На злобу дням

Одна из квартир.

Возле дороги, в цепочке таких же обветшавших строений, часть которых заброшена хозяевами, стоял небольшой дом. Будучи на грани разрушения, он держался упрямо и верно, дав клятву защищать своих хозяев. Не удивляйтесь этим словам, ведь каждая вещь имеет свое предназначение, цель, ради выполнения которой она существует. Крыша исхудалого дома давно покосилась, а краска с оконных ставен облупилась и осыпалась.  Щелчок включаемого диктофона прозвучал в дремотной тишине жилища, словно удар в гонг. Но, даже спустя несколько минут, среди ночной темноты было слышно, как дом молчит. Только в одной комнате, в самом углу, подрагивал свет тусклой лампочки, и, если прислушаться, можно было уловить очень тихий мужской голос.

“Усилившийся ветер принес с собой запах озона, а, значит, вскоре на город снова прольется ливень. После той катастрофы он самый что ни на есть аномальный, далеко не тот приятный моросящий дождик, под который любит резвиться малышня”.

Действительно, вскоре он обрушится на жителей, разбиваясь при ударе об асфальт на множество переливающихся всеми цветами радуги капелек. Такой чарующий, но смертельно опасный дождь стал идти всё чаще. Бывали дни, когда он шел спокойно, а порой - бушевал настолько сильно, что оставлял после себя небольшие трещинки в бетоне. Многие дома, старые и ветхие, буквально развалились под натиском дождя. Сегодня синоптики пообещали, что он будет спокойным, поэтому стоило бояться только за местами продырявленную крышу.

Капли дождя прозвали небесными слезами. Интересно, насколько же испытываемая небом боль сильна, раз его  слезы могут убить?

Аппарат продолжал записывать диктуемую речь.

“Город никогда не молчит. Даже сейчас эхом разносятся гудки проезжающих машин. Люди спешат в свои тёплые уютные гнёздышки к милым жёнам, любимым мужьям и детям.  Желают прижаться к ним, согреться от пробирающего до костей холода. Бывает, что среди этих воющих монстров лениво проберется нечто громоздкое, издающее протяжные стоны сирен, сигнализирующих уступить дорогу. Напоминает огромного красного жука с множеством гибких кранов-щупалец, прижатых к туловищу. Вот машины пропускают вперед что-то белое, с изображением в центре металлического брюха: символическое сердце, обмотанное бинтом. Эти существа здесь всегда опаздывают, а люди спешат”.

Вот неподалеку проехала городская охрана с оглушающей сиреной. В рации служащего не смолкал прокуренный, прокашливающийся голос: “Прием.. кхэ… вооруженное ограбление на Веллингтон стрит. Проклятые подростки ограбили очередной магазин... кхэ… конечно же, скрылись”.

Черный картон небес разрезали ослепительные молнии-ножницы, осветив небольшую комнату. За столом сидел мужчина в возрасте, лицо его было уставшим и недовольным. Он обратил полный печали взгляд на окно. Крыша его храма начинала подвывать от тяжелых ударов начавшегося дождя. Он набирает обороты. Не выдержав напора, одна из досок жалобно скрипнула, и на лоб мужчины упала капля. В такой дождь даже дома нужно носить защищающую экипировку.

 –  Нужно определенно залатать крышу, пока ее окончательно не изрешетило, – пробурчал он, положив на стол диктофон и стирая каплю, стекшую на щеку. – Куда только этот мир катится…

За спиной раздался негромкий юношеский голос. От неожиданности мужчина дернулся, но узнав в нем родные нотки, быстро успокоился. В дверном проёме стоял молодой человек лет семнадцати-восемнадцати, встревожено смотрящий на отца:

– Куда бы ни катился – везде ему не рады,  – парень прилег на диван, потирая сонные глаза,  – даже “лиса” нос воротит.

Отец одобрительно кивнул, заслышав занимательную метафору:

 – Я тебя разбудил?

 – Нет, не волнуйся. Просто не могу уснуть, этот грохот… мешает.

 – Уже слишком поздно, чтобы спать. Посиди со мной, я как раз размышлял о том, что наш мир инфицирован опасной болезнью, называется - неконтролируемое свободолюбие, но не могу определиться со стадией.

Сын кисло улыбнулся одной из тех улыбок, после которой уголки губ начинают судорожно дрожать, и бессильно развел руки.

 – Ничего, не тебе об этом думать. Я еще не забыл, что у вас, юношей, итак полно забот. Оставь это тем, кому в старости больше нечем заняться, – его взгляд устало перескакивал по предметам, лежащим на столе, время от времени задерживаясь на пыльных корках энциклопедий.

 – Тем, кто предрекает череду катаклизмов, катастроф? Горе-пророки, а не метеорологи. Не могу понять помешательства вокруг возвращения Матери, но выглядит это глупо. Хочу сказать, что нельзя другим доверять. Ждать тоже, смысла в этом точно нет.

 – У тебя львиное сердце, раз так рассуждаешь. Но не бросайся словами, ведь, если Мать вернется, то мы снова будем вместе, как единая семья. Будем общаться с Ней, как будто этой катастрофы и не было. Смотреть телевидение, я даже немного скучаю по нему. Зна…

Парень перебил отца на полуслове, они часто перебивали друг друга. Им было, что сказать, но все время казалось, что времени на это все меньше и меньше. Это стало их взаимной дурной привычкой. Сын небрежно провёл рукой по воздуху, будто отмахиваясь от назойливого комара:

  – Тебе пудрят мозги сектанты и фанатики, а ты и не против этого. Я верю, что Она была, но не верю, что вернется, хватит на этом, пап,  – сказал он, уловив укоризненный взгляд отца. – Как книга, кстати? Ты готов закончить?

 – Закончил… почти. Осталось внести изменения, перезаписать пару абзацев. Но не думай об огромном гонораре. Сумма будет скромной, если историю вообще примут.

– Мир услышит ее, а мы увидим его деньги. А может тебя даже напечатают, тогда ты еще вспомнишь о том, что сказал про гонорар, – произнес сын, погружаясь в фантазии по обустройству дома.

 – Моя работа зачахнет в ближайшее время. Писательством занимаются только старые безумцы, как я. Так что это простая трата финансов, которые я и так растратил на личную печать. На бумаге моя книга звучит по-иному, – он мельком кинул взгляд на зеркало, но увидев в нем свое отражение, быстро опустил глаза. – Твоя мама была категорически против этой идеи и сказала, что получится бред, за который меня, вдобавок к штрафу и позору, упекут за решетку. – Он хмыкнул и ненадолго зажмурил глаза. – Иногда мне кажется, что ее стоит бояться куда больше, чем всю нашу помешанную власть.

После взаимной усмешки мужчина поднялся, подтянулся, поскрипывая старыми костями, и сообщил, что все-таки решил пойти вздремнуть, пока дождь немного утих. Пожелав ему хорошего сна, выключив свет, сын вышел, тихо прикрыв дверь и унося в руках стопку каких-то бумаг. Он прошел мимо комнаты, где мирно сопели мать и младший брат, до лестницы ведущий на чердак. Забравшись туда, он сел возле старенького разломанного столика давно прошедших времен. Положил на него кипу бумаг, вытащил из кармана маленький фонарик на батарейках (подарок отца). Свет заскользил по отмеченному цифрой “один” листу.

Бумаги пахли особым запахом, особенно те, что не так давно покрыты чернилами. Такой запах ни с чем не спутаешь. Наверное, поэтому отец обходит современную технику стороной. В ней нет жизни. Нет души.

Парень довольно улыбнулся и, позабыв про всё на свете, начал читать.

Одна из редакций

За широким офисным столом сидели двое мужчин. Они были недурно одеты и весьма приятно пахли. Видимо, одеколоном пользовались одним и тем же. Стол был завален пронумерованными бумагами, которые один из мужчин старательно растасовывал, в то время как  коллега, поправляя спадающие очки, старался сдержать нетерпение при разговоре со стариком, стоящим напротив них:

– Я прекрасно понял, что вы не принимаете мою книгу, но повторяю свой вопрос – почему?

Кабинет был раздражающего белого цвета. Единственной черной вещью, не считая двух господ, одетых в неброский черный, был их стол.

– То, что вы пишите, как бы сказать гуманней…

– Ничего, кроме “экстремистская литература” в голову не приходит, – подхватил второй, – настоятельно советую для пущей безопасности разорвать в клочья текст. Ваше благо, что во избежание проблем мы не сообщим об этом в соответствующие инстанции.

Не будь писатель зол, он бы рассмеялся от практически неотличимых работников издания: ухоженное многочисленными кремами и масками лицо, волосы зализаны назад, костюмы от одного популярного бренда. О да, эти люди могли себе позволить выглядеть хорошо, прошедши через очередной трафарет для трафарета.

– Извините моего коллегу за грубость, но, к моему глубочайшему сожалению, он прав. То, что вы затронули, может запустить очень сложный и опасный механизм. А кому, скажите мне, нужен конфликт с разбушевавшимися остатками власти? Не вам. Не нам. Не самой власти, кстати, тоже.

– С минуты на минуту я могу упасть замертво, при такой-то жизни! У меня целый букет болезней, о которых вы… даже не слышали. Понимаете, к чему я клоню? Плевал я на власть, я настаиваю принять мою запись. Я даже распечатал текст, чтобы сократить ваши расходы, а вы хотите оставить меня ни с чем?

– Если вас не настолько волнует ваше здоровье, то подумайте о сохранности ваших детей. Службы не упустят шанса сделать вид, что работают, возьмут под арест любого, кто имеет хоть какое-то отношение к книге.

– А службы не имеют никакого отношения к морали, – усмехнулся “образец номер два”, пожимая плечами, снова что-то подчеркнув, но уже в блокноте.

“Не упустят шанса сделать вид, что работают”,  – повторил мысленно писатель, – “проклятые бюрократы”.

– С каких пор вы стали задумываться о здоровье писателя? Книги на грани исчезновения, почему вы пытаетесь нанести литературе новые раны, подвергая их безжалостной цензуре или попросту запрещая половину добротных произведений? Вам мало того, что цены на бумажную официальную продукцию стали возрастать с каждым годом? Да, утрирую, но за такую цену книга должна содержать информация о местонахождении всех военных баз!

– Я согласен, но рассуждать об этом вне моих обязанностей. Мы выпускаем то, что не приносит угрозу обществу, а ваша книга слишком открыта, как и вы. У вас широкое сердце. И писали вы книгу из добрых побуждений. Но это не то, что нужно сейчас людям. Имея большое сердце, можно иметь большие проблемы с взаимопониманием людей, чьи сердца давно заменили моторы. Простите за такие витиеватые фразы, общаясь с творческим человеком, невольно подцепляешь желание красиво излагать. Не задерживайте нас, если вам нечего сказать по существу. Дайте нам работать. – Он вновь поправил очки, уткнувшись в подсчеты…

– Я не угроза, я… просто люблю ностальгировать. Моя книга – история о том, к чему стоит изменить мир, ради каких целей. В ней нет призыва и лозунгов, только мнение старика о том, как нам жилось при Матери. Поймите и вы, что чужое мнение меняет человека, а в наше время – изменения необходимы, чтобы не пасть еще ниже…

– Ваше мнение может привести вас за решетку. Правда, по-вашему, важней свободы? Мы поражаемся вашей храбрости, но умников везде хватает. Чего вы добиваетесь?

– Того, что однажды придется заплатить за свой позор...

– Так платите, как все. Вы знаете, где дверь.

– Надеюсь, в случае революции, вас прикончат первыми, – просипел старик и хлопнул дверьми.

В кабинете повисла тишина. Работники молчали, каждый был занят своим. Их мир снова пришел в порядок.

Одни из похорон

Шла вторая неделя спасительной зимы.

В это время город спал, укрываясь белоснежным одеялом. Люди, как сонные мухи, лениво выбирались из теплых квартир на холод, но быстро забывали о нем, неспешно прогуливаясь по заснеженному парку, аллеям. Дети играли в снежки, лепили снежные замки. Зима - единственное время года, когда можно без страха и риска выходить на улицы города. Ее приход означал три месяца спасения и отдыха от непрекращающихся аномальных дождей, уносящих жизни бродяг и неопытных глупых юнцов. Месяцы, когда не было нужды облачаться в бронекостюм, латы нового поколения, спасающие от прихотей свихнувшейся природы, доступные в подпольных магазинах чуть ли не вполцены.

На фоне сияющего от снега холма, в карнавале узорчатых снежинок, несли смолисто-черный гроб. Его пронесли мимо всхлипывающих, тихо перешептывающихся гостей, провожающих писателя в последний путь. Он вел хоть и тихую жизнь, но отнюдь не затворническую, так как работа над книгой заставила его познакомиться со многими интересными людьми. На похоронах их было немного, но все пришедшие являлись ему ценными друзьями и коллегами. Кто-то явился по первому звонку вдовы, а кто-то, ужаснувшись от присланной вести о смерти коллеги, с горечью в сердце поставил галочку напротив дня похорон в своем заполненном журнале встреч…

После отпевания, традиционных речей, гроб с телом опустили в землю. На грудь блаженно-спокойного мужчины возложили лист исписанной бумаги, являвшийся одной из основных страниц его книги, а поверх листа его писательское перо…

Будущее одной книги

В этой громоздкой тишине щелчок кнопки “Play” для него был словно звук мотора старинного механизма, каким-то чудом отправляющего душу и мысли прямиков в детство… диктофон начал запись.

“Добрый день. Меня зовут Натаниэль. Скорее всего, вы сразу узнаете меня по фамилии отца - человека, ставшего ныне чрезвычайно популярным. Его фамилия – Тэйт. Известный писатель, что, несмотря на тяготы прошлого, старался выйти один на один с силами его превосходящими. Он изложил правду, что, быть может, потеряла свою актуальность в период глобальной перестройки, но, по крайней мере, она дала ей толчок, приведший к этим изменениям. Новая свобода окажется, как скоро мы поймем, только эволюционировавшим бременем, пусть с иными порядками. Нет, вопреки его ожиданиям, Мать так и не пришла, но пришла новая власть, что перевернула нас с головы на ноги. Отец бы сказал, что лучше стоять на кривых ногах, чем на больной голове.

Он стал посмертно известным, изложив правду одиноких волчат. Но смерть его была случайностью. По версии властей у убийцы не было заказчика. Простая шалость, переросшая в разбойное нападение с летальным исходом”.

Правильно говорят, что однажды содеянное зло вернется во сто крат сильнее. Преступник, оказавшийся беспризорной сиротой четырнадцати лет, был пойман следующим днем. Ребенок попрошайничал деньги, объясняя это тем, что копил на бронекостюм больному отцу, которого, как оказалось, у него нет. Оба родителя погибли от разбушевавшегося дождя, что застал их не в то время, не в том месте. После безуспешных попыток, он пошел в сторону рынка, где и встретился с господином, который возвращался с покупками. Дальше попрошайничество, переросшее в вымогательство. Затем ссора и ножик в неумелых руках ребенка. Убийцу упекли в колонию для несовершеннолетних. Получив известия о смерти отца, сын убитого навестил преступника, но проговорил не больше двух-трех минут. Он пообещал, что после того, как пройдет срок наказания, лично найдет его – тогда произойдет настоящее возмездие за содеянное.

После небольшой паузы, диктофон снова зажужжал.

“Не спорю, может, к счастью, что он не видит того, какой вызвал ажиотаж среди малолетних романтиков-идеалистов. Любой из этих анархистов при желании может стать новым мессией. Отец не гнался за славой. Ему нужна была правда. Семидесятилетний бунтарь. Он умер двадцать лет назад, чуть раньше матери. Его звали Самуэль Тэйт. Спустя эти года он получил то, о чем мечтал -   книга увидела свет под его именем.

Было сложно выпустить ее под авторством отца - он все-таки мертв. Но чудесный случай позволил закончить дело без лишних эксцессов. Дело в том, что на протяжении долгого времени ей занимался я. Точней, делал то, что любил мой отец – я ждал, попутно обращаясь к знакомым по своей работе, с просьбой помочь, чем смогут. Безрезультатно. Но  однажды на мою научную работу откликнулся очень именитый человек, из столпов прошлой власти. После чего последовал звонок, просьба о личной встрече. Этот господин утверждал, что был знаком с моим отцом, говорил, что мой папа часто был на слуху, мол, ему самому не раз приходилось делать звонки, чтобы книгу отца не допускали даже до аудио-форматного выпуска.

В итоге я передал ему записи книги, которые он забрал под предлогом, что хочет показать некоторым важным людям. Я не возражал. Шли годы, я практически потерял надежду, но…

Первым, что он сказал мне по телефону, было:  “Кажется, мечта твоего отца осуществится в скором времени, следи за новостями…”

Вскоре я уже поставил подписи, согласовал бумаги и – вот она! У меня в руках. Но… мне страшно держать ее. Непривычно ощущать ее тяжесть, ощущать твердость ярко иллюстрированной обложки. Чувствовать запах бездушных чернил. Знаете, как гнусно пахнут эти чернила? Не знаю почему, но в детстве, когда я наблюдал за отцом, чувствовал, что его чернила были живыми и… пахли им”.

Отрывок из книги: о катастрофе одного мира

Подумать только, а ведь раньше всё было иначе: порядки, именования… люди, в конце концов!

С Её уходом всё превратилось в место битвы человека с природой и человека с человеком. Нет… не сразу. Отнюдь. Это происходило год за годом; с каждым приливом все сметающей волны, с каждой молнией, раздирающей небо со звуком, словно в клочья рвут майку, с каждой трещиной в земле, окрашенной алым от выстрелов и колотых ран, с распространяющимся страхом  и трупным запахом гниющего будущего. Тогда нам ничего не оставалось, кроме как верить и ждать, что это все закончится. Хотелось верить, что это прекратится, что просто наступит день, когда наш город сметет с лица земли, и мы больше не будем страдать. Мы кричали, будто младенцы. Плакали. Тянули руки в бесконечную даль вселенной к Матери, что обрушила все это на нас…

Мать бросила нас. Последнее, что она сказала: “Разбирайтесь сами”.

Мы провожали её взглядом, когда она уходила. А после, очнувшись от шока, подавшись ужасу, начали звать ее. Но нам не ответили. Даже Отец молчал. Ему было плевать, как на нас, так и на Неё. Мать не хотела нас. Мы – нежеланные дети божьи. Недоразумение. Неограниченное разочарование, не знающее материнского тепла. Не знали как это – уснуть на руках, под тихое пение, биение сердца. Отец не пригрел нас. Он даже с нами не разговаривал. Мы остались совершенно одни…

Что мы должны были предпринять, чтобы на время забыться? Когда ты никому не нужен, когда остаешься один – в голову лезут мысли. О да, мысли, эти приставучие паразиты. Бегают из угла в угол, словно тараканы, прячутся от света, от загорающихся ламп – твоих сокровенных желаний. Лезут как можно дальше, в темноту, где никто их недостанет. Тихо смеются над тобой, над твоей слабостью. Возможно, если бы люди меньше думали, то были бы более счастливы. Может, не так долго, как хотели, но для нас и час - что вечность в аду. Спасением было лишь увлечь себя чем-то, что могло бы заглушить этот рвущийся поток сознания, срывающий крышу. Мы увидели в будущем спасение, хотели стать взрослей. Стать выше природы. Стать самостоятельными. Что сделал в итоге этот маленький эволюционный шажок в непроглядную тьму будущего? Ничего, кроме разобщения. Мы страстно закрашивали мир яркими краскам, но не щадящее время шло, краски тускнели, облупливались. И мир вновь представал в своем сером цвете. Поразительный. Огромный. Пустой. Мы добились вершины. Но теперь жаждем падения.

Почему она вот так просто ушла? Она даже не посчитала важным назвать причину. Мы остались одни в большом мире, разбитые и потерянные. Мы до сих пор не можем дать объяснения. Вероятно, что это единственный способ "воспитать" нас - заставить расправить крылья, взрослеть. Но, с другой стороны, ведь мы, люди, не оставляем своих детей ради их взросления. Мы их поводыри. Куда они придут без нас? Я не могу знать, верно. Но я знаю, куда мы их можем завести. Иногда я сомневаюсь в том, что из этого страшнее. Мы – люди. Возможно, что это и есть та самая причина. Она, наверное, очень долго терпела нас, ожидая, когда мы превзойдем себя. А мы ее подвели. Или же дело в Отце? Я ничего не могу сказать об этом. Отец был всегда нелюдим, скрытен. Скорее его ухода мы могли ожидать, нежели ухода  Матери.

Почему мы снова каждый день смотрим в пустые глазницы смерти? Почему то молчим, то  молимся о милости, о возвращении Матери? Чем мы это заслужили? Прошли века, но мы по-прежнему остались глупыми детьми, зажимающими уши, в надежде спастись от очередной ссоры старших. Мы не пережили развод. Мать ушла, родила новое потомство. Отец сильнее замкнулся в себе, замолчал на долгие три года. А вскоре мы стали свидетелями его одинокой смерти. Наши родители покинули нас – миллиарды брошенных детей на маленьком шаре, среди бесконечных пустот. Это ли не катастрофа? Мы поняли, что не хотели покорять космос, мы хотели найти Мать.

Мы выросли выродками двух предателей, возненавидевших друг друга, и, следуя по их стопам, мы возненавидели весь мир.

Мы размножались. Воспитывали себе подобных: голодных, злых, утерявших надежду волков-одиночек, но, вопреки своему нраву, не одиноких. Мы были с ними, не хотели повторять ошибки наших родителей, так как видели свой собственный путь. Следовали тенью и всякий раз направляли в нужную сторону. Вперёд к свету, к Матери! Но с каждым поколением падали всё ниже: свирепость разгулявшихся болезней, антисанитария, больницы, переполненные пострадавшими во внезапно разгоревшихся стычках, которые перерастали в массовые бунты. Хлам в виде человеческих тел у дорог, почерневших от пожаров. Гниющие кучки чего-то стоящего. Природа тоже играла с нами злую шутку, круша ураганами наши дома, от чего бездомных психопатов становилось все больше, ведь нервы-то у нас не из камня! Погода утихла со временем, остался лишь изредка капающий дождь – лучшее, что с нами случалось за десятки лет.

Мы падали. Будем падать. Кубарем. И сейчас мы только на полпути к бездне. Но, если верить, то после спада всегда идет возвышение. Каждый раз, доходя до пика, приходится падать – нельзя удержаться на вершине, вечно сохраняя равновесие, ведь на вершине только острие, делящее мир на две стороны. Второй раз боль не будет так заметна и волнующа, в какую бы сторону мы не покатились. Мы получим меньше ран, ощутим меньше страха, почувствуем больше уверенности и  станем упрямее. Наша кожа загрубеет. Мы найдем и исправим ошибки, которые так тебя расстроили, Мама. Но это всё потом. Стоит подождать. Набраться смелости. Стоит упасть, нащупать дно. Или же зацепиться за ветку. Хоть что-то, пока еще не поздно. Если ты упал, то над тобой всегда будет небо, а это значит, что тебе ещё есть, к чему расти.

Я правильно говорю, Мам?

Мам, ты успокоилась?


Рецензии
Самый непонятный из всех рассказов данного автора. Понравилась давящая атмосфера, жажда правды (схожая, в таких условиях, с попыткой дышать через сухой песок) несгибаемая воля писателя, преданность Натаниэля делу отца, вкусные фразы, сочные замечания, но символы... я так и не смог их прочитать. Кажется, что автор хотел сказать о чём-то важном, чём-то значимом и сделал это, использовав те языковые средства, какие оказались у него под рукой на тот момент. Но, увы, всё самое главное проскользнуло мимо моего сознания. Кажется, что только идея о спасительности правды выделяется довольно ярко, чтобы её не заметить.

P.s. Вижу над рассказом была проведена работа :)

Егор Гриднев   24.12.2016 21:19     Заявить о нарушении