роман Адам глава 31

ГЛАВА 31
В коридорах было по вечернему пустынно, только я и Инна нарушали статистику коридорно опустошения. Наши шаги звучали гулко с отголоском эха вдоль ярко освещенных стен. Она шла чуть впереди ссутулив плечи, чтобы глубокий капюшон еще больше закрывал ее лицо от окружающего мира. Я стараясь не шуметь аккуратно вышагивал сзади.
Мои длинные проворные ноги то и дело старались сорваться в аллюр и доказать свою прыткость. Такими уж он у меня выросли. Я весь был создан из неспешности и полного отсутствия страстей, при этом ноги мои были явно из другого комплекта. Они бы больше подошли какому-нибудь путешественнику или авантюристу, так как всегда спешили вперед за линию горизонта, к новому. Если сидя у окна в дождливую погоду я всматривался в плотные дождевые разводы на стекле и высматривая в них только мне понятные образы искал смысл бытия то в организме моем царила полная гармония под стать моменту. Но стоило мне встать на ноги, как их тут же тянуло к двери, чтобы вынести меня под холодные струи и идти в неизвестном направлении. Наверное они считали, что только так можно найти смысл, в движении и только в движении. Конечно же я был главнее своих ног и им не разу не удалось унести меня за горизонт без моего на то желания, но зуд протеста всегда пронизывал их. Вот так я с ними и мучился всю жизнь или они со мной.
Я всматривался в ее сгорбленную спину и думал о том куда мы идем. Довольно развитое воображение намекало мне на что-то пахнущее тайной и опасностью. Внутренний голос настойчиво предлагал постепенно отстать и смыться, чтобы спокойно лечь спать. Ну а нереализованные низменные желания нашептывали про вероятности скабрёзной интрижки. Так мы и шли пока Инна резко не остановилась у ничем не примечательной двери. Она бросила один взгляд в мою сторону словно желая убедиться не убежал ли я и открыла дверь. Еще не войдя я понял, что это ее комната. Из раскрывающейся щели мне приветливо подмигнула стена и дверца шкафа. Тут все было как у меня. Если бы мне завязали глаза и привели в эту комнату я бы решил, что она и есть то место где я провожу каждую ночь. Конечно потом через пару минут я бы нашел отличия. В этой комнате был полный порядок, в моей же царил присущий никогда не женатому мужчине бардак.
- «Чего встал, заходи», - сказала Инна. В ее голосе проскользнула некая нервозность. Видимо она не хотела, чтобы кто-то увидел, как к ней входит посторонний мужчина.
Я быстро прошмыгнул в полуоткрытую дверь и тихонько прикрыл ее за собой. На секунду я опешил от мысли, что делать дальше, но заметил в углу стул и двинулся к нему. Я присел на стул аккуратно опуская свой вес на его конструкцию. В моей комнате был такой же и я знал, что это надёжная мебель, но мое воспитание требовало быть учтивым даже к хозяйской мебели.
Инна села напротив меня на кровать и скинула капюшон. Я опять видел ее такой, как в первый день. Сухое некрасивое лицо, оттопыренные большие уши и жиденьких хвостик почти бесцветных волос. Вот только было одно отличие, в тот раз ее ярко зеленые глаза просто слепили своей притягательностью пряча природную некрасивость за своим сиянием. Сейчас он  тоже были притягательно выразительными, но свет в них был другой. В его мягкой теплоте читалась накопившаяся усталость.
Причем не усталость тяжелого дня или нахлынувших проблем. Это была женская усталость накопленная за всю жизнь. Обычно так выглядят глаза престарелой умудренной женщины, которая прожила долгую и разную жизнь. Это не значит, что у обладательниц таких взглядов жизнь не удалась, наоборот. В этом усталом взгляде переплетают свои мерцающие нити и житейская мудрость и настоящая любовь и радость счастливых моментов. Но главная основа этого отсвета эта боль. Боль от первой любви и расставания, боль от многих житейски обид, наконец боль от рождения ребенка. Так что эта была правильная боль, без которой и женщина не женщина.
 И теперь я смотрел на нее другими глазами. В казалось бы совсем лишенном красоты лице проступила миловидность и та симпатичность, что иногда выигрывает в сражениях с яркой красотой и сексуальностью. В оттопыренных ушах проступала загадка, большой нос притягивал взгляд и будоражил мысли намекая на скрытый вулкан страстей в душе своей хозяйки. А теплый почти томный взгляд обезоруживал в конец и располагал к его хозяйке.  Надменность и пылающий взгляд это всего лишь маска, маска скрывающая доброту и понимание, женственность и простоту. Так уж устроен мир, что без маски в нем не прожить. Бывают конечно такие, как я которые не смогли за всю свою жизнь нарастить на лице слой твердой защитной неправды, но это не было нам в плюс. Мы только мучились и страдали от своей открытости.
Она тоже смотрела на меня. И видела что-то свое, но сегодня в ее взгляде не было презрительной оценки и неутешительного вывода. Она махнула головой, коротко и не быстро, как бы предлагая мне начать разговор.
- «Инна Сергеевна, добрый вечер», - я постарался искренне улыбнутся, улыбка вышла до крайности идиотской.
Она не стала отвечать, а большие длинные губы тронула искренняя улыбка.
- «Я извиняюсь, что так поздно», - я старался подобрать слова. Если честно я не рассчитывал, что разговор состоится. Мне казалось она меня сразу пошлет и поэтому я даже не пытался заранее сформировать в голове его тезисы.
- «Я еще раз извиняюсь», - я начинал нервничать: «Инна Сергеевна, я понимаю, что вы очень занятая женщина и я не хочу мешать вам. Если можно ответьте мне только на один вопрос».
- «Какой?», - в ее голосе появился интерес  а в глазах полыхнула яркая вспышка. Видимо она решила, что я сейчас буду высказывать ей свои симпатии или еще чего больше признаваться в чувствах.
- «Зачем вы мне в саду всегда гадости говорите?»
Она засмеялась так резко, что от неожиданности я даже дернулся. Она смеялась в захлеб, честно и откровенно вкладывая в каждый перезвон глубокого бархатного голоса искреннее веселье. Она несколько раз пыталась успокоиться, а потом прыскала смехом с новой силой. Ее руки прижимались то к животу то ко рту словно не зная где же поймать этот безудержный хохот и успокоиться. Я не заметил, как и сам стал тихонько смеяться глядя на нее. Сам я давно не смеялся и уже за это был ей благодарен. Я давился своими тихими смешками и думал о том, что за этот момент ей можно простить прежние обиды и закрыть глаза на будущие.
Наконец она успокоилась, а вслед за ней и я.
- «Прости меня, Петров», - она говорила и вытирала выступившие слезы: «извини, Александр. У тебя просто в личном деле оперативное имя Петров».
- «Ничего страшного, я привык, Инна Сергеевна».
- «Ты намекаешь мне на то, что я старо выгляжу?»,  - вопрос прозвучал с такой угрозой, что я серьезно испугался за свое здоровье. Переживаемый испуг так сильно отразился на моем лице, что она прыснула смехом еще раз.
А я воспользовавшись моментом пытался объяснить, что обращался к ней по имени и отчеству только из-за глубочайшего почтения и потому, что Дамир Анотович ее так называл. А еще я вспомнил, что меня так учила мама и что не хотел ее этим обидеть. А она хохотала и хохотала, пока я не понял, что если я не перестану извиняться, то ее веселье не прекратиться.
Потом она успокоилась и предложила мне выпить чаю. Меня уколола зависть от мысли, о том что у меня нет чайника, но когда увидел маленький повидавший виды кипятильник опушенный в стакан я понял, что нет у меня ни чайника, ни простого житейского опыта.
Инна еще ни раз включала кипятильник. Мы пили чай и разговаривали. Она несколько раз извинилась за свои уколы, а же просил ее забыть об этом и мы опять смеялись. Нет, между нами не возникло влечения или симпатии, как между мужчиной и женщиной. Мы были приятны друг другу, как собеседники, как два нормальных человека волею судьбы попавших в застенки дурдома.
Инна объяснила зачем она говорила мне гадости каждый раз появляясь в саду. Она вообще многое мне о себе рассказала. Детство у нее было вполне обычное до того момента, как пришло осознание, что мальчики смотрят на других, а от нее шарахаются. Именно в эти годы в ней сформировался тот стержень, на котором она построила свою жизнь. Сначала она ушла с головой в учебу и спорт. Казалось бы, что это равнозначная замена. Хороший аттестат и здоровье давали хорошие шансы на дальнейшее становление, но появился он. Это был парень с параллельного потока, по закону жанра он был на столько же красив, на сколько она нет. Он долго за ней ухаживал, а она не верила. Но однажды она сдалась, она наконец поверила в сказку и загадочную любовь, которая способна заставить любить писанного красавца серую мышку за какие-то только ему видимые достоинства. Потом был обман и разочарование.
Унижение преследовало ее в коридорах института, казалось каждая стенка, каждый оконный проем знал о ее разбитом сердце и смеялся над ее грубостью. Были и заброшенная учеба и плохая компания. Свое горе она топила в дешевом алкоголе и объятиях малознакомых молодых людей. Были болезни и даже аборт. Так она катилась по наклонной пока не достигла самого дна. Теперь уже она унижала других, не разбирая кто слабее ее или сильней, ее просто боялся весь институт. Она отбирала деньги и вещи, больше всех страдали смазливые мальчики и красивые девчонки. Особо не покорных она со своей бандой караулила вечером и избивала до кровавых соплей.
Так бы все и кончилось, ее должны были отчислить. А потом бы кривая дорожка очень быстро привела бы ее на кончик иглы или в казенный дом. Но ее жизнь опять изменил мужчина. Он не был красавцем, да и вообще он был на много старше ее. Он был просто прохожим, который увидел валяющуюся в пьяном угаре девицу среди буйной панковской тусовки, которые раньше  часто устраивались на пустырях и в оврагах. В этот день он возвращался с вечерней прогулки через заброшенный палисадник, когда увидел пьяную и орущую компанию. Он бы прошел мимо, потому что был человеком взрослым и разумным, но увидел ее. Грязную и вдрызг пьяную, ему стало ее жалко, он смог рассмотреть в вонючей почти оскотинившейся девке израненную полную боли душу.
И он забрал ее, ему это стоило синяка под глазом порванного плаща и сбитых в кровь кулаков. Он тихо ругаясь взвалил ее бессознательное тело себе на плечо и понес в сторону дома. Он был взрослым и сильным мужчиной, ему в след кидали проклятия и угрозы, но ни кто не посмел догнать и ударить. Он уже попробовали доказать ему, что один в поле не воин. Он доказал им обратное, каждому. И если одурманенная молодежь кидалась на него с ножами и бутылками с одной мыслью покалечить, то он бил их только с одним намерением, проучить.
Он принес ее домой и положил ее в ванну, там она в полном беспамятстве  блевала и мочилась под себя, а он методично смывал все это теплым душем. Потом была капельница и еще одна. Она спала два дня, иногда просыпаясь она бросала испуганные взгляды на обстановку, на незнакомого мужчину, что читал газету в большом кожаном кресле, на себя голую под теплым одеялом. Потом слабость брала свое и она проваливалась в забытье.
Наконец она проснулась и почувствовав прилив сил устроила ему истерику. Всего за пару минут она смогла визжа и ругаясь матом объяснить ему все возможные последствия если он ее сейчас же не отпустит. Он, она даже не спросила, как его зовут, молча принес всю ее одежду и бросил поверх одеяла. Смрадная вонь грязи, мочи и блювотины заставила ее заткнуться. Он сказал, что она может одеваться и проваливать или составить ему компанию за завтраком. Они сидели на просторной кухне и молча ели, а она смотрела на взрослого некрасивого мужчину, на большой богато накрытый стол, на чистую кухню с дорогой мебелью и техникой и украдкой бросала взгляд на кровать, где на одеяле лежало ее вонючее прошлое, а возможно и будущее.
Она осталась у него жить, он не просил, но был рад. В его квартире оказалось много комнат, да и вообще он не знал нужды в деньгах, но она осталась не поэтому. Он уходил утром по делам, а она ждала его. Они почти не разговаривали, но понимали друг друга с полу слова. Однажды он спросил ее почему она так жила и она рассказала. Он не жалел ее и не смеялся, он только сказал, что каждый человек красив и не бывает кого то красивей, чем другие. Просто увидеть красоту другого человека это труд, а куда как проще видеть ту которая на поверхности. И она увидела, что этот некрасивый мужчина на самом деле красив, а главное поняла что и она тоже красива.
Она полюбила его, а он поставил ей условие, что разрешит себе прикоснуться к ней только если она закончит институт. Это казалось ей невыполнимой задачей, как вернуться в  институт и смотреть в глаза тем кого она унижала. Но она очень любила его и закончила институт. С тех пор она самая счастливая женщина на свете и воспитывает сына, самого красивого мальчика на земле рожденного от любви двух не красивых с первого взгляда людей.
В федеральную службу охраны она пошла работать тоже по его просьбе. Он был крупным чиновником и не мог позволить себе отношений с молодой девочкой даже не смотря на то, что не был женат и она пошла в его охранники. Сейчас он уже большой политик, а она начальник его охраны, но они все еще любят друг друга и сюда он попросил ее приехать, чтобы помочь Дамиру Анотовичу.
А что касается обзывательств, так это у них такой ритуал. Каждый раз когда им приходиться играть свои роли начальника и подчиненной она говорит ему гадость. Вот и мне в первый день по привычке высказала, а потом решила не ломать традиций. В службе охраны люди, как правило суеверные. Я в свою очередь решил разрешить ей и впредь соблюдать эту традицию.
Мы закончили пить чай и я пошел к себе в комнату. На прощание Инна напомнила мне, что при следующей встрече я должен проявить порядочность и сделать вид, что этого разговора не было. Я же пообещал хранить доверенную мне тайну. Так уж устроен наш мир, что добрая и порядочная женщина должна носить маску самоуверенной стервы для того чтобы ее уважали мужчины.


Рецензии