Ефимин Яр

Ефимин Яр


Старику Ефиму Платоновичу Лобанову приснился странный сон: по широкому, ровному, как столешница, зеленому полю идет тучная фигура высокого старика, с трудом переставлявшего слоновьи ноги и натужно сопящего.

Приглядевшись, Ефим узнает в нем самого себя. «Как странно, - думает он. – Это же я…. И куда же меня несет!» Вдруг эта идущая гора мяса, не сразу, а постепенно начала уменьшаться – все меньше и меньше ростом, все тощее и тощее и… вот он уже не человечек, а какая-то странная птица неизвестно какой породы. Она медленно взмахивает крылами, взмывает вверх и, кругами набирая высоту, поднимается все выше и выше. А у Ефима возникает такое ощущение, будто не птица, а это он летит. Набрав головокружительную высоту, птица вдруг исчезает, растворяется в необъятном пространстве, открывшемся Ефиму. Он жадно впитывает глазами безбрежные зеленые леса с темными пятнами кедрачей, ельников, сосняков, поля, множество голубеющих озер и болот Васюганья и среди них сиреневость реки Оби, вьющуюся сверкающей лентой с ее протоками и притоками, свою родную деревню. Внезапно у него закружилась голова и его охватывает ужас и страх, что вот он сейчас рухнет с этой высоты вниз и разобьется вдребезги…

От этого ощущения старик проснулся весь в холодном поту. Не открывая глаз, он пытался осмыслить увиденный сон, однако так ничего и не понял. Но в душе появились непонятная тревога и тоска. Почему-то вдруг подумалось о смерти, о бессонных ночах, мучивших старика последнее время, и как по временам сжимается большое и усталое сердце, так, что ни вздохнуть, ни выдохнуть.
Долго так лежал Ефим, прислушиваясь к себе, потом, шумно сопя, повернулся набок, открыл глаза и тяжело сел. Кровать издала жалобный стон пружинами и облегченно вздохнула, когда он встал.

Старик был необычайно толст. Выпуклой горой нависало пузо, из-за которого он не видел собственных ног, но и ростом его бог не обидел – метр восемьдесят семь. На большой голове покачивались волны густых седых волос и такие же седые завитушки волос густо кучерявились на его отвислой, как у женщины, груди. Короткие пальцы рук с панцирными ногтями напоминали сосиски. Соответственно своей комплекции и вес он имел преизрядный – сто сорок пять килограммов. Толще его во всей деревне никого не было.

Натянув непомерно широкие в поясе хлопчатобумажные штаны, сунул ноги в разношенные тапочки, прошел на кухню. Включил электрочайник, наполненный с вечера водой, умылся под рукомойником, отрезал изрядный кусок колбасы, разрезал пополам батон, одну половинку которого намазал толстым слоем масла, дополнил сахарницу доверху кубиками рафинада и сел «чаевничать», как он говаривал.

Упрятав все приготовленное в свою утробу и выпив по обыкновению несколько стаканов чаю кряду вприкуску с рафинадом, вытер большим, как полотенце, платком обильно выступивший на лбу пот, посопел, довольно отпыхиваясь, с трудом поднялся и с таким видом, будто это делает в последний раз, подошел к распахнутому настежь окну.

Долго смотрел на рябину, росшую в палисаднике и усеянную гроздьями зеленых ягод, на узкую полоску, сверкавшей под солнцем, Оби. «Знать-то зима ноне суровая намечается», - отметил он. Затем Ефим влез в широченную, бежевого цвета рубаху навыпуск с распахнутым воротником, из-под которой вылезли кудряшки седых волос, и вышел во двор.

Солнце ужу высоко стояло над деревней такое чистое и ясное, словно только что выкупавшееся в реке. С Оби задувал щекочущий свежий ветерок. Вдали за крайними домами деревни массив кедрача казался густо-синим.

Подойдя к калитке, Ефим посмотрел вдоль улицы в одну и другую стороны. Деревня Лукашино уже давно проснулась. Почти в каждом дворе дымились летние печурки. Возле них, как водится, суетились хлопотливые хозяйки, по пыльной улице с криками и визгом носились босоногие ребятишки, делясь последними деревенскими новостями, перекликались через заборы бабы, а на лавочках, выползшие под утреннее ласковое солнце, старики старательно крутили самокрутки с махоркой, курили и обсуждали мировые новости. Все, как обычно, как каждый летний день.

Отойдя от калитки, Ефим грузно, тяжело опустился на лавочку возле крыльца. В это время калитка распахнулась и зашла полная, как пышка, с румяными щеками невысокая соседка его, Дуня.

- Здравствуй, дядя Фима! – громко поздоровалась, улыбаясь, сверкая при этом жемчужными зубами. – А я вот молочка утреннего принесла.

- Здорово живем, Дуняша! Спасибо! – ответил старик и приглашающе похлопал рукой по лавочке. – Садись, посиди маленько со стариком, поведай какие последние известия в нашей деревеньке. Я-то редко последнее время выхожу в свет, тяжело, да и задыхаюсь, язви их, недуги эти!

Дуня поставила двухлитровую банку с молоком на крыльцо и села рядом с Ефимом.

- Ну, рассказывай…

- Так каки таки известия в деревне, дядя Фима? – развела руками соседка. – Вот, слыхать, у Федотовых скоро свадьба намечается.

- Но…! – повернув на бычьей шее голову, старик с любопытством глянул на Дуню. – Так, так, так, так, так…. Интересно. Это который же из братовьев женится? Колька или Витька?

- Да вроде Николай, так поговаривают.

- Ага…. Так, так, значит…. Ну, а невеста кто, известно? Я Кольку частенько на лавочке вместе с Катериной Акуловой примечал. Уж не она ли?

- Она.

- Это хорошо! Это замечательно, скажу я тебе, - сложив руки на животе, оживленно сказал Ефим. – Да-а…. Катерина дивчина сурьезная и в теле будь-будь…, уж она возьмет в оборот этого шалопая. Знаешь, почему я радуюсь? А радуюсь я потому, Дуня, что драк в деревне нашей меньше станет. Вот ведь что…. Эти братовья-то отпетые драчуны. Их хлебом не корми, дай только кулаки почесать. Ни за так, ни за этак придерутся к кому-нибудь и…. Да сама, ведь, знаешь, чего там…. Ну ладно, давай дальше сказывай.

- Ну, чего еще…? Да-а, вот четыре дня назад у бабки Василины корова пропала…

- Ах ты, господи! Это как же так получилось, подохла что ли? Ай-я-я…, - сокрушенно покачал головой Ефим. – Это же была у ней единственная кормилица…

- Нет, дядя Фима…. Просто отбилась от стада, - продолжала Дуня. – Два дня искали ее. Мальчишки все ближние леса оббегали и все бестолку. Уж подумали было, волки съели, а корова возьми, да и на третий день сама пришла ко двору, да еще с телочкой.

- Пришла, говоришь? С телочкой? Ха!

- Ну.

- Вот радость-то для Василины! Да-а…. Вот видишь, Дуня, какие коровы умные животные, - сказал Ефим. – Скрылась от всех по-тихому, отелилась, выкормила, подняла телочку на ноги и пришла домой. Заметь, не куда-нибудь, а домой, к своей хозяйке. Тоже, небось, об Василине беспокоилась. Вот тебе и поговорка «Тупой, как корова». Не-ет, они, пожалуй, поумнее некоторых людей. Та-ак, ну а еще какие великие события произошли у нас?

- Еще-то…? – Дуня вдруг залилась веселым смехом. – Еще, дядя Фима, - сквозь смех рассказывала она, - Верка Рыжова повыдирала волосы у Лидки Завьяловой и переколотила стекла в окнах…

- Знать-то ейный мужик у Лидки-шалавы ночевал. Верно я говорю?

- Верно, дядя Фима, - продолжала, хохоча, Дуня. - И чего мужики липнут к ней, как мухи на мед…. Ведь смотреть не на что – ни кожи, ни рожи, прости, господи!

- Знать-то, ласковым словом, приветливостью берет, - рассудил старик. – Мужик что теленок – ласку любит, душевное тепло, милая соседушка. Я так кумекаю. Так что ты, Дуняша, почаще ласкай своего Валентина, не скупись на доброе слово, иначе и тебе придется стекла колотить у Лидки.

- Ой, да что ты, дядя Фима! – зарделась от смущения Дуня. – Скажешь тоже…. Я и так не обижаю его…

- Во-во!

- Ладно, заболталась я с тобой, дядя Фима, побегу, - Дуня взмахнула рукой и поднялась с лавочки.

- Беги, беги…. Спасибо, Дуняша, что не забываешь старика, - поблагодарил Ефим и вслед добавил. – Да, вот еще что…, ты бы пришла завтра, помыла б полы, а…, как ты?

- Хорошо, дядя Фима, приду.

- Вот и ладненько…. Спасибо!

Старик еще долго сидел на лавочке. Утро разгоралось ясное, чистое. Шел уже десятый час утра. Воздух был тих и прозрачен, как только бывает в эту пору на Оби. Старик  щурил глаза на белые барашки облаков, лениво плывущих в далеком синем небе, на солнце, думал думы и то улыбался, то хмурился собственным мыслям.
Откуда-то возникла жалость к самому себе. Томясь от неясного предчувствия чего-то неприятного, что неизбежно должно было произойти, от ощущения какой-то пустоты внутри самого себя, он уперся ладонями-лопатами о лавочку и медленно, тяжело сопя, поднялся, промычал что-то невразумительное и вышел за калитку. Ни с того, ни с чего ему вдруг захотелось пройти по Зеленой улице до самого ее конца, по Речному переулку выйти на Обскую улицу, пройти берегом Оби и посидеть на любимом своем месте – на крутом яру, что за пристанью. Отчего возникло это желание именно сегодня и сейчас, когда ему в тягость пройти и сотню метров, он понять не мог, но чувствовал нутром, что надо.

В стране набирала обороты так называемая «перестройка». Появлялись всевозможные кооперативы и кооперативчики, мелкие торговцы и индивидуальные предприниматели и даже зарождался средний бизнес. Но в жизни лукашинцев никакой перестройки не наблюдалось. Катится по накатанной колее тихая, спокойная, размеренная деревенская жизнь. В полях растет картофель, морковь, капуста и прочая овощь; идет заготовка кормов на зиму, а на молочной ферме доярки, несмотря на имеющиеся электродоилки, доят коров по-старинке – дергают вымя за сиськи; босоногая ребятня с веселыми криками бегает по улицам, поднимая пыль, лежащую на дороге толстым слоем; старики и старухи по утрам и вечерам все также сидят на лавочках у своих домов, обсуждая мировые и местные новости: все так же и в том же направлении течет величавая Обь и все так же жарко припекает солнце. Жители Лукашино все так же по-сибирски распахнуты и размашисто щедры: уж если гуляли, так широко, если одаривали, то не скупились.

Старик шел по улице, заложив руки за спину, медленно и величаво даже, будто каждый свой шаг ценил на вес золота. Он вообще был человеком медлительным, неторопливым в словах и движениях, а теперь по причине своей комплекции и здоровья был еще медлительнее.

Древние старики и старухи, кто постарше, а кто и помоложе Ефима, кое-где еще посиживали на лавочках и расслабленные ласковым, пока еще не набравшим силу солнцем, умиротворенно молчали, лишь жевали свои губы беззубыми ртами да курили цигарки.

Проходя мимо них, Ефим непременно здоровался – с кем кивком головы, с кем словом. Те ему уважительно отвечали.

Деревня была уже почти пустынна и безголоса. Редко встречались озабоченно спешащие бабы, даже ребятишек и тех не слышно, будто вымерла деревня Лукашино. И не удивительно – сенокосная страда. Народ в полях. Сейчас каждый день дорог, пока погода благоволит. Не за горами и сеногной. Надо успеть скосить травы, высушить и в снопы собрать.

Пройдя почти в конец улицы, Ефим подвернул к одному из дворов, отворил калитку и вошел во двор. Постоял некоторое время, прислушиваясь.

- Эй, есть кто живой? – громко окликнул он.

Однако в доме не было ни движения, ни звука.

- Опоздал старый, - недовольно пробурчал он.

Солнце все более и более входило в силу и старику становилось жарко. Теплый воздух распирал легкие и грудь, становился в горле тугим комом, трудно было дышать. Он окинул взглядом окна дома и тяжело опустился на лавочку у калитки, облокотившись руками о колени и опустив голову. Сколько Ефим так просидел, он не знал, время будто перестало для него существовать. И только когда он услышал шуршание песка под торопливыми шагами, поднял голову.

По дороге, поднимая пыль кирзовыми сапогами, торопливо шла женщина. Она чуть было не пробежала мимо, да и пробежала бы, если бы старик не успел подняться и загородить своим огромным телом калитку.

- Здорово бывали, Анна Матвеевна! – поздоровался Ефим. – Шустро ты бегаешь, однако. Любо посмотреть. Узнала, чай?

Наткнувшись на Ефима, Анна вильнула в сторону, чтобы обойти его, но он не дал ей сделать этого.

- Чего встал, как пень? Чего приперся-то, чего тебе надо? Пусти, говорю, колода чертова!

Тяжело, с нескрываемой злостью смотрели на старика некогда ласковые, голубые глаза его Аннушки.

Ефим, чуть пригнувшись, заглянул ей в лицо и тяжело вздохнул.

- Чего ругаешься, Анна, чего злишься? Я ведь к тебе через столько-то лет пришел, - он виновато как-то, просительно даже улыбнулся. – Давай, чем злиться, посидим на лавочке, потолкуем немного…

- Некогда мне рассиживать.

- И все же…. В одной деревне живем, одним воздухом дышим, иногда встречаемся, а поговорить, так ни разу с тех самых пор, когда я вернулся, и не поговорили.
- Не о чем нам говорить, Ефим…, все в далеком прошлом, - Анна все же устало подошла к лавочке, не села, а упала на нее, тяжело дыша от быстрой ходьбы. Она была невысокого росточка, худая, мосластая со смуглым от загара, обветренным лицом и темно-русыми волосами.

Старик осторожно сел рядом и как-то разом постарел: исчезли с лица улыбка и деревенская простоватость, резко обозначились возле губ морщины, обвисли щеки.

- Да-а…, - Ефим тяжело вздохнул. – Я ведь не сегодня-завтра помру, Анна…

- С чего ты взял вдруг? – она удивленно глянула на него.

- Чую, Анна…, нутром чую…. Вот потому и пришел к тебе хоть напоследок поговорить. Помру и…

- Помирай, мне-то что…, - безразличным голосом ответила Анна и, посмотрев на него сбоку, добавила. – Не помрешь, Ефим, не помрешь…. Здоров, как бык!

- С моей толщиной люди долго не живут, Анна. Так врачи толкуют. А мне уже семьдесят с хвостиком, - не обидевшись на ее слова, сказал Ефим.

Оба замолчали.

Она тайком посматривала на него сбоку изучающе, и чудилось ей, что не Ефим сидел рядом, а кто-то другой, незнакомый ей человек – отрешенные водянистые глаза, набрякшие меши под ними, туго сжатые мясистые губы.

А Ефим что-то единственное, доступное только ему, видел в эту минуту, что-то свое обдумывал, вспоминал. Далекое прошлое вставало перед глазами…. Деревенские веселые посиделки, девки в нарядных платьях и сарафанах, лихие, разудалые пляски, песни. Робкие поцелуи украдкой на берегу Оби, прозрачный серп месяца, тихие ласковые слова, светящиеся искрами в синих сумерках голубые глаза, таинственный и волнующий шорох платья в тальниках и разливанное море счастья, такого, что сердце готово было вырваться из груди. «Эх, было ведь, все было! Было, да уплыло…»

- Анна, - с тоской промолвил Ефим. – Почему ты за Петра Мохова пошла, если любила меня…, если у нас с тобой… это самое… случилось? Почему не дождала? Как так? Объясни ты мне…

Анна, отдышавшись, теперь сидела спокойная и без злости, прямо смотрела на Ефима.

- Ты ошибаешься, Фима. Любила я Петра…, всегда любила. Но в то наше с тобой время он на меня ноль внимания. Вот потому все и приключилось у нас с тобой. Дура я была…, молоденькая дура! В отместку, назло Петру закрутила с тобой. Потом, вернувшись с фронта – он ведь раньше тебя вернулся – заметил все-таки меня и прислал сватов. Вот так и получилось…. Но он не может до сих пор простить, что ты был со мной первым.

Анна сидела маленькая и худенькая, опустив виновато глаза в землю. Будто встрепенувшись, подняла голову и посмотрела на излучину реки, сверкавшую серебром под солнцем, на синеющие вдали кедрачи.

- Прости, Ефим…, если сможешь,- тихо сказала Анна. – Виновата перед тобой, что не хватило смелости раньше признаться тебе в этом. Прости…

Ефим смотрел туда же. На синее небо, на снежные облака, на сверкавшую излучину Оби и подумал: «Ну, разве можно что-либо понять в этой жизни? Нет, ни хрена не поймешь в ней!»

- Оно, может, так и должно было сложиться…. Судьба, язви ее! Однако скажу тебе напоследок – я тебя, Анна, всегда любил, крепко любил. Так крепко, что всю жизнь прожил бобылем. Натура, видать, такая – однолюб. Эта любовь может и хранила меня во время войны, когда я бесшабашно бросался в самое пекло боя, да и в мирное время, когда приходилось туго…. Ну, да ладно, чего теперь…. Прости, если что. Я сердца на тебя не держу, и ты не держи…. Будь счастлива! Прощай!

Старик засопел, уперся руками в лавочку, с натугой поднялся и пошел, ни разу не оглянувшись на Анну.

Дойдя до конца улицы, Ефим свернул за крайние дома и пошагал по тропинке в сторону реки. Вскоре он вышел к тальникам, росшим на берегу, сквозь которые серебристыми чешуйками посверкивали воды великой Оби, постоял, вспоминая что-то, похмыкал себе под нос и берегом реки пошел в сторону пристани.

Пристань – деревянный дебаркадер с крупной надписью «ЛУКАШИНО» расположилась на пологом месте берега. Когда старик подошел к ней, пассажирский катер «Шустрый» буравя воду винтом до белых бурунчиков, отваливал от дебаркадера. Затем, сделав полукруг, развернулся и взял курс на город нефтяников Стрежевой.

Невдалеке от пристани, как ласточки на проводах, сидели, свесив ноги, хмурые мужики. Курили, смотрели на реку и задумчиво молчали. Лица у них были непроницаемые. Как догадался Ефим, это были рабочие-буровики, что работали на буровой вышке в десяти километрах от Лукашино.

- Здорово бывали, мужики! Как живем-можем? – поздоровался Ефим, поравнявшись с ними.

- Здорово, дед! – охотно поздоровался один из них. – Ничего, живем – хлеб жуем…

- Ну, ну…. А как с нефтью…, нашли?

- Нефти пока нет, но кое-какие признаки ее присутствия появились.

- Так, так, так…, - многозначительно потакал Ефим. – А чего вы сидите такие хмурые и молчите, словно воды в рот набрали?

- Так елки-палки, отмахали десять верст, чтоб горючку взять, а продавщица, мать ее…, укатила в Александровское за товаром! - вскакивая на ноги, возмущенно замахал руками высоченного роста, но тощий, как селедка, мужик с донкихотовскими усами. – Жди ее теперь,… когда вернется!

- Да-а…, не повезло вам, ребята, - почмокал с сочувствием старик и посмотрел на реку. – Теперь ваша Маша только поздно вечером возвернется, - и, подумав немного, добавил. – Или даже утром…

Обь текла смирно, неторопко. Где-то за рекой жалобно поплакивал коростель. По реке вниз по течению плыл обласок, в котором сидел мужик с веслом, но не греб им, а рулил.

- Никак Иван Салмин на Митюшкину косу наладился, - глянув из-под согнутой горбушкой ладони, произнес Ефим. – Ну да, точно он…. Опять осетров плавежной сетью имать собрался. Ну, жук! Мало его штрафовали…. Я б этих браконьеров в тюрьму сажал годика на два-три…

Мужики молчали, а старик, заложив руки за спину, попрощался и пошел дальше, к яру со старой березой.

Летний день близился к завершению. Солнце уже скатывалось за Обь, в Васюганские болота. Было слышно, как позванивают боталами коровы, возвращающиеся с выпасов, когда Ефим дошагал до яра и тяжело, с хрипом дыша и вздыхая, опустился на лежавшее рядом с березой толстое бревно.

Воздух становился легким, посвежевшим, и в нем был далеко слышен каждый звук, каждый шорох. Старая, одинокая береза с почерневшей от времени понизу корявой корой, росла на крутом яру, словно маяк, с тех пор, как помнил себя Ефим. Она что-то тихо нашептывала своей листвой. Уже неслышно было шумного плеска и веселого гомона ребятишек под яром, с ближних покосов доносились звонкие бабьи голоса, заканчивающих копнить сено.

А там, за могучей Обью, что степенно несла свои воды на север, синели кедрачи, за которыми расстилался на сотни километров огромный простор с Васюганскими болотами и мелкими озерами, над которыми тучами вились комариные стаи да слышались жалобные крики длинноногих куликов.

Ефим любил сидеть на яру у этой одинокой, как и он, березы, в такие вот тихие летние вечера над Обью. От реки струился легкий освежающий ветерок, пропитанный влагой, гладил ласково лицо и приятно ерошил волосы. Здесь на крутом яру взору представала вся видимая часть реки – с крутой излучиной и пространственностью. От ее бескрайности радовалась и отдыхала душа.

Повернувшись лицом к солнцу, Ефим смотрел на лес на противоположном берегу Оби, на догорающий рыбацкий костерок, от которого поднимался высоко в небо прямой столбик дыма.

Солнце слишком быстро, как показалось старику, скользило за темнеющий густо-сиреневый лес и совсем ушло за горизонт, растеклось по розовеющему краю синего купола, а на небо, как бы сменяя вахту, прозрачной льдинкой выплыл из-за леса тонкий серпик месяца.

Вечер опустился на приобье.

Сидел старик и слушал, как где-то вдалеке тарахтел трактор, запоздало возвращаясь с полей. Послышались звонкие голоса девчат, их озорное повизгивание. Вдруг запела гармонь. «Ванька Клюев пасется, - подумал Ефим. – Ладно играет, стервец, хорошо!» Вот в пение гармони вплелся чистый, медовый голос. «На побывку едет молодой моряк…» - сладко выводил он. «Эх, как задушевно поет! Это Клавка Родина, ее голос…, - определил старик. -  Ишь, как выводит…! Ей бы не коров за сиськи дергать, а на большую сцену…. Пропадет талант ни за грош в этой-то глуши» - с сожалением подумал Ефим.

Из-за поворота реки выплыл современный комфортабельный пассажирский теплоход «Бийск» – большой, сияющий многочисленными огнями в наступивших сумерках, облитый веселой музыкой.

Старик проводил его взглядом, пока он не исчез за излучиной Оби. Невесть отчего и гармошка замолкла, внезапно захлебнулся и девичий смех. Стало тихо и почему-то грустно. И только взбаламученная носом теплохода волна, добравшись до берега, с тихим шелестом накатывалась на песок и уходила, уступая место другой.
Склонив большую седую голову, Ефим смотрел на реку, и такая тоска охватила его, хоть вой. Холод ворочался в сердце и заползал неясный страх. «Человек есть существо странное и непонятное, - подумал он. – Что и кто определяет его судьбу? Какая такая неведомая сила? Кто может это понять? И нет для меня ответа на эти вопросы». В предчувствии печальной неизбежности, сидел старик у березы и вспоминал.

Вся его жизнь прошла на берегах этой величавой реки, в этой деревне, за исключением тех лет, когда страна, обливаясь кровью, сначала пятилась под натиском фашистских полчищ, а потом гнала их до самого их логова, где и раздавила эту гадину. Был дважды ранен, награжден орденом Красной Звезды и многими медалями.

После войны вернулся в родную деревню, в свой колхоз «Северный луч». Сначала заведовал молочной фермой, через два года был избран председателем колхоза. С великим трудом пробил постройку маслозавода, расширил мясомолочную ферму. Потом его назначили директором этого самого маслозавода, где и дошел до пенсии. Врачи преподнесли ему целый букет болезней: тут и ишемическое заболевание сердца, и астма, и какой-то тромбофлебит – будь он неладен! – да еще эта его непомерная полнота.

Предчувствие близкого конца с самого сегодняшнего утра не покидает его.
«Нет, я не умру. Я просто растворюсь вот в этой бескрайности сибирских просторов, - подумалось Ефиму. – Превращусь в одну из чаек и буду кричать по утрам, приветствуя родную Обь и своих лукашинцев».

- Нет, я не умру! – решительно, убежденно сказал он вслух и погрозил неизвестно кому огромным кулаком. – Вот шиш вам…!

И странным образом от этой произнесенной вслух мысли пришло успокоение. Откинувшись могучей спиной на березу, старик наблюдал, как тихо и медленно окутывает землю летняя ночь с ущербным месяцем. Сизая дымка укрывала, как пуховым одеялом, последние отсветы скрывшегося солнца. И в этом безмолвии по-прежнему жалобно, как подраненная, стонала иволга, да плескалась под яром обская вода.
Старик почувствовал на миг щемящую тоску под сердцем, стало тяжело дышать, и вдруг резкая боль пронзила грудь…, мгновенная вспышка в голове и… провальная темнота…

Таким, сидящим на яру, прислонившимся спиной к шершавой коре березы, с немигающими, захолодевшими, устремленными за Обь глазами обнаружили его утром следующего дня лукашинцы.

С этого дня безымянный крутой яр с одинокой березой получил свое название – ЕФИМИН ЯР.



Геннадий Сотников

.


Рецензии
Как всегда прочитала на одном дыхании. Характер героя выписан ярко, психологически точно. А описание природы - акварель да и только. Спасибо за доставленное удовольствие!

Галина Попкова   28.12.2016 06:30     Заявить о нарушении
Благодарю Вас, Галина, за добрые слова! С наступающим Новым годом Вас и всех благ в нем!С уважением,

Геннадий Сотников   28.12.2016 10:39   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 3 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.