложил им вымыть пол и стены в ванной, но Ленин быстро сказал – кухарка завтра все отмоет. Я быстро пошел в ванную, смыл с себя всю кровь, нечистоты и быстро намылил себя дегтярным мылом и смыл все прохладной водой. Потом вытерся единственным полотенцем. Тем, что вытирался Ленин и вышел голый не стесняясь в спальную . Оделся в свою одежду и выжидающе посмотрел на этих чертовых голубков. Они, правильно истолковав мой взгляд, быстро проскользнули в ванную, закрыли за собой дверь. Послышался звук воды, идущей из крана. Приглушенный смех Есенина. И вдруг я подумал вот о чем. Где револьверы? Наверное, в шинели. Ответил тут же себе я. Пошел в коридор, нашел на вешалке шинель, полез в карманы. Обнаружил там два револьвера. Осмотрел внимательно их барабаны. Патронов нет. Это плохо. Сейчас на улицу выходить, а там черт знает, что может произойти. Невооруженными на улицу никак выходить нельзя. Я зашел обратно в спальную и попытался найти этот дамский пистолет, из которого Есенин застрелил этого несчастного Петра. Но при беглом осмотре ничего не смог обнаружить. Сел на кресло и решил дождаться Ленина. Ну не один же я буду эти мешки выкидывать в Екатерининский канал. Я закрыл глаза и неожиданно уснул. Мне снились Сява с Князем. Они сидели за каким-то очень длинным столом, наливали из огромной бутылки мутный самогон в железные кружки, весело смотрели на меня и подмигивали. При этом, самогон они не пили, что было очень неестественно и пугающе. И вдруг Князь посмотрел на меня и сказал. Товарищ. Товарищ. Что-то я не помню, чтобы он при жизни картавил. Гусь свинье не товарищ, ответил я ему и проснулся. Передо мной стоял Ленин, что называется при параде. Костюм тройка, галстук в горошек. Дорогое немецкое пальто, кепка и начищенные до блеска лакированные ботинки. Ну что, пойдем выносить труп? Спросил он меня. Пойдем быстрее. А то скоро рассвет. Меня хватились, наверное, уже. Автомобиль с шофером приедет. Он посмотрел на свои часы, которые он вынул из кармана жилетки. Швейцарские. Золотые, подметил я. Приедет через час. Пойдемте. Я посмотрел по сторонам. А где…  Начал было я. Сережа пошел прогуляться. Подышать свежим воздухом. А это не опасно? Спросил я и подумал. Да какое мне дело до этого Есенина? До этого Ленина. Зачем я согласился им помогать? Расчленял труп. Это последствие контузии, опять подумал я. Я очень, очень тяжело болен. Так не долго и в больнице оказаться. Хотя какие сейчас в нынешнее время больницы?  Вот сижу сейчас и не слышу, что мне сейчас Ленин говорит. Не опасно. Вдруг голос его опять отчетливо зазвучал. Сережа взял с собой пистолет. А я ему еще мандат выписал, который безотказно на любой патруль подействует. А мазурики? Спрашиваю я. Он мне отвечает. Сейчас преступные элементы в Петрограде затихли временно. Патрули одни. Но патрули сами зачастую действуют, как бандиты. Мандаты, однако, производят на них должное впечатление. Владимир, дайте мне револьвер, вдруг попросил меня Ленин. Я из правого кармана вынул револьвер и протянул ему, но не сказал, что револьвер не заряжен. Я встал, вышел в коридор, взял с пола два мешка. В одном из которых, по моим ощущениям, лежала голова, в другом – рука. Я толкнул ногой дверь и попросил Ленина придержать дверь, чтобы она не закрывалась, чтобы свет попадал на лестницу в подъезде. Я обернулся и увидел, что он несет в руках один маленький мешок, возможно со второй рукой. И еще я увидел, что кровь капает из мешка на пол. Я вышел на улицу и огляделся. Никого. Ни души. Только ветер пронизывающий и дождь. Я придержал дверь, чтобы Ленину было удобнее выйти на улицу. И прошел метров пять. Не успел я пройти еще один шаг, как я услышал характерные звуки. Кто-то нажимает на курок. Боёк, как полагается, бьет, барабан крутится. Выстрела, однако, не слышно. Патронов нет. Я резко оборачиваюсь, бросаю мешки на мостовую и стремительно подхожу к Ленину. Он продолжает панически нажимать на курок, в глазах его – ужас.  Я вынимаю револьвер. Направляю дуло револьвера прямо на Ленина. Останавливаюсь. Смотрю в его глаза. Бегающие. Он бросает свой револьвер на мостовую. Падает на колени, опускает голову. Становится на колени в лужу, брюки его промокли. Не надо в меня стрелять. Я случайно. Черт! Черт меня попутал. Черт! Он посмотрел мне в глаза. Я никогда не стрелял в живого человека, Владимир. Мне так захотелось попробовать. Никогда не стрелял. Поймите. Голубчик. Я – книжный червь. Диванный революционер. И тут такой шанс. Я молчу. Внимательно слушаю Ленина. Делаю вид, что собираюсь нажать на курок. Ленин заговорил снова. Прости меня, Володь. Да, я завелся, б**дь. Завелся. Такой хороший. Такой хороший Сережа. Такая задница, *****. Я умру сейчас. Ты, сука, мразь ничтожная, убьешь меня сейчас! А они, ****и, все просрут! Все то, что я замыслил просрут! Они же никто без меня, никто! Разбегутся, как тараканы! Монархию опять восстановят и все, ****ец! Опять в мрак тысячелетний! А все из-за тебя… Я прервал его эмоциональную речь. А Троцкий? Я недавно слушал его речь на митинге против войны. Очень убедительно. Народ его уважает. Кого *****? Этого пидара? Рожу жидовскую эту? Ты чего несешь, гадина? Я вытянул револьвер и приготовился выстрелить ему в голову. Он опустил голову, закрылся рукой, начал быстро говорить. Ну, не стреляя же! Я могу тебе сильно помочь! По карьерной лестнице продвину, товарищ! Сделаю тебя начальником моей личной охраны! Я несколько раз нажал на курок. Он трясся, икал, хватал ртом воздух, силясь что-то сказать. Квиты, сказал я, подошел к мешкам. Взял их в обе руки и быстрым шагом направился к Екатерининскому каналу. Выбросил их в воду, взмахнув поочередно левой и правой рукой. Посмотрел на Ленина.  Он сидел на мостовой в луже и рыдал. По-моему у него случилась истерика. Я прошел мимо него, зашел в парадную, поднялся в квартиру. Взял в правую руку два мешка побольше. По-моему с ногами эти два мешка были, и еще один большой мешок в левую руку, по-моему, с одним из частей туловища и попер их пригибаясь и матерясь про себя. Шел перебежками, отдыхая, каждые две минуты. Что-то мне нехорошо стало. Физкультурой я давно не занимался. Все пил, да кокаин нюхал. Прошел мимо Ленина, пнул его ногой со словами, хватит бездельничать, бери мешок и неси его к воде. Этот мой удар подействовал на него благосклонно. Он схватил этот мешок и вприпрыжку побежал за мной, обогнал меня и, подойдя, к парапету, швырнул мешок в воду. Через несколько минут подоспел и я. Задыхаясь, остановился и кое-как выкинул три мешка. Мы отдышались, помолчали. Изо рта у нас шел пар. Небольшой. Я прислушался. Над городом стояла какая-то неживая, мертвая тишина. Казалось, Петроград превратился в одно огромное кладбище. А мы – мертвецы, которые вылезли из могил и безобразничают, но с первыми криками петухов быстро заберутся в свои могилы и заснут до следующей ночи. Мне так тяжело, так грустно отчего-то стало. Ведь я сегодня семерых человек убил. И если бы у меня сейчас патроны в барабане револьвера оказались, то и восьмого бы, не задумываясь, укокошил. Впрочем, и он меня, не задумываясь, собирался пришить. Русские люди. Тоже мне. За веру, царя и отечество. Ленин, как будто читал мои мысли, но ничего не говорил, по-моему, после моих шутейных выстрелов, он начал побаиваться меня. Ну что, сказал я ему. Пойдемте за оставшимися тремя мешками. Выкинем их. И все. Работа сделана. И я после этого, с Вашего позволения, откланяюсь. Я пошел вперед, не дожидаясь ответа. Ленин посеменил за мной. И вот, наконец-то. Финальный аккорд. Я выкидываю два своих последних мешка в воду. Они почему-то не тонут, плывут. Еще один последний мешок у Ленина, я хочу помочь ему, взять у него мешок, начинаю поворачиваться к нему. Но тут я слышу звук выстрела и острую боль в спине. Я поворачиваюсь к Ленину, он держит в правой руке дамский пистолет, тот самый из которого Есенин убил Петра. Он стреляет в меня второй раз и резкая боль пронзает мою грудь. Падла, убил. Прошептал я и понял, что умираю. Я вдруг внезапно оказался на лестнице того дома, где у меня завязалась перестрелка с солдатами и бородатый солдат стреляет из винтовки мне в грудь. Дальше у нашего героя вся жизнь в обратном порядке пронесется перед глазами за секунду. Но у меня нет цели описывать всю его жизнь, у меня цель совершенно другая. Это я уже Вам говорю, автор этого рассказа.

Роман Уроборос.
Москва.
Июль – Ноябрь 2017


Рецензии