роман Адам глава 42

ГЛАВА 42
Боль оказала мне услугу, мой организм кинул все свои резервы на обуздание ее хлестких уколов и мой плач прекратился. На него просто не было ни сил. Никон снова навис над мои лицом, его борода противно пахла и колола мне шею. Его безумные глаза были полны восторга, он словно поймавший огромную крысу дворовый кот пришёл похвалиться хозяйке  своей добычей. В его ощеренных зубах свисал кусочек моего уха, а розовая от крови тягучая слюна противно свисала над самым моим носом. Он словно актер театра выдержал драматичную паузу и сжевал мою мочку. Сжевал и проглотил.
В моей голове не укладывалось из-за чего Никон впал в буйное безумство. Что заставило его потерять последние человеческие черты и стать таким монстром. Или я ошибся и именно сейчас вижу настоящего Никона, а все другое это только лишь маска скрывавшая от всего мира его истинное лицо. И только сейчас наконец обретя свободу безумец беснуется и ест человеческую плоть. Я попал в руки чудовища. Видимо чем благостней человек снаружи, чем больше в нем доброты и смирения, тем страшнее живущий в нем зверь. И этот зверь словно гнильца в яблоке живет в душе каждого человека. Кто-то совладает с ним, а кто-то дает ему свободу и сотрясается от экстаза становясь выше морали, становясь богом.
Погруженный в свои мысли и борьбу с саднящей болью я не заметил, что Никон покинул меня. Я приподнял голову и повертев ею увидел его. Он склонялся над моей правой рукой. В его правой руке был молоток, а в левой большой, просто огромный ржавый гвоздь. Я попытался выдернуть кисть из привязи, я дергал, веревки словно наждак снимали слои кожи на моем запястье, но освободиться мне не удалось. Тогда я сжал пальцы в кулак, чтобы сил сжал не желая быть прибитым.
- «Никон! Я прошу тебя, не делай этого!», - закричал я так громко на сколько это вообще было возможно.
Опускающийся к моей сжатой ладони длинный гвоздь замер. Замер весь Никон, он словно столетний старик согнувшись под тяжестью прожитых лет навис над моей рукой. Его волосы избавившись от резинки свободно свисали вдоль головы пряча лицо сумасшедшего от моего взора. Надежда маленькой искрой затлела в моем сердце. Никон не шевелился, так и стоял замерев с гвоздем в одной руке и молотком в другой. И тут его затрясло мелкой дрожью. Его согнутое почти до земли тело сотрясалось от мелких спазмов, а моя надежда росла. Он плачет, это тихие всхлипы терзают его и скоро редкие горячие капли начнут падать вниз на мою привязанную руку. Он плачет, а значит к нему вернулся разум и это раскаяние заставляет его ужаснуться своим поступкам.
- «Никон, родной, развяжи!», - надежда звенела в каждом моем слове: «Ну давай, родной, владыка, развяжи!»
Никон медленно повернулся ко мне, вернее повернулся на столько, чтобы мне стало видно его лицо. И надежда умерла, умерла в одно мгновение, умерла навсегда. Он не плакал, он смеялся. Его трясло от беззвучного хохота, он даже зажмурился от удовольствия.  А потом он открыл глаза и меня обожгло яростью. Он не просто сошел с ума, он достиг наивысшей степени безумия, когда в яростном пламени сгорает все человеческое и остается только обнаженное и уродливое в своей наготе безумие.
- «Во славу, твою господи!», - закричал Никон и опустил острый конец на мой сжатый кулак.
Как я не старался стискивать пальцы, острое железо не воспринимая моих усилий спокойно раздвинув сжатые фаланги пальцев уперлось в середину ладони. Я зажмурился и весь сжался на сколько это возможно в моем положении ожидая удара молотком, но я ошибся. Никон никуда не торопился, он не стал прибывать мою руку. Сначала он всем свои весом навалился на упертый в мою ладонь гвоздь. И острый край гвоздя повинуясь давлению стал медленно погружаться в мою плоть.
Я никогда не понимал когда мужчины иступлено кричат. Я конечно никогда не слышал этого в живую, но телевидение и интернет часто знакомят нас с такими случаями. Когда мужчина кричит отбросив всякие приличия, не вкладывая в свой крик какой-то смысловой нагрузки, просто визжит. Это воспринимается, как что-то не приятное. Это женщина может так кричать, на разрыв аорты оглашено орать от боли, от горя или от бессилия. Мужчина же должен терпеть молча или же издавать звуки вопреки этой боли. Он должен яростно рычать, упрямо мычать или как-то по другому выражать свою борьбу с неизбежным. Так нас воспитывали. А по бабьи не сдерживая себя мужчина не должен кричать.
Но я кричал. Острый край гвоздя довольно быстро погрузился в мою ладонь, а потом пошло расширения граней острия и скорость погружения упала. Но Никон не сдавался, он продолжал давить пока у самого не заболели руки от небольшой с острыми краями шляпки гвоздя. Тогда он взялся за молоток. Мне казалось под огромным весом безумца гвоздь давно проткнул мою ладонь и уже довольно глубоко погрузился в дерево. Но первый же удар молотка меня переубедил. Оказалось гвоздь только наживился и только теперь по настоящему начал свое погружение. Удар молотка оказался таки сильным, что острый кончик гвоздя пройдя мою плоть вонзился в поперечину креста. Но большая часть гвоздя продолжала торчать из ладони. Это пястные кости приняли на себя часть удара и замедлили проходящий между ними гвоздь.
Я охрип, мои связки не выдержали и громкие вопли резко оборвались. Я продолжал сипло тянуть протяжное «Ы-ы-ы-ы!» и только второй удар молотка добавил в затухающий вой громкости и новых звуков.
Был и третий и четвертый удар, и я отмечал их раскатистым «А-а-а-а!!», которое в коротких паузах опять скатывалось на сиплое «Ы-ы-ы-ы!». Наконец гвоздь погрузился полностью и моя ладонь оказалась крепко приколоченной к кресту. Потом Никон прибивал левую руку, а я так же выл и словно в благодарность за каждый удар звонко выдавал рвущее слухи горло «А-а-а-а!». Но это было уже не так больно, болевой шок окутал меня спасительным покрывалом, через которое волны новой боли не могли принести всю свою силу, они застревали в вязкой вате этого покрывала и мой одурманенный разум воспринимал их как волны чего-то другого. Может быть это знойный воздух перекатывался через мое взмокшее потерявшееся на грани сознания тело. А может быть во мне сгорел предохранитель и я больше никогда не почувствую боли.
В этот раз я насчитал пять ударов. Один раз Никон промазал и попал мне по пальцам и даже сломал один из них. Ну и черт с ним. Все это я воспринимал, как что-то мелкое и не значимое. Мое сознание раскачивалось на большой качели и каждый удар молотка придавал им новое ускорение. Еще не много и можно будет прыгнуть, как в детстве в наивысшей точке взлета качелей выкинуть себя с прогибом вперед чтобы взлететь еще выше и понестись вниз к спасительному черному безразличному беспамятству.
Я не успел буквально секунду, еще бы одно содрогание ресниц и я бы сбежал. Я бы прыгнул в беспамятство и тогда бы я победил. Но я не успел. Острая боль пронзила мою левую ступню. Никону не получалось крепко зафиксировать гвоздь на покатом подъеме стопы и он сломал его. Несколько ударов молотка разворотили таранную кость смешав ее осколки с более мелкими костями. Теперь моя стопа была идеальной окровавленной площадкой для вбивания гвоздя.
С первым ударом молотка по стопе я вновь закричал. Закричал от дикой боли и от удивления. Я так привык к спасительному покрывалу болевого шока, что потеря его ошеломила меня даже больше чем новая ничем не смягченная боль, больше чем вернувшаяся ясность сознания и понимания своего положения.
- «Ха-ха-ха!», - засмеялся Никон. Мои вопли подействовали на него приободряюще. Он усердней обычного принялся вколачивать гвоздь и крякать от удовольствия.
- «Смотри, паря, как ладно идет гвоздок!».
В ответ он слышал мой оглушительный вой и добавлял: «Ты покричи, покричи, тебе полезно!»
Он сломал мне вторую стопу. Это было ужасно больно и я терпел все это. Нет, терпел это не правильное слово. Я не терпел, я все это чувствовал. Чувствовал в мельчайших подробностях, я ощущал каждый надлом косточек и слышал треск рвущихся мышц. Каждый нерв приносил в мой исстрадавшейся мозг новые порции боли, по пути умножая ее и усиливая. Я чувствовал как надрываются мои связки в очередном изнуряющем крике. Я все это чувствовал и умирал. Наконец последний гвоздь был вколочен и это было для меня великой милостью. Это был самый счастливый момент в моей жизни. Я плакал, стонал, но это были слезы счастья. Конечно боль никуда не делась, она не стала слабее, но понимание того, что это конец делало ее не такой уж и терзающей. Она стала мне почти родной, ведь мы так давно с нею вместе.
Никон был занят своими делами. Судя по слухам он копал яму, вернее подкапывал. Он оказался обстоятельным безумцем и все подготовил заранее, но видимо ветер и осеняя пыль не зная о его грандиозных планах присыпали яму мусором и листьями. Может быть мать природа приметила ее и решила, что в ней смогут перезимовать какие-то мышки или другие грызуны. Откуда ей было знать о грандиозных планах сумасшедшего владыки.
Я лежал и слушал, как с каждым ударом лопаты ее острый штык погружается в землю и она скользит по поверхности лопаты шумно царапая ее бока. Я так долго кричал, что тишина немного разбавленная взмахами лопаты и шелестом сухой травы казалась мне прекрасной музыкой. Я отдыхал, несколько раз в моей голове рождалась мысль о том, что же будет дальше, но я гнал ее и велел не возвращаться. Что будет дальше меня вообще не волновало или правильней сказать теперь не волновало. Я лежал распятый, прибитый гвоздями к большому деревянному кресту и улыбался.
Я улыбался тишине и ветру, тусклому солнцу и передышке в истерзанном теле. Как мало надо человеку для счастья. Только мы иногда забываем об этом. Никон закончил обновлять яму и подошел ко мне так, что бы я мог его видеть. В его глазах безумие немного поблекло почти вернув ему человеческий вид. Но я уже не обольщался, я знал стоит мне только его задеть и сумасшествие в один миг вернется. И тогда мне опять придется туго.
- «Ляжишь?», -сказал Никон.
- «Ляжу», - на его манер исковеркав слово ответил я.
- «Погодь не много, одно дело чуть не забыл я», - сказал он и подняв с земли валявшийся под ногами жердь с привязанным ножом подошел ко мне. Немного примерившись он аккуратно рассек вены на моем запястье. Порез оказался тонким, но довольно глубоким. Я поморщился, но стиснув зубы не проронил не звука. Кровь полилась темной непрерывной струйкой, Никон подставил под нее самодельную плошку из пластиковой бутылки и стал ждать пока она заполниться. Я отвернулся.
- «Не боись не помрешь», - пробормотал Никон. Когда крови оказалось достаточно он направился к пустой табличке и стал на ней что-то старательно писать пальцем. Что он там написал мне не удалось рассмотреть.
Кровь на порезе замедлила свой бег, а вскоре вообще загустела и залепила края раны. От этой раны мне не суждено сегодня умереть.
Справился Никон довольно быстро и закончив художества принялся за установку креста. Я почувствовал, как он натужно потянул мое распятие к раю ямы. Делал он это волоком и каждый его рывок отдавался болью в моих израненных конечностях. Он тянул крест за нижнюю часть и тогда я мог смотреть на его мокрые спутанные волосы, на перекошенный от усилий рот и на истрепанный грязный надорванный спортивный костюм. А потом он уходил к навершию креста и оттуда толкал его упираясь ногами в землю. В этом случае я слушал его тихие ругательства, чувствовал едкий запах пота и перегар.
Затащить нижнюю часть креста в яму оказалось не так уж и просто. Крест и раньше был чрезвычайно тяжел, а сейчас на нем мертвым грузом лежал я. Может быть Никон выбрал меня для своего жуткого обряда только из-за худосочности фигуры. Ярослава бы он точно не допер, да и скрутил бы Ярослав его в бараний рог. Несколько раз Никон присаживался отдохнуть. Когда ему казалось, что я смеюсь над ним он накидывался на меня, бил по лицу, хватал за обгрызанное ухо и пинал сломанные ноги. Я кричал, пытался убедить, что не смеюсь, но его останавливала только усталость и необходимость довести дело до конца.
Наконец нижний край креста свесился над ямой на столько, что сила тяжести помогла накренить распятие. Яма оказалась узкой и глубокой и Крест встал почти вертикально, а боль снова навестила меня. Сила тяжести не только помогла поднять крест над холмом, но и потянула мое тело вниз, словно требуя чтобы я слазил с неположенного места. Руки мои натянулись так сильно, что казалось еще не много и ладони разорвет об гвозди. Для того, чтобы облегчить мои страдания Никон прибил полочку и мои ноги прекрасно на ней помещались. И бы наверное очень долго бы смог простоять на ней унимая боль в пробитых ладонях. Но в приступе ярости он сломал мне ступни и стоять на полочке оказалось не меньшей мукой чем висеть на гвоздях растянувших мои руки.
Пока меня еще не много спасал небольшой наклон распятия в сторону спины и я старался распределить свой вес на спину. Пусть жесткий брус и впивался в нее своими ребрами, но все же это было ни что по сравнению с болью в руках и в стопах. Никона не устраивал вид завалившегося распятия и он озаботился его выравниванием. Делал он это с помощью заранее запасенных камней. Он накидывал их в яму то с одной стороны то с другой и усердно трамбовал черенком лопаты. Постепенно его упорство и камни дали свой результат. Распятие выровнялось и боли стало намного больше. Никон придирчиво осматривал ровно ли стоит крест, что-то еще трамбовал. Пару раз наваливался плечом на брус проверяя крепко ли стоит распятие. А я страдал.
Боль навалилась на мои плечи и подпрыгивая сверху трамбовала меня вниз. Раскаленным железом гвозди обжигали мои ладони и мне казалось, что скоро из них пойдет дым. В моих руках скопилось столько тягучей ломоты, что еще не много и она свернет все мои суставы. Гудели локти, трещали плечи и давно сдавшись растягивались запястья. Наконец мне удалось найти способ борьбы с силой тяжести. Я смог встать на полку пятками, правда для этого мне пришло потянуть на себя пальцы ног и это было безумно больно. Но все же не так больно, как висеть покорившись силе тяжести.
Слезы, как же их все таки много в человеческом организме. Они снова потекли по моим поросшим щетиной щекам, затекали на шею и останавливали свой бег где-то под рубашкой. Холодный ветер трепал края испачканной кровью почерневшей от грязи рубахи. Пробовал на крепость ткань измятых брюк. Но мне не было холодно. Жгучая боль согревала меня так, что я даже вспотел и когда очередное усилие ветра слизывало с меня эту влагу, ее место занимала новая испарина. Все таки слез и пота очень много в человеческом организме.
Наконец я смог совладать с терзающей меня болью и посмотрел вниз. Я был не так  уж и высоко от земли, может быть сантиметров сорок отделяли мои голые ступни от земли. Некую иллюзию полета создавал сам холм. Благодаря этой возвышенности я мог посмотреть на окружающий мир по другому, но даже отсюда он оставался таким же серым  и унылым. Ярким пятном мелькнула машина, пустые бутылки из под водки возле нее и Никон у моих ног.
Никон стоял на коленях и смотрел на меня. В его глазах почти не осталось безумия, даже привычной приглушенной ярости не плескалось за отблеском его зрачков. В его глазах стояли слезы и понимание той боли, что терзает меня при каждом движении, при каждом вздохе.
- «Господи!!», - закричал Никон: «Прими жертву во славу твою!!»
Он смотрел на меня снизу вверх, как побитая собака. Словно не он мучал меня, а в моей воле было в одно мгновение обречь его на нескончаемые мучения.
- «Господи!! Ты пошел на смерть мученическую ради прощения нас!! Ты взойдя на крест пострадал за грехи человеческие, так прими жертву мою!!»
Никон кричал все громче, а из его слез катились огромные слезы. Поднявшийся ветер подхватил его грязные волосы разметал их по лицу и плечам. От этого владыка выглядел еще жальче и несчастней.
- «Многие лета прошли со дня твоей великой жертвы и нагрешили глупые дети твои во сто раз больше и в тыщи раз страшнее. Когда-то были разрушены Содом и Гоморра отцом небесным, а ныне в душе каждого грешника греха столько, что в пору признать те города невинно убиенными, господи!!»
Стоять на пятках становилось все больнее. Я пытался как-то переступать, но ноги были прибиты на мертво. И мне приходилось разгружать ноги повисая на руках. Господи, когда же я уже сдохну, как же это больно. Я стонал, мне хотелось опять орать в голос, но для этого надо набрать полные легкие. Мне же удавалось дышать только в пол силы, а то и в треть.
- «Господи, прости меня если сможешь, ибо обманом и силой завлек я этого человека на страшные муки!! Но если я прав и избран он для этого, дай мне знак!! Пусть не сын он божий, пусть только лже Адам, но верят в него чады твои, а вера творит чудеса, боже!!»
Шея, как же затекла шея. Держать голову прямо стало просто нестерпимо, острые когти тянущей боли вцепились в мой мозжечок и тянули его назад закручиваясь вокруг шейных позвонков. Голова сама стала сваливаться на грудь. При это боль в шее отступала, но дышать становилось еще тяжелей.
- «Господи!! Было мне видение где смерть на кресте этого человека спасла мир от гнева твоего! Дай же знак, господи, что верно я поступил совершая черное дело! Дай знак, что не ошибся я!!»
Никон плакал на взрыв и тянул руки к серому небу. Его опухшее от слез лицо облепленное мокрыми волосами и грязью тянулось вслед за руками, словно пытаясь что-то рассмотреть в мутных разводах зимних облаков. А ветер словно наказывая его за сотворенное зло толкал его то в один бок то в другой пока Никон не упал. Он упал на бок и рыдая в голос свернулся калачиком. Руками он обхватил голову и продолжал кричать сквозь слезы: «Господи, прости! Господи, дай знак!»
Мне стало жалко старого безумца. Я его ненавидел, желал ему испытать все, что выпало по его воле мне, но при этом я его пожалел. Собрав последние силы и стиснув зубы я перенес весь свой вес на пятки и задрав голову вдохнул полной грудью прохладного чистого от городской грязи воздуха. Внимательная боль не пропустила моей выходки и обожгла все мое тело вгрызаясь в каждую рану, в каждый нерв острыми зубами.
- «Я прощаю тебя!», - выкрикнул я из последних сил расходуя весь добытый с таким трудом воздух. Я крикнул и обвис на кресте, только мои прибитые руки держали весь мой вес. Но нестерпимая боль в ладонях снова заставила меня танцевать на пятках ловя этот тонкий баланс, когда боль не будет рвать отдельные части моего тела, а словно саван покроет меня равномерно с головы до пят.
Никон взвизгнул от моих слов словно от удара кнута. Он резво подскочил и разбирая спутанные волосы на прямой пробор с обожанием смотрел на меня. В его глазах больше не было слез и скорби, понимания моей боли. Сейчас в них снова правило свой бал безумие. Справившись с волосами Никон подскочил к распятию и стал целовать мои ступни. Он с силой прижимал свои мокрые губы к запекшейся крови сломанных стоп, старательно сжимал губами шляпки гвоздей, а мня пронизывали раскатистые молнии боли. Наконец он оставил в покое мои истерзанные ноги и отполз на коленях в сторону не отрывая взгляда от моего лица.
- «Во славу твою, Господи! За грехи наши, Господи!», - подвывал Никон. Лицо Никона обрело совсем жуткий вид, его рот и борода окрасились моей кровью, глаза все больше лезли из орбит, но при этом в каждом его морщинке, в каждом изгибе лицевых мышц читалось великое торжество и гордыня. Он ловко вскочил на ноги, покрутился на месте в поисках чего-то и наконец поднял с земли свою жердь с привязанным длинным ножом.
Какое-то время он просто стоял держа свою палку на манер копья уткнув деревянный конец в землю возле ноги и держа ее под углом к телу в вытянутой руке. Полированная сталь клинка отбрасывала бледные едва различимые зайчики. Если бы не грязный спортивный костюм Никон сошел бы за древнего скандинавского воина стоящего на холме в ожидании битвы. Но он не хотел быть скандинавским воином, ему не давала покоя слава римского сотника Лонгина. И в подтверждение моих мыслей он словно заправский солдат сделал два рубленных выверенных шага и нагнувшись в едином движении воткнул в меня свое самодельное копье.
Длинный клинок финского ножа погрузился мое подреберье на всю доступную ему глубину и я тут же почувствовал это. Новая ни на что не похожая боль медленно вплыла в мое нутро по стальной поверхности ножа. Она не рвала мои нервы, не сводила с ума, она была другой. Она приятной холодной ладонью протиснулась в новую рану и учтиво раздвигая мое нутро потянулось пальцами к сердцу. Ей не хватило буквально нескольких сантиметров, ее длинные ногти только оцарапали тугие сердечные мышцы и тогда от досады она вцепилась в мое легкое.
Никон словно окаменел в своей наклоненной с вытянутыми руками позе. Он боялся пошевелиться и внимательно вглядывался в мое измученное лицо. В чувство его смогла привести кровь, она немного запоздав все таки появилась на краях пореза и побежала по древку бросая в низ тяжелые красные капли.
Когда-то римский сотник таким же ударом копья принес Иисусу Христу облегчение на распятии. Я не был Христом, но и мне стало легче от удара самодельным оружием. Пусть Никон не достал до сердца, но эта новая боль, почти лишившая меня дыхания, пустившая в мой рот пенистую кровь и оттянувшая раненое легкое пульсирующей тяжестью казалась мне благодатью. Она затмила собой страдание остальных моих изувеченных членов. Это новое мучительное ощущение не было приятней или менее болезненным чем боли в других ранах. Оно было более ровным без дергающих спазмов и зубодробительных обжигающих приступов.
Я засыпал, мое поверхностное сбивчивое дыхание с хриплым присвистом не могло в полной мере насытить мое тело кислородом и в глазах моих постепенно темнело. Я сквозь полузакрытые глаза видел, как у моих ног суетится Никон. Он вытащил сове копье и бросил в сторону. После чего  он подставил по мою рану самодельную плошку из пластиковой бутылки и собирал капли стекающей крови. Иногда он макал в нее палец и старательно его облизывал. Иногда нетерпеливо смахивал кровь с моих ребер ладонью и размазывал ее по своему лицу. Его лицо стало почти не различимым от бурой высохшей крови и только безумные глаза сверкали словно два ярких фонарика.
И тут пошел снег. Редкие мелкие снежинки нехотя опускались с неба чтобы укрыть собой унылую осиротевшую землю. Но пока их было очень мало и каждая снежинка упавшая на меня казалась мне чудом. Каждый колючий кристаллик опустившийся на мое тело немного уменьшал мою боль. Каждая снежинка словно впитывая горячность моих мучений таяла уступая место новой снежинке. Их было еще так мало, но каждая из них несла мне облегчение. Мои страдания словно сдавшись на время отступили, отошли на второй план и я свободно вдыхая морозный воздух смог впитать в себя всю красоту окружающего мира.
Где-то далеко визу на постепенно белеющем холме бегал обезумевший маленький человек. Он махал руками и что-то кричал о боге, о знаке и всеобщем прощении. За его спиной уродливой конструкцией возвышался немного криво вкопанный крест. На нем запрокинув голову вверх висел заживо прибитый я. Висел и с улыбкой на лице смотрел вверх на уносящегося вверх к небу себя.


Рецензии