Мне надо успеть тебе сказать... книга вторая. част

М Н Е   Н А Д О   У С П Е Т Ь   С К А З А Т Ь   Т Е Б Е …
К Н И Г А     В Т О Р А Я.



ЧАСТЬ  ВТОРАЯ.

Глава -  Я хотела поговорить 
Глава – Тумановские метания
Глава – Подруги
Глава – Светка летит к мужу в тундру
Глава – У геофизиков
Глава – Светка вернулась!
Глава – С Тумановым в первом маршруте
Глава – Соперница
Глава – В вертолёте          
Глава – Мама с папой научили! СВТ
Глава – Таблетки
Глава – Мама, что мне делать?
Глава – Сын

ЧАСТЬ  ВТОРАЯ.


Глава – Я хотела поговорить.

В этот вечер Туманов с подобострастием провинившегося кота угадывал и схватывал налету малейшее желание Светки, стелился ковровой дорожкой под каждый её шаг. Нет, наш герой не имел перед ней скрываемой вины и всё же он слышал лёгкое покашливание совести: «Ты - свинёнок. Ты обрекаешь любимую на одиночество».


*  *  *  *  *


- Он, что опять в тундру лыжи навострил?

- Извините, примитивно мыслите. Вы, вероятно, подзабыли, или годы затёрли то до-пост-свадебное время с обострённым восприятием поступков, желаний, любого слова, способного ранить ЕЁ – единственную. Нет, помахать ручкой из вездехода он не намеревался и всё же, на его взгляд, он оставлял ненаглядную одну.



- Помним - не помним – не твоего ума дело, но что краткость не твоя сестра и без ДНК-анализа понятно. Не тяни, следуй известному совету Антона Павловича всяким бумагомарателям!

- Вы там поосторожнее с ярлыками! К Сервантесу загляните – у него предложения длиннее, чем чек в гипермаркете у покупателя в  предновогодний день. Современный читатель, взросший на нынешних бестселлерах, где каждое предложение из трёх слов, уже к середине сложноподчинённого предложения великого испанца забудет, о чем шла речь в его начале. И, хотя признанный демократ А.П. Чехов не вам чета, он уж, точно, не стал бы пенять автору «Дон Кихота» за длинноты. О, вы, для полноты ощущений, ещё к Гюго с линейкой зайдите или к Николаю Васильевичу.    

- Ты собираешься продолжать, прохвост, или намереваешься отираться за спинами великих писателей? Жалкий компиляторщик, ты Пушкина так обскоблил, что воскресни он, то непременно, без разных дуэльных реверансов, пристрелил бы тебя за цитатные грабежи.

- Сочту за честь пасть от руки гения! Впрочем, по большей части, вы правы, продолжаю.


*  *  *  *  *


Лебезил Туманов перед Светкой по достаточно пустяшной причине. Сегодня, признанный эрудит, либерал с налетом диссидентства и небольшим вкраплением снобизма, носивший в экспедиционных молодёжных кругах прозвище Патриарх за значительно больший возраст, а так же рост и массивную фигуру, дал всего на три дня самострельную перепечатку романа «Мастер и Маргарита». По негласным правилам книголюбов задержка книги более установленного срока, снижала рейтинг доверия нарушителя и значительно уменьшала его шансы быть в очереди счастливчиков на очередной суперпопулярный роман, практически отсутствующий в книжных магазинах и библиотеках. По столь важной причине Туманов решительно собирался залечь в постель пораньше и изменять жене с потрёпанным томом до полного измождения умственных сил и зениц ока. Однако, любовь – это вам не только сладостное томление центральной нервной системы совместно с внутренними и наружными органами от лицезрения милого лица, но и свирепый шершень, беспощадно жалящий за малейшее пренебрежение подопечным объектом. Вот почему отчаянный книголюб, извиваясь червяком на крючке совести, всячески унижаясь, объяснялся и взывал понять своё безвыходное положение. Как не крути, Светке светило либо моментально уснуть, либо по договорённости, терпеливо соблюдая режим тишины, лежать под боком ненаглядного неопределённый срок. На наше счастье любви не чуждо понимание и снисхождение – С.В., проникшись условиями сурового договора безжалостных библиофилов, успокоила мятущуюся душу совестливого супруга и даже сама приготовила ложе, лишённое службы  занятиям не менее приятным, чем мелко-интеллектуальная страстишка мужа. Лично Светке, возбуждённой и утомлённой  чрезвычайно напряжённым школьным днём, наполненным репетициями, приготовлениями к смотру художественной самодеятельности, на ум чтение не шло.


 Туманов, захваченный романом, не сразу сообразил, от чего строчки то надвигаются на него, то удаляются, но прорвавшийся до сознания негромкий стук непрозрачно намекнул: за вашей бумажной дверью гость – стучать, изволят. Отлично зная заводной характер просящего войти, он кувыркнул замусоленный том на подбородок, встретив озорной и лукавый взгляд Светланы. Она вновь постучала по заляпанной множеством рук обложке книги. Звук от ударов её пальчиков вызвал ассоциацию со стуком комьев земли, падающих на крышку гроба. Параллельно высветилась мысль: чтению конец!

- Светка, забрав у него роман, ласково успокоила, - Ты будешь читать своего «Мастера» сколько захочешь – я меняю правила игры.

- Несчастный книголюб взвыл, - Три дня, три дня – и не больше! Нет такой силы, способной повлиять на не писаные правила! Меня вышвырнут из очереди!

- Ах, оставьте Ваши скорби! Суровый Патриарх, после пары моих словечек, ещё и умолять будет не возвращать книгу хоть несколько дней. Правда, но я не такая дрянь, могу просто сказать милому старичку, что книжонку отдам через месяц.

- Туманов ужаснулся, - Моя жена завела интрижку!

Светка усмехнулась.

- Любая женщина сочла бы меня дурой, откажись я принять благосклонность от нужного мне человека, причём мужчины, даже обременённого годами.

Туманов, отстранившись от жены, дрожащим указательным пальцем нацелился в её грудь.

- Дошло! Ты – геронтофилка! Ты полюбила не меня, а мою морщинистую старость, бодрящую твою извращённую сексуальную  составляющую.

Оставив без внимания догадку, ошеломившую мужа, Светка,    демонстративно швырнув книгу на стол, пожурила прозревшего «старичка»:

- Ведь уж кажется большой мальчик, а городит невесть что!

Туманов, было, собрался оппонировать, да С.В. опередила.

- Твой книгодатель, лишь увидит меня со своего конца коридора, начинает кланяться, улыбкой щёки от стены до стены растягивать. Мимо иду – он в сторону и ручкой так вежливо: мол, проходите Светочка, рад видеть Вас безмерно! По английскому практиковаться напросился. В прошлом, рассказывал, достаточно сносно читал и говорил, но потом семейные неурядицы, работа в медвежьих углах, где  всё общежитие – вагончик с нарами в два яруса, оттеснили увлечение иностранным.

На этом месте, коварная Светка, вперив очи в потолок, вздохнула и  простодушно, с тонко дозированной радостью, призналась:

- Я сначала хотела давать ему уроки у нас, да подумав: вдруг тебе  это будет немножко неприятно или мешать, решила натаскивать товарища в его комнате. Тем более живёт он сейчас один (сосед по койке в отпуске) – никто мешать не будет. А если дверь закрыть на ключ, вообще занимайся без помех.

Откровение о лингвистическом сподвижничестве жены опустили нижнюю челюсть ненаглядного на его нервно вздымающуюся грудь. Он с трудом, клацая зубами, выдавил:

- Немножко неприятно…без помех…

Светка приняла позу роденовского мыслителя. Стараясь изо всех сил казаться серьёзной, с отчаянной отрешённостью спросила сама себя:
 - Или ревнует, потому что любит, или любит, поэтому и ревнует? Резко повернув голову, она, взглянув на Туманова засиневшими от презрения глазами, продолжила, - И, следовательно, неизбежно поверит всему, чего я наплету в зависимости от настроения и цели.

Всё – выдержка С.В. иссякла! Она, завалившись поперёк Туманова, безудержно захохотала.


Да, Туманов попался! Он споткнулся о краеугольный камень обязательный для мира в любой семье: взаимоуважение. Просто из каприза Светка не могла забрать книгу и забросить на стол. Значит, она точно была уверена в своей власти над Патриархом, пластавшегося под пятой её обаяния.


Дождавшись момента затишья, он взял в ладони ладонь Светланы. Она, по инерции хохотнув, убрала свободной рукой волосы с лица и внимательно посмотрела в его глаза. Туманов, как бы взвешивая каждое слово, медленно заговорил:

- Не могу понять своим разумом, почему, сколько бы ты не задерживалась в школе; возвращалась поздно, не успев, предупредить куда пойдёшь, я мысли не допускаю тебя ревновать? Напой кто: ты завела с кем-то шашни, я бы тому рассмеялся в лицо. Но почему, когда Вы разыгрываете самый примитивный спектакль, чтобы поддеть меня, я мгновенно клюю на Вашу удочку, точно прожорливый ёрш на мотыля?

Светка протянула руку, чтобы он помог ей подняться. Встав в постели во весь рост и запрокинув голову, она привела в возможный порядок разметавшиеся волосы. Он заворожено следил за малейшим движением её рук; как прогнувшись спиной и потряхивая головой, она пускает волну по волосам, собирая их в единый поток; расправляет сбившуюся ночнушку. Туманов тщетно пытался одолеть таинство хотя бы одного жеста женщины. Светка, зная всёсокрушающее влияние своего видеоряда на хлипкую психику ненаглядного, затягивать занятие туалетом не стала. Скоро её губки уже шептали вблизи уха Туманова:

- Я открою тебе страшный секрет – в каждой женщине есть частица распутства…

Он, злорадно хохотнув, прервал откровение подруги. Её зубки моментально  отреагировали на злобный выпад, цапнув мил-дружка за мочку уха, и тут же, возвещая о мире и прощении, Светлана полечила кротким поцелуем пострадавшее место. Однако, понимая шаткость лежачего положения рядом с известным  ненадёжностью субъектом, она села на колени и продолжила:

- Да, знай, есть. Я, конечно, сильно рискую, вверяя тайну женщин всего мира, прямо сказать, человеку крайне циничному, не ведающему о существовании моральных и этических норм, да выхода нет – сбрендить может однажды наш легковерный зритель.

Туманов, приподнявшись, опёрся на локоть и, потрясая рукой вытянутой вверх, точно, призывая в свидетели кого-то невидимого на потолке, с чувством продекламировал:
   

«Мой друг, клянусь сияющей луной,
Посеребрившей кончики деревьев…»


Светка с жалость посмотрела на домашнего чтеца.

- Бедный Йорик! – он и в правду уверовал, что обладая тайной, сможет распознать, когда его водят за нос. 

- Он насупился и с обидой спросил, - Передумала – не расскажешь?

- Она, нырнув под бок ненаглядного, засюсюкала ему в ушко, - Ну, ну, капризуля, не морщи лобик – она тебя не обманет, непременно расскажет. Слушай.

Приободрённый капризуля просветлел ликом. Его рука по-хозяйски уверенно легла на спину Светланы. Она, оставив без внимания приглашение к более эмоциональным успокоительным мерам, вернулась на прежнюю позицию.

- Вижу, Вас уже мало интересует дамский секрет одурманивания самоуверенных барашков, поэтому займёмся тем, по причине чего я отменила литературные чтения. На Вас я не в обиде – честное слово. Самой расхотелось.

Туманов стал накручивать на палец локон Светланы.

- Я, признаюсь, знаком с Вами недавно, только успел хорошо уяснить – просто так Вы ничего не делаете и действуете всегда по чётко продуманному плану. Раз забрали книгу – значит надо. Можете располагать мной на ваше усмотрение. А рассуждения о роли  порочности, в той или иной степени имеющейся в любой женщине, и её влиянии на мужчин, мы отложим на потом.

В знак согласия они ударили по рукам. С.В. деловито принялась устраиваться рядом с мужем, точно опытный таёжник, ложившийся спать у костра. Повозившись головой на его руке и найдя достаточно приятное положение, она безапелляционно заявила:

- Уговор: экспонаты руками не трогать!

Подлый Туманов, узрев в договоре отсутствие важного параграфа,  ограничивающего его действия, мгновенно повернулся к жене и, пряча за спиной свободную руку, впился в её губы. Чего греха таить! – Светкины «экспонаты» от выходки музейного хулигана наполнились преприятнейшим томлением.


Через полчасика в комнате послышались слова, более-менее похожие на человеческую речь.  Туманов чуть хриплым голосом с нотками отчаяния жалился портрету В.С. Высоцкого исполненному углём его (Туманова) талантливой женой, - Владимир Семёнович, Вы ли не свидетель, Вам ли не знать о разрушительном влиянии моей половины на мои самые благородные порывы? Я лишь так, чисто условно, коснулся её губ, выразил согласие, благословил: начинай, что ты там задумала. И каков результат?


Портрет молчал. В черноте угольных глаз он видел (не иначе интуиция водила рукой Светки: вот такое, такое рисуй – муженёк твой наречённый будет каналья ещё та!) выражение: «Я тебя, проходимца, насквозь вижу!»


 Светке, ещё не отошедшей от последствий нарушения договора, было абсолютно наплевать на балаганные стенания ненаглядного. Отголоски непредвиденного лирического отступления колыхали её в сладкой неге подобно осеннему листу, слившемуся с волнами от упавшего в воду камня. Тем более произошедшее не отменяло, а всего лишь отодвигало то, чего она хотела от Туманова.


Она повернулась к нему лицом.               

- Ты меня совсем уморить хочешь? Я пить хочу, - укорила она дружка.

Его мигом сдуло с дивана. Он бросился в кухню-прихожую, запнулся о табурет, брякнулся на колени и, двигаясь по инерции,  въехал головой в холодильник. Иссушенная жаждой, язвительно хихикнув, прокомментировала полёт бывалого «шмеля», - Бог шельму метит! - Только услышав тягучее глухое: у-у-у-у-у, она метнулась из-под одеяла к нескладному гарсону.

Туманов стоял на карачках и, приложившись молодым наливающимся рогом к прохладной двери холодильного агрегата, жалобно подвывал. Светка обрушилась на ненаглядного лавиной жалости, сочувствия, сострадания. Осыпая многострадальную голову поцелуями, она кляла себя за бессердечность и жестокость.  Кляла и тут же оправдывалась, что на самом деле нет её добрее, и был бы рядом их кот, он бы и без присяги промяукал:

 - Грешен – жрал рыбок из аквариума, но никогда Владимировна не тузила, не мстила, (простите за интимность!) именно она всегда отговаривала родителей кастрировать меня. Ангельской, ангельской души девушка!

Туманов в тенетах Светкиных  рук, под её непрестанной пальбой поцелуями, принял вертикальное положение. Ни слова не говоря фонтанирующей ласками жене, поднял приятный груз на руки и осторожно положил на диван. Вернувшись к холодильнику, достал сок, налил полную чашку. После завершения поильной операции он сел на край дивана и задумчиво произнёс:

- Несомненно, это была неуправляемая, спонтанная увертюра. Мелочь, конечно, но хотелось бы узнать название оперы.

Светка ручной гадючкой заползла под его руку, зацепившись за шею, села на колени.

- Я хотела с тобой поговорить, - смущённо призналась она.      

Он коротко гоготнул.

- Фантазии не хватает представить, что бы здесь творилось, решись ты меня застрелить. - Резко прижав к себе пискнувшую Светку, Туманов грозно спросил, - Что ты хотела выведать? Признавайся англо-говорящая жена!

- Она придушенно зачирикала под его подбородком, - Я тебя почти не знаю. Я знаю одно – ты меня любишь. А детство, школа, каким ты тогда был и всё, всё, всё. 

- Цэрэушница…, - прошипел он и, споткнувшись о её взгляд полный мольбы о снисхождении к женскому любопытству, исторг согласие, смахивающее на стенания бывалого подкаблучника, -  Потроши, выворачивай, пытай!

 - Нет, нет, нет! – никаких «испанских сапожков» и «кресел милосердия»! Мы будем откровенны, как два путника в хижине укрывшиеся от страшной непогоды и знающие, что никогда друг друга не увидят.

- Не желаю в хижину, хочу видеть тебя вечно! – запротестовал он.

- Ладно, ладно, чёрт с ней этой халабудой! Просто в постели, просто ты и я.

Его руки ослабили хватку. Светка, повозившись, поднялась повыше,  потёрлась щекой о его щеку и, смущаясь, призналась, - Я есть хочу. Сам говорил, помнишь? – жор после этого.
 
- Трудно забыть, особенно ложку из нержавейки.

- Так, записываем: злопамятный. Видишь? – и руки крутить не надо. Не отправишься немедленно на кухню – отмечу: патологическая жадность на почве бессердечности.

Туманов торопливо усадил Светку на постель спиной к стене, аккуратно убрав волосы, заботливо подсунул подушку. Через мгновение он уже шуровал в холодильнике и на кухонном столе. Голодающая периодически негодовала:

- Меня здесь в конец заморят. Дёрнула меня нелёгкая зайти в первую попавшуюся забегаловку. Эй, половой, шевели копытами – чай не девка-подёнщица ждёт. Я - дама образованная, танцам и языкам обученная!

- Половой дрожащим от волнения голосом под торопливый стук ножа успокаивал, - Сей момент, барышня. Самовар готов!


Капризная барышня дождалась. Когда, после просьбы закрыть глаза, она на счёт три их открыла, перед ней на руках Туманова  явился поднос из куска фанеры, застеленный кухонным полотенцем, сервированный пусть откровенно по-мужски, но обильно. На тарелочках, горились и холмились кружки краковской колбасы, ломтики сыра и сала. Свободное от посуды место покрывали дольки яблок, апельсинов, сушёные бананы, между которыми, подмигивая бликами из рюмок, благоухал крымский коньяк.   


*  *  *  *  *



Поверьте, я не из зависти, меня трудно заподозрить в антипатии к нашим героям, только подобные многоходовки со всеми удобствами, заставляют взывать  к их совести, - А короче нельзя?

- Что, злыдень, не дашь с мужем потрапезничать, заставишь под вопли голодного брюха вести душевную беседу?

- Да ешьте, сколько хотите, жуйте хоть до утра, но пирушку вашу описывать – премного благодарен! Кому это интересно? - Ой, вытри мне пальчики; мусик-пусик, ты спас свою девочку от голодной смерти; хочешь, налей ещё рюмочку, а я и так уже пьяная; ха-ха-ха, хи-хи-хи! Тьфу!

- Ну-ка, ну-ка… ха-ха-ха! Ты завидуешь, тупо завидуешь! А-а-а, yes, yes! Я давно подозревала, меня не проведёшь!

- Чему? Как вы трескаете колбасу под коньяк на куске фанеры?

- Извини, я всё понимаю, но по вредности характера не могла не поддеть.

- Да, девочка, никакой полированный стол в зрелые годы, уставленный хрусталём, не сравнится с самодельным столом, разномастной посудой и ужином при свечах в молодости.

- Я…

- Ты плачешь?

- Я счастливая?

- Ты живёшь, ты борешься, ты не сдаёшься, ты любима и любишь.

- Мне страшно, не за себя, за возможное одиночество Туманова. Я боюсь рожать.

- У тебя есть надежда и вера, пусть через слёзы минут слабости, но они есть. Есть любовь. А счастье … . В школе, на уроке немецкого языка, мы переводили короткий рассказ «Бетховен и слепая девочка», бекали-мекали, но осилили. Главная мысль переведённого текста вряд ли легла бы в наши истерзанные головы, осталась в памяти, если бы Валентина Ивановна (учительница немецкого языка), стоя к нам спиной и глядя в окно, задумчиво и грустно не повторила последние переведённые слова Бетховена, обращённые к слепой девочке, играющей на клавесине: «Ты счастливая – ты слышишь». Помнишь? – ведь сам композитор был глухой.

- Мне ослепнуть? – слух есть, играю на гитаре.

- Не злись, я не умничаю. И ты, и я понимаем: я не на твоём месте. Увы -  счастье такая штука, которую не взвесить не на одних весах: то гирьки слишком лёгкие, то одна перевешивает всё. Да, ты боишься, ты завидуешь имеющим детей, ты смотришь на каждого ребёнка как на своего, но с материнской тревогой, любовью опекаешь учеников, не деля их на плохих и хороших. Они – твоя жизнь.


- Ладно, не грузись из-за меня. Я сильная – это коньяк немножко расслабил. Пиши. Вывернем паразита наизнанку!


Пиши. Они наелись, напились, а мне придумывай, как взбодрить парочку насытившихся удавчиков. Не диво, если они разом или поодиночке протянут через сладкое позёвывание, - Что-то меня в сон потянуло.


Туманов блистал утончённым сервисом. Ловко управляясь с расслабленными ручками  С.В., он, омыл её пальчики в горчичной воде и, промыв тёплой из чайника, заботливо удалил влагу полотенцем. Расслабленная романтическим ужином и рюмкой коньяка, Светка умилённым взглядом ласкала лицо заботника.


Ха-ха-ха! Есть – искра, способная воспламенить разомлевшее сердце С.В., высечена! Сам Туманов, безмятежно-вялое состояние его  сознания, меня мало интересует, а Светика и подавно.


Глаза С.В. замерли, мутное неприятное чувство коснулось сердца. Она, переведя взгляд на лицо обходительного сервисмена, тихо спросила:
 
- Где научился?

- Туманов, благоговейно перебиравший нежные пальчики ненаглядной и пуская из сложенных трубочкой губ воздушные струйки, удаляющие остатки влаги, простодушно ответил, - В ресторане. Вместе с цыплёнком-табака подают воду с горчицей. Она забирает на себя жир. У меня, помнится, был смешной случай по этому поводу.

- Светка, недобро прошипев, - Случай расскажешь лечащему врачу, - закинула хомутом полотенце на шею знатока ресторанного этикета и притянула его голову к своей – глаза в глаза.


*  *  *  *  *


- Туманов, когда ты поймёшь? – жене не нужна правда – нужен ответ или объяснения приятные для обеих сторон.

- Подстрекаешь лгать любимой женщине!

- Врать не надо, надо грамотно строить предложение. Начал бы, например, так: ребята рассказывали, слышал в самолёте комичную историю. Вариантов масса и каждый точно укажет на источник знания, не будя в женском сердце ревности к твоему холостяцкому прошлому.

- Мне претит подобное сочинительство, моя совесть чиста!

- Господи, ну, обалдуй попался! Пойми, женщине по фигу правда, ей важнее доказательства твоей любви (мужская логика здесь бессильна),  особенно, если она чувствует, что ты врёшь не из страха, а, только, боясь причинить ей боль.  Однозначно, мы исключаем хроническое враньё, являющееся уже свидетельством угасания чувств нежных и перерождения брака в рутину.

- Катись ты со своими поучениями - я пойду своим путём!

- Не смею мешать.


*  *  *  *  *



Небо изливалось синевой; солнышко через листочки ласкало пёрышки жёлторотого птенчика; в желудочке приятно переваривался червячок. Вдруг сильный порыв ветра дёрнул ветку, и птенчик, вывалившись из гнезда, упал на землю. Его крошечный мозг отставал от событий. Он, продолжая упиваться пасторалью летнего дня, не понимая, что он на земле, и напротив не глаза мамочки, а безжалостные вертикальные зрачки голодной змеи.
 
На мой взгляд, приведённая картинка достаточно точно отображает восприятие Тумановым ситуации в данный момент.


Светка резким движением, не выпуская полотенце, свела руки крестом. Сторонник правды и только правды хыкнул сдавленным горлом. Его глаза округлило удивление. Руки Светланы подрагивали. Разжав пальцы, она оттолкнула Туманова и медленно легла на спину.

- Психопатка, он скоро не выдержит и сбежит от тебя, - со страхом прошептала она.

От видения мужа, бегущего по тундре с чемоданом в обнимку, С.В. с силой сжала веки, отпустив на свободу две слезинки, скользнувшие по щекам и затерявшиеся в её волосах. Следом за солёными каплями в обозначенный район нырнула голова Туманова.

- Тебе не удастся сплавить меня. Ты должна посмотреть мне в глаза, - гипнотизирующим голосом удава Каа излился заклинанием завсегдатай ресторанов.

Светка повернулась к нему лицом.

- Я дура? Я достала тебя?

- Ты – моя Светка. Ты, ты, ты… - начал он задыхаться от бьющей любви из её блестевших влагой глаз и, стыдясь навернувшихся слёз, прижал голову Светланы к груди, где продолжало бухать сердце: ты, ты, ты!


Несколько минут они лежали молча. Опьянённый теплом её тела, он не чувствовал, как расслабленные пальчики С.В. наливаются упругостью. Только когда коготки Светки осторожно царапнули его по руке, он понял: Феникс возродился из пепла. Туманов, демонстрируя достижения в области английского языка (зря, что ли я около тебя отираюсь!), осторожно спросил ненаглядную, - Do you speak English?

- Светка, точно ничего и не было, потрепав его за ушко, игриво похвалила, -  Ах ты мой угодливый болтунишка, знаешь, как польстить своей девочке!         

- Ушлый дипломат рассыпался верноподданническим признанием, - Не лесть, не лесть – искренний знак уважения и любви! Сгораю от нетерпения, ответить на любой вопрос,  о мудрейшая, снизошедшая любопытством до прошлых жалких дней недостойного тебя!

Тяжко вздохнув, она легла на спину.

- Достался муженёк – трепач и кабацкий волокита.

Туманов, не проронив ни слова, встал с дивана и, завернувшись в покрывало, жестом вытянутой руки призвал хранить тишину. С.В., скосив глаза в его сторону, обречённо подумала, - Хочешь, не хочешь, а терпи, пережидай словесный понос единоверного – книжку-то ты отобрала. Информация, подружка, стоит дорого.

Туманов приосанился, выставил ножку вперёд и, завывая например поэтов читающих свои стихи, продекламировал:


Вечерами слёзы звёзд сквозь тумана веки
К нам катились на огонь по щекам планеты.
И тогда, в ладонях трав, шелест сжав дыханья,
Различали в шуме струй шёпот мирозданья.
Тёплый ветер приносил на груди нагретой
Шёлк полей и тополей, песни недопетой.
Синий дым в тумане спал на коленях ивы,
В сновидениях встречал васильков разливы.
В деревушке над рекой петухи дремали,
Провода пока все спят, тихо напевали
Песни птиц, луны седой, жёлтой ржи колосьев,
Вихрей снежных, ранних гроз и румяных сосен.
Видно в полдень, в дождь грибной – пламя нам шептало –
Золотистых нежных струй выпито немало.
На цветов ресницы ночь росы вновь стелила,
Только жилка ручейка  на запястье ручейка беспрерывно била.
 

 
Светка онемела. Молчал и он.

- Наконец она проронила, - Ещё. 

- Больше нет, - грустно ответил он.

- Ты стесняешься, скромничаешь?

- Нет – это единственное моё стихотворение. Накатила однажды грусть, вспомнил школьные годы, турпоходы, ну и настрочил элегию. Наверное, природа думала побогаче другими талантами одарить, да закрутившись (я ж не один в тот день на Земле родился), забыла, а вспомнив, дала, что наскребла из остатков. Хотя иначе и быть не могло: для Тумановой Светки поприжала дары.

- Завидуешь?

- Горжусь! Я ж говорил: «Ты – моя? Моя! Значит твои достижения -  наши!».

- Она торопливо откликнулась, - Твоя, твоя, наши, наши!

Светлана осторожно распеленала Туманова, точно не гобеленовое покрывало обвивала его тело, а нежнейшая ткань, боящаяся малейшего прикосновения. Она разглядела чуткой душой   запрятанные им боль и досаду, саднящие ранки на сердце от постоянного  самокопания: а что ты можешь, умеешь? Уложив ненаглядного рядом с собой, Света вновь привычно устроилась на его руке.

- Ты не прав. Ты – элементарная рефлексирующая зануда со сбитой планкой самооценки, - нежно пропела она, поглаживая щеку Туманова, отрешённо смотрящего в потолок.

- Раскусила, - усмехнулся он, - такой соврать себе дороже.

- Глупенький мой, всё перезабыл: мы давно одно целое. Я свободно шастаю внутри тебя по самым тёмным и секретным закоулкам твоей души. Правда, я не столь самонадеянна в своей пронырливости, ты, как Синяя Борода, в один чуланчик меня не пускал - до сегодняшнего дня, и то, лишь немного приоткрыл дверь.

- Он с полной безнадёгой выдохнул, - Моя Светка не отвяжется – карты на стол!

- Вот и славненько умненький богатенький Буратино! Разжимай кулачок – посмотрим на твой капиталец. Я не сомневаюсь – тебе есть чем блеснуть!

- Туманов вяло признался, - В школьные годы я неплохо рисовал. Конечно, не чета тебе, но по рисованию пятёрки были.

 Он повернул голову к Светлане.

- Давай, я выдам весь список, а Ваша Милость, не сомневаюсь, парочкой точных вопросов избавит нас от лишних что? и почему?

- Мудрая мысль! Сам медведь сказал: «Робяты, я горжусь Козлом – героическая личность, козья морда!»

- Вам всё хаханьки, а мне дрожать: убедится – он серая бездарность и бросит!

- Сколько может продолжаться твой гундёж!? Доведёшь – искусаю!

- Нельзя, нельзя меня кусать – у нас завтра какой-то экспресс-медосмотр будет! Надежда увидит ордена от твоих клыков, лопнет от смеха.

- Ты плохо знаешь медиков – они циники, и веселит их юмор с чёрным оттенком. А мамуле она напишет: «Подруга, Светик в постели -  огонь!»

- Ха, меня за здорово живёшь изгрызут и ещё репутацию страстной любовницы заработают! Чёрт знает, что в доме творится!

- Светка зло процедила, - Не заткнётся – возьму на болевой!

Туманов хихикнул.

- Расскажи я мужикам, как наши задушевные беседы в постели проходят, перекрестились бы от радости, что ты не их жена.       

  Светка вскочила и яростно затрясла его за плечи.

- Хватит, хватит трепаться! – вознегодовала она.
- Туманов, бесстрастно перенеся отчаянную вспышку ненаглядной, спросил ровным голосом, - Рассказывать или продолжим бесноваться?

 - Светка, выпустив пар, свалилась к нему под бок и, уткнувшись носиком в плечо, тихо ответила, - Рассказывай, но умоляю, строго по теме. 

Туманов примирительно погладил её по голове.

- Извини, продолжаю, загибайте пальчики. Кроме рисования я неплохо лепил из пластилина, да собственно из всего, что под руку попадётся; достаточно хорошо вырезал из дерева, выжигал всякие картинки.

- А лобзик?


- Никогда не тянуло к этой забаве. Один раз попытался простейшую фигурку выпилить – кучу полотен переломал, продёргав в фанерке короткий позорный зигзаг.

- В художественные кружки не ходил?

- Нет, но не отсутствие очагов культуры причина увядания моих зачатков талантов. Видишь ли, не было искры, тяги. Я не спал в обнимку с мольбертом и не пускал под стамеску и долото любую подходящую деревяшку, включая домашнюю мебель; я не  доставал родителей просьбами отвести  туда, где на художников учат. Такая же история со спортивными увлечениями. 

 - Ты был с ленцой, пасовал перед трудностями или если сразу не получалось?

 - Напротив, любая трудность зажигает во мне упорство, желание дойти до конца, найти ответ. Понимаешь, не было сигнала из сердца: твоё! Наверное, я халявщик, мне надо, как с тобой было: один взгляд -  и дело всей жизни найдено!

Светка, довольно мурлыкнув, крепко обняла его руку, прижавшись к ней щекой.

- А работа? – вкрадчиво напомнила она о ещё одном деле, не смотря на млеющее от женского счастья сердце.


- Туманов готовый к обсуждению темы, всегда маячившей невдалеке и терпеливо ожидающей неминуемого обращения к ней, откровенно признался, - До Вас работа была главным.

- Это глубоко продуманный ответ? – тихо, подрагивающим голосом, спросила Светлана.

- Света, - наигранно возмутился он, - прекратите провокации – в моём сердце первое место одно и оно только Ваше!

- Она легла на спину, взяв его ладонь в свою, медленно сказала, - Я не буду больше тебя изнурять вопросами. Ты хороший, мой любимый человек и неважно есть у тебя таланты или нет. Я запрещаю тебе самоедство. Ладно, у тебя на шее сидеть, но ещё при этом знать, как ты себя грызёшь за надуманное несовершенство – для меня невыносимо. Пожалей свою девочку,  выкинь чушь из головы. Обещаешь?    

Туманов лёг на бок, тесно прижавшись к Светлане. Зарывшись  лицом в её волосы, выдохнув: да, он затих.


Слава тебе Господи! – угомонились. Я содрогаюсь от мысли: случись у голубков добротная ссора – этой пытки я не перенесу!




Глава – Тумановские метания.


Светлана позвонила после уроков Туманову. К телефону подошла Тома.

- Привет! А нет Туманова – смылся куда-то, - бодро отрапортовала она.

Светку не проведёшь, наша подруга моментально почувствовала наигранную жизнерадостность бывшей пассии ненаглядного.

- Тома, ладно мужику лапши навешать, но нам-то, женщинам, кто попробует?

- И чего я не стерва зловредная? – не умею врать. Не хотела напрасно поднимать муть. С утра он, казалось, весёлым был, только, по его бегающему взгляду, я моментально поняла: неладное у него на душе. Потом прямо на глазах затуманился наш Туманов. Извини, твой, просто игра слов. В пятом часу отпросился у Саныча и отчалил. Порт назначения не известен. Не переживай, мужики, они слабаки: проиграй какой-нибудь «Спартак» несчастный, рожи такие, точно им десять раз изменили.

- Ладно, спасибо, успокоила. Туманов, Посёлок не Москва – не потеряешься, - про себя добавила, чуть заводясь, Светлана.


На улице Светка поостыла и пока дошла до общаги, сумбур в голове отлился в умную мысль: дура, дождись, разберись, а потом решай казнить или миловать.


Она вставила ключ в замок, дверь от прикосновения открылась.
Туманов дома, он не шастал по злачным притонам Посёлка, он сразу отправился домой. Хорошо – одно отягощение долой. Теперь дознание побуждающих к хандре причин, чистосердечное признание и вынесение приговора. Светка усмехнулась, - Родимые пятна папулиного воспитания – мыслю на уровне начинающего опера.

Светлана шагнула в сумрак комнаты.

На двенадцати квадратах не разбежишься: сделав два шага, она пересекла прихожую-кухню и заглянула за занавеску, отделяющую гостиную-спальню. На диване, свернувшись скорбным клубочком, лицом к стене лежал Туманов.

Светлана неторопливо разделась и тихонько, чуть касаясь его, прилегла рядом. Некоторое время она лежала молча, вслушиваясь в дыхание ненаглядного, поглаживая его плечо. Лежачий памятник скорби не реагировал на предварительные ласки.

- Тебя обидели, неприятности на работе?

Он отрицательно чуть качнул головой.

- Причина во мне? Нет? В тебе?

Туманов согласно кивнул.

- Хочешь, не говори пока, помолчим.

- Ты, наверное, меня бросишь.

Светка застыла от неожиданного и чудовищного предположения мужа. С трудом выбравшись из-под месива накрывшей лавины чувств, она просипела:

- Ты с ума сошёл!

-Нет… да, сошёл…Ты талантливая, умная, способная, столько умеешь. Красивая… А я? Кто я? Что я умею? Что могу? Кроме работы нет во мне искры Божьей. Ха-ха-ха, когда выпью, пою недурно, особенно дуэтом. Всё, конец характеристике.

Светка, прижалась плотнее к ненаглядному, Туманов не отодвинулся. Тепло её тела мгновенно завладело им от пяток до макушки. Еле уловимая нотка запаха тела любимой закружила голову, завладела мозгом, не оставляя места самоуничижительным думам. Светлана приподнялась на локте и едва слышно зашептала на ухо Туманова, сгорающее  от томительного ожидания услышать её голос:

- Милый мой, любимый дурачок, ты самый талантливый, ты самый гениальный мужчина на Земле. Ты один в мире одарён небом талантом: любить, любить свою Светку. Ты один можешь отдавать всего себя своей Светке, живя одной мыслью о ней – о своей Светке.

- Правда? – шмыгая носом, спросил он и повернулся к источнику слов окрыляющих душу, растворяющих пелену сомнений.
Светка легла, вплотную придвинусь лицом к его лицу.

- Да, - нежно выдохнула она и принялась целовать его губы, повторяя, - Да, да, да.

- Ты не обиделась? – еле прорываясь через её пылкое заверение, тихо спросил Туманов, - Прости дурачка, он просто очень, очень, очень любит Светку. 

- Какую Светку? – с оттенком ревнивой угрозы, с хрипотцой поинтересовалась она.

- Такую, такую - неожиданную, непредсказуемую, страстную, чуть ревнивую -  мою ведьму, мою Светку!

- А, сдрейфил? Запомни: у тебя есть и будет одна Светка – твоя Светка. Постараюсь поверить, что подобной оговорки больше не услышу.


- Не услышишь, не услышишь! И ещё: ты прощаешь мне идиотскую рефлексию?

- Мне не за что тебя прощать – ты мучился, переживал и не побоялся довериться мне... Ты… Случись ты в пьяной компании размахивал бы своими соплями, и я бы узнала, а я бы узнала – мужики в тысячу раз болтливее женщин, тогда бы…тогда бы я оборвала тебе все уши.

Её шутливая угроза не смогла утаить прерванный, едва начатый вопрос. Туманов, заскользивший от горячих губ любимой с вершины откровений к  подножию пика любви, точно ледышка с нагревшейся крыши, тем не менее, прочувствовал недоговорённость Светланы.

- В вашем пристрастии к моим ушам я не сомневаюсь, однако, ими Вы не совсем ловко прикрыли начатый вопрос.

Светка не ответила. Он ждал. Ненаглядная погладила его по щеке.

- Ты устал?

Туманов вскинулся над диваном возмущённой коброй, которой наступили на хвост.

- Ты такое обо мне? – выдавил он возмущённое удивление более походящие на шипение и, тут же рухнув с высот негодования вниз, спрятав лицо в ладонях, голосом полным стыда, стал повторять, - Прости, прости, прости! - За тем обняв Светлану, нырнув лицом в мешанину  её волос, глухо забубнил в диван, - Я,  слабохарактерный сморчок, обидел тебя дичайшим подозрением, а сам оскорбляюсь от твоего абсолютно естественного вопроса. Гад, гад, размазня…

Светлана, вытянув за ухо тумановский излучатель беспощадной самокритики, прекратила самобичевания ненаглядного откровенно провокационным поцелуем. Когда её губы получили сигнал от губ каяльщика: акт самосожжения вынужденно прекращён  под действием преприятнейшей силы из вне, она сказала  менторским тоном:

- Молодой человек, не пора ли повзрослеть и добиваться прощения способами более откровенными, решительными и приятными для обоих

- Туманова, какая ты…

- Какая? – игриво спросила Светка.

- Только, чур, не обижаться!

- Мой причудливый характер имеет вкрапления вульгарщины?

- Что Вы, что Вы! Наш бриллиант чистейшей воды, однако, его огранка  удивляет парадоксальностью, учитывая первые грани, с которыми я познакомился на даче год назад.

- Короче, Склифосовский! Напустил словесного тумана, а всего-то: ты не можешь соединить в одно ту девочку недотрогу и безудержную жрицу любви – вашу жену.

- Я так не играю, - просюсюкал Туманов на детский манер, - могла бы валенком прикинуться, покраснеть там, застесняться.

Он привстал, наклонился над ней, убирая с её лица невидимые в темноте волосы, чуть дрогнувшим голосом произнёс:

- Тем более мы знаем от чего и почему. Да?

- Да…

- Извини, что прорвалось, но я не тупо самонадеянно уверен в  нашей победе, я каким-то самым дальним, самым важным уголком сердца вижу  нас вместе до самого конца жизни.

- Я верю - твоё сердце не ошибается…

- Светка замолчала и, прижавшись щекой к его щеке, с извинительным оттенком спросила, - Может быть, всё же устал,  самую чуточку?

- Нет, нет – это не возможно! Каждый день, каждый час наполнен одним смыслом: для тебя, ради тебя. Бывает, я скучаю, тоскую, выхожу часто курить, когда нет возможности тебя встретить, ждать в школьном коридоре или ходить провожатым от квартиры до квартиры твоих учеников. И запомните: я не один, у меня замечательная помощница!

- Кто она? – таинственно прошептала Светлана.

- Её знают только двое: ты и я. Она – наша любовь.

Светлана медленно провела ладонью по его щеке.

- Знаешь, когда я проснулась и увидела пеликена в своей руке, я обрадовалась: ты вернулся. Но разочарование явилось быстро: тебя  рядом нет, ты далеко. Как я испугалась, я поверила: он не вернётся никогда! Ни-ко-гда - ни сегодня, ни завтра, ни через сто лет. Никогда… Страшнее слова для меня тогда не существовало. И отчаяние, вытесняющее остальные чувства, мысли, мертвящее отчаяние вошло в каждую клеточку. Прости меня.

- Бедная моя девочка! Виноват я. Всего одно слово: твоя, вернее его отсутствие, раздавило меня. Виноват я, я, только я. Страшно подумать, что могло быть не окажись в самолёте Виолетта.

- Светка заплакала и, глотая слёзы, спросила, - Ты не бросишь меня, если я не смогу иметь детей?

- Он прижал к себе всхлипывающую Светлану и твёрдо сказал, - У нас будут, будут дети! Девочку мы назовём Виолетта, а мальчика Саша.

- Светка освободилась от объятий ненаглядного и, размазывая слёзы ладошкой, с обидой и удивлением спросила, - Всё, а как же остальные, те, кто тянул Вас за шиворот от самого Посёлка до моего дома?

 - Как? А вот как: мы составим список и очень скоро усердно начнём ставить в нём галочки.

Светлана прижалась головой к его груди.

- Мне страшно – а если анализы проб окажутся положительными?

- И мысли такой не допускай! Мы победим! Этой дряни нельзя давать ни шанса, ни кусочка сомнения и неверия!

 - Скажи: я люблю тебя.

- Я. Люблю. Тебя.

- А почему не целовал?

- Каким образом?

- О-хо-хо, - горестно вздохнула Светка, - всему-то учить недотёпу приходится.

И она поцелуями расставила точки.

- Не перестаю удивляться уму жены дарованной мне небом. Попробую повторить – авось получится.

Туманов взялся за точку сразу перед «я». Точка вытянулась в длиннющее тире.

Ненаглядная щипанула его за бок.

- О словах не забывай, молчун.

- Я азбукой Морзе решил объясняться.

- Умница, продолжай телеграфировать.


Случись, отправление было бы платным – они бы разорились!


Светка резко оборвала ленту со сплошным тире.

- Ой, мне же ещё тетради проверять!

 Туманов ехидно хохотнул.

- Начинается, начинается классический сюжет: «Ночь близится в семье училки». Гы-гы-гы, умолять, просить тщетно! Ваши завывания: «Я не успею. Мне до утра сидеть придётся» - не принимаются! Потом полетят в форточку тетрадочки и - слышите нетерпеливое завывание ветра за окном? – помчит он их птицами белыми по тундре. Домашнее задание ваших ученичков белые медведи и песцы от Посёлка до Уэлена проверять будут.

- Мерзавец! Я тебя за губу укушу! Нет, начальнику экспедиции жалобу настрочу! Он тебя, он тебя…

- Ура-а-а! – заорал Туманов, - наша сверх сообразительная жена глупеет, скатываеся к уровню мужа. Её заело, заело, не сообразит, что сказать!

 Стена у дивана ухнула от удара соседского кулака. Голос готовый сорваться на смех попросил:

 - Туманов, ходи в атаку молча, не искушай – моя Галка на буровую улетела.

- Светка радостно закричала в ответ, - Коленька, родной, выручай, забери моего бездельника – не за так - у меня коньяк есть! А я тетрадями займусь.

- Ол райт! – рявкнули за стеной, и через мгновение дверь без стука открылась.

Ненаглядная перемахнула за спину злорадствующего «мерзавца» и ловким движением колена спихнула его на пол. Подлетевший продажный Николай, ухватив Туманова, гаркнул, - Клиент принят!    

Светка соскочила с дивана и принялась усердно целовать спасителя в щёки.

- О, мой избавитель, мой благородный бесстрашный избавитель!

- Мадам, за коньяк и Ваши благодарственные прикосновения готов ежедневно, по первому зову, совершать подвиг!

- Измена, измена, - завопил низверженный, - при ещё живом муже, прямо на его глазах. Меня продали, как краденый утюг алкаш, за початую бутылку виноградной бурды!

На звуки экспромтного спектакля затеянного Светкой в комнату Тумановых завернул отряд холостяков, шествующий по коридору торжественным маршем под звуки детского барабана и пионерского горна. Компания находилась в том состоянии, когда  вдруг остро осознала, что непростительно уединённо упиваться щедротами праздника.

Кто б сомневался! Все жильцы от ванной комнаты до Красного уголка изнывали в томительном ожидании оказаться в водовороте разудалого веселья.

- Мы слышали чарующее слово коньяк! Где он? Мы жаждем волшебной влаги и совершим любые подвиги!

Светка, демонстративно наступив на Туманова, распахнула холодильник.

- Извините, джентльмены, этот тип успел унизить предмет ваших вожделений на одну рюмку. Надеюсь, вы не отвергнете сосуд с сорванной печатью?

- Мыслью не допускаем оскорбить хозяйку неприятием даров!

- Николай всплеснул руками, вопрошающе посмотрел на Светку,  растерянно промямлив, - А я? Я первый откликнулся на зов…

 - Коленька, - рассудительно сказала недавно взывавшая о помощи, - не будь наивным, ты, думаешь, любители барабанного боя и духовой музыки позволят вам вдвоём упиваться крымской влагой? Поэтому, какая разница в чьи руки она попадает?

Туманов приподнялся и, указывая рукой на жену, злорадно засмеялся.

- Что, получил искреннюю признательность паладин несчастный? Вы все - продажная свора. Собрат унижен, натурально растоптан на ваших глазах, а вы прогибаетесь перед этой, ищущей одну выгоду, особой! Она забавляется, точно злой мальчик дразнящий собаку куском колбасы на верёвочке. Выметайтесь – я остаюсь! Свою чашу я выпью до дна здесь!


Ну, жук наш Туманов! Он сообразил: душевная беседа с Николаем оставляла шанс на приятное завершение позднего вечера  совместно со Светиком. Влейся же ненаглядный в ряды гуляк – дрыхнуть ему, без вариантов, лицом к стене до самого утра.


Решение Туманова, с одной стороны чуждое мужской натуре, с другой равносильное акту самоотречения, нетрезвая общественность оценила минутой молчания. Вперёд выступил признанный гитарист, исполнитель дворово-бардовских песен.

- Выбор сделан, и мы его уважаем, не зависимо от нашего pro или contra, - огласил он общее мнение, блеснув за одно знанием латыни. Бросив плотоядный взор на коньяк, поклонник семиструнной добавил в речь патетики, - Туманов поставил последний крест на руинах холостяцкого бытия, поэтому в память о днях нашей вольницы дарим песню!

Угадав по первым аккордам любимейший хит общаги, хор грянул  за лидером:

«Вот у меня в словаре появилось незнакомое слово «жена».
Всё в жене моей просто и мило, только петь  не умеет она,
Значит, песням моим -  грош цена!
Отбегалась, отпрыгалась, отпелась, отлюбилась,
Моя шальная молодость туманом отклубилась!»    
      

За спинами капеллы в коридоре, напротив, открылась дверь, и раздался голос Маринки, - Через десять минут вы должны закатиться куда хотите и заткнуться – мне сына пора спать укладывать! Светка, гони их на фиг! Пока им под зад коленом не дашь, они до утра будут гимны о погибшей мужской воле орать.

Светка мгновенно перевела комедийную направленность сценического действа на трагедийную. Прочертив холодным взглядом по присутствующим, она озвучила новые роли, - Валите-ка вы, калики перехожие с менестрельским уклоном, подальше. Ты, Николай, оставайся с коньяком здесь, - Взяв Туманова за шиворот, Светка заставила трагика-самоучку встать. - Вы с моим проходимцем сядете на кухне, а я займусь учительскими обязанностями. Так и дело сделается, и совесть перед Галюнчиком сохранится в чистоте. Чем не соломоново решение?

Туманов заключил в объятия жену.

- О, ты не Светка, ты – Светка-Афина, мудростью своей проливающаяся на верных служителей твоих!

Певуны окаменели. Холостяцкие умы заклинило от женского коварства и вероломства, казавшейся благодарной поклонницы их самобытного таланта. Придя в себя от удара судьбы, они вынесли грустный приговор, - Увы, быть подкаблучником – неизбежный удел каждого женатика.

Когда скорбящие покинули их, Светка, давясь смехом, сказала:
 
- Глупейшее племя мужики: вами вертеть порой даже лень, настолько наивен и доверчив ваш брат. Подумать только, я оставляю рядом с собой двух захмелевших болтливых сорок, а сама, зажав уши, спокойно проверяю тетради! А ты, - взяв Туманова за ухо, проворковала Светка, - ишь, как ловко придумал: «Чашу испью здесь». Но льстит, признаюсь, льстит - моё общество Вам дороже легитимной гулянки. Работаем по моему плану: дуйте к Николаю и ведите себя прилично. - На мгновение замолчав, Светка с озорной улыбкой посмотрела в глаза мужа и голосом с оттенками, сулящими нечто весьма преприятное, задумчиво проговорила, - Хотя «с чашей» - мы ещё подумаем.

Занавес!      







Глава – Подруги.

Геолог Володя стоял уперевшись лбом в стену. Стена была обыкновенная, в коридоре второго этажа родной экспедиции, и не была даже отдалённой родственницей известной стены в Израиле. При всём притом, товарищ был столь полон отчаяния, что, невзирая на чисто разделительное и несущее назначение элемента здания, изливал еле слышно через стиснутые зубы страдания вперемежку с матами. Из слов, приветствуемых классической литературой, достаточно разборчиво произносились ласкательно-уменьшительные вариации имени Юля, «дополнение к проекту бурения» и некоторые другие геологические термины. Ненормативные словообразования, выбрасываемые в атмосферу гулкого коридора, а так же отдельные маты, звучащие рефреном в пиковые моменты осознания безвыходности накрывшей его ситуации, лишь угадывались по начальным слогам. Сама причина душевных страданий геолога и долбящего его мозг вечно актуального вопроса: «Что делать?» была, в принципе, пустяковая: срочно потребовалось написать дополнение к проекту на разведочные работы. Действительно – ничего экстраординарного, если бы вас за тысячи километров не ждала очаровательная девушка Юля, с которой вы познакомились, например, в известном нам Норильске, точнее в его воздушной гавани, ожидая окончания дозаправки самолёта. И вот теперь, из-за (пардон!) сраных гранитных валунов, натащенных подлым ледником десятки тысяч лет назад, густо сидящих в четвертичных отложениях, как изюм в сдобной булке, он может потерять мечту своей жизни. Сами подумайте, ладно бы срывалась  романтическая встреча – дело поправимое, но жизнь, более склонная к прозе, умчала милое созданье в далёкий провинциальный городок к заболевшей маме. Ко всему, были они с ней одни на белом свете; дом был старый; вода  в колонке на улице; вместо центрального отопления дрова в сарае; больница на другом конце города. Да, судьба бесстрастно сметала шампанское, цветы, французские духи, бросая на весы испытаний тяжелую бытовуху. Вполне понятно, что мало находится парней, готовых из-за почти мимолётной встречи с волшебными глазками и вздёрнутым милым носиком, возиться с больной (ещё не законной) тёщей, бегать по аптекам, тащиться, зачастую пешком, с куриным бульоном и яблоками в больницу у чёрта на куличках. Юля была умница, наревевшись, она, без скрытых намёков посострадать ей (известный приём – удержать мужика на поводке жалости), извинилась, объяснив невозможность их встречи. Выслушав его ответ (честное слово, не святочный рассказ пишу!) она так брызнула слезами, что едва не устроила короткое замыкание на пункте междугородних переговоров. В телефонной трубке, вместо фальшивой досады и сочувствия, на обратной стороне которого проступало: « Вот и хорошо, девочка сообразила правильно, не липнет, не цепляется», прозвучали спокойные, с приказным оттенком, слова, подкреплённые как печатью, угрозой: «Адрес, ваши с матерью Ф.И.О., какие надо лекарства. Не вздумай заниматься ерундой – прилечу, найду – ноги повыдёргиваю».   


Полнейшее издевательство судьбы! Конечно, сочувствуя влюблённому антропосу, нетрудно было бы бросить ему на помощь проверенных спасателей: экипаж ИЛ-76, ледовый разведчик Лысого, радиста-радикулитчика с верной женой и даже привлечь ББ, но мы не пойдём наезженными дорогами интриг с поворотами сюжета в духе Дюма и Брауна – решим проблему силами родного производства.


В то время, когда несчастный Володечка, жертва превышения сметных расходов по вине горно-геологических условий, бодался с равнодушным символом непредвиденных обстоятельств, за его спиной возникла Туманова. Разрази меня гром! появилась она не по своей воле или моей прихоти – Наталья Васильевна попросила перевести статью из зарубежного геологического журнала. Естественно, как любая женщина, Светка не могла пройти мимо откровенно скорбящего гражданина, и если не с благородной целью помочь или утешить, то хотя бы утолить любопытство: «Чёй-то мужик башкой штукатурку облупливает?». Для оправдания интимно-доверительной окраски их разговора спешу сообщить, что, нет, в тайной близости они не состояли, живя в одном общежитии и невольно имея расширенный обоюдный доступ ко многим конфиденциальным сведениям их личной жизни, могли позволить себе раскованный стиль общения.

- Светка участливо и ласково спросила, - Что-то с Юлей случилось?

Владимир, резко отпрянув от равнодушной стены, шустро повернулся, обрушив на Туманову горестный экзальтированный сумбур, в котором относительно ясно проглядывала связь между Юлечкой и сволочными валунами. Конечно, будь, вместо ненавистных булыжников, упомянут какой-нибудь Боря, вопрос  был бы исчерпан, но так как Светка в разведочном бурении разбиралась откровенно слабо, она не могла понять роковой зависимости несчастного Владимира от непредвиденной крепости горных пород. Отчаявшийся же Владимир, думающий по принципу: «раз это знаю я, то это непременно знают и остальные!»  продолжал нагонять тумана профессиональных терминов. Светка, начавшая переживать, что её ждёт главная геологиня и одновременно злиться на безрезультатно потерянное время, хотя и говорила себе: « Ничего, в общаге вечером, напейся ты хоть в хлам, я из тебя всё вытрясу!» с пустыми руками уходить не желала. Она, схватив его руку, повторила штуку, проделанную  с Олегом, предусмотрительно накрыв ладонью открывшийся от боли рот, готовая заткнуть последующее а-а-а-а! Владимир, застигнутый врасплох чувствительным терапевтическим приёмом, задавив крик, шустро сжал зубы, а заодно и прелестный пальчик Светланы Владимировны. Светка тоже сдержала удар, правда перенаправила высвободившуюся энергию в звонкий шлепок по лбу геолога с прямо-таки индейским пренебрежением боли. На вопрос, прозвучавший за её спиной: «Вы так и перед уроком разминаетесь?», она с возмущением бессознательно ответила: «А как ещё с такой бестолочью управиться? Меня Наталья Васильевна ждёт, а он околесицу гранитную несёт!».


- Голос успокоил, - Не волнуйтесь - мы обе задержались. Признаюсь, я покорена Вашими педагогическими методами.

Светка повернулась, и – раз! просветлённый через лоб Володька, схватив её за плечи, крутанул обратно, принявшись целовать в щёки под сопровождение благодарностей, - Светик, спасибо! - Чмок! - Во время! – Чмок! – Пробила брешь! - Чмок! – Я решил, я знаю! - Чмок!

Туманова в первую секунду напряглась и даже изготовилась для  отправки  пафосного геолога к стене, но подумав: «Видно, что-то важное пронзило мужика!», пустилась в междусобойчик Ж (жены) и ЗС (заразы Светки):

- Ненаглядный не одобрит многочисленные публичные прикосновения к моим щёчкам, - чуть запереживала Ж.

- Именно это заставляет меня терпеть… нет, так уж и терпеть, нормально, приятно целует, с чувством и не слюнявит. От Юльки не убудет, а мне удовольствие выйдет,  глядя потом на корчи ревности Туманчика. Страсть нравится, когда он рассыпается у моих ног под ударами комплексов Отелло, - спокойно призналась ЗС.

- Стерва! Эгоистичная стерва! – возмутилась Ж.

- Хо-хо, эгоистка? Тогда кто подминает мужей под свои пристрастия, привычки, взгляды на жизнь? Кто, чуть за порог ЗАГСа выйдя, принимается сыпать командами: «Не шаркай ногами!», «Эти тарелочки на левую сторону!», «Не люблю, когда ложечка в чашке!» и прочее «не по-моему!» диктовать?

- Я не такая! Туманчик всё за меня делает, и совесть мне не позволяет и пикнуть упрёком или недовольством. Я люблю его! – запротестовала Ж.

- Согласна, лично к тебе нет претензий, а о жёнах я в общемировом плане высказалась. Но я не стерва! Стерва беспринципна, цинична, любовь использует для извлечения разных выгод из мужа, а так же, как фильмы-страшилки удерживают забившегося под кресло от страха зрителя и всё же смотрящего кровавое месиво до конца, она удерживает мужа на удочке любопытства: что ещё за номер выкинет моя штучка? У мужиков, попавших в умелые женские ручки, мазохизм расцветает бурно.   

- Всё одно – мерзавка! Он тебе и обеды-ужины готовит, встречает-провожает, с термосами бегает, стирает и нате – получите благодарность: нравится наслаждаться, как мужик сердцем от страстей ревнивых заходится!

- СЗ пошла с козырного туза, - Я из-за него в школу опаздываю!

- Ж издевательски зашипела, - Из-за него говоришь? А кто глазищами бесстыжими умоляет: «Ну, ещё постой, ну ещё чуть-чуть!». Кто зенками нахальными подталкивает: «Дотронулся до левой грудки, пусть и через одежду, выбери момент, погладь и правую – мне так приятно».

- Ой, не могу, дрянь пуританская – самой, что ли не приятно? Соври, соври - я тебе гриву-то твою лошадиную подразлохмачу и прорежу!

- Я честная жена – мне тоже очень сладко и томительно, - застенчиво призналась Ж.

- Ха, мы с тобой классные девчата! – честные, любящие, любящие нервы потрепать для души и верные – не одного сукина сына не подпустим! Да?

- Да, то да, да с Володькой больно неловко.

- Чепуха, как пишут в газетах: «На приёме были официальные лица», и эти лица, точнее главная геологиня, заверят прессу: поцелуи, объятия выполнялись строго по протоколу.

- Признаюсь, мне нравится, что ты зараза, честно, с тобой не заскучаешь.

- И ты умница: нежная, горячая, ласковая. Слушай, мы с тобой – классные тётки! Давай, подруга, сегодня шампанское купим или, вон «Токайское» завезли», винцо мадьярское возьмём - посидим, попоём, всплакнём. А?   

 - С Тумановым?

- Ага, как же без него? Я по нему каждую секундочку скучаю!

- И я.


Светка резко отступила на шаг, подстраховав рукой геолога, лишившегося приятной опоры. Заняв позицию «между двух огней» она восхищённо воскликнула:

- Ай, да организация! – тут тебе и трагедии разыгрывают, и пока мужа рядом нет, часть его обязанностей на себя берут, и переводами занимаются, и ещё, так, между делом, валютный металл для страны ищут. То-то Туманов такой крученый – прямо на все руки мастер!

- Мы, геологи, такие! Хотя и посетители нашей конторы ещё те артисты: посочувствовали кому - и сразу тресь по лбу – мол, пожалился и будя! Халявкой не брезгуют: муж занят, точно дитя малое с калькулятором забавляется, а мы по ласке соскучились – ничего, на первом попавшемся бездельнике повисим, - в тон ей ответила Наталья Васильевна.

Владимир смотрел на них глазами пассажира, погружающегося в бездну морскую вслед за тонущим кораблём, которого не замечали спасатели, весело болтающие в своей шлюпке о проведённом уикенде. И если спасатели, допускал он, могли извиниться: «Прости, не до тебя друг, тут такая тема животрепещущая!» или хотя бы не издеваться над его заметно неприятным положением, то до столь низкого оскорбления: бездельник, они бы додуматься не посмели! Между тем, мысль, сгенерированная ладошкой Светки, заставила Владимира отмести мелкую обиду, стереть с лица горестное недоумение и сделать решительное заявление: «Наталья Васильевна, обстоятельства изменились, но они не повлияют на дату моего вылета, обговорённую ранее с Вами».

- Она (чудны дела твои, господи!), приняв неслыханную дерзость, откровенное ренегатство, с мягкой улыбкой, чуть ли не с материнскими нотками, приглашая жестом руки в свой кабинет,  сказала категоричному геологу, - Не люблю публичные казни, пойдём в пытошную.

- Светка тактично предложила, - Если надо срочно перевести, могу подождать.

Васильевна взяла её под руку.

- Зачем ждать? Ты вольно или невольно, неважно как, замешана в бунте и должна следовать за этим карбонарием до самой плахи. Ко всему, ты жена нашего сотрудника и для лучшего понимания мужа тебе прямо необходимо знакомиться с механизмом его родной организации. Потом, лучше пить воду из первоисточника, нежели хлебать мутную взвесь пересказов товарок по общежитию. 

Они вошли в кабинет. Володька после стука закрывшейся двери, дабы рассеять малейшие подозрения о его возможном отступлении, прямо от порога с мальчишеским запалом продекларировал свои принципы:


- Я обещал, нет, я сказал, что прилечу. Она там одна. Мать заболела. Я, даже, если бы не любил, полетел. Можете меня уволить, отправить на буровую геологом, рабочим на склад – я полечу!

- Видала, Светик, с какими максималистами приходится работать?

Светка встала рядом с Володькой.

- Отпустите его. Я знаю, каково сейчас Юле. Я …, - Светка заплакала.

Наталья Васильевна подошла к закрасневшему от пламенной речи геологу и хлюпающей носом Светке. Смотря ему в глаза, она насмешливо спросила, - Знаешь, что они думают, говорят обо мне? – Светка замотала головой. -  Я для них «железная леди». Женщин в геологии не люблю, гноблю, считая: попёрлась за романтикой – в поле работай! Раз ни мужа, ни детей у меня нет, значит, я чёрствая и бесчувственная. Боятся меня. В кабинет, когда зайду к кому, все точно птички, завидев ястреба, замолкают. Да, Володимир?

- Тот не дрогнул, - Да, да, да! И ещё скажу: появится новый инструктор в  Райкоме Партии – его жену к нам определяют, на 120р., а девчата, детей заимевшие, в поля ходившие, годами на 105-110 р. сидят, чертят.

Васильевна, серьёзно спросив у Светки, притихшей от волнения за правдоруба: «Как это ты делаешь? Вот так?» – звонко засадила ладонью по его многострадальному лбу. – Усмехнувшись, она назидательно сказала: «И истину царям с улыбкой говорить  - не семечки на базаре тырить». Сев за стол, Наталья Васильевна, порывшись в бумагах, выудила авторучку и коротко бросила: «Заявление!». Деморализованные выходкой главной, бунтари молчали и не двигались. Светка, озарённая мыслью: «Да тут моя родная стихия – психами кишит!», принялась тормошить закаменевшего геолога: «Давай, давай, передумает, пойдёшь к чёртовой матери ящики с тушёнкой разгружать!». Поражённый, во всех смыслах, Владимир смог лишь достать сложенный вдвое листок и, оставаясь на месте, держать его, как депутаты мандаты,  голосующие  на важном съезде. Светка выхватила заявление, положила перед Васильевной. Та, чему-то весело улыбаясь, мотая головой, точно удивляясь, что это пишет она, добавила к личной подписи определённо забавный P.S. . Охнув по-старушечьи: «Что деятся-то, а?», она двинула бумагу к Светке. Туманова схватила листок, скакнула к Володьке и сунула в так и не опущенную им руку «ярлык великого хана». Товарищ однозначно был несгибаемым материалистом и в чудеса не верил – он продолжал молча «голосовать». Светка стрельнула глазами в Васильевну: можно?  Получив добро, завладела документом, прочитала, хихикнула, вернула его на место и весело скомандовала: «Дуй к начальнику геологического отдела!». Владимир медленным шагом идущего  по разлившемуся гудрону покинул кабинет.


Светка села на стул, положила одну прелестную ножку на другую прелестную ножку, поправила юбку, обнажавшую ещё более прелестные…


*  *  *  *  *



- Э, товарищ, не отвлекаемся! Данная территория полностью подконтрольна одному Туманову.

- Светлана Владимировна, я так, капельку, хотел оживить несколькими блёстками женского изящества суровую ткань нашей повести.

- Сейчас шеф оглоушенного придёт – оживляй, сколько хочешь, но производственными брызгами.

 - Извините, не стыковочка - а как же: «Светка багровая от света углей»?

- Сравнил! Это важнейшая фаза повествования.

- Интересно выходит: дача, значит, на всеобщее обозрение, а ноги, упрятанные в тёплые рейтузы, неспособные скрыть прелесть этих самых ног – территория Туманова?

- Не передёргивай, там пик любви, здесь, прячущаяся за трикотажным изделием с начёсом пошлейшая эротика. И  вообще, чего ты к ногам привязался – у меня что, больше похвалить нечего?

- Во-первых: Туманов достаточно ясно объяснил систему своих взглядов на Ваши внешние данные; во-вторых: кто ж виноват, что у женщин ноги болтаются на виду, и большинство их хозяек не брезгуют самыми примитивными уловками, привлечь к ним внимание (использую Ваше словечко), что бы пялились постоянно?

- Фи, во-первых, во-вторых – бюрократ чёртов!

- Да, забыл, есть и в-третьих…

- Сейчас он скажет гадость…

- Отнюдь, только правду, одну правду: я не Туманов, скользких теорий не излагал и имею право на описание душевных и физических достоинств любого героя. Относительно же…

- Ха-ха-ха, ты прост как микроб! Завтра ненаглядный в тундру (у-у-у, стервь кочкастая!) уметётся, если ошиблась – ты собрался за спину Александра Сергеевича шмыгнуть!

- У, вирус зловредный, догадалась! А, собственно, не велик грех – хотел несколькими пушкинскими строками оправдать пристрастие нашего брата к этим самым, ну, которые так и лезут в глаза. Позволите процитировать?

- Валяй!

- Так-с, где там они? Ага, нашёл, глава первая, строфа XXXII:


«Дианы грудь, ланиты Флоры
Прелестны, милые друзья!
Однако ножка Терпсихоры
Прелестней чем-то для меня.
.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
Люблю её, мой друг Эльвина,
Под длинной скатертью столов,
Весной на мураве лугов,
Зимой на чугуне камина, 
На зеркальном паркете зал,
У моря на граните скал»


- Ох, племя клубникофильное! – что огородник, что гений – одно на уме. Попался бы мне в мужья твой Пушкин, он бы у меня раз в месяц искал бы пятый угол!

- Всё, всё, всё – слышу, начальник геологического отдела идёт.



*  *  *  *  *
   


Нет, начальник геологического отдела не шёл – доносящийся из коридора топот ясно обозначал его передвижение как нервный, полный недоумения галоп. Ворвавшись без стука в кабинет, он, затормозив у стола, замахал руками, точно матрос-сигнальщик на флагманском корабле. Дело в том, что Анатолий Федотович был интеллигент, настоящий интеллигент без показушных: «извините», «ах, мой юный друг!», «позвольте не согласиться» и прочих утончённых оборотов речи в спокойном состоянии, но моментально меняющихся на злобные ругательства, стоило  мимикрирующему товарищу  наступить на хвост. Поэтому, так как сейчас, данное природой качество, находящееся в растерянности, нормальных слов ему не подсказывало, а материться, в смысле нецензурно выражать чувства, он был не способен, то продолжал семафорить руками, иногда тыкая пальцем в листок. Наталья Васильевна, явно предвидевшая происходящую пантомиму, весело спросила:

- Вы немного удивлены? Отказываетесь верить?

Новоявленный Марсель Марсо закатил глаза и отрицательно дёрнул головой. Светка, довольно хихикнув про себя: «Здесь, смотрю, и в театр ходить не надо – артист на артисте!» вскочила со стула, засуетилась около Анатолия Федотовича:

- Садитесь, садитесь, пожалуйста!


- Он пристально посмотрел на Светку  и  вдруг строго спросил, - Вы  у нас подрабатываете? Внештатным советником?

- Имеете претензии? – озабоченно поинтересовалась она.

- Имею ли я претензии?! – позволил он себе чуть повысить голос, потрясая заявлением. - Имею, ещё как имею! – Федотович возмущённо хохотнул, - Приходит Степанов, улыбается, а потом говорит: «Подпишите, Туманова к Вам послала».  Я беру, читаю, а там: «По настоятельному совету Тумановой С. В. (в делах подобного рода – куда мне до неё!) дату ухода в отпуск Степанова В. С. оставляю прежней. Главу в дополнение к проекту напишу сама». Дата. Подпись: гл. геолог Волгина Н. В.».

- Светка, завозив пальчиком по столу, с обидой проговорила, - Мне уж за хорошего человека и попросить нельзя? Правда, он меня за палец укусил, когда я ему руку выкрутила, но я зла не держу, хотя сгоряча и треснула по лбу. Наталья Васильевна тоже руку приложила – знаете, такую знатную оплеуху отвесила! Жалко мальчика.

- Анатолий Федотович, медленно опустившись на стул, растерянно начав, - Дамы, милые дамы, - совсем неожиданно для самого себя немного неинтеллигентно с ужасом произнёс, - Бабы, да вы спятили тут? У меня один в отпуске. Одна рожает. Две буровые бригады валят план. Объединение ждёт наши дополнительные телодвижения, а вы…

- Теперь обиделась Наталья Васильевна, - Так, вижу, тому, что я отпускаю  Степанова - Вы верите, а вот что напишу за него главу – нет.

- Наталья Васильевна, мы старые кадры, нас учили работать люди закалённые Дальстроем, закон – ставить на первое место работу -  у нас в крови. В конце концов, я, зная Вас и Ваш характер не первый год, не верю, что передо мной Вы!

- Она с грустью посмотрела на Туманову, - Слышала, Света: отпуск кому-нибудь по производственной необходимости с июня на сентябрь сдвинула – нормально, никто не возмущается, не удивляется, а по-человечески отнеслась к работнику – ты и баба, и старая, и спятила, – Подперев голову кулаком, грустно вздохнула. – Старуха я. Пора мне к оленеводам чумработницей идти, торбаса да кухлянки шить.

Анатолий Федотович на огне совести заёрзал на стуле, словно кусок масла по горячей сковороде.

- Наталья Васильевна, простите, чудовищную бестактность сотворил!      

Светка, заметив, что за шутливой жалобой женщины-начальницы скрывается печаль и обида просто женщины, подумала: игра закончилась. Ей стало жалко и Наталью Васильевну, и Анатолия Федотовича. Она, безотчётно понимая: надо говорить именно так, сказала:

- Наталья Васильевна, конечно для Вас не секрет, о вашей твёрдой руке я от подруг знаю достаточно, поэтому прочитав резолюцию, сама немного удивилась. Что уж говорить о человеке, который работает с Вами не один год. Анатолий Фёдорович хороший, его  дочь в моём классе учится, я знаю.

- Она усмехнулась, - Ладно, придёт время, я с каждым из вас по отдельности разберусь. Сейчас меня интересует одно: Степанова отпускаем?

- Фёдотович, порхнув со стула, с порядочной издёвкой сокрушённо признался, - Куда мне против новой струи упираться: сегодня главный геолог главу напишет, а там, гляди, Андрей Неофитович почин подхватит, за чертёжников станет пером и рейсфедером махать. Я, братцы, тёртый калач, нос по ветру держу.

Светка засмеялась. Ей стало легко, хорошо. Оказалось, эти гружёные работой люди, отвечающие за большой коллектив, не разыгрывали спектакль – они так жили: обижались, возмущались, говорили, не справляясь с эмоциями, понимая, прощали.

- Анатолий Федотович сурово посмотрел на Светку, - Довеселитесь у меня! Вечером расскажу Танюшке, какая пронырливая Баба Яга их классная – школы ей мало, так она козни свои и у мужа на работе проделывает.

- Наталья Васильевна, поигрывая шариковой ручкой, задумчиво обронила, - Что-то мы сегодня друг друга не узнаём,- неизвестно от чего улыбнувшись, она продолжила. - Ну, ладно, у нас по работе хватает причин закипеть, а девочек стращать я не позволю.

- Виноват, кругом, виноват! Прецедент со Степановым всю мою этику смял! Полагаясь на вашу симпатию ко мне грешному, Светлана Владимировна, тешу себя надеждой, что дочке о моём безобразном поведении Вы не расскажете. А наш рыцарь без страха и упрёка, пусть летит. Он потом у меня голубчик так должок отработает, словно не к одной, к десяти Юлям летал.


Женщины остались одни. Наталья Васильевна встала из-за стола, подошла к окну, вернулась, села. Определённо, ей хотелось что-то  сказать, чем-то поделиться, но смятение от происходящего с ней, вопрос, возникающий в голове: да ты ли этакое учудила? гирей висели на языке. И всё же, «шило в мешке таиться не желало», и хозяйка слабовольной тары, бросая короткие взгляды на Светку, лишь оттягивала появление егозливого жала на свет. Туманова, видя её «сомнения души томленья», возбудившись догадкой и  любопытством, поборов общую неловкость, деликатно закинула удочку помощи:

- Мне кажется, Вас тревожат не возможные трудности с переводом.

Вместо ответа, Наталья Васильевна, спрятав лицо в ладони и качая головой, усомнилась в трезвости своего разума: «Дура, старая дура!». Правда, беспокойства или осуждения потери (чувствовалось, что в добровольном порядке) значительной части ума откровенно не вязались со сквозящей радостью интонаций. Светка, как нам известно, достаточно плотно знакомая с чувством, в сетях которого барахтался экземпляр - жертва известной истины: любви все возрасты покорны, пробудила коммуникабельность застеснявшейся геологини тонким ходом:

- Будет от ребёнка отказываться – сначала в профсоюз напишем, потом засудим. Если опомнится и даже на коленках на совесть поползает, мы ещё подумаем: прощать или нет.

Право, грех врать, стесняться геологиня, точно, перестала. В первую секунду слова, никогда в жизни и близко не подходившие к ней, обдали ужасом: Туманова думает, что я залетела! Вместе с тем, её новая сущность бурлила, летала, устремлялась пузырьками шампанского вверх, вверх, вверх от неё прежней, твердящей, что всё уже поздно, что своё время ты упустила. Женщина, забытая в дальнем углу  её души, заслонённая верностью работе, дымом кочевых костров, напрягами ради валютного металла для Родины, всё увереннее пробивалась к сердцу, как стебелёк травинки к солнцу через самоуверенный в своей крепости асфальт. И поддаваясь напору свежих ветров, Наталья Васильевна сказала тоном опытной дамы: «Оставьте, детка, ваши переживания – мы предохранялись». Сказать-то сказала, но новизна ощущения полёта была столь оглушительна, что она, словно прислушиваясь к эху своих слов, молча и удивлённо – мол, во даю! смотрела в глаза Светки,  сражённой прогрессом раскованности «железной леди». Туманова, смахнув чары проснувшейся женщины-вамп, водрузила локоток на стол, на ладонь изящно возложила подбородок и, ласково улыбаясь, поделилась возникшими соображениями:

- А я-то думала: где мой прохвост набрался артистического мастерства? Даже полагала, что он утаил от меня занятия на курсах какой-нибудь театральной студии МХАТ. Глупышка! Недавно, в коридоре, нюх меня не подвёл, да догадка моя мелковатой оказалась. Ха, студия! Тут, матушка, прямо под носом процветает гнездилище лицедеев, комиков и мастеров разговорного жанра. Один, припоминаете? давеча пантомимой блистал; другой, мой близко знакомый, языком чище помела метёт; а трагик? какой трагик взращён на вашей ниве! куда там древним грекам – надрывные кривляния, выше и не бери. Ну, Никодим, холостяк застенчивый, вообще талантище! - Казанова рядом не валялся! - одним взглядом сердце бедняжки-медички срезал. Вы уж извините, да глядя на Вас, само на ум приходит, что перечисленные дарования, так, мелюзга актёрская, массовка. Народишко-то за особой званием повыше его тянется и примеру её следует. Одно и скажешь: куда конь с копытом, туда и рак с клешнёй.

Наталья Васильевна засмеялась, засмеялась совсем не от ироничного монолога Тумановой, а от пронизывающей её тёплым потоком мысли: «Ты, как они – Татьяны, Маринки, Светки, замираешь сердцем, произнося его имя; ты как они ждёшь писем, звонка и ревнуешь от дурацких мыслей, забывая все наверченные обиды и проклятия, лишь услышав в трубке: «Межгород. Говорите! Соединяю!»; ты – своя в мире женщин».

Смех её, без малейшей примеси нервной накипи, как смех ребёнка от бьющего в его лицо солнечного луча, был настолько чист и откровенен, что Светка невольно влилась в его волны своим звонким голосом.

Отсмеявшись, женщины пристально посмотрели друг другу в глаза. Они молчали, но взгляд каждой утверждающе спрашивал: «Ведь мы подруги?».               
      


*  *  *  *  *

 

- Так не бывает! - оторванное от жизни сочинительство. Даже,  если допустить, теоретически, возникновение под твоим давлением союза двух разновесных фигур, то возникает вопрос: «Тумановой Надежды Фёдоровны мало или они душевно не сошлись?».

- Начну со второй половины вопроса. Сошлись, да ещё как сошлись. Но, по известным нам обстоятельствам, приятным для сапфироглазой медработницы, подруги Светка лишилась. Конечно, лишилась не навсегда, до той поры, когда Надежда сможет говорить не только о свалившемся на неё счастье в виде Никодима. Светка искренне радовалась, сопереживала и всё же игра в одни ворота не под силу самой раздушевной женщине. Взаимный, равный по полученным и отправленным терабайтам,  обмен информацией наиглавнейшее условие в женской дружбе. Женщина - не станция слежения, она в одном режиме «приём»  работать не будет. А уж если на сердце тоска да печаль, или беда какая на плечах виснет, слушать и молчать, покручивая нервными пальчиками чашечку с остывшим чаем, ни одна не сможет.       

Думаю, первая половина вопроса уже ответа не требует.

- Ничего себе ты изъяснился! Я, получается, готова с кем угодно секретничать, самое потаённое выкладывать, лишь бы уши свободные подвернулись. За такие дела я тебе ночью приснюсь и буду талдычить, что ты ипотеку под двадцать пять процентов взял!

- Во-первых, бог миловал: нет у нас ваших процентов, хотя из без них народ без штанов ходит; а во-вторых: любезная, Светлана Владимировна, Вы неожиданным, но, поверьте приятным вторжением прервали мои пояснительные рассуждения.

- Ага, сдрейфил, на попятную пошёл?

- Быть может, позволите продолжить?

- Нет, дай-ка я сама. Вам, мужчинам, толком не объяснить тонкую материю колебаний струн женской души. 

- Так уж? Вы копните мировую литературу, стихи не берём, там  почти сплошь одни мужики бьются над секретами устройства вашего  струнного инструмента. Впрочем, оставим это, есть без нас ребята, которые по роду профессии ломают копья в литературных дебрях. Вы мне лучше ответьте на вопрос, растущий от главы к главе.

- Ой, спрашивай скорее!

- Как Вы с Тумановым сосуществуете, при Вашей невысокой оценке морально-этических качеств мужчин и их мозговой деятельности, вернее, как ему живётся?

- Ну, спросил! Туманов – муж и для меня он априори самый, самый… Нет, глупость говорю, так думает каждая, если по любви выходит или через край самонадеянная: «Уж я-то выбрала кого надо, иначе быть не может!». Я люблю Туманчика какой он есть, а его недостатки и мои милые слабости, лишь разнообразят нашу жизнь.

- Мысль понятна, но хотелось бы поконкретнее увязать Ваш семейный конформизм и, например: «Гады вы мужики …», относительно гражданина Туманова. 

- И мне понятно, говорю проще, - У тебя есть собака?

- Есть.

- Для тебя она самая лучшая? Грехов и изъянов ты у неё не видишь? Это у соседа пудель Долли – бестолочь, с утра до вечера лает, морда глупая и способностей хватает всего-навсего кошек гонять? 

- Да, да, да!

- А чем любимый муж от любимой собаки отличается? Ничем! Ну, и не надо забывать, что я есть выразитель, между прочим, назначенный тобой, как субъективного, так и объективного мнения о  вашем брате.

-  - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - -

- Э-э-э, чего молчишь?


- Мне кажется: сведения о сотворении вашей праматери из нашего ребра ошибочны.

- Кажется ему! не иначе мужская фальсификация в глубине веков – мозг в дело пустили – от того, тук-тук! слышишь, как звонко? и пусто в ваших головах.

- Чёрта с два! из желчного пузыря вас, уж Светочку точно, отлили!

- Ха-ха-ха, ты не представляешь, насколько у меня настроение подскочило! Лично я очень довольна тем, что Вам кровь подсвернула. Продолжайте, не смею мешать.

- А кто кричал? - я, дай, я!

- Мало ли что женщина, впечатлившись, может кричать. Уж не взял ли ты себе в голову, что я за тебя главу досочиню?

- Извините, при всём уважении к Вам, позволю себе слегка неделикатную мудрость: «Пусти козу в огород». А, собственно, чего это я раскипятился, точно юнец на подначку: слабо? Сделали заявку – выполняйте! Просим, просим!

- Я слышу: «Простите, пожалуйста, за пузырь! Простите за козу – сболтнул по глупости!» - прощаю и снисхожу до помощи слушателю литературно-заборных курсов.

-  Простите, я больше не буду.

- Господи, до чего жалкий вид у мужиков, когда они нашкодят! а смотреть приятно, привыкнуть невозможно. Отработаю принятую добровольно повинность, на Туманова наскочу, втяну в локальный конфликт, объявлю виноватым и-и-и-… И не зараза я, не холера, не чума – видя его страдания (есть ли в том моя вина?), нагнетаемые мечущейся мыслью: «О, моя Светочка, я обидел, расстроил тебя тупым упрямством! Во имя чего? – эгоистичной правды? – я не говорил этого! это ты сказала!»,  я млею, читая в его глазах мольбу о прощении и любовь.

- Учитывая поставленный Вами знак равенства между двумя домашними питомцами и Ваше откровение, задумался вот о чём: будь у вас собака или даже (о вкусах не спорят), допустим, египетские тараканы, Туманов бы до зубного скрежета завидовал бы их свободам давать оценку поведению и поступкам хозяйки. О, если кто хоть раз смотрел в глаза незаслуженно обиженной вами собаки, тот знает торжество совести, бросающей вас на колени, что бы затем затолкать под кровать, где в углу, в пыли, свился в скорбный клубочек вернейший друг, сражённый вашей несправедливостью.

- Ты ничего не смыслишь в любви. Именно моменты, на ваш взгляд они: упоение тщеславного самодурства…

- Я так не говорил!

- Во-первых, надо сказать: «Простите великодушно, что посмел прервать Ваши глубокомысленные рассуждения!». Во-вторых: я прекрасно поняла подтекст слов старого собачника; а твои жалкие отпирательства лишь подтверждают мою поразительную проницательность. Ладно, будем считать, что извинение благосклонно принято. И так, именно моменты после пустейшего капризного сумасбродства домашнего ангелочка, когда опутав его обвинениями, обложив укорами в чёрствости, эгоизме, видишь в его глазах вместо вполне оправданного желания: «Я тебя придушу! Я тебя прямо сейчас грохну сумасшедшая безмозглая дура!» видишь только любовь и восхищение своей шаловливой девочкой – для меня момент истины.

- Подождите, пока я понял только смысл афоризма, что истина в вине и позволю себе извлечь её из стаканчика кагора. --------------- Не скажу, что забрезжил свет, но веселее стало. Прошу, продолжайте! Хотя, один вопрос.

- Ха-ха-ха, наверное, дремлющие в каждом мужике гусары, Кисы Воробьяниновы и прочие волокиты, разбуженные веселящей влагой, подмигивая и толкая под микитки, зашептали дружочку: «Зови к цыганам, в номера!».

- Не обольщайтесь, на «Дискотеку 80-ых» не потащу. Вот мой вопрос: « Вполне логично предположить, что, например, пропылесосенные полы, вымытая посуда, о! цветы – не момент истины?».

- Помнишь, как ты с высоты своих лет и опыта снисходительно поучал Кузякина, между прочим, моего ученика (а я малейшее посягательство на честь и достоинство своих подопечных никому и никогда не спускаю): «Всё проще в жизни, Кузякин, проще!»? Помнишь, помнишь! Теперь я тебе говорю: «В любви всё сложнее, автор, сложнее!». Ты, главное, со смирением прими следующую аксиому: математика мужского ума на уровне основных арифметических действий; женский уровень – это высшая математика иррациональных чисел, где теорема Ферма смотрится, игрой в бирюльки.

- Допустим, принял, но как Вы тогда такому недалёкому представителю класса «Недалёких» сможете донести китайскую грамоту женских формул? Или Вы при помощи классической задачи: «Из трубы А в бассейн В  через трубу С» дотащите меня до тайн женской души?

- Вы бы с Тумановым… Туманчиком меньше бы паясничали… Ух, как я по нему соскучилась! Кого чёрта я здесь болтаюсь? Отстанешь ты от меня или нет? Я не собираюсь за тебя сочинять бессовестный тип!

- Светочка Владимировна!...

- Ты кашу собакам сварил?

- Сварил…

- А меня там Туманчик искать замучался! Бегает с термосом по посёлку – в школе-то не нашёл! Я голодная, как собака!

- Ну, потерпите ещё чуть-чуть – буквально страничку мудрости Вашей и посылайте меня куда хотите! 



- Хорошо, сама влезла, дотяну хромую телегу. Смотри, не перебивай! Что бы меня не заподозрили в скотской неблагодарности, оговорюсь, что любые знаки внимания мужа жене, помощь по дому, взятые на себя женские обязанности,  бесспорно, пусть без яркой оригинальности «миллиона алых роз» - свидетельства уважения, заботы, любви. Каждой женщине, лёжа на диване после шумного праздника, отрадно слышать, как стараясь не звякать и брякать, муж на кухне перемывает груду тарелок и заляпанные губной помадой фужеры, захватанные алчными пальцами мужчин рюмки. И пусть он даже слегка набрался, и неверные руки его упустили в мойку салатницу, кокнувшую пару тарелочек из кофейного сервиза (я, хотя, и истекаю тут признательностью нежнейших чувств, да чуткий слух хозяйки ничего не упустит!), боже, какая мелочь в сравнении с тем, на что он готов для меня! Искренне жалея любя и мужа и оставшуюся в живых посуду, она томно просит своего рыцаря: «Оставь, отдохни, завтра домоешь», на что он страстно возражает: «Нет, нет! завтрашний день мы начнём с чистой посудой – я знаю,  как моей рыбке неприятно видеть утром в раковине хотя бы грязную чайную ложечку». Убережёт их судьба от бурь и потрясений, возможно, доедет  счастливый союз на зависть многим до последнего своего дня. А, представь, бабах! как ты, помнится, охарактеризовал моё субъективное восприятие: попала рыбке шлея под хвост. Без  повода, на пустом месте, нагораживает она кучу претензий, обвинений и вот уже милый, хороший - бесчувственный негодяй и самовлюблённый эгоист. И, если уже  имелась, пусть пока невидимая, в их чувствах трещинка, или график бурных страстей тихой сапой выполаживал свои  пики, тяготея к прямой супружеских обязанностей, возможно оскорблённые чувства пересилят подтаявшую любовь. Сначала он в изумлении, ничего не понимает; но вот из глубины сердца, медленно набирая силу, слышится: «Я, я, я, который ради неё не жалел ни сил,  ни времени, я, который жил, забывая себя, только для неё – безрогая (ха-ха-ха, так уж и безрогая? – издевательски смеялась она) равнодушная скотина?!».

- Я Вас понял – действительно момент истины, испытание чувства на прочность. Кстати, Вы ещё вспомните, мамуля предупреждала: «Мужика проверять, что гранату ковырять».

- Мамулин афоризм, в нашем случае, не подходит – ситуация абсолютно спонтанная, от завихрения в голове.

- Честно! от души желаю, что бы однажды Туманов не грохнул термос о Вашу прелестную головку.

- Пусть, пусть грохает, лишь бы с любовью в глазах!

- Да-а-а, Шекспир чувствует себя обворованным судьбой, лишившей его знакомства с Вами. Теперь о дружбе - и летите к милому в ареоле моих признательных благодарностей.

- Ой, здесь и грустно, и просто: она в зрелые годы нагоняет, что в молодости растеряла, а я, боясь, что кроме молодости у меня другой поры может и не быть, выбираю каждый день до донца. Нас роднит, связывает друг с другом жажда жизни, любовь и страх от иногда возникающей тени одиночества, говорящей с досадой: «Жаль, слёзы таких девочек были бы бриллиантами в моей короне. Ну, не прелесть ли видеть, как одна грызёт подушку, скуля: у меня ничего не было, а другая: у меня ничего не будет. Согласитесь, презабавная эстафета поколений». И потом, как не понять, образ железной леди, твоей начальницы,   невольно становится барьером, непреодолимым для желания пооткровенничать, быть с ней словно с соседкой по лестничной площадке или подружкой из геологического отряда. Естественно, Наталья Васильевна понимает прочность этой невидимой границы, обрекающей её на одиночество. А поговорить, излиться, поделиться нечаянной радостью ой как хочется! Мне же, искать подруг среди сверстниц, не велика радость – рано или поздно, расскажу о своей беде; станут жалеть, если даже не вслух, так глазами, голосом выдадут себя. Волгина, нет, она жалеть не будет, она будет защищать меня от Светки, страшащейся поднять голову и смотреть вперёд, теряющей силы верить… И-и-и-и… Видишь, реву – растрепал мне нервы. Сейчас дома закачу скандалище  бессмысленный и кровавый как русский бунт, наору разного свинства Туманову, потом наревусь у него на груди до икоты и усну под его тёплыми нежными руками. Я счастливая? Да?

-  Я был бы неправ, назвав несчастной особу, которая, наговорив нервных гадостей мужу, положившего на алтарь любви самое себя, умиротворённо засыпает на его коленях, не боясь, что он не придушит её во сне.

-  Фи, не придушит – фантазии ноль! Твое сложноподчинённое подтверждение напоминает вяленую воблу. Ясно вижу, продерётся читатель-горемыка сквозь твои запятые, и нарисуется в его голове скучнейшая картина: на коленях мужа, в обруче рук спит зареванная психопатка-жена, а он замер истуканом с самодовольными чертами на лице: видели, до чего люблю? даже в трахею ей не вцепился. Нет бы, нежнейшей пастелью положить хотя бы пару трепетных мазков: тепло ненаглядной наполняло его, волнующими толчками отзываясь в сердце и голове, руша страх разбудить её, от чего он, то прижимался щекой к волосам милой, то чуть поглаживал зарумянившиеся щёчки и прочие приятные округлости.

- Ха-ха-ха, мазнуть по округлостям!

- Не  ржи! Ну прорвалась застарелая тоска по обходительной руке ненаглядного, сколько я тут у тебя болтаюсь! по крайне мере, откровенно.

- Светлана Владимировна, простите, не удержался не подковырнуть! Я искренне признателен Вам за помощь. Летите.
       


*  *  *  *  *



Неожиданная и всё же закономерная дружба Светланы с главной принесла Туманову лишения томящим одиночеством и вызвала у отдельных членов экспедиции  резонанс осуждающих сплетен. Он, понимая, что тесные отношения с начальством воспринимались и комментировались обществом традиционно негативно, на язвительные вопросы женщин отвечал советом обратиться лично к Волгиной, а, случись, любопытствовала мужская особь, посылал тайного завистника монаршей благосклонности по самому популярному адресу. Правда, у мужиков через недолгое время, как говорится, оный вопрос для открытого обсуждения с повестки дня был снят, оставшись темой для личного внутреннего пользования. Охоту поддеть Туманова отбивали впечатляющие слухи о его жёстком пресечении оскорбительных подозрений на счёт тесных отношений его жены и Волгиной. Произошло всё на одном дне рождения сотрудника, отмечаемого по заведённому правилу в стенах родного кабинета геофизического отряда, когда торжественная и весёлая фаза праздника исчерпала себя, и девчата, наведя порядок,  оставили мужчин, созревших для «деловой части ужина». Товарищ,  обеспокоенный сомнительным бескорыстием странного мезальянса, опережая развитие производственной темы, взял в карьер: «Туманов, хочешь через жену в начальники прыгнуть?». Туманова устраивал взятый темп интервью, и он коротко бросил: «Здесь и сейчас». Вызов, абсолютно лишённый компромиссных и риторических теней, захмелевшую компанию не насторожил; лишь пара миротворцев  вяло предложила оппонентам: «Бросьте, парни». Обычно закипающие страсти, связанные с работой гасли после непродолжительной перепалки, но здесь была затронута честь семьи и команду: к барьеру! никто Туманову отменить не мог. Мордобой был стремительным, коротким и на редкость кровавым. В фильмах, по закону жанра, тёмная сила сокрушается и правда берёт верх, но в жизни супротивники сходятся вооружённые силами, какие бог послал, и часто опорой правой стороне служит бодровское: «В чём сила, брат? Сила - она в правде…». Противник Туманова был жилист, мускулист, не трус и, получив первый удар в глаз, моментально забыл о первопричине звона в голове, вскипев азартом кулачного боя. Через мгновение загудело и у Туманова. Боксёрских увёртки для слабаков: забрала не то чтобы были открыты, их вообще не было, и по лицам били сильно, неаккуратно, в запале не чувствуя боли. Коллеги, всполошенные прямо-таки зверским побоищем, растолкали чёрного и белого рыцаря  по углам. Туманов, чтя правила этикета, обязывающие в руках товарищей не совершать вырывания и бросания, с задором спросил: «Ещё хочешь?». С противоположной стороны не мене бодро и без злобы прозвучало: «Хватит. Оба наелись. Нальём?». Собственно, неважно, кто повержен, кто стоит – главное, как в Хатанге, показать неотвратимость беспощадного наказания, невзирая на физические данные обладателя длинного языка или не устоявшего перед нашёптываниями беса зависти.
Что для мужика заплывший глаз, свёрнутый на бок нос и прочие последствия наставления мудрой черепахи Тортилы: «Надо драться, так дерись!» - только знаки отличия воина, что он, пусть не персов в битве при Фермопилах, но, например, у гастронома №7 он, точно, осадил трёх негодяев, оскорбивших хромую девушку. Совсем иное душевно-сердечные раны и лишения. Здесь, откройся мужик нараспашку, ещё подумаешь: кто глубже зарывается в страдания - он или она (женщина)? Вот и Туманов – вчера получил, утром забыл. А каждый заход Светки к Волгиной (нечасто, но надолго) томил его вынужденным одиночеством. К Надежде-то они хаживали вместе, сидели рядышком и,  единственно из тактичности, чтобы не дразнить её ревнивое одиночество, вели себя чинно, одолевая взаимное притяжение. У Волгиной Светка гостила одна. Их разговоры не предназначались для мужских ушей, от чего он или гонял чаи с вахтёршей в конторе, или в условленный час бежал в соседний дом, где имелся телефон единственный на весь околоток.               


 
Туманов рассматривал в зеркальце своё лицо, больше похожее обилием цветовых пятен (пока, по причине их свежести, только  лилово-красных тонов) на карту Европы. От богатого разнообразными событиями  вечера он имел приятную для себя возбуждённость, вследствие чего, корча рожи, капризно вопрошал дамский предмет:

«Свет мой, зеркальце, скажи!
Да всю правду доложи:
Я ль на свете всех милее,
И румяней и белее?»         


Между тем, Светлана, оповещённая вахтёршей через упомянутое выше средство связи, что её сокол ясный, приукрашенный во время пышных торжеств и в веселейшем расположении духа, направился домой, сидела у Галины, ловя чутким ухом коридорные шумы. Выждав достаточную паузу после пересечения Тумановым родного порога, она лазутчиком прокралась в комнату. Внешний вид ненаглядного и пушкинские строки полностью подтверждали донесение симпатизирующей ей тёть-Маши. Туманов, заметно удивлённый неожиданной материализацией несравненной Светланы Владимировны, машинально сделав повторный запрос: «Свет мой, зеркальце, скажи…», потянул ватрушку разбитых губ в улыбку.

- Шветик, - томно простонал он.

- Шветик, забрав важный для каждой женщины атрибут, также неожиданно, как появилась, рассерженно, с обидной практичностью возмутилась, - Свет твой и скажет и спросит! Ты доложи мне, самовлюблённый тип, как прикажете теперь с Вами целоваться?

- Обескураженный бездушным прагматизмом Шветика, Туманов осел на диван, шепча, - Мои раны… мои раны тебя не ушасают, не вопят вопросом: «Што, што проишошло?».

- Светка, подбоченясь, издевательски передразнила, - Мои раны, мои раны! – Склонившись к нему, она упёрла указательный пальчик в его заметно деформированный нос. - Запомни, на тренировках и соревнованиях я наполучала удовольствий от вывихов и растяжений до переломов; прикладом автомата мне вышибло плечо (ох, тогда мамуля папуле всыпала!), а о  синяках,  пальцах, стёртых в кровь о гитарные струны, я уж распространяться не буду. Поэтому меня давно не впечатляют лицевые последствия мужских глупостей. Ты мне лучше объясни, как и почему ты посмел лишить Светлану Владимировну законного удовольствия, притащившись домой с такой отбивной вместо приятной наружности?

- Туманов вскочив с дивана, заметался по тесным квадратам комнаты, задыхаясь рвущимися наружу негодованиями, - Ты сексуальная практикантка... не то! ты циничная сексуалистка… чёрт! для твоей эгоистической жажды наслаждений невозможно подобрать слова!

- Светка, изловив мужа, запутавшегося в характеристиках её сладострастной натуры, притянула его к себе за более-менее уцелевшее в бою ухо, тихо прошептав, - Я не желаю заниматься любовью с душком некрофильства.

Слово Туманову было незнакомо (подобные термины из сексологии в то время ещё не имели широкого распространения и не стали обычными для человеческого общения), но зловещий тон ненаглядной на интуитивном уровне доносил его, определённо, пакостный смысл. Он требовательно бросил, - Поясни! Светка ровным голосом, словно ученикам на уроке, пояснила, - Некрофилия – секс с покойником. Туманов замер. Медленно повернув голову и пристально посмотрев в глаза жене, продвинутой в знание иностранных слов, так же медленно забрал у неё зеркало. Около минуты он с тревогой рассматривал своё отражение, вернув зеркало, опустился на диван, несколько раз икнул и, завалившись на бок, захохотал.      
          

Через истеричное веселие пробился стук в дверь. После крика хозяйки: войдите! в комнату влетела Галина, зацепив Светку под руку, утянула к себе. Светик, - зачастила она, - новости, последний выпуск! с пометкой – срочно! Главная тема: твой весельчак...

- Убил? – прервала Светка начало информационного потока.

- Тьфу, дурочка, у Генки такая же рожа расплющенная только и всего! Повод, причина…

- Я? – с грустью оборвала подругу Туманова.

- Галина фыркнула, - Только без мании величия! – ты, но косвенно. Не перебивай. Генка имеет грешок карьеризма, ну и, хлебнув до полной непосредственности, высказал подозрение, что ты у Волгиной полянку в конторе для милого топчешь. Сцепились. Лупасились от души, потом мировую опрокинули. Я, честно, сплетням не верю – ты же простодыра бескорыстная. А Генка хороший парень, да видишь, при страстишке порулить (есть у него талант руководителя) везде ему происки конкурентов мерещатся. Дурачок – их с Тумановым профессиональные направления только в тундре случайно на маршрутах пересекаются.

- Светка недобро усмехнулась, - Я хитрая, беспринципная, меркантильная жаба – поимей за простодыру! – ужинаем у тебя. Относительно полянки - секрет – никому! проболтаешься, башку к чёртовой матери оторву! Наталья Васильевна, сама, без намёков сказала: «Хочешь, твоего скитальца в контору определю? без блата – вакансия чистая». 

- У Галины глаза на лоб полезли, - Что любовь с нами женщинами выделывает! Волгина, из-за сострадания к тебе…. Офигеть! – торопливо схватив Светку за руку, она заверила. – Ты не подумай, Туманов твой и так заслуживает должности начальника, все знают – грамотный, упорный спец. Уж на прибрежке тогда чудо сотворил!    

- Туманова, вдруг уронив голову на плечо Галине, заревела, - Я отказалась… мне плохо без него… но я не могу его оставить возле себя… а-а-а-а-а...

- Говорили? не соглашается?

- Сам предлагал, если я захочу…Я хочу…но не хочу…а-а-а-а-а… я люблю его…

- Галина, вроде бы не в лад слезам подруги, закипела, - Какие сволочи мужики! Давай первого попавшегося в коридоре отдубасим, только холостого, беспризорного – за крепостного-то его жёнка нам бельмы высадит!

- Светка отшатнулась, - Ты серьёзно?

- Нет, тебя взбодрить, а по совести – ух, как хочется! – хихикнув, Галина с великой досадой пожалилась на ушко Тумановой, - Колька до обеда в конторе просидел, вертушку ждал. Дали отбой. Только взялся меня совращать, в коридоре заорали: «Колян, переиграли – вездеходом попрём! машина под окнами!». И что? не сволочи?

- Светка выпустила жало - обобщение, включающее таким образом и Туманчика, ей не понравилось, - Кто б говорил, весна придёт, фьють! – и улетела.

- Предательница английская!

- Давай мы с тобой подерёмся, выпустим пар?

- Ага, с самбисткой-то?

- По-честному – без приёмов – ногтями, зубами, за волосы.

- Галина засмеялась, - Слушай, бросай школу! с такими характером и талантами в поле тебе цены не будет: конфликт возникнет - погасишь; кто забузит, нервы трепать начнёт – загасишь.

- Что ты! стыдно признаться, мне иногда кажется, что я о своих ребятах больше думаю, чем о Туманове.

- Пусть привыкает – своего родишь, автоматически на второй план отлетит.

Галина испугалась - показалось… нет! она точно успела заметить, как после её слов, тронутое смущением лицо Светланы на миг сменила каменная маска, смятая от дикого напряжения судорожными чертами. Исчезнув, она напоминала о себе только пятнами  расширившихся зрачков. Растущая, веющая холодком жалости   догадка: она не может…, была срезана шумным появлением Туманова. Где моя антагонистка некрофилии? Светик, я совсем омертвел без тебя! Ты хочешь стать вдовой? – свистел и шипел он разбитыми губами. Галина, стараясь замазать подделку: я ничего не заметила, захохотав басом, заслонила Светку спиной. Сгинь, нечистая! – зарычала она, - несчастный ребёнок едва от страха оправился, а ты и сюда со своим ростбифом окровавленным припёрся!

- Эта, испугалась? ой не могу! ха-ха-ха! - её мамуля, при попустительстве профессуры, на вскрытие водила. Вспори я себе брюхо от горла до пупа, она ещё пожурить может: «Мог бы и поаккуратнее полоснуть – шов на змею ползущую будет походить, а я, видя гадов, даже на картинке, аппетит теряю».

- Светка поняла: от Гали не ускользнула моя боль. Сначала она хотела, будто ничего не было, подыграть ей, но, не желая скрывать вдруг накатившую благодарную нежность: рано или поздно узнают, обняла её и прижалась щекой к голове. Туманов гнусаво заканючил:

 - И меня так, и меня.

- Галина, «прочитав» знак Светкиного чувства, с лёгкой хрипотцой предостерегла, - Не испугаешься? – жаба твоя жёнушка – сама призналась.

- Я ли забоюсь? Я ли классику не читал? – один поцелуй – красой писаной станет!

- Э, нет, давайте без раздражающих факторов – Колюнчик в тундру укатил. Выбирай: ужинаем у меня или катитесь к себе чары колдовские снимать.

- Туманов хохотнул, - Конечно, ужинаем! эту-то земноводную я туда - обратно раз десять превратить успею. – Попросив жестом не отвечать, он серьёзно сказал, - Света, я уверен - Галя рассказала, прости, не сдержался.

- Галя высвободилась из Светкиных рук, - Точно, жаба! – мужик вот-вот на колени грохнется, а она и ухом не ведёт. Хватит виснуть на мне, иди, разок превратись.      
       


*  *  *  *  *

- Всё?

- Всё.

- Ой ли? выходит, Володькину линию, ты считаешь, мы себе нафантазируем каждый на свой вкус?

- Я, знаете ли, у нотариуса не заверял, что описание жизни любого персонажа берусь вести до могильного камня.

- Не надо нам романа внутри романа – отметь главные пунктиры жизненной линии – и дуй в следующую главу.

- О, боги! меня Тумановы, за растрату страничного фонда, с продуктами жизнедеятельности сожрут.

- Враньё и клевета!  - они тебя за личные истории шпыняют.

- Ладно, вот вам главный пункт.

В редкие вечера и ночи, если маме становилось лучше, и дежурить по очереди у её постели не было надобности, ребята были вместе. Протопив печь, они, багровые в свете углей, сидели у раскрытой дверцы и пекли на углях картошку. Время от времени, не сговариваясь, они поворачивались лицом друг к другу и целовались губами, чёрными от горелых «мундиров».
Мама умерла, но её смерть, вернее бессонные ночи, грязное бельё, «утки», связали  Юлю и Володю навсегда и чтобы появились новые жизни: мальчик, мальчик и девочка.
         
   



Глава – Светка летит к мужу в тундру.


Наступило первое Светкино заполярное лето …


- Светлана Владимировна, Вы позволите мне сказать несколько приятных слов о тундре?

- Что ты меня постоянно дёргаешь? Туманов для тебя не авторитет? Или ты меня за деспота семейного держишь?

- Сударыня, да к нему обращаться одно, что какому-нибудь Ваньке спрашивать у собутыльника Петьки: «Петруха, век молиться за тебя буду! разреши за пузырём сбегать».

- О-о-о! Забил ты мне мозги общественными делами в конец! За день, бывает, о милом поскучать забываю. Здесь один подлец, на козе драной не подъедешь! имеет дефицитнейшие, из-за тебя чёрт знает какие слова дурацкие приходится выговаривать! транзисторы, нужные моим парням для усилителя…

- Извините, что перебиваю, может быть: по рогам его, да промеж его? Мужик – он силу уважает; частенько за хамством и гонором трусливость свою прячет.


- Посоветовал! Народ и без того твоими стараниями, думается мне, уже больше милую девочку не учительницей видит, а разбитной  амазонкой в сварах на коммунальной кухне.

- Репутация, она, конечно… Хотите, я один секрет открою?

- У тебя от меня секреты?… Ох, ты и жук! Давай, давай свой секрет, не тяни!

- Я ж почему Ваши бойцовские качества эксплуатирую? Отвечаю, хотя конечно жалкая попытка: гложет совесть за: «… это след от мужских обид…»…

- Ха-ха-ха, это вы, значит, мужики косячили, косячите и будете косячить, а мне, выходит, почётная миссия поручена должки вам возвращать? Каков подлец! вместо того, что бы покаянную главу страниц на сорок сочинить, он советского педагога к руколомству приспособил и Немезидой назначил! Истинно по-мужски и придумал и поступил. У меня, впрочем, мелькали догадки, да всё говорила себе: «Думай о человеке хорошо, плохо всегда успеешь».      

- Я, как на исповеди, а Вы…

- Извиняйте, я не святой отец, без выволочки удовольствие себе  составить не могу. Подожди, одна неясность, почему я и правых и неправых крушу?


- Не устоял, последовал за выводом из постулата маменьки Вашей, глубокоуважаемой мной Людмилы Сергеевны: «Мужик не сегодня, так завтра обязательно пакость учинит, от чего не грех и самого положительного при удобном случае вздуть».

- Хорошо, разобрались, попрошу об одном: не увлекаться.

- Согласен, согласен! Так, я могу считать?...

- Можешь. Начинай вашей любимой природной зоне панегирики возносить.

- Ух, память просто разбегается! с чего бы начать?

- Чудак, с чего же ещё? с весны.

- Э, Светлана Владимировна, случится в тундре побывать, поймёте мое затруднение. Тундра, она, как голая женщина на футбольном поле, в любое время года прекрасна своими особенностями.

- Нет, дружок, давай без баб! Я, зная, сколько их в полевых отрядах работает, не хочу, да заскриплю зубами в постели пустой без ненаглядного.

- Вам ли беспокоиться? У Туманова мужской коллектив – он да рабочий. До геофизиков, чисто теоретически, если, предположим, бес одолеет, километров сорок. Можно сказать: в стерильных условиях находится, ни одной бациллы разврата рядом.

- Мы бациллы? Мы бациллы разврата? А кто за пятнадцать километров, год и дату опустим, взялся тащить рюкзаки с хлебом двум милашкам из соседнего отряда?!

- Не, не, не, я тогда был лицом, пострадавшим по слабости характера, поддавшись на уговоры товарища, беспокойного по этой части, составить для отвода глаз компанию, как говорят сейчас: гуманитарный конвой.

- Ладно, клеветать не буду, ты действительно, проклиная и матеря своё слабоволие, тащился с рюкзаком, забитым буханками хлеба, к балку, то появляющемуся, то исчезающему за очередным увалом, кажущимся, что он не приближается ни на метр. Ха-ха-ха! Ох, я ржала, когда наткнулась в твоей голове (вот где бардак!) на эту историю! Ай, девчата молодцы! Не забыл? они за хлебом пришли, по запарке выгруженным из вертолёта у вас, и в бане за одно  помыться - на подбазе какая баня? – тазик и чайник на печке. Они лишь почуяли, что напарник твой прямо рвёт глазами на них футболки и трико, более выделяющие, чем скрывающие вожделенные формы рельефа их упругих тел, перемигнувшись,  как бы ненароком обронили, что им страшновато одним возвращаться в пустые балки. Представляю рожу тундряного Дон Жуана, когда он еле двигая ногами, поднялся по трапику балка и, открыв дверь, увидел зад топографа Петровича, чертившего при свете керосиновой лампы схему выполненных работ.

- Ха-ха-ха! Видела бы ты, как он пёр без остановки до нашей палатки, кипя злостью от женского коварства!

- Очень приятная для женского сердца новелла. Теперь берись за палитру, рисуй свою тундру-разлучницу.

- В  другой раз,  с Вашего позволения, пройдусь эпитетами и прочими литературными приёмами по её милым чертам. У меня ведь для Вас сюрприз имеется!

- И ты, и ты…У-у-у! Я сейчас сдохну от злости!

- Не успеете, начинаю: шли первые дни июля…
    


 Шли первые дни июля; Туманов был в поле. Светлана фактически находилась в отпуске, однако всё свободное время она посвящала школе, сжимая, таким образом, одиночество до размеров полярной ночи с её незаходящим солнцем. Большая часть учеников улетела на каникулы в тёплые материковские края. Светка, фонтанирующая идеями коллективного досуга, собрала под своё крыло остатки школяров от первого до десятого класса. Преодолев инертность родителей, она пробудила их подзабытое детство и хронически заразила праздником общения с детьми, совместными вылазками на природу. Поселковые лётчики, привыкшие к россыпи ребятни у костров в тундре, на берегах реки или моря, чуть снижаясь, приветствовали их, покачивая крыльями или чуть заваливая вертолёт то на один, то на другой борт. Ни одну организацию не минули экскурсии любопытной детворы под предводительством пробивной Светки, а самые старшие не раз побывали на кораблях, стоящих под разгрузкой на рейде, и в воинских частях.

Фу, устал перечислять. Думаю достаточно. Нет,  забыл чисто женскую струю. По вечерам кабинет домоводства превращался в швейную мастерскую и салон мод. Там кипела работа непостижимая для мужского ума своими терминами, восклицаниями, восхищениями и прочей женской абракадаброй. Любой мужик свихнул бы мозги, пытаясь перевести на нормальный язык дамскую тарабарщину: здесь узкая кокетка, юбка гофре, пришьём клапаны, шов Ришелье и т.д. Ха-ха-ха, пытался перевести на человеческий, кое что слепилось: худенькая кокетливая особа из резиновой гофры сделала юбку  и хочет пришить к ней, скорее всего автомобильные, клапаны. Прицепить деятельного кардинала к перечисленным действиям моей фантазии не хватило. Примем шов его имени за оговорку. Вряд ли первый министр Франции в свободные минуты от государственных дел махал иглой над кардинальскими одеждами.


Чуть, за насмешками над дамскими увлечениями, не забыл одну историю с некоторым философским оттенком.


В одном из походов на речку, разношёрстный по возрасту отряд Светланы, накрыли туман  и моросящий дождь. Всё бы ничего, да балок, на который они рассчитывали в случае непогоды, предстал перед ними наполовину сгоревшим. Видно пожар произошёл совсем недавно и по вине, скорее пьяных, ехавших на прииск, поэтому в Посёлке о нём ничего не знали. На их счастье, когда они,  порядком промокшие, собрались в обратный путь, подъехала вахтовка с буровиками. Машина была набита людьми до отказа. Как всегда к возвращающимся с работы подсел народ, желающий попасть в Посёлок, не дожидаясь транспорта, идущего на пару дней позднее. Обычное и святое дело. Парни и мужики, пересев на рюкзаки и мешки, уступили места девчатам старшеклассницам, а мелкоту устроили на коленях. Светлане с гитарой, они, из вполне понятного корыстного намеренья, освободили место на переднем сиденье лицом к остальной публике. Она не обманула их желаний, но сначала, чтобы отвлечь и развеселить приунывших младших ребят, взялась петь задорные песни из мультиков. Через пару песен не только туристы-неудачники, но и буровики, совсем недавно травившие забористые анекдоты «про это», откровенные истории о приключениях с чужими жёнами и безотказными девахами, дружно подпевали:
 

«С небольшого ручейка начинается река,
Ну, а дружба начинается с улыбки»


Они пели, и казалось, словно грязная короста, наросшая за однообразные дни работы, пьянок и суетой взрослой жизни, отлетала с лиц, обнажая чистое и светлое, таящееся в душе каждого человека. Совсем удивительное произошло в общежитии, где жило большинство буровиков. Мужики, отоварившись в магазине водкой и вином, по обычаю собрались в одной из комнат отметить возвращение из тундры. Увы, пьянка не клеилась. Организмы, иссушённые двухнедельным отрывом от винно-водочного отдела, были в недоумении: мужики, наполнив рюмки, но объединённые какой-то общей грустью, задумчиво смотрели на их волнующие формы и содержание, вызывающие горячечный блеск глаз.

Не думайте, настолько безответственно завираться я не буду. Меланхолия, кротко коснувшись мягкими крылами буровых душ, отлетела, и они крепко приложились к зелену вину. Гулянка пошла по накатанной дорожке. Только… только через некоторое время комендантша общаги, делая профилактический рейд по комнатам отдыхающих на свой лад тружеников долота и желонки, замерла в изумлении: из комнаты, переполненной захмелевшим народом, не доносились обычные маты, горячие споры и бубнёж на буровые темы. О, чудо! через дверь неслось могучей рекой из пьяных голосов:

«Вместе весело шагать по просторам, по просторам.
И конечно подпевать лучше хором, лучше хором!»


Видно прикоснувшись к детству, они стали чуть чище, добрее. А в памяти иногда, расцвечивая серую нитку будней, нет-нет да  зазвенит им маленьким колокольчиком  воспоминание о переполненной вахтовке с весёлыми детскими песнями.          
 


В этот день Светлана была в школе. В актовом зале она с ребятами готовила небольшой концерт для родителей. После обеда её пригласили к телефону – звонили из экспедиции. - Света, - в трубке зазвучал бодрый голос подруги, Натальи Васильевны, - к мужу в тундру хочешь? Завтра будет борт. Если можешь, зайди сейчас ко мне. - Да, - пролепетала Светка, ошалев от свалившегося подарка. - Положив трубку, она медленно пошла в зал. Радость от приближающейся встречи с мужем постепенно сменялась чувством неловкости и стыдом – она бросает, предаёт своих ребят. По-другому она о себе думать не могла. Светка вошла в круг хохочущей ребятни и, прислонившись к стене, тихо сказала:

- Я не знаю, что мне делать, решайте вы: лететь или не лететь.

Юные артисты с изумлением посмотрели на несчастное лицо с нависшими на глазах слезинками обожаемой, всеми любимой учительницы, часто за глаза называемой уже мамой-Светой:

- Что случилось? Куда Вам лететь? У Вас неприятности?

- Завтра я могу улететь к мужу в поле.

Все облегчёно вздохнули и наперебой закричали, - Летите, летите!

- А вы, наш концерт, всё задуманное нами? Нет, нельзя, я буду считать себя предательницей!

Девчата постарше обняли Светлану, вытирая ей платочками прорвавшиеся слёзы.

- Ничего не отменяется: мы с ребятами справимся, и родители помогут. Вам обязательно надо лететь!

- Правда, вы не обидитесь? Мне так неловко.

- Летите, летите! Вы и так только ночью не с нами, а если походы на природу считать, выходит сутками. Летите – мы справимся. Но постарайтесь вернуться быстрее – с Вами лучше.

 Бедная Светка! С детства запомнившиеся слова маленького Принца: «Мы в ответе за тех, кого приручили» цепким якорем совести удерживали её на месте, не позволяли поддаться искушению, принять вольную. Её лицо, далеким огоньком костра, то вспыхивало радостью согласия, то гасло за туманом стыда.

Ольга, староста класса, взяла Светку за руку и бесцеремонно потянула к выходу.

- Светлана Владимировна, довольно Вам, словно у камня на перепутье, сомнениями изводиться! Ни каких: я остаюсь. Да, ребята?

- Да, да! – дружно заорала вся ватага, - Ни каких: я остаюсь!

Светка высвободила руку и, остановившись, уже во всю улыбаясь, не скрывая прорвавшейся радости, тихо спросила, - Ну, я пошла, да?

Подопечные, вынужденные прибегнуть к некоторой фамильярности, дружно надвинулись на неё.

- А ну быстро домой -  иначе передумаем!

Светка сначала нерешительно сделала несколько шагов, затем, точно маленькая девочка, вприпрыжку побежала к выходу. В дверях она повернулась, помахала рукой и помчалась по коридору.

Жаль она не могла услыхать слова девчат, - Счастливая наша Светлана Владимировна…



Светка без стука влетела  в кабинет главного геолога. Наталья Васильевна, привыкшая к эмоциональности подруги, указав на стул, спокойно сказала, - Садись, переведи дух. Наверное, неслась так, что вахтёрша и заметить не успела Ваш светлый образ на входе, - помолчав, продолжила. - Я немного виновата перед тобой. Неделю назад был рейс к геофизикам. Туманов недалеко от них работает, можно было подсесть к нему, тебя на несколько часов погостить оставить и на обратном пути забрать. За работой,  спешкой не сообразила подумать о тебе. Извини. Теперь исправляю свой промах. Завтра, если надумаешь лететь, приходи к девяти в контору. Предлагаю два варианта: пара часов с ненаглядным – и назад; или неделя – геофизики опорную сеть будут залётывать, с их вертушкой  вернёшься.

Светка выхватила гудящей от счастья головой одно: неделя, как Туманов в их вечер встречи лишь слово: напротив. Подскочив со стула, она, точно боясь, что суровая по жизни геологиня может и передумать, умоляюще зачастила, - На неделю, на неделю!


Лично мне выражение лица Натальи Васильевны, после полученного экспансивного ответа Светки, показалось похожим на лицо рыбака удачно подсёкшего рыбёшку. Впрочем, это моё субъективное впечатление.   


Геологиня обошла стол и усадила на стул взбудораженную подругу. Несколько раз, пройдясь по кабинету, подошла к двери незакрытой Светкой, плотно притворив её.

Чёрт, чёрт! – заругался я, подобно Чичикову, изведённому корыстной тупостью помещицы Коробочки. - Недоумок, не под дверью надо было топтаться, а просочиться следом за Тумановой! Изрядно помяв ухо о замочную скважину, мне удалось разобрать лишь последние слова – слова Светланы:
 
- Конечно, понимаю, обещаю, Наташа.      



Погода установилась по выражению местных лётчиков: миллион на миллион. Небо гудело от взлетающих «Аннушек» и «восьмёрок», заходящих на посадку тружеников АН-12, пассажирских АН-24. Три последних дня пришедшие с моря туманы издевательски ползали по побережью, томя авиаторские души. И сегодня (ай да Илья!) – летим, летим со Светкой к Туманову, на речку с трудно выговариваемым названием подобным таким: Зучаамнонкываам или  Намномкываамкай. Чукотка, однако!



Вертолёт сел, не выключая двигателей. Какой-то парень и Туманов с рюкзаками подбежали к открывшейся двери борта. После того, как наш полевичок увидел в проёме Светку, он до возвращающих в реальность штормовых поцелуев ненаглядной  ничего не помнил. Лётчики, отдав дань любимой забаве, поутюжив вихрями от винтов прилипших друг к другу супругов, быстро набрали высоту. Скоро «восьмёрка», превозмогая любопытство, ушла за перевал.


Зная не хуже меня горячую парочку, вы, надеюсь, представляете, в сколь затруднительном положении я нахожусь. Остаётся уповать  на благоразумие женщины. Правда, наши ребята один другого стоят, и надежда с гарантией весьма зыбки. Хотя их легко понять: сопки и тундра, залитые солнцем, чувство - они одни подобно Робинзону на острове до появления Пятницы, каждого из нас с удовольствием подтолкнули бы на любое сумасбродство. Фу, отлегло, напрасно переживал: извилины Туманова, расплющенные свалившимся с небес «счастьем» и его поцелуями, к моему удивлению сгенерировали не действия, а естественный вопрос:
 
- Как, как ты здесь оказалась?

Хотя естественность вопроса слегка отдавала тупизмом. Получалось, ненаглядная появилась сама по себе, не пользуясь никаким транспортным средством. Подруга, не отличающаяся в данный момент мозговой деятельностью от милёнка, пошла по одной колее с ним:

- Я к тебе прилетела! На вертолёте!    


Гы-гы-гы! Видно мы не заметили в ручье корабль с алыми парусами или паровоз, шипящий парами между палаток, увитый цветочными гирляндами.


- Туманов выдохнул эхо, - На вертолёте… - и, на конец, очнувшись, подхватив её на руки, заорал. - Светка, ты, прилетела ко мне, Светка!

- Да, да, - завизжала она, выдавая сюрприз, - на неделю, на неделю!


Стоп! Надо чумовую чету заводить в палатку. Там уже несколько минут голосом одного известного нам товарища вопила рация, - Сахарин-22, ответь Сахарину-8!


Светка, замерев на руках любимого, обняла его за шею и, откинув голову в сторону палатки, с лёгким разочарованием спросила:

- Мы не одни? Там второй студент?

Туманов, находясь под влиянием эйфории, соображал медленно и, услыхав малоразборчивые человеческие крики, засомневался: а одни ли они здесь? Опустив свою «драгоценность» на землю, он напрягся точно пойнтер, но прислушавшись к воплям, облегчённо выдохнув, тихо сказал:

 - Так и спятить недолго –  это рация разрывается.

Чертыхнувшись, Туманов закинул на плечо увесистый рюкзак Светланы и, обняв, повёл её в палатку. Шли молча. Он был несколько озадачен напористым призывом геофизиков. Вертушка только улетела и никаких новостей, приказов, сюрпризов, кроме сюрприза в виде ненаглядной, не принесла. На утренней связи  лишь предупредили: к тебе подсядет борт – высадит рабочего и заберёт заболевшего студента; приняли список выполненных работ. По профессиональной линии его советы не требуются точно – там своих «зубров» хватает; прибор, если раскокали, опять мимо – этого добра у них навалом; людьми выручить не может - лишнего человека у него нет… Э, а рабочий где?!

Вот здесь Туманов напрягся. Напрягся он! А знаете почему? Да потому что, его вопрос был более похож на крик прохожего: караул! раздеваемого лихими людьми в тёмном переулке. Сердце тронул сквознячок, потянувший в прорехи ярких одежд нежданного счастья.

Светка, бурлящая радостью встречи, диалог  с собой не вела, она предвкушала продуманный до мелочей романтический вечер при  свечах, с экзотическими фруктами и импортным вином (навигация в Посёлке шла полным ходом).


Такими сиамскими близнецами, каждая голова которых думает о своём, они вошли в палатку.


Он медленно взял микрофон, щёлкнул тумблер на передачу, мысленно ругнув радиста, так и не передавшего нормальную гарнитуру с пружинным переключателем, подрагивающим голосом ответил, - Двадцать второй слушает.

- Серёга, точно нашкодивший муж, виляющий перед женой, замямлил из сорокакилометровой дали, - Тут такое дело, дружище, понимаешь, некому на вариациях сидеть.

-  Туманов, сообразив, чего он хочет, зло ответил, - Я что – начальник партии или отдел кадров?

На другом конце эфира молчали, молчали и здесь. Но вдруг рация извергла отчаянный крик просителя, - Отдай, отдай нам Светика всего на три дня! Мы знаем: она у тебя!

- Кто б сомневался, вертушка и у вас садилась.

- Извините, она не просто садилась, она у нас и ждёт вашего решения.



Автор, - Туманов, ты же знаешь сколько «восьмёрке» до соседей лететь. Совсем Светкой голову отшибло? Ладно, время придёт, допрёт.


- Серёга, угадай, чего я сейчас больше всего хочу?

- Набить мне морду.

- Не угадал. Я хочу, пожелать вашему отряду провалиться в тартарары, к чёртовой матери в задницу!

- Дружище, любое, любое желание выполним: провалимся, залезем, куда пошлёшь, только (здесь жертва обстоятельств вновь взвыла) дай, дай нам Светлану Владимировну!

Прозревшая Светка выхватила у мужа микрофон.

- А моё мнение тебя не интересует?

- Светочка, Светлана Владимировна, зная Ваш кроткий нрав и деспотизм Вашего мужа, мы боялись возбудить его злобные чувства оскорблённого самолюбия, попросив сначала Вашего согласия!

- Светка злобно хохотнула, - Что вы моего мужа боитесь, я поняла по застенчивому тону переговоров. Я только не поняла, на сколько  моё мнение вам по фигу! - Не дожидаясь ответа, она, как мать на кухне в известный тяжкий для неё день, заорала в дырочки микрофона, - Клизма геофизическая, сдам в анатомический театр – как кота паршивого на куски порежут! - схватив Туманова за ухо, продолжила, - Вы все психи, вы свихнулись на своей работе, вы торгуете жёнами, словно рабами в древнем Риме! Остановившись на мгновение, она, засадив по столу кулаком, почти завизжала, - Психи, психи, чёртовы психи из-за вас мы, может быть, не увидимся до конца осени! Нам каждый миг дорог!   


 Далее последовала серия славных ругательств лондонских докеров – вестимо, на английском.


Получатели бурного отправления имели высшее образование и,  само собой, изучали иностранный язык. Хотя после окончания института их и так небогатый словарный багаж порядком оскудел, однако, позволил понять главные искренние пожелания Светки. Эмоциональный посыл просителям был столь силён, что сидящие у рации в палатке Серёги посмотрели друг на друга с одним выражением лица: когда она прилетит, а она однозначно прилетит, всех нас в клочья порвёт!
 
Серёга философски прокомментировал общее мнение, - Неважно, цель оправдывает потери. Наша задача – отработать участок.

- Думаешь, после её изуверств мы будем способны на трудовые свершения?

- Ну, если конечности нам оставит, вполне.

- А головы?

- Ой, не преувеличивайте их значение в трудовом процессе. Напиши кто наши биографии, ни у кого не останется сомнений, что мозгами в них и не пахло.

- Сурово, самокритично. Ждём ответа от молодожёнов или рискнём «погладить тигра»?


Тяжело дыша, Светка смотрела на рацию взглядом вынужденного иммигранта, окропляющего слезой фальшборт корабля, увозящего его от берегов Родины. Туманов, горько усмехаясь, мотал головой.

 Из динамика осторожно спросили:
 - Вы согласны, Светлана Владимировна? ждём с нетерпением. Вертолёт будет минут через сорок.

- Бедняжка машинально ответила, - Готова, даже рюкзак рассупонить не успела…

Светка замерла и растерянно посмотрела на мужа.

- Ой, у меня там подарки для тебя!

Туманов ринулся к ненаглядной.

- На фиг, на фиг подарки – у нас всего сорок минут, - горячо зашептал он в милое ушко под шуршание штормовки, стаскиваемой с отрады.


Я, конечно, паразитирую на творчестве гения, но опять воспользуюсь его придумкой. Вот так он в « Онегине» делал:

«…………………………………….
…………………………………….
…………………………………….»


- Увидев его округлившиеся глаза, Светка, продираясь через сбивающееся дыхание, спросила, - Что случилось?

- Рация, мы не выключили рацию, - с ужасом ответил  он.

Она, приподнявшись, посмотрела на передатчик и, рухнув на Туманова, захохотала. Незадачливый радист расслабился. Позитивная реакция Светика на непредусмотренную трансляцию в эфир, по его вине, недавних интимных событий не предполагала неминуемую, как ему казалось, взбучку. Собственно глазки пучило испугом Туманову не напрасно. Он знал: Серёга выключил рацию, но радист-то экспедиции, полевые отряды и буровые ожидающие вертушку оставались на связи. Народ повеселился по полной, и один остряк наградил нашу парочку титулом: Короли эфира. Со временем эта история потеряла остроту и  вошла в анналы экспедиции и посёлка. К Туманову прозвище не прилепилось – мужик, что с него взять, а за Светкой осталось только Королева. Правда и оно быстро отправилось на полку казусных историй, не выдержав конкуренции с по-настоящему ей подходящим: мама-Света.


Свят, свят, свят! Во глазищи, во гримаса! Всё-таки, женщина -  организм непоследовательный и нелогичный.


Замолчав, Светик медленно, точно вампир из фильма-страшилки восстающий из гроба, приподняла голову и вперила гневный взгляд в ненаглядного. Он зажмурился и, втянув голову в плечи, пролепетал:

 - Любимая, у меня…у нас не было выбора.

- Смотрите, какие рабы долга, выбора у них нет! Но меня, Светка впилась пальцами в его плечи, бесят не ваши дубовые принципы, а то, что я, как верная жена полевика-ортодокса, должна им следовать, играть по вашим правилам! - Светлана от бессилия что-либо изменить ткнулась головой в его грудь,  обмякла и излилась тихим нежным голосом, - Туманов, я люблю тебя, я не могу без тебя. Туманов, ты – урод, мой любимый, чокнутый, повёрнутый на работе урод. Вы все – чокнутые.
 







Глава – У геофизиков

Пилоты из сочувствия к разлучённым супругам сделали полный круг над скорбной фигуркой Туманова, прежде чем унести прильнувшую к иллюминатору прослезившеюся Светлану к паразитам-геофизикам. Но, стоило милому исчезнуть за вершинами сопок, её черты разительно переменились. Грусть, сожаление, обломки мечтаний о том, как они наедине с ненаглядным провели бы неделю, стремительно переплавились в план расправы над Серёгой. Закаменев лицом, она представляла: выйду из вертолёта, буду улыбаться; гадский гад поверит в моё смирение с судьбой; я первая подам руку в знак примирения и проведу бросок! Нет, мало! Я сломаю ему руку!

- Светка, ты размазня, тебя лишили такого-о-о…Переломай ему всё! – озлилась она сама на себя.


Лицо Светки исказилось злобной торжествующей улыбкой, похожей более на оскал пантеры, из-под носа которой непреодолимая сила утаскивала добытую антилопу. Случайно обернувшийся бортмеханик, сидящий в проходе в пилотскую кабину на откидном сиденье, наткнувшись на взгляд Светки, торопливо закрыл дверь.

Опомнившись, она зажмурила глаза и замотала  головой.

- Сумасшедшая, напрочь сбрендила!



Вертолёт улетел. Они стояли друг против друга. Серёга не стал извиваться  в извинениях. Смотря прямо в глаза Светлане, просто сказал:

 - Извини, проклятие какое-то: у Туманова студент заболел, у меня студенту болгарину вдруг жениться загорелось. Хочешь, дай мне по лбу.

Светка похлопала его по плечу.

- Забыли. Я уже говорила как-то своему ненаглядному, - Жена делит с мужем не только постель, но и невзгоды, и неприятности. Веди, показывай палаты.


- Да, семейная жизнь она такая. А мы баньку для тебя истопили – попаришься, смоешь дорожную пыль.

- Серёжа-а-а-а, - расцветая благодарной улыбкой, пропела Светлана, - спасибо! В посёлке с водой перебои; в тазике плескаться осточертело. Угодил, ой угодил.

Дамский угодник, опустив глаза, заелозил носком сапога по земле.

- Ты, это, пойми: жить с Томкой будешь.

- Кровавой развязки боишься?

- Боялся бы, отдельную палатку для тебя бы поставил.

- Лично мне всё равно.


Здесь Светка слегка лукавила. Хотя вины она за собой не чувствовала, но некоторая шероховатость в душе появилась. Ага! Чует кошка, чьё мясо съела! – злорадно подумают дамы, оказавшиеся в Томкином положении. И будут не правы: паспорт-то чистенький был; а уж с кем он там за семь тысяч километров шуры-муры крутил, спятившей студентке от рухнувшей на неё любви и в голову не приходило. Туманов к тому же клятву верности не давал и никаких бумаг кровью обоих не подписывал. По сему, ваши недобрые радости, подруги по несчастью, беспочвенны.


- Чёрт вас женщин разберёт. У нас тут был случай. Одна жениха прозевала и вроде ничего, чуть ли с соперницей не подругами стали, а на свадьбе, раз! - невесте на голову оливье вывалила.

Светка залилась смехом.

- Ай, умница, и я так бы сделала! Дурой бы потом себя считала, но сделала бы! Я опасная штучка! Когда к вам летела, представляла, как безобразно разделаюсь с тобой.

- Счастливчик – в рубашке родился! Передумала?

- Опомнилась. С головой я дружу – не тот случай кровь проливать. Правда бывает, не справляюсь с эмоциями.

- А если тебе Томка на голову гречневую кашу с тушёнкой пристроит?

- Вывалит, так вывалит. Я что, особенная, заговорённая? За всё надо платить!

 Серёга уважительно хмыкнул.


- Тогда я спокоен: членовредительство выполнению объёмов работ не угрожает.

- То есть, укокошь мы с Томой друг друга, ты бы о сорванной работе над нашими могилками горевал, а мы так – расходный материал? Светка, назидательно тыча указательным пальцем в грудь циничного эксплуататора, продолжила, - Не зря, не зря мамуля учила уму-разуму: «Запомни, доча, мужика можно в любое время отдубасить – не прогадаешь: он или уже, или неважно когда, но обязательно нашкодит».


*  *  *  *  *

- Светлана Владимировна, вот оно, вот оно мамулино поучение!

- Знаю! Отстань! Какая-то нервозная возбуждённость на меня нашла.

*  *  *  *  *


- Хм, Ваша мама интересные постулаты пропагандирует. Часом она не мужененавистница?

- Что Вы, сэр! Моя мамуля без ума от папули и Туманова. Ладно, достаточно один другого стращать. Где народ? На галерах?

- На них самых. Последние после связи впряглись в ярмо. Пойдёмте Светлана Владимировна, я Вам ваш чертог покажу, а то мы так до вечера в ответных любезностях пробарахтаемся.   


Сделав пару шагов от палатки, он услыхал чуть капризный голос Светланы, - Серёжа, помоги!

- Помогу, чем смогу, - шутливо сказал он, войдя в палатку.

Однако вместо объяснения проблемы, Светка, притаившаяся у печки, загородила выход из палатки и резко, схватив его за плечи, повернула лицом к себе.

- Миленький мой, хорошенький, как я истосковалась, изождалась такого момента – подарка судьбы. Сколько раз в постели с Тумановым я представляла – это ты, вместо его глаз видела твои!

Серёга побелел лицом, выпучил глаза и стал пятиться. Стол преградил отступление. Серёга пригнулся, чтобы не врезаться в брезентовый потолок и, запрыгнув на нары, забился в угол, глядя на неё, как Хома Брут на панночку, восставшую из домовины.

Бесстыжая домогательница последовала за ним.


- Мой милый глупыш, сладенький котёночек, иди, иди ко мне! Желание переполняет меня, - стягивая штормовку, продолжала она свои заклинания.

В отчаянии Серёга вспорхнул на стол.

Похотливая ведьма пришла в ярость, швырнув штормовку на пол, злобно зашипела:
 - Пренебрегать мной – большая ошибка, причём ничего не меняющая. Тебе не уйти, переломаю руки, ноги чтобы не сбежал и подарю наслаждение. Пусть так, но ты хоть десять минут будешь моим!   

Светка испустила злорадный смешок.

- Не зря, не зря папулечка меня по САМБО натаскал! – и игриво взглянув на окаменевшую жертву, сладенько протянула, - Будет больно, но ты не пожалеешь.

Серёга бухнулся на колени.

- Светочка, я не могу! - Туманов мне больше чем друг: он спас меня, рискуя уйти вместе со мной под лёд, вытянул из полыньи. Ты мне понравилась с первого взгляда, ты волнуешь меня, ты снишься мне!

Светка, опустив голову, медленно села на нары.

- Извини, Серёжа, переиграла, думала: похохочем, а вышла трагедия. Извини.

Он спустился на нары, достал пачку «Беломора», повертел в руках.

- Я закурю?

- Кури…

- Ты не переживай – я последний сезон работаю, потом в другую экспедицию переведусь.

Светка подскочила и замолотила кулаками по столу.

- Дура, дура, безмозглая дура, я всё испортила!

- Не мучай себя, я это сразу решил, лишь только тебя увидел первый раз. А не уволился весной – хотелось проект до конца довести: жалко, интересная площадь, рай для геофизики. Ладно, аномалий на мой век хватит. Прости, что дрогнул, проболтался. Понадоблюсь – зови, не стесняйся. Я поводов быть к тебе поближе искать не буду.

Серёга натужно засмеялся.

- Один на один с Вами находиться – предприятие весьма опасное для здоровья.


Оставшись одна, Светлана легла на нары и, свернувшись калачиком, стала водить по брезенту стены пальцем, приговаривая, ведя беседу сама с собой:

 - Светка, дура, психованная ненормальная, ты всё перепортила.

- Как это тебе пришло в голову?

- Ох, если б я знала, что мне взбредёт в неё. Честное слово! я и не думала отомстить, мысли такой не было.

- Ну, на фиг ты тогда всё это затеяла?

- Не знаю, не знаю я. Господи, тошно-то как! Серёжа, Туманчик, простите меня. Простите глупую Светку – она не нарочно, - завершила она диалог и заплакала.


Молодой девичий организм рассуждал на свой лад.
Какое было начало, какой полёт сладостных мечтаний! Уж казалось: всё, прилетели, муж рядом, впереди целая неделя! Хозяйка стыдилась мысли о тайной надежде (ребят-то она бросила): вдруг дожди, туманы  добавят к её счастью ещё несколько дней, но её женская эгоистическая составляющая бессовестно желала задержки. Увы, бедняжка ступила на поле, где личное приносилось в жертву работе. Однако, при всех её выбрыках, первый экзамен на жену-саратницу она сдала. О-хо-хо, только согласиться, принять - одно, а выдержать, не отступить – со всем другое. Поживём – увидим. Достаточно слёзы лить, спи Светка.
   


Светка проснулась, почувствовав чьё-то присутствие. Открыв глаза, она вскочила, увидев через стол Томку, с ужасом поняла: она проспала, ничего не сделала, чтобы, как положено, встретить человека, уставшего после работы! Но в глазах хозяйки палатки она увидела не заслуженный укор, а изумление и вопрос.
Томка, указывая пальчиком на отпечатки сапог на столе и нарах, оторопело спросила:

 - Чьи?

- Светка скосила глаза на следы и, повалившись на нары, захохотала. Одолев смех, призналась, - Серёгу разыграла: открылась в чувствах нежных, склоняя к близости, а он поверил и давай с перепуга по палатке  скакать!

- Томка, лишь успев выдать, - Ну, ты чумовая! – откинулась на нары, последовав её примеру.



Не будем тратить время на описание бытовых моментов, тем более Томка отмахала более десяти километров с прибором в руке, вес которого на пару килограммов меньше веса ведра с водой. Поверьте, в бане, после кочковатой тундры, на голодный желудок не сильно тянет на откровенную беседу.   


Через час  девчата вернулись из бани. Хозяйка, было по привычке, взялась за кастрюлю, разогревать ужин, но Светка предложила:

- Может, под импортные консервы посидим, поболтаем?

- Ему везла?

- Ему паразиту, - тяжело вздохнув, сказала Светлана.

- Видна не судьба полевичку венгерской ветчинкой побаловаться и сервелатом. Ха, так сказать, стал жертвой производственного долга. Давай, что в печи – всё на стол мечи! Признайся, только честно, милого-то всё равно жалко?

- Ой, жалко! На банках сидит, каждый день в холодный спальник забирается.


- Ха-ха-ха, нашла за что жалеть! Это – элементы романтики. Настоящий полевик продуктовым минимализмом и суровым бытом не заморачивается – одна работа на уме. И учти, подвезёт:  олешку подстрелит, свежениной побалуется; а там грибы пойдут, куропатки поспеют. О, рыбалку забыла: с весны до осени хариус, голец. Чёрт, так и слюной захлебнуться недолго! Давай, извлекай заморскую снедь!

Светка без колебаний выставила на стол все жидкие и твёрдые гостинцы, которые предназначались совсем для иного застолья.

Томка, полюбовавшись компонентами натюрморта с яркими этикетками, не принимая возражений Светки, половину вернула в рюкзак.

- Щедрость – замечательное качество, но так наказывать твоего добровольного отшельника мы не станем. Или романтический ужин при свечах отменяется?

Светка удивлённо взглянула на Томку.

- Поражена моими телепатическими способностями? Увы, примитивнейший житейский опыт. У нас у каждой в голове на генном уровне заложено: горящие свечи, вино, красиво нарезанные фрукты на тарелочках и изящные бокалы. Ничего не пропустила? А, сущий пустяк, хочешь, не хочешь приходиться включить в список мужчину, ради которого и затевается очередной классический балаган.   

Она опустила голову. Светлана молчала. Тома взяла её за руку.

- Извини, у тебя может быть такой вечер будет впервые, а когда не раз и уже с другим – романтика улетучивается вместе с надеждой, но обманываясь, заставляешь себя верить: он твой и единственный. - Томка вскинула голову и, пристукнув ладонью по столу, с негодованием воскликнула, - Да ты будешь меня кормить или голодом решила извести?! 

Желудки, подхватив её негодование, взвыли, - Вы, девки, совсем совесть потеряли, хотя бы жратву газеткой прикрыли, когда языками чесали! Садисты!

Пристыженные наиважнейшим органом человека, девы мигом вскрыли банки, нарезали колбасу и совместными усилиями кохинуровским карандашом провалили пробку внутрь бутылки с «Токайским» (у-у-у вкуснятина, божественный напиток – нам такого уже не попробовать!).

Тома налила благородную влагу в эмалированные кружки.

- Ну, Светочка, за твоё первое поле, за встречу!

 Девочки с наслаждением сделали несколько глотков и накинулись на содержимое банок. Пока было не до откровенных разговоров – одна из физиологических потребностей требовала немедленного удовлетворения. Желудки товарок, на конец-то, получив своё, законное, позволили мозгу переключиться на всякие там душевные тонкости. Усталость и тягучая сонливость дружно запротестовали: какие там разговоры! – Томочка с «самоваром» (то бишь с гравиметром) целый день пробегала, одним чаем на ходу перебиваясь. Светик с самого утра, по причине волнительного переживания  от скорой встречи с ненаглядным, росинки маковой во рту не держала. Между тем, золотистые токи венгерского нектара, проникшие в каждую клеточку девичьих организмов, знали своё дело, и одновременно с противоположенных сторон стола прозвучало, - Не обидишься, если спрошу?


*  *  *  *  *


Не переживайте, я не позволю импровизированному девичнику скатиться до: «Ты меня уважаешь?».
А так, между нами, женщины, под влиянием известных обстоятельств, произносят упомянутые категоричные слова?


*  *  *  *  *


Тома остановила жестом руки вопрос Светки.

- Света, давай я расскажу о наших отношениях с Тумановым. Ты освободишься от ложного чувства вины, а я перестану видеться тебе обойдённой соперницей.

Светка хихикнула.

- Значит, кашу на башку ты мне не вывернешь?

- Какую кашу?

- Серёга сегодня, переживая, вдруг мы тут одна другую поубиваем, рассказал, как на свадьбе одна подруга оливье на фату невесте вывернула.

Томка залилась смехом.

- Нет, до Зарины мне далеко: там южная кровь, не прощающая соперниц. Да и не за что мне на тебя ополчаться – не было у нас любви. Не скрою, имела на него виды как на мужа, но что-то удерживало от решительных действий. Поверь, мы даже не спали. Я, имея подобный опыт, не хотела через кровать затаскивать его под венец, он же, как настоящий мужик, а не блудливый кот, не пытался занырнуть в неё.

Томка с чувством треснула кулаком по столу, попав по краю тарелки. Посудина с кружком колбасы резво скакнула в сторону печки, разлетевшись на куски от встречи с трубой.

- Но, представляешь, гад Туманов, решая вопрос: быть со мной или нет? других не пропускал. Конечно, они (мужики) полигамы! Извини, тебя позлить не хотела, только согласись, как женщина, обидно ёлки-палки!

Светка махнула рукой.

- Ерунда. Я в первый день в общежитии незамысловатым тестом вычислила бывших, пригревшихся на груди ненаглядного.

- Ваша реакция мадам?

- Я его так поцеловала, что он без пояснительной записки понял: изменишь – я тебя грохну!

Томка, торопливо плеснув вино в кружки, зачастила, - Вот, Светочка, вот чего нам обоим не хватало: страсти, огня и именно с моей стороны! Зародись хотя бы малюсенькое чувство, его бы можно было так раскачать, так раздуть! Ты же, уверена, с  первого взгляда, лишь почувствовав первый толчок в сердце, свихнулась и не думала: что завтра скажут люди! Удивляешься, словно по дневнику «Сердечных тайн младой студентки» шпарю? Практически так, только ты сама есть раскрытые и дневник, и книга. Ты, как костёр, который хочет согреть всех, раздарить себя до последнего уголька.

Светлана наклонила голову и разрыдалась.

- Свет, ты чего? Свет, извини, я, правда, так тебя вижу.

- Ты угадала… У меня рак, Тома.


Томка слетела с нар, обняла ревущую Светлану.

- Прости, прости! Ну, уродка – растеребила тебя, прости!

- Ничего, оно само без посторонней помощи, бывает, прорывается. Ты не виновата – я действительно живу: вся, как на ладони, спешу, боясь опоздать, чего-то не доделать.

- Туманов знает? – осторожно спросила Тома.

- Знает, ещё до свадьбы знал. Хотела отделаться от него, не портить жизнь – не вышло, клещём впился паразит.

Томка тряхнула головой.

- Светик, чего обманываться: на такой случай любые слова бесполезны. Давай напьёмся и будем болтать не думая, что говоришь, понимают тебя или нет, перебивая друг друга, реветь и орать песни.

- Давай! Раз в год можно – мы ж не шалавы какие-нибудь - под столом каждый день не валяемся. Мы – дамы приличные!


Вклиниваюсь, пока приличные дамы не надрались вровень с сапожниками.

Серёга, предполагая: не чопорная салонная тягомотина затеется у девчат, а до крайности откровенный разговор, попросил остальных сотрудников к ним не соваться, даже на вечернюю связь не звать. Не поспоришь, тундра не Невский проспект и гости, новые лица редки как оазисы в пустыне, но, понимая важность момента, никто в заповедную палатку не стремился. Туманову, который, казалось, выскочит из рации от неуёмного желания услышать Светика, передали, - Их Светлость утомлённая государственными делами, попарившись в бане, дрыхнет без «задних ног».
А одна дивчина, перегнувшись через стол, крикнула в микрофон,  зажатый в руке Серёги, - Перебьёшься! Сдал жену на каторгу – и в ус не дует, мало того: ему ласковых слов хочется. Выкатывайся из сеанса, не засоряй эфир!
Знай народ о дневной трансляции в режиме  «Online», вряд ли изнывающий от тоски муж, имел такой низкий рейтинг у радиослушателей.


Один Валерка, известный своей лояльностью к женскому полу, по неизвестной пока причине, не проникся деликатностью просьбы.  К его чести, надо сказать, спроси его: зачем прокрался к запретной палатке? – не смог бы объяснить. Потянуло парня – и всё тут! Постучав и получив приглашение войти, он пересёк не порог - рубеж, за которым оставит в прошлом свою легковесную жизнь.

И так, Валерка предстал пред очами пирующих дев.

- С прибытием Вас, Светлана Владимировна, спасительница наша, - шутливо-вежливо обратился гость к Светке.

- Благодарствуем! – ответила она ему в тон, но гость уже переключил свою галантность на Томку.

- А Вы, Тамара Александровна, очень, очень посвежели после бани – прямо расцвели! – подкинул льстец ей леща.

Опа! – воскликнул мозг Тумановой, жаждущий реабилитации после перебора с обольщением Серёги, - Давай, девочка, разыграем карту вашей, как бы, уязвлённой женской гордости: направим события по более забавному руслу!   

- Светка возмутилась, – Хорош гусь! Мне, значит, здрасьте, чего церемониться – девка замужняя, нечего на неё комплименты тратить, а Томке, девушка свободная: и посвежела, и расцвела!

- Уличённый в бестактности заюлил, - Светик, что ты, что ты, и помыслить не мог такое! Ваши прелести не нуждаются в моих корявых восхищениях.

Томка недобро усмехнулась.

- А мои, делаем вывод, нуждаются, до уровня совершенства не дотягивают?
 

Я, конечно, не прозрачно намекнул порогом-рубежом на близкие перемены в товарищеских отношениях коллег по работе, только, пардон! - столь бурной завязки не предвидел.
Чеховский закон о ружье, висящем на гвозде, сработал! У нас в его роли выступила кастрюля с кашей, упомянутая после возвращения девчат из бани.


Томка сорвалась с нар, схватив кастрюлю с дефицитной тогда на всей территории СССР (на северах этого добра хватало) гречневой кашей, нахлобучила её на голову борца с женским одиночеством. Валерка, наверное, как фаталист, не страдающий клаустрофобией, спокойно перенёс появление на своей голове предмета кухонной утвари. Немного постояв, видно осмысливая превратности судьбы, он, скорбно склонив кастрюлю, на ощупь покинул пределы палатки экстравагантной хозяйки.

Как говорится: «Пути Господни неисповедимы!». Если одного достаточно приложить головой о печь, дабы высечь поэтический дар, то иному, т.е. Валерке, хватило алюминиевого сосуда, чтобы обрести истину.

Он, выбравшись из палатки, тут же замер. В глазах, залепленных кашей, сверкнуло молнией, - Я люблю её! Идиот, именно поэтому ты трусливо, да трусливо, обходил Томку стороной, не вёл себя  раскованно как с другими.          


Валерка, не снимая вдруг ставшим сакральным предмет, сбивая им углы, вернулся на исходную позицию. Девчата переглянулись. Томка осторожно обошла припорошенного кашей настырного гостя, взяла половник и занесла руку для нанесения более вразумительного удара.  Завершения замысел не получил. Из кастрюли, голосом чревовещателя, прозвучало:

- Я тебя люблю. Выходи за меня замуж.

Томка, впрочем, как и все женщины, напичканная примерами из мировой литературы и кино, имея иное представление, как предлагается рука и сердце, восприняла признание за клоунаду.

Бац! Поварёшка обрушилась на кастрюлю. Остатки каши посыпались на пол листьями осенней берёзки, в которую врезался пьяный мотоциклист. Валерка, не дрогнув, перенёс лаконичный ответ. Степенно сняв кастрюлю, он принялся аккуратно возвращать на прежнее место гречку, прилипшую к своей особе. Поставив кашу на пол, он, явно с хвалебными интонациями, сказал:

- Ты замечательно готовишь, мне тут перепало по случаю, и тушёнки не жалеешь, и лука в меру. Молодец! С такой женой мучиться желудком не придётся.         

Светка, вздохнув и грустно улыбнувшись от нахлынувших воспоминаний, тихо произнесла:

- Тома, поверь, он не шутит. Видно мужики так устроены: чем суровее с ними обращение, тем искреннее их чувства. Я своего морозила, таскала за волосы, разбила голову будильником, бросала на колени (стоял как миленький!) – и чем всё закончилось? Нет, товарищ под пытками сказал правду.

- Томка села на нары, опустив голову на руки, медленно сказала, - Ты, Валера, иди пока. Мы одни посидим.

Он вышел.

Светка тихонько коснулась рукой Тамары.

- Том…
- Нормально, Света, разберёмся. Гуляем дальше – наливай!

Светка, решительно набулькав в кружки до самого верха, весело крикнула, - За тебя, за новую Томку!

Осушив эмалированные бокалы, девчата крепко порозовели, а душа запросила праздника.

- Валерка! – громко закричала Томка.

Дверь распахнулась так скоро, будто он околачивался под их брезентовыми стенами, точно зная: она позовёт!

- Чего изволите барыня?


- Ты, вот что: одна нога здесь, другая там - гитару  нам подай – барыни петь желают!

- Сей момент, Тамара Александровна, мы энто мигом!

- Смотри у меня: угодишь – закабалю!

- Дык, мы одной такой надеждой и дышим, матушка.

- Ладно, ступай, душа горит!


Серёга без перерыва смолил «Беломор». Личное отошло на второй план – тревога за завтрашний рабочий день лишала покоя и.о. начальника отряда. Звонкие голоса загулявших девчат под аккомпанемент гитары прошивали палатки, как шампур куски мяса, отмякшие в мастерски приготовленном соусе. База не спала, база смеялась, грустила и пускала слезу в зависимости от эмоциональной составляющей исполняемой песни. Равнодушных и недовольных не было…

Эх, помните, как бывало, собравшись в одной из комнат, выставив на стол скудную закуску, несколько бутылок вина, купленных в складчину и дождавшись ухода коменданта общаги, при свете свечей слушали, пели под негромкую гитару песни? Где они эти вечера давно ушедшей юности, где эти девочки и мальчики с щемящими сердцами от строк:

« Помню я мальчишечка младой в лодке колыхаюсь над волнами,
Девушка с распущенной косой губы мои трогает губами…»

Увы: « Иных уж нет, а те далече…»


Сергей лёг на нары.

- Чего ты собственно переживаешь? – сказал он себе. Представь: пошёл затяжной дождь, и завтра (хорошо ещё только завтра, а не дня три) с работой в тундру не сунешься. Возможно такое?   Возможно. А в реальности, ну потеряем полдня, но какой-то кусочек площади закроем? Закроем!

Лёгкое позитивное философствование умиротворило мятежную душу и.о. начальника отряда, а девчата, точно почувствовав настроение Серёги, душевно выводили:

« Ой, да что со мною, что же? Не тревожь ты меня, не тревожь!
Эх, Серёжа, эх Серёжа – не вернёшь, ничего не вернёшь!»


Дальнейшие строки, сообщающие о купании героев голыми в реке, учительнице умнице и прочих милых сердцу моментах юности, лились из палатки девчат уже над спящим Сергеем.



Светка, ударив по струнам, вскинула голову и резко оборвала ладонью их дружное вступление. Без ненужных, по решению «Токайского», тактичных и вежливых заходов:  можно полюбопытствовать? конечно, не моё дело и т.п. она, словно рванув с низкого старта, спросила Томку:

- А куда ты исчезла из Посёлка?

- Тома задиристо бросила, - Думаешь, тебя видеть тошно было?

- Светка миролюбиво и немножко с обидой призналась, - Ничего я не думала. Я вообще тогда не анализировала события за кругом семьи.

- Чего тогда спросила? – сама не зная, чего она злится, фыркнула Томка.

- Ну, вот, вспомнила, как с тобой о пропаже Туманова по телефону говорила и спросила. Ты же появилась в общаге, а потом раз и пропала. Если из-за нас, - Светка посунулась к ней головой, - на, оттрепли меня за гриву. Только, Томочка, нет моей вины – это ж на материке произошло, и о тебе я не знала. Как увидели друг друга – тут и спятили. – Светка всхлипнула, - Не разлучница я.

Покаянные слезинки невиновной Томочка подхватила жалостливым рёвом, - Мне себя было жалко, я сама от себя улетела, не потому, что ваши сияющие… - здесь она запнулась.

- Светка самоотверженно помогла, - Рожи видеть не могла!

- Томка хихикнула, - Ну, где-то так. – Погладив смелую суфлёршу по голове, она грустно и с нежностью успокоила её, - Нет, Светочка, нет, к твоему приезду всё улеглось в душе и не зависть, не злость меня не тревожили. Честно, я и когда узнала, не бесилась. Понимаешь, ты или другая не причём. Где моя любовь - неожиданная, сумасшедшая, как ваша?  и не нашла хорошего, надёжного, подходящего, а ещё хочется и любить и быть любимой. 

Светка боднула её головой.

- Ты чего ревёшь, дурочка? – Валерка спёкся! – дело за тобой.

Томка обняла её, закачав как дитя, с кокетливым сочувствием к себе пожалилась, - Ага, что я напрасно вопросами Чернышевского мучилась: что делать? и кто виноват? Мама и жалела  и ругала меня: «Любовь она ищет! Тебе сколько лет уже? Нашла мужика по душе, самой нравится; он не норовит только попользоваться тобой, хотя и замуж не зовёт, так помоги ему позвать – и под венец!». – Она потрепала Светку за ухо, - Так что, слушай мои излияния, а потом уж до Валерки дойдём.

Светка выскользнула из её рук.

- К чёрту излияния! чёрная полоса позади – Валерка наш! Для таких вот Томок Дементьев сочинил:

« Счастье нас с тобой нашло не сразу,
Как  река не вдруг находит своё русло.
Если рядом ты – на сердце праздник.
Если нет тебя – на сердце пусто»

- Томка застенчиво улыбнулась, - Правда, у меня так будет?

- Светка шлёпнула ладонью по гитаре, загудевшей в ответ взволнованными струнами.

- Да посмотрите на неё! – вскипела она, - ну, точь-в-точь: грузин Авас, а доцент тупой! – Состроив зверскую рожу…

Нет, так о женской мимике писать - наглейшее преступление! Извините, Светлана Владимировна, эмоции забрали. Исправляю:

- Состроив зверскую масочку на личике (тьфу! приторно до немоготы, а что делать? уж коли с женщинами связался, через себя прыжки – обязательная программа), Туманова недобрым  голосом присоветовала, - Ты только сразу обрисуй ему перспективу: изменишь, я тебе ночью энто дело вместе с ногами до пяток отчикаю.

Томка отшатнулась, замахав на неё рукой.

- Что ты, что ты! после знакомства с твоей перспективой, он так рванёт в тундру, что и на вездеходе не догонишь. – Она открыто встала на позицию защиты Валерки, в некотором роде, заочно оболганного, - Будь он хоть ангелом, да задумавшись: «Случись клевета, ошибка – мне чик! Потом, друзья-товарищи, что мне её посыпание головы пеплом и извинение: «Прости, ум за разум зашёл!» раз результат искоренения они не поправят», непременно в бега пустится.

Светка, не скрывая досады, махнула рукой.

- Жаль, пугануть бы не помешало, но ты права. Мама говорила: «Мужики, они, вроде обезьян в зоопарке – с виду все на одну колодку: орут, если есть хотят, кривляются, пакостничают, дерутся, а в голове-то каждая своё держит. Одного постращаешь – ходит на цыпочках и оглядывается; другой, шустро взвесив «за» и «против», отправляется искать подругу менее придирчивую к  подобным мелочам». ( О третьих – сейчас поклялся, а вечером к соседке прокрался, она тактично умолчала.)

Тамара разлила по кружкам остатки вина.

- Давай, Света, за нас! И вдарь, что-нибудь задорное!

Скоро вся база дружно подпевала:

« От сессии до сессии живут студенты весело,
А сессия всего два раза в год»
 

*  *  *  *  *
   

Ведомство Ильи с пониманием отнеслось к переживаниям И. О. Утром, пошуршав по палаткам нудным дождиком, серый потолок неба, словно нарезанная морковь ножом, был отодвинут и сброшен голубизной за сопки в другую погодную кастрюлю. Конечно, и там кто-то нервно курил, клял морось, но тут уж кому как повезёт. Тундра, поблестев сырой травой, под солнцем и ветром подсохла, призывно замельтешив ожившими флажками на магистралях и профилях. Народ, отвалявшись несколько лишних часов в приятном сне, ругнув переменчивую метеообстановку, завозился, загремел посудой на печках,  собираясь на работу.


*  *  *  *  *


- А наши подруги?

- В лучшем виде. Никаких синдромов. Токайское, ребята, не современная порошковая бурда. Да и выпили они меньше, чем песни горланили.

- Врёшь, обеляешь, симпатизируешь и посему искажаешь реальность.

- Не путайте девичьи беседы и свои корпоративы, где все, точно приговорённые к смерти, стараются надраться свиньями, пока св. Пётр терпеливо постукивает ключом по бедру.

- Завидуешь, старая кочерыжка – здоровье-то, хе-хе, не позволяет вкушать радости жизни?

- Сомнительны ваши радости. Участие в них добровольно-принудительное, и лишь обилие халявных градусных напитков и  пищевых компонентов притупляет оскоминку барской подневольщины. Хотя ваше право сомневаться и критиковать. Я  пишу дальше.


*  *  *  *  *


Девичий дуэт проснулся, с опаской продиагностировав состояние и функциональные возможности организма, сделал запрос:

- Света, ты как?

- Уж, замуж, невтерпёж – без мягкого знака?

- Yes…

- Идентификация тестированием прошла успешно. Это ОНО – я. Самочувствие в норме.

- Цветистость твоей речи тревожит. Повторяю вопрос: ты как?

- Туманова Светлана Владимировна к выполнению любой задачи готова.

- Зайдём с другого бока: здорово посидели?

- Лучше не бывает! У меня такое первый раз.

- Первый раз так хорошо или первый раз бражничала?

- Просто хорошо. Бражничала второй раз. Первый был в институте - затянули, уговорили - вспоминать тошно.

- Напилась по неопытности?

- Я не пила. По другой причине.

- Впечатления «белой вороны»?

- Ага.

- Знаем – плавали.

Томка сладко потянулась и, зевнув, с сожалением сказала, - Слышу, народ суетится, пора и нам вставать, в борозду впрягаться, - чуть помолчав, продолжила. - Или Серёга нас пожалел, что маловероятно, или … - Томка засмеялась, – тебя боится.

- Светка грустно отозвалась, – Чего я такая взбалмошная? Он, оказывается, ко мне неравнодушен, признался, когда на стол его загнала. Ой,  дура! Том, только никому не говори - и его и Туманова жалко.

 Тома захохотала.

- А, представь, я после Туманова на Серёгу бы глаз положила, пока свободный? Один мужик мимо – терпимо, но два – перебор. Нет, здесь бы я точно на Вашу светлую голову вывернула не только кашу, но и борщ.

Светка вздохнула.

- Хоть в этом успокоение – повезло.

Томка села на нары.


- Светик, умоляю, проверь Валерку на своём детекторе лжи! Я ему подошвы солидолом намажу для проявления отпечатков: скакал по столу или нет, как доказательство серьёзности его кастрюльного заявления.

- Нет, как мама говорила: «Мужика проверять, что гранату ковырять - себе дороже может выйти. Так лежит себе рядышком и лежит, а коли наследит где – само выплывет». И не народная я артистка подобные сцены на бис разыгрывать. Одним исполнением по горло наелась!

- Шучу, шучу.

В дверь постучали. Через брезентовую преграду проник голос Серёги:

- Девчата, подъём! Половина дня наша – урвём, что добрые духи позволяют.

- Ой, не заходи! Мы ещё нечёсаными сидим, испугаешься!   

- О, если вы о внешнем виде беспокоитесь, здоровье ваше не пострадало и позволит нести трудовую вахту.

- Бесчувственный тип, ты, Серёга! Мы вас до глубокой ночи песнями услаждали и что? никаких послаблений артисткам! – укорила И.О. Томка.

- Перед работой все равны. Профиля истосковались по вас. Сжальтесь над магнитным полем Земли, замерьте его.

- Томка вздохнула, - Жаль ты не мой муж: так бы к чёрту послала и на другой бок легла!

Серёга засмеялся.

- Везёт мне! Утром, вижу, Валерка волосы расчёской на голове дерёт. Подошёл. Ого! - у него вся башка в гречневой каше! Спрашиваю: «Манна небесная на голову упала?».

- Нет, - отвечает, - без библейских чудес свершилось… 

- Серёжа, давай, с самого начала, когда я ещё на профилях была, - с ехидством перебила его Томка.

Серёга аж побелел за дверью.

- Светочка проболталась! - пронеслось в его голове.

- Хвастани, как ты у Туманова жену в общее пользование выпрашивал. Так бы нас на работу уговаривал! – с облегчением услыхал он. -  Не переживай, - нарочито заботливо продолжила магниторазведчица, - всё по распорядку дня: умылись, поели, пошли.

- Хорошо, девочки, я пока магнитометр для вариаций установлю возле  вашей палатки, -  с чуть заметным подобострастием отозвался он.   


Через час база опустела, Светка осталась одна. Страха от одиночества, посреди огромного пространства долины реки,        шумящей на перекатах, безлюдных палаток, не было. Причиной его отсутствия служил не карабин оставленный Серёгой на случай появления медведя, а овладевшие ею волнение, переживание  – сможет ли она, не завалит ли наблюдения?

- Чего трясёшься? – спрашивала она себя. - Вспомни соревнования, олимпиады, конкурсы - не дрожала же.

- Сравнила, конкурсы! От меня зависят девчата, а они на сделке. Напутаю чего - всё брак, переделывать, опять им по кочкам бегать.

- Трусиха, чего здесь путать? Уровни проверила, отсчёт взяла, записала и так через каждые десять минут, до возвращения подруг боевых.

- А-а-а, а отсчёт прыгнет -  через пять минут брать надо, пока возмущение не успокоится.

- Ну и бери.

- Вдруг ошиблась?

- В любых наблюдениях есть допустимый процент ошибок – человек не автомат, любой сбой дать может. Главное выполняй инструкцию, с железом к прибору не подходи. Конечно, если ты, как у Жуль Верна Нигеро под компас, топор сунешь под магнитометр, тогда уплывут не туда твои замеры. Прекращай, Светка, десять минут прошло, продолжаем.
 

Давненько Томка не хохотала от души! Она открывала журнал жертвенной волонтёрши и, точно, как Светка, заглянувшая в паспорт короля, взрывалась смехом. Вроде успокоившись, она, воровато смотрела на записи и, опять хохоча, валилась на нары.

Бедная Светка! Весь набор горестных гримас, растерянность, ужас от мысли: наворочала, дура! разом и по очереди мелькали на её побледневшем лице.


*  *  *  *  *

- Она ж у тебя суперменша. Любое дело Вашему «кладезю талантов» по плечу. Где их ум и самообладание?

- Запомните: ответственный человек (а она ответственный человек), допустивший ошибку, становится беззащитным перед любым проявлением чувства вины. Ему чужды отговорки и оправдания, он безжалостно казнит себя. Вы то, на такое способны?


*  *  *  *  *


Томка резко оборвала смех, повозившись в головах спальника,  поставила на стол бутылку «Монастырской избы», избавившись от пробки, налила в кружки вино. Подав кружку Светке, готовой расплакаться, серьёзно сказала:

- Молодец, Света, лишнего понаписала, но всё верно – избыточные наблюдения не брак. За первый твой настоящий полевой день.

Света машинально приняла кружку, выпила и, сев на нары, тихо сказала, - Я так испугалась, когда у меня на соревнованиях по танцам резинка в трусах лопнула.

- С голой попой плясала?

- Что ты, платье же взлетает! Тренерша моя, Анна Петровна, свои сняла и мне надела.

Томка опять зашлась.

- Представляю состояние твоей наставницы.

- Её состояние – тьфу! Она так за меня переживала, дело летом было, что о трусах и забыла. Дома муж напомнил, когда она, переодеваясь, платье сняла.

- Развод?

- Не угадаешь: муж на коленях за ней по квартире до вечера ползал, прощение просил, уверял в своей верности до гроба.

- Это каким местом она его в раскаяния бросила?

- Там хоть в фас, хоть в профиль – дело в другом. Недавно, до нашего случая, он был уличён в измене.  Обнаружив отсутствие трусов на жене, испугался: она ему отомстила! Следующее предположение: месть может прийтись ей по вкусу и принять затяжной характер, рвануло ревностью, перешедшей в страх.

- Сама тебе рассказала?

- Муж что ли, конечно сама.  Мы как подруги были. Она тогда только художественное училище закончила, и годами мы несильно отличались. Вечером позвонила  –  хохочет: «Трусы принеси, а то муж нашей истории не верит, думает: мужика себе нашла в отместку за его адюльтер».

- Я ей в тон: «Твои постирала, давай, папины принесу». Чувство юмора у неё имелось отменное – слышу, кричит своему котику: «Мужские устроят?».  У бедного мужика нервы сдали, я трубку даже от уха убрала, так заорал: «Случайно я, случайно, ну прости же меня Анечка!».  Я трубочку тихонько положила, сообразив: без трусов разберутся.

Томка залилась смехом.

- Точнее каламбура не придумать!

Светка, оценив двусмысленность своих последних слов, закатилась вслед за ней.


Пожалуй, лишь у нас есть примета: «Что-то не к добру мы развеселились». Увы, сработала народная мудрость. Не переживайте, недоброе – необязательно марш Шопена, бывает и в лёгкой форме. А вышло такое дело: в конце третьего, последнего дня пребывания Светланы у геофизиков, Тома вывихнула лодыжку. Случай – не Гагарин в космос полетел, интереснее последствия растяжения связок для нашей героини. На вечерней связи сообщили: «Вертолёт будет завтра. Замену студенту болгарину не нашли». Получалось: на профилях оставалась одна Маринка; Света, как договаривались,  к мужу, Тома на вариации.


*  *  *  *  *


- Не видим никаких последствий.

- А, как, говорится в Армии, военное товарищество? Там работы оставалось, двоим площадь закрыть, дня на четыре, и потом магнитчики переезжали на другой участок. Вмешайся непогода, поломка трактора, и четыре дня могли превратиться в двузначное число. Хотя им не привыкать, случалось, добивали работы по снегу, в октябрьские морозы. Но здесь-то есть, есть человек!  который может отставание свести к нулю. Правда, просьба, решись Серёга попросить: задержаться ещё, попахивала бы свинством, пусть во благо большинству, и всё же свинством. Помилуйте! геофизики не чужды совести. Светлану никто не просил, все люди взрослые и понимали: у них своя свадьба, у нас своя. Света осталась сама, предложив заменить собой на профилях Тому. Можете подумать: весь отряд запрыгал, закричал в пафосном порыве благодарности? Отнюдь, стали отговаривать, только Светка, вздохнув, сказала: «Остаюсь, - и, грустно рассмеялась, - Туманов, у тебя научилась».


*  *  *  *  *


Светлана, находясь под наркозом ответственности, сосредоточенности, боязни допустить ошибку, первые километры преодолела, не чувствуя усталости. В голове звучало одно: уровни, отсчёт, запись в журнал, не забывай проверять номер пикета и профиля. И так через каждые сто метров.

Время шло, мышцы, не привыкшие к новому комплексу движений и нагрузок, сначала исподволь,  а потом во весь голос запротестовали. Ноги стали цепляться за кочки, плечо горело от ножек штатива с закреплённым на нём прибором. Ветер усилился, выдавливал слёзы, давил на магнитометр, мешая взять верный отсчёт. Поясница и шея взвыли, - Это, что за танцы такие хозяйка, что мы здесь вообще делаем, ради чего? Уголок мозга, отвечающий за сожаления и сомнения по поводу опрометчивых поступков, принялся вкрадчиво нашёптывать, - Для кого ты стараешься?  Ты им задолжала или родному мужу мстишь? А, понимаю – своей в доску хочешь быть, хорошей для таких замечательных ребят. Неужели не соображаешь: твоя жертвенность тщетна – они и без твоих геройских потуг выкрутятся. Согласен, поморозят сопли при неудачном погодном раскладе, домой позже попадут, ну, а ты, именно, ты безвозвратно  потеряешь законно принадлежащие вам с мужем сладостные моменты. Дура, сегодня вертолёт будет, бросай на фиг пикетики-профиля и дуй на базу.

Светка заплакала. Подошвы ног горели; рука, придерживающая штатив с магнитометром, постоянно немела; одежда сырая от пота липла к телу, стесняла движения, вызывая злость. Досада, что согласилась помочь, кошачьей лапкой, чуть выпустив коготки,  принялась поцарапывать грудь.


- А, действительно, может быть зря, напрасно решила выручить геофизиков?
Взобравшись на кочку прагматизма, мы, конечно, скажем: зря - никчемушный романтический порыв. Но молодость живёт и действует по своим законам, которые какими бы наивными не казались сейчас, потом, нарушь их, аукнутся стыдом и сожалением.

Светка остановилась, подняв зарёванное лицо, зашептала, - Прости, Туманчик. Туманчик, я не подведу, я выдержу, добью все пикетики.

Про второе дыхание слышали? Не знаю, как в спорте – не бегал, ходьбой не занимался, только на полевых работах его нет. Просто наступает отупение, приглушающее усталость, боль, если что там натёр, малость потянул или вывихнул. Вперёд гонят и ведут: обязан, надо. Другой маршрутной романтики нет. Уже на чаёвке, попивая крепкий горячий чай со сгущёнкой и ландориком у костерка, можно расслабиться, помечтать, поржать над самым глупым анекдотом, воспринимая его ослабленной от физических нагрузок психикой, как вершину юмора. 

Менее сознательная часть Светкиного «Я», убедившись в моральном превосходстве более сознательной части, плюнув от досады, отступила, злорадно думая, - Пожалеешь, ой девка, пожалеешь, когда прижмёт разлука, да поздно будет.         
       

Светка, напитанная идеалами, заменившими ветхозаветную заповедь: «Возлюби ближнего своего», уже без мыслей, сомнений шла от пикета к пикету. Мозг монотонно выдавал: номер пикета – профиля, уровни, отсчёт, запись в журнал и параллельно гонял по кругу строчку: « Ах, мамочка, на саночках каталась я не с тем…» 

Кто бывал в подобных маршрутах, делал изнуряющую работу, знаком с этим зацикленным состоянием памяти. Я ещё обрывок подобрал по теме. Зачастую, бредовым рефреном крутятся совсем  не связанные ничем  с «здесь и сейчас» кусочки экзотических  песен, например:
«… Мадагаскар, страна моя, здесь, как и всюду  цветёт земля.
Мы тоже люди, мы тоже любим, хоть кожа чёрная у нас, но кровь красна...»
 Почему, что побуждает измученное работой сознание извлекать, чёрт знает, из какой дали памяти обрывок песни, услышанной в пионерском лагере далёкого детства? Не знаю. И вот ты идёшь, а он бесконечным кольцом крутится в голове, не меняя темпа и интонации.

Света машинально отметила: «восьмёрка» летит, к геофизикам, но гул низко идущей над тундрой бело-голубой птицы ничего не колыхнул в сознании, не возбудил никаких мыслей. Её это не касалось, приняв решение, переборов соблазн сбежать к мужу, она была во власти одного: добить профиль, хоть на карачках, добить. В голову не приходили анестезией мечты о встрече с Тумановым, о возвращение в посёлок, даже о бане, где смоется, кажется въевшийся до костей пот. Нет, совсем другое точило Светку: переживание, что из-за неё, прыгающая на одной ноге Томочка будет наблюдать вариации до самой темноты. Ей мучительно хотелось пить, и термос с горячим чаем в рюкзачке за спиной, словно угадав желание хозяйки, стал настойчиво приглашать остановиться, налить сулящего облегчение напитка. Светка упиралась, отказывалась, она боялась нарушить, пусть мучительный, ритм, что не сможет заставить себя, расслабленную остановкой, идти дальше. И она не остановилась, она продолжала шагать, наклоняться к прибору, записывать, как механическая кукла, заведённая мастером, знающего предел своего творения. Сосредоточенность, устремлённость, привычка терпеть боль, выполнить поставленную задачу, выработанные рисованием, танцами, борьбой, служили ей верную службу, поддерживали и толкали вперёд.


Солнце за сопками едва выдавало своё присутствие красной полоской из-под неба, наваливающегося массой фиолета, когда Светлана,  зайдя на КП (контрольный пункт), взяла последний отсчёт. Идя к палатке на последнем издыхании, она увидела, как Томка, взглянув в её сторону, взяла отчет, записала и  заковыляла обратно, опираясь на лыжную палку. Светка остановилась, с полным безразличием к себе, прошептала иссохшими губами: «Она меня убьёт, все давно вернулись».

Тома сидела на краешке нар, опираясь на алюминиевый посох. Нога нестерпимо болела. Земля-Матушка сегодня взбрыкнула, отчего бегать к магнитометру пришлось через каждые пять минут. Увидев Светлану, она не испытала ни каких положительных эмоций, полностью отдаваясь усталости и боли.

Света на остатках сил добрела до палатки, сняла прибор со штатива и, положив в ящик, все причиндалы занесла в тамбур. Молча войдя в палатку, она тяжело опустилась на нары, чуть посидев, медленно легла на спину. Она хотела что-то сказать, но от усталости, расползшейся по каждой жилочке, было лень шевельнуть языком.

Томка перебралась за стол и осторожно ручкой лыжной палки дотронулась до неподвижной напарницы. Светлана не шевельнулась, лишь еле двигая губами, выдохнула:

- Думаешь, сдохла?

- В роде того. Я покойников боюсь.

Светлана повернула к ней голову.

- Жалела, что осталась, была мысль на вертолёт успеть.

- Нормальная реакция матёрого полевика на звук вертушки.

- Ты намучалась из-за меня?

- Не больше, чем ты.

- А умри я на профиле?

- Не успела бы. За тобой соседи наблюдали. Я с базы смотрела в бинокль. В тундре человека далеко видно.

Послышался весёлый галдёж. Томка, совсем не по врождённой кровожадности, единственно предвкушая грядущие наслаждения, задорно потёрла ладонь о ладонь, подмигнув Тумановой.

- О, мужики вернулись: они двух оленей завалили, притянули свеженинку, - пояснила она ликование масс.

- Светка удивилась, - Они на работу не ходили?

- Почему? Работали. Увидели, побегали немножко, пока в распадке не застрелили. Вернулись на профиль, а после работы притащили на базу.

Светка, чуть приподняв голову, с состраданием посмотрела на Томку.

- Вы – сумасшедшие?

- Мадам, сейчас Света видит всё в свете своей собачьей усталости. Чему удивляться? – обычное дело. В проект и расценки добыча колхозных оленей не закладывается.

- Светка, вдруг резко сменив тему, вкрадчиво поинтересовалась, - Чем у нас так вкусно пахнет?

- Мать Моржиха! Пациент идёт на поправку. Сигналы простых, житейских радостей приняты головой, затуманенной трудовыми рекордами.

- Болтушка, переверни меня на бок, я же слюной захлебнусь.

- Теперь, представь, каково мне было тебя дожидаться у сковороды полной жареной печёнки?

- О, я несчастная, из-за меня ещё и голодали!

- Поднимайся мучительница, иначе я с голодухи с тебя начну. Разрешаю сегодня не умываться, можешь свинушкой разок походить. Надеюсь, Вы не заставите убогую сервировать стол? Валяется на нарах, а скажи: Туманов в паре километров от нас тебя дожидается, побежала бы – фиг догонишь.

- Туманов не актуален - я за печёнку готова Родину продать! Постой, а как печёнка здесь оказалась, если парни только пришли, и кто её жарил?

- Валерка принёс - прибежал за четыре километра, а я, между делом, приготовила. Да ты слезешь с нар или нет, зараза?!

Снаружи раздался голос Серёги, - Живые есть?

- Заходи, во время пришёл, немного не успел бы, и вон та грымза на нарах заморила бы меня голодом.

Сергей вошёл, оценив ситуацию, принялся накрывать стол.

Томка ехидно посоветовала:

 - Ты ей не одну, две ложки дай. Смотри, как глазищи горят, кроме одного: жрать хочу! больше ничего в них не видно.


- Садитесь, красавицы, кушать подано! А мне, Светлана Владимировна, дайте Ваш журнал - я пробегусь с контролем, - услужливо-просительно обратился к голодающим И.О.

Девчата мгновенно принялись за жареный олений внутренний орган. Томка, кивнув в сторону Серёги головой, прошепелявила сквозь печёнку, - Видала угодника? Корыстный тип – кажется: заботится, а на самом деле  журнал ему нужен.

Серёга проигнорировал критику, продолжая бегать глазами то по журналу вариаций, то по полевым записям Светланы, листая страницу за страницей. Дойдя до последнего отсчёта, он аккуратно закрыл журналы и положил на стол. Бедная Светка съёжилась и замерла с ложкой у рта. Отбивая всякий аппетит, в её голове кто-то произнёс: «Лажа, все наблюдения лажа!». Сергей, пристально посмотрев на Томку, спросил:

- Чего-то я не припоминаю, у нас кандалы есть?

- Нет, собачий ошейник найдётся – с Чары снимем, ей в тундре не перед кем рисоваться, до ближайшего кобеля на буровой, дальше, чем до канадской границы, - ответила Томка, словно они давно уже обсуждают известную им проблему.

- То же вариант – шума никакого и на ночь привязывать удобно к ножке нар.


До Светки дошло: разыгрывают – значит, получилось, всё у неё правильно! Ретивое взыграло: за страдания от пребывания в неизвестности, за издевательство над измученной девушкой – на! получи! не облизанной ложкой по башке.


Ну, женщины - вероломные организмы!


Томка, следом за подругой, с криком, - Гляньте, издевается паразит и меня подбил! – обрушила ложку на лоб Серёги.

И.О. от ударов не уклонился и не пустился в размышления о загадочной женской натуре. Он встал и признался, - Сам переживал. Всё Света правильно. Молодец!

После официального признания профпригодности Светлана преобразилась: глаза засияли, спина, пренебрегая протестом ноющих мышц, выпрямилась. Она придвинулась к Сергею и извинительно погладила его по руке.

- Прости, от нервов, усталости, сорвались. Прости нас.

- Серёга отпрыгнул к двери и, театрально ломая руки, пригрозил, - На Дне Полевика я разделаюсь с обеими! Я не прощу непочтительного отношения к начальствующей особе!


- Томка, отправив порцию печёнки по назначению, с пренебрежением сказала:

 - Жалкий временщик, кого он стращает! Поклонники нашей примы, узнай они о твоих угрозах, вычеркнут тебя из списка приглашённых. А я, - Томка гордо вскинула голову, - находясь под защитой великой артистки – чихать на тебя хотела!

Томка подобострастно посмотрела на Светку.

- Светлана Владимировна, я верно объяснилась?

 - Артистка, величественно кивнув головой, прошамкала набитым печёнкой ртом, - Фы, хак сехда, тохны!

- Томка повернула голову к Серёге, тоном барыни, утомлённой хозяйскими делами, приказала, - Ты, дружок, здесь боле не надобен. Сходи в людскую и пошли Валерку ко мне. Ступай не мешкая.

Серёга насмешливо кхекнул.

- Переработались девочки. Это не палатка – это палата №6. Ладно, позову, а то ещё припадок случится - мне только тронутых на профилях не хватало. 

Снаружи обнаружился Валерка, - Мы-с давно-с, давно-с здесь – не смели тревожить, ждали-с, когда отбеседуете!

И.О., покидая заносчивых подруг,  крикнул:

 - Заходи, холоп, ждут!

Валерка возник пред девами быстрее сказочного «листа перед  травой». Томка преобразилась, наклоняя голову то на один, то на другой бок сладенько заумоляла:

 - Валерочка, заинька, затопи баньку, по-быстрому – дровами, лишь бы вода нагрелась.

- Светка набросилась на бессердечную просительницу, - Точно, вы – ненормальные! Мужик набегался, устал, а ты: баню давай. Хватит мне и чайника.

Томка, показав кулак Валерке, желающему что-то сказать, издевательски засмеялась.

- Устал, а после работы до трёх ночи в преферанс играть не устал?

Валерка утвердительно замахал руками, не дав Томке развить доказательства его неистощимых физических ресурсов.



- Готова!  Давно банька готова.  Я утром всё наладил и, прибежав с печёнкой, запалил печь. Так что – милости просим!

Томка медленно повернула голову к Светке и посмотрела взглядом, говорящим,- Не правда ли, ты и я достойны друг друга? 

Томка поманила пальчиком, точно Светка на тихой дорожке Туманова, расторопного истопника, а за тем  величественно протянула руку для наградного поцелуя. Валерка шагнул к вожделенной конечности благосклонной к нему отрады и припал к нежным пальчикам. Очевидно, плотина, сдерживающая чувства, где-то дала течь, и он, самовольно расширив список мест для получения поощрений,  приложился к её губам. Осознав дерзость свою, он отпрянул к двери, застыв в позе княжны Таракановой, изображённой на известной картине, в каземате, заливаемом вешними водами Невы. Томка, оставшись невозмутимой, как будто ничего до этого не было, вновь протянула ему руку. Валерка  бочком, вороватым крабом, сделал опасливо шаг и потянулся губами на бис, толком ничего не понимая, но решив не упускать нежданную поблажку. Лишь только он произвёл касание, Томка обхватила его рукой за шею, потом помогла другой и, притянув к себе, сурово спросила, - Любишь боярыню, смерд?

Светка встала и постучала ложкой по столу.

 - Я пошла в баню, если минут через сорок… ладно, час, не вернусь, значит уснула. Просьба: сделайте милость, будете способны что-либо соображать, не дайте мне проспать в остывшей бане до утра, перенесите в палатку. Кругом одни развратники! скромной девушке хоть со стыда сгори, -  возмутилась она с неприкрытой завистью и вышла.


*  *  *  *  *


Ну, охальники! может быть, подумаете вы - напрасно. Кого им  стесняться? Светки? Ха-ха-ха, уморили! Не будет у меня годичных ухаживаний со свиданиями в уединённых местах, походов в кино и сорванных поцелуев в тамбуре общежития! Томка девушка в возрасте, умница (зря я, что ли вам тут их беседы беседовал на десяти страницах?) и выбор свой сделала.

- Валерка бабник! Не знает или глаза застлало дымом сгорающего одиночества? Сначала потрётся около неё, а потом после свадьбы – поехал, изменять налево и направо.

- Ерунда! Застенчивый, тихий парень до: «Объявляю вас мужем и женой!», случается, отдав должное Гименею, уподобляется петуху, воспринимая пространство за семейным порогом, как личный курятник. Зачастую мужик засыпающий жену ласками, цветами и подарками, шепчущий в ухо бесконечные нежности, оказавшись вне поля зрения подруги, без зазрения совести преступает опылять всё подряд. Бывает? Бывает! Да так оно и есть. Будто не знаете (кто застукивал своего), твердит: да милая, да любимая; декларирует принародно: я люблю свою жену, ныряет при каждом удобном случае или к соседке, или к сотруднице по работе. В тоже время, некоторые осведомлённые о разносторонности увлечений своего благоверного, тонут в банке с мёдом ласковых слов, утешая себя оправдывающим обманом: да блудлив, но как он любит меня! Не диво и обратное: лихой гуляка становится домашним, искренне любящим мужем. Увы, здесь девочки, не угадаешь.

Правильно Томка делает. Решение принято. Часики тикают и от их хода моложе никто не становится. Никуда Валерка от неё не денется и мысли не допустит изменить ей за долгие совместные годы. После кастрюли и половника трудно притворяться пылким влюблённым.   
 

*  *  *  *  *


В бане Светка проспала до утра. Открыв глаза, лёжа на спине, она некоторое время рассматривала доску-стропило с чётким отпечатком резинового сапога. Странно, - рассуждала Светлана, - если я на своих нарах, то на доске должно быть написано КГРТ-80г. Допустим, меня сонную, ничего не чувствовавшую, запихали на нары ногами вперёд, то и тогда я должна видеть надпись, а не след грязного сапога. Она, тронутая смутной догадкой, скосила глаза на противоположную стену, её взгляд упёрся в мочалку из куска рыбацкой сети и мужские трусы размером с туже сеть.

- Паразиты, - разлился тягучий стон, - мало им оказалось сорока минут, и они меня  в палатку к мужикам отволокли.

Проснувшееся обоняние донесло до дремлющего мозга запах веников и сухой парилки. Память смущённо извинилась:

 - Прости, ухайдакались мы вчера, только-только собралась, вспомнила: были и труселя, и обрывок сети. 

- Светка вознегодовала, - У, мерзавцы, забыли обо мне, не перенесли останки на родное ложе!

Окончательно придя в себя и осмотревшись, она прониклась благодарностью к бессовестным склеротикам: устроили её спать по-королевски. Заснула, помнилось Светке, она в ещё тёплой парилке, свернувшись калачиком на верхнем полке. Сейчас же она возлежала на широкой лавке в предбаннике; под ней был кукуль, сверху приятная тяжесть верблюжьего одеяла с покрывалом из тонкого брезента. На низком самодельном табурете, изделии местного мебельщика, стояла литровая эмалированная кружка с компотом и миска с вафлями «Снежок». Сервис продуман до мелочей, - отметила она, - просто протяни руку и бери, что душе угодно – ну, чисто шведский стол!   

Светка с умилением смотрела на знаки незамысловатого, но такого душевного внимания. И вдруг ужас сковал её: за табуретом что-то мелькнуло; через мгновение рядом с кружкой возник неведомый зверь. Он, совершенно без боязни и откровенно пренебрегая  человеческой головой с округлившимися от страха глазами, ухватил вафельку и, держа её перед собой когтистыми лапками, принялся деловито точить кондитерское изделие. Когда испуг от внезапного появления дерзкого налётчика прошёл, Светка уже с улыбкой стала рассматривать забавного и бесстрашного в своей наглости зверька.

С улицы послышались шаги; в баню вошла Томка.

Светка, взглянув на неё, приложила палец к губам и медленно указала на табурет.

Томка засмеялась.

- Это лишнее, твой гость далеко себя гостем не чувствует. Он считает нас беспардонными захватчиками его владений и грабит наши припасы с чистой совестью. Его вороватая семейка уже целый ящик галет сожрала и перетащила в свои кладовки. 

Евражка (арктический суслик), проигнорировав обличающую речь,  покончив со сладким квадратиком, принялся за второй. Томка для доказательства своих слов постучала прутиком из старого веника по спине прожоры. Наглая тварь, даже показалось, презрительно усмехнувшись, продолжила утреннюю пирушку. Тогда Томка бесцеремонно, уже голиком, скинула грызуна на пол и притопнула ногой. Евраган, лишённый куража решительными действиями оккупантки, шмыгнул под доски пола, затем высунул морду и посмотрел на Томку глазами, горящими негодованием:  «Стерва, жадная стерва!». Светка залилась смехом. Томка состроила серьёзную мину.

- Зря хохочешь, этот тип на голодное брюхо непредсказуем - мог тебя порядком обглодать, пока ты дрыхла. Считай, я спасла туманово сокровище.

Светка, сообразив – разыгрывает, включилась в игру.

- Ты, бессердечная эгоистка! Себе под бок охранника пристроила, а меня здесь бросила, думая, что откупилась от своих остатков совести кружкой компота и вафельными объедками дикого зверя. У, бесстыжая!  в зеркало посмотри: у тебя в глазах ни капли вины - сплошное глубокое удовлетворение. Хо-хо, не сомневаюсь,  больная нога помехой не была.

Томка надавила на жалость.

- Что ты, Светочка, ножка так болела, аж кричать  иногда хотелось.

Светочка захохотала.

- Во, убогая заливает! будто мы не знаем, что там и без растяжения связок орать хочется.

Томка села на лавку и прижавшись к Светке, зашептала на ушко:

 - Свети-и-к, у меня так ещё никогда не было. Он такой нежный, искренний, заботливый. Он был со мной, как с хрустальной вазочкой, которую можно разбить одним неосторожным движением. Свет-а-а, старая кляча влюбилась чище семиклассницы.

Светка обняла бывшую заочную соперницу.

- Томка, я рада за тебя, честно, и не потому, что есть какая-то вина перед тобой, нет, просто рада…  Внезапно, сжав борцовским захватом шею расслабившейся подруги, заорала, - Но, то, что ты меня бросила здесь на съедение кому попало – не прощу!

- Томка от неожиданного виража Туманихи дёрнулась, взвизгнув, - Чокнутая, я от страха чуть не родила!

- Рановато собралась, через девять месяцев родишь.

- А ты откуда знаешь? – не скрывая хлынувшего из неё счастливого чувства, загораясь улыбкой, спросила Томка.

- Томчик, я ж не зря предлагала в зеркало заглянуть: на твоём сияющем лице, пожалуй, одни имена будущих детей прочитать нельзя. Нет у вас времени на раскачку, период ухаживаний исчерпан.

- Ты под палаткой нашей ночью не сидела?

-  Знаешь, Тома, когда жизнь припрёт, начинаешь окружающее чувствовать и понимать значительно острее. Жаль так устроено, что за своим счастьем люди обычно не замечают боль и счастье других.

- Да ты у нас философ.

- Дай Бог, тебе оставаться без постижений подобным образом.


- Тома прижалась к Светке и тихо с мечтательной радостью сказала, - У меня будет семя, свой угол, дети. – Приподняв, голову с грустью призналась, - Я устала от общежития. Нет, не стала тёткой - так положено природой – время гулять, время рожать. Если пропускаешь срок, ты, как опоздавший пассажир на празднике в чужом городе.

- Светка хлопнула её по попе, - Хватит ныть, дурочка, теперь любой праздник твой, в любом городе.   


За дверью послышались голоса Серёги и Валерки.


- Дай, я им скажу, что пора на работу.

- Валерка, пошёл на фиг, на рожу свою посмотри, зайдёшь, мне  придется вас уже троих вытуривать.

- Не, я быстро – раз и пошли. Да там и Светка.

- Нашёл дурачка – будете вы Светку стесняться.

- Валерка заорал, - Томик, выходи, гад Серёга не пускает!

Томка, забыв о больной ноге, рванула из бани, но выскочив наружу, вскрикнув от стерегущей её боли, начала падать. Валерка кинулся к подруге, подхватил. Она, зацепившись кольцом рук за его шею, повисла на нём этакой гирькой сплошного наслаждения.   

- Серёга, голосом полным отчаяния, воскликнул, - Туши свет! не отряд, а сборище убогих и ненормальных. Даю час – и к станку! Сменив грозные интонации на просительные, он полил елей в приоткрытую дверь бани, - Светочка Владимировна, прошу пройти Вас в вашу палатку и откушать кофею - самолично варил. - Сменив мёдоистечение на пренебрежение, Серёга адресовал Томке, - Хромая тоже в доле. Молотый кофе только у меня остался, приходится и за Валерку варить.



Пожалуй, главу можно закончить. Более писать нечего, остаётся лишь добавить, что Светлана отработает у геофизиков ещё  шесть дней (один рабочий день дождь украдёт) и улетит к мужу. Признаться, можно развести на главу, как Светка сегодня преодолевала усталость ноющих мышц после вчерашних преодолений, напридумывать всяких душевных и с посягательством на юмор диалогов, но это будет откровенным свинством перед истосковавшимися Тумановыми.
      




Глава – Светка вернулась!


Туманов мог не торопиться, наблюдать не спеша, самый зависимый от погоды вид работ был почти завершён – осталось «отстрелять» три пункта. Используя ноу-хау прошлой осени, таскаясь по сопкам с кукулём, он всего пару раз возвращался в палатку за продуктами и что бы по связи сообщить: жив, здоров; работа идёт по графику; услышать голос любимой. Он мог не торопиться, но он торопился, ошибался, переделывал «вылетевшие» из допусков  наблюдения – в голове горячими шариками скакали звонкие слова: сегодня прилетит его Светка!


Вчера на вечерней связи Сергей, прежде чем передать микрофон Светке, полюбопытствовал, - На какой сопке будешь работать? Получив координаты и поводив пальцем по карте, с ехидством  пособолезновал, - Далековато тебе, дружище, к Светлане Владимировне бежать. Пожалуй, все силёнки поистратишь, - и почему-то охнул после последних слов. Спору нет, охнешь, если тебе в бок, в качестве критического замечания, заедут локтем. Возмутилась таким способом не Светка, а вторая магниторазведчица Маринка, посчитав незаслуженным издевательство над мужем, у которого они же и выпросили жену себе на подмогу. После рукопашного поучения Маринка забрала микрофон у И.О. и, отдав Светлане, коротко приказала праздной публике, - Выметаемся!


Туманов заканчивал наблюдения, когда над ним, будто дразня, низко прошла «четвёрка», уйдя в сторону его палатки. Он, дрожащими руками  записав в журнал последний отсчёт, навёл инструмент на подлетающий к месту посадки вертолёт. То, что он увидел дальше, чуть не свалило его от горя на землю. Вертушка, не совершая посадку, зависла почти у самой земли, из неё выскочил человек, выгрузив какой-то мешок, скорее всего рюкзак, залез обратно; «четвёрка» быстро пошла с набором высоты. Светки там не было.

Он медленно отступил назад, задев ящик для инструмента, опустился на него, закурил. В голове весёлые шарики слов, ещё по инерции прыгающие, постепенно исчезали в черноте всё заполняющей мысли: она не прилетела. Боль от сигареты, дотлевшей до самых пальцев, чуть привела его в реальность, которая надвигалась на него знакомым и родным нарастающим звуком. Туманов поднял голову, прямо на него со стороны солнца летела недавняя «четвёрка». Он, как обычно не подскочил, не замахал приветственно руками, а закурив новую сигарету, равнодушно смотрел на стремительно приближающуюся вертушку. Перед сопкой МИ-4, чуть набрав высоту, заложил вираж и,  нарушая все инструкции, без всякого пролёта над выбранным местом посадки, сел в метрах пятидесяти от страдальца на щебнистый пятачок чуть ниже вершины. Туманов медленно повернулся на ящике в сторону приземлившейся «четвёрки» и, буркнув, - На фиг вы тут все нужны, - со злорадством отметил, - Сейчас улетят, движок-то не выключили.  Действительно, уже через минуту, дюралевая птичка начала медленно взлетать, постепенно открывая, таившееся за её серо-красной тушкой. Там, с волосами, мельтешащими в турбулентных потоках от винтов, уткнувшаяся головой в брезентовый мешок, показалась его Светка.

Обалдевший Туманов открыл рот, впав в состояние серебристого хека, подвергшегося мгновенной заморозке, застыл на ящике. Он смотрел на бегущую к нему Светку, стараясь понять:

- Зачем она бежит сюда с мешком?


- Ничего себе появление ненаглядной шарахнуло Вас!

- Не, сам подумай, я ведь в трубу видел, как её рюкзак выгрузили.

- Точно не догадываешься или застенчивому мальчику стыдно за  свои мысли?

- Честно не….

Здесь наш диалог резко оборвался. Светка, швырнув мешок в сторону, буквально врезавшись в окаменелого мужа, опрокинула его с ящика на землю.

Описывать, так сказать, обмен информацией, прелюдию и ураган страстей, больше похожий на атомный взрыв, порождённый слегка истосковавшимися друг по другу супругами, я не буду – нечего топтаться у замочной скважины чужой двери, а вот конечную фазу и её воздействие на окружающую природу с удовольствием обрисую.

Солнечный луч ударил в макушку сопки через прореху начинающих расползаться облаков, и вершина, точно динамит от искры, рванула ни чем не сдерживаемым криком Светки. Он звенел первобытным счастьем женщины, каждой её клеточки. Он прорезал пространство над сопками, тундрой, отдавался сумасшедшим эхом в распадках, донося до самого неба откровение: я люблю, я любима!

Орёл в вышине, чертивший круг за кругом, шарахнулся в сторону, потерял восходящую струю, завалившись на крыло, заскользил прочь, удивляясь силе человеческого голоса. А ниже, на склоне сопки, переходящем в альпийский лужок, медведь, мирно щипающий травку и увлечённо ковыряющий корешки, поднялся на дыбы и даже, показалось, перекрестился.

- Мать-Медведица! На кой хрен меня сюда занесло? – слышал же – вертолёт, мёдом мне, что ли тут намазано? Правда, парочка обормотов мне не мешала бы, но кто ж мог предположить такое?

И торопливо кинув в пасть корешок (не пропадать же добру!), рванул вниз по склону.

Евражка, с опаской следившая за лохматым мародёром, который обычно с пристрастием шурфовал их подземные кладовые, облегчённо вздохнула и принялась пенять мужу:

- Слышал, как у порядочных людей-то? Вот как надо! А ты деток запроектировал, заложил и бока нагуливать!

Финальный восторженный крик Светки, перешедший чуть ли не в  визг, вздыбил завистью ярость самки, представляющей отряд грызунов. Она вцепилась в загривок папаши индифферентного к запросам жены, желающей более  нагруженного интимного графика, злобно шепелявя забитым шерстью ртом:

 - Шот, шаш надо, шот, шаш надо! Не раш в хот, не раш в хот!


Извините, больше не могу наблюдать сусличье зверство и возвращаюсь на вершину сопки, истекающей сейчас тишиной после неожиданного появления Светланы Владимировны и её  стремительной атаки на мужа. Хотя нет: пусть ребята переведут дух, запёкшимися губами скажут слова самыми нежными уголками сердца и прошепчут заветную фразу из тех, всё дальше уходящих дней: «Спасибо за снег».

Да, собственно, я и диалогом не стану их напрягать – сам расскажу, только с того места, когда их губы стали касаться друг друга лишь от  слабых приливов почти изошедшей бури страстей.


 Он перебирал её волосы и повторял, всё ещё не веря, что она рядом:

  - Светка, моя, Светка.
Она молчала. Она молчала и, неотрывно смотря в его глаза, вновь и вновь произносила про себя, - Ты рядом, ты со мной. - Светка пальчиками руки коснулась его губ.

- Ты любишь меня? – тихо спросила она.

- Нет, - чуть мотнув головой, выдохнул он.

- Даже чуть-чуть, самую малость? – вскинув удивлённо брови, с насмешливыми нотками прошептала она.

Он резко повернулся, навис над ней и, сжав ладонями ненаглядное лицо, бегая по нему взглядом, точно боясь, что кто-то притаившийся  рядом, пусть пушинку с него – но хочет украсть, сказал:

 - Нет, не люблю, а живу тобой, дышу! Мне уже мало этого старого слова – ты вошла в меня, стало со мной одним целым, неразрывным одним целым, с сердцем, бьющим в грудь: Светка, моя, Светка!

- Она, обвив руками его шею, притянула к себе и с еле заметной надеждой спросила, - Значит, хотя бы чуть-чуть, любишь?

- Туманов вырвался из объятий, вскинул руки вверх и, запрокинув голову, закричал в голубое небо, - Глупая нерпа! Я люблю тебя, люблю!

Светка, окончательно вернувшаяся в нормальное состояние своего «Я», ущипнула капитулянта за бок.

- Ага, проняло! Я отучу тебя умничать, впредь будешь лаконично и точно излагать свои чувства к Светлане Владимировне! - Затем, проведя ловкий приём для закрепления диктатуры Тумановой, уложила милого, как карандаш в родную коробку,  рядом с собой.


- Туманов закрыл ладонями лицо и с ужасом пробубнил сквозь пальцы, - Господи! до меня только дошло – я в полной её власти! Вздумай я отказаться от супружеских обязанностей: ну, там, голова болит, мне рано вставать – она скрутит меня и тупо изнасилует. О, я – раб, жалкий бесправный раб! - Он резко вскинулся и с любопытством посмотрел на проводницу идей рабовладельческого строя. -  Валю всё до кучи – терять нечего. Позвольте задать один давно волнующий меня вопрос?

- Позволяю, - подтверждая царственным жестом руки желание хозяйки слушать, благосклонно отозвалась на просьбу Светка.

- Помнится в сквере, когда твои ревнивые поклонники или претенденты на тумановскую ручку…

- Э, следи за эпитетами, не забывай – прелестную ручку! – перебила Светка, на её взгляд, несколько бледноватое, относительно её достоинств, начало вопроса.

- Хорошо, хорошо, - униженно закивав, согласился Туманов, продолжая, - на прелестную ручку, решили вздуть более удачливого соперника, покорившего одним махом строптивую студентку.

- Светка язвительно подхватила. – Как забыть, такой испуг я видела только у нашего кота, когда его застукивали на крышке аквариума.

 - Бедняга! Не ошибусь, экзекуции его подвергала наша Светлость.

- Нет, но глядя на жалкую морду усатого воришки, мне слышалось, будто кто-то шептал: «Придёт время, и во власть ваших ручек попадёт котяра нечета этому».

- Туманов, уже имея некоторый семейный опыт, продолжил без комментариев, - Так вот: миленькая девочка-самбистка не ринулась на врагов, низвергая их на землю всякими борцовскими штучками, а принялась гнусно шантажировать и запугивать мальчишек беззащитных перед органами МВД. Почему?

- Как человеку далёкому от борьбы, поясняю, - Наш тренер ещё на первом занятии сказал: «Борьба - для закаливания духа, обороны.  Применять её налево и направо – нарушение принципов любого вида единоборств и закона».

- Получается, не дрогни обойдённые поклонники, ты бы смотрела со своими принципами, как они метелят меня?

Светка усмехнулась.

- Глупые вы мужики - я бы смотрела. Тогда ты уже был с клеймом: «МОЁ», и не завидую я тем, кто бы покусился на вещь, принадлежащую мне, желая её испортить или поцарапать.

Туманов жалобно заскулил.


- Да, я – раб. Я раб лампы «Света» - светильника, коптящего ревностью и корыстью. Я – вещь, принадлежащая сумасбродной хозяйке, от капризов которой зависит целостность всей моей сущности.

Вдруг Туманов замер от пришедшей в голову, далеко не праздной,  мысли.

- Светлана Владимировна, чисто гипотетически, а покусись соперница, другая женщина?

Светка указала пальчиком на место рядом с собой. Он прилёг, положив её голову к себе на руку, спрятал лицо в россыпи волос ненаглядной, как бы признавая вопрос несколько обидным для неё.
 Помолчав, она, вздохнув, сказала:

 - Захочет женщина покуситься, никакой борьбой не остановишь. А позволишь себе ты, я отпущу своего ненаглядного без борьбы и хитрых приёмов. Мы с мамой много спорили на эту тему. Она говорила: «Жизнь долгая, всякое бывает. Останешься одна – вся цена твоим принципам». Умом я соглашалась с ней, но то, что заложено в тебя с рождения, не переделаешь, не переубедишь. Не смогу простить, жить вместе, спать в одной постели.   

Туманов прижался щекой к её щеке.

- Прости, я расстроил тебя, даже чувствую, что обидел. Прости, бежит язык вперёд головы – ты же знаешь.

Светка погладила его руку.

- Ерунда. Я знаю – ты мой - до конца. - Немного помолчав, она спросила, - Нам надо спешить?

- Нет, я не зря упирался от зари до зари, захочешь, хоть заночуем здесь.

- Умница, готовился. Можно я немного посплю? Вчера был последний и очень упорный день, да с утра столько приятных переживаний случилось. Серёжа, с меня ему передачка: кофе и коньяк,  уговорил лётчиков сюрприз тебе сделать. Думал, он так спросил, где ты будешь работать? Это Томчик идею подала. Мне и в голову прийти не могло, что вы тут вертушки, как такси используете. Безобразие! - мужику от жены и в тундре не спрятаться. Видишь, какая я заботница!

- А я сижу, обалдел от твоего явления, гляжу - с мешком бежишь. Мешок-то ей зачем? – думаю, рюкзак, видел, выгрузили у палатки.

Светка засмеялась.

- Девчата молодцы упаковали, хохочут, говорят: «Не тушуйся, знаем, прилетишь на сопку не наблюдения делать. Давай, бери, не к чему тундру попой греть». Я хотела только шкуры взять оленьи, мне так романтичней показалось, а Маринка: « Они жуть линючие – волос дождём сыпется, замучаешься потом отряхиваться. Бери, сверху положишь кусок палаточного брезента, он тонкий - много места не займёт».  Когда в вертолёт садилась, Томка ко всему и верблюжье одеяло сунула, верно знала, что спать захочу.

- Туманов, вертя в руках огромный самодельный ключ на 56 с обломанными рогами, грозно сдвинув брови, голосом сурового следователя спросил, - Данный предмет Вам знаком? С какой целью он доставлен сюда?

Светка испуганно замахала руками.

- Не моё, не моё - подкинули враги! Тушёнку и сгущёнку так же засунули без моего ведома – я мешок не укладывала! - обняв ненаглядного и лукаво заглядывая в его глаза, предложила. - Давай, откроем консервы, попробуем – вдруг они отравленные?

Туманов торжествующе захохотал.

- Есть! Доказано: любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда! Я нашёл Ваше слабое место и теперь, как хозяин-монополист на продукты, могу диктовать свою волю!

- Светка опустилась на колени, обняв ноги мужа, униженно запросила, - Диктуй, диктуй, о, повелитель говяжьей тушёнки и сгущенного молочка! Я – в твоей власти.

Он поднял с колен деву, доведённую до отчаяния муками голода.

- Прости бедное дитя (здесь он отстранился от ненаглядной, посмотрев в обезволивающие мольбой глаза, принялся осыпать поцелуями лицо потянувшейся к нему Светки) – я был жесток! Как  надежду на Ваше прощение, доказательство моей благосклонности к Вам – я устраиваю пир горой на этой горе!



Слушай, Туманов, хватить тянуть волынку, корми ненаглядную и  укладывай спать, а сам, пока она летает в сладостных снах, охраняя её покой, проверь полевой журнал. Забыл, наверное?  прибор, вон, стоит - вылетело что, можно перенаблюдать.



Через недолгое время, в уютном гнёздышке, под защитой огромного куска скалы от ветра и солнца, порядком исцелованная, наша героиня уснула.
 

Туманов смотрел, на спящую Светку, ему казалось – они там, в её квартире: она спит на его коленях, приоткрыв губы, розовея щёчками, разметав по подушечке косым узором волосы. Дежавю, с оттенками грусти, потянуло за собой другие воспоминания из тех дней, но время опять говорило: «Пора!».

Они были готовы начать спуск в долину. Туманов курил и смотрел, как Светка плетёт по его совету косу, что бы волосы не мешали следить за дорогой. Когда она кокетливо доложила: «Я готова, ведите в свою берлогу», он взял её за руку и, ничего не говоря, увлёк за собой на скалистую вершину сопки, где недавно стоял инструмент.

Здесь, на верху, с естественной смотровой площадки сопки Горбатая, Светке открылась вся окружающая их горная страна под синевой голубого неба. В вышине не было ни облачка, только далеко на западе, у самого горизонта, громоздились тёмные тучи. Туманов встал позади Светланы и, словно укрывая от возможных бед, обнял, прижав к своей груди.   

 - Красиво? – спросил он.

-  Да, там, на наших равнинах таких картин не увидишь!

- Но я не за этим привёл тебя сюда.

- Светлана, почувствовав, что он хочет сказать что-то очень важное,  но в тоже время нелёгкое, тревожное, тихо спросила, - Зачем?

- Он ответил вопросом, - Знаешь, на что это похоже?

- На окаменевшее море в солнечный день?



Светка хитрила, она боялась ответа, осязая всем своим затаившимся существом холодок от невидимой тени грозящей беды.

- Нет, любимая, на нашу жизнь. Смотри: вокруг мир и покой, над нами бездонная чаша неба, и только далеко-далеко, на закатной стороне, клубятся чёрным дымом облака. Мы не знаем, что там: ливни, гроза; куда они идут. И вот мы смотрим на них, а безмятежность в душе уже исчезла. Они вроде бы, чёрт знает, в какой дали, а тревожно. Мы можем отвернуться, смотреть вверх и видеть одну убаюкивающую синеву, обманывая себя, боясь повернуть голову на закат. Но мы не отвернёмся, мы будем смотреть и не бояться – мы сильнее грозящих бурь! Да, любимая?


Она не могла ответить – Туманов стоял один. Он не посмел бы потревожить её душу. Светка спала. Она спала и улыбалась, чему-то лёгкому и радостному, встреченному во сне.








Глава – С Тумановым в первом маршруте.


Кавалерийский карабин: серия – кж, № 9124, выпуска 1942 года,  висевший на гвозде над нарами, пребывал в глубокой печали. Его душа, израненная трагическими поворотами судьбы, страдала от малейшего колебания её маятника. Собранный женскими руками в суровое для страны время, он  побывал на пике своего предназначения – громил врага на фронтах Великой Войны. Но после Победы, вместо заслуженных мирных солдатских будней, его с небольшой партией отправили на Колыму нести оскорбительнейшую для боевого оружия  службу – охранять заключённых. Десять лет, в мрачном, переполненном ненавистью и людским горем царстве колючей проволоки, чёрным пятном памяти разъедали его совесть: ему приходилось бить прикладом, подгонять и убивать беззащитных, часто ни в чём неповинных людей. На его счастье, Бог Войны вспомнил о своём ветеране и устроил честному солдату заслуженный пенсион за плечами геологических бродяг на просторах Чукотки. Скучать старому вояке экспедиционный народ не давал: он мок под дождями, захлёбывался снежной пылью в вихрях пурги, неделями болтался не чищенным за спиной какого-нибудь обормота. Он палил по бутылкам и консервным банкам после третьей «рюмки» на гулянках в поле, заваливал оленей, отбившихся от колхозного стада, дрожал в руке студентки и глох от её визга после выстрела. Бывали и случаи, вселяющие гордость в железную душу, которые он бережно хранил в обойме памяти: несколько раз он спасал жизни, как Туманову в то страшное осеннее утро.

Конечно, - иногда рассуждал он, - геологические будни не служба в Армии, но лучше чем переплавка «меча на орало» по причине профнепригодности.


И так, гениальное детище Мосина печально смотрело на нары, где,  тесно прижавшись друг к другу, спали Туманов и Светка утренним сладким сном. Незамысловатое ложе, рассчитанное на одного человека, поражалось способности людей вести на такой мизерной площади предельно активную и разнообразную по действиям и движениям жизнь.

Карабин откровенно грустил, поглядывая глазком ствола на вновь появившуюся девушку. Против самой девушки он ничего не имел.  Он, несомненно, зауважал её, когда она взяла его первый раз в руки. Он почувствовал: для неё он не страшная мужская игрушка, а хорошо знакомое оружие.

Дружище, знай, сколько ей довелось пострелять из твоего собрата, «Калашникова», «Макарова» и, не удивляйся, РПГ, зауважал бы ещё круче. Иваныч обделённый судьбой сыном, компенсировал нереализованное мужское воспитание, пытаясь привить дочкам некоторые навыки свойственные парням – владение оружием. С Еленой не получилось, а Светлана, к великой радости отца, с удовольствием ездила на милицейское стрельбище, в местную воинскую часть, где командиром служил друг детства. К восхищению мужчин, она не только не боялась грохота выстрелов, но раз от раза точнее клала пули в мишени.    


Продолжаем.

Только теперь руки хозяина, некогда с любовью гладившие промасленной тряпочкой его железное тело, чистившие шомполом до возможного блеска нарезной ствол, переключились на подружку. Не его формы, завораживающие любого мужчину, он ласкал взглядом. Исключительно девушке, одной девушке доставались ласка, забота и прочие приятные действия. Печаль ржавчиной забытья покрывала осиротевшую сталь карабина.


Туманов по привычке проснулся рано и торопливо обезвредил будильник, готовый через несколько минуть грянуть беспощадный подъём. Тикающий прибор уже вечером злорадствовал, представляя заспанные лица беспечных голубков, несуразно тратящих драгоценное время сна: так пыхтеть и орать в поздний час могли лишь безответственные люди.  Собственно, мстительная зловредность хронометра проистекала от каприза Светки, когда истосковавшиеся молодые в очередной раз устроились на нарах:       

- Туманчик, положи противные ходики мордой вниз, мне кажется,  они подглядывают за нами своим нахальным циферблатом.

После опрокинувшей его пятерни он ничего не видел, а звуковой ряд, свидетельствующий о кипучих событиях, помочь представить картину невидимой страстной возни не мог. 


Туманов с  величайшим сожалением и предосторожностями отлепился от Светки, спящей сладчайшим сном после серии  дневных, вечерних и ночных утомительно приятных удовлетворений. Одевшись, он позволил себе маленькую слабость: опёршись локтями на стол и, подперев ладонями подбородок, весьма плотоядно и не без внутренней борьбы любовался ненаглядной. Видно, почувствовав его откровенный, бурлящий желанием взгляд, она совершила несколько бессознательных, но поразительно точных движений, освободившись и от не так много скрывающего её прелести известного нам пледа.

Туманов не в силах побороть чувство долга и ответственности перед работой, скрипнув зубами, зажмурив глаза, издал короткий рык и, преодолевая сопротивление слабохарактерных ног, покинул палатку. На улице, вырвавшись из зоны поражения аурой ненаглядной, он привычно разжёг под таганком костерок, разогрел гречневую кашу с тушёнкой и вскипятил в чайнике воду для гигиенических нужд. Туманов, предвкушая пробуждение любимой и мысленно насыщая его ласками  и поцелуями, в последнюю очередь сварил крепкий кофе в  облагороженной  временем турке,  сделанной из консервной банки. Далее на очень-очень послушных, горящих движением ногах, он вошёл в брезентовый чертог. Осторожно просочившись между столом и нарами к засыпанной волосами головке спящей, Туманов, одной рукой держа джезву, начал ладонью другой  посылать ароматные волны к носику Светланы, зарозовевшей щёчками от утреннего сна. Через несколько мгновений крылышки органа обоняния ненаглядной чуть дрогнули, и она открыла глаза.


Если вы были молоды, любили до замирания сердца, нет нужды описывать истекающую мёдом рожу Туманова, встретившего взгляд разнеженной сном Тумановой.      

«Пора, Туманова, проснись:
Открой сомкнуты негой взоры
Навстречу северной Авроры,
Звездою севера явись!»

Освятил он подправленными строками Пушкина пробуждение любимой.

- Ой, кофе, как у геофизиков! Серёжа каждое утро  в качестве подхалимажа мне его варил.

- А стихи, мои стихи Вы проигнорировали? Мы, значит, с Александром Сергеевичем ночь не спали, перья и бумагу переводили, музу до истерики довели и - нате вам благодарность!

- То-то я думала: кто ж всю ночь в палатке сопел и орал? - муза оказывается.

- Я не причём – Пушкин осерчал: весьма небрежно дева на лире бренчала. Я так, всего словечко классику подсказал, в сторонке сидел тобой упивался.

- С нар пару раз тоже классик свалился?

- Нет, то он разок другой в творческой горячке в стропилину въехал, забыв, что не в болдинских хоромах мечется. 

- Светка притянула сочинителя поближе и горячими губами зашептала на его ухо, томящееся ожиданием ласковых слов любимой, - На ту музу мне начхать, а муза Туманова очень признательна и переполнена впечатлениями от Ваших вчерашних «стихосложений». За поэтический подъём и кофе отдельное спасибо. Серёга конечно молодец, только когда кофе варит - курит, стряхивая пепел куда попало, в том числе иногда и в турку, по причине утренней загруженности делами. Но главное – внимание и забота. Мы с Томкой в знак уважения и признательности ему не пеняли за испорченный продукт и втихаря варили заново бодрящий напиток. Валерка, не снесший унижения перед дамой своего сердца, выставленный Серёжей полным бескофейником, провернул тайную сделку с Мариной. Она же сдвинутая на этих… сальдисонах… халдисонах… ага, вспомнила, халцедонах, а Валерка недавно такую бомбу с аметистами приволок – она чуть не плача выклянчивала. Так он, не колеблясь… 

- По утрам меня вспоминали? – жалостливым придушенным голоском  с надеждой на «да» вопросил Туманов с занемевшей рукой от зажатой в ней джезвой.

- Извини, брателло, как вы мужики поёте: « …Первым делом самолёты, ну а девушки потом!». Наливай кофе, остынет же…

Туманов дёрнулся.

- Куда? Уже надоела? Мне так хорошо с тобой! Чёрт с ним с кофе! Ой, прости, ты старался, старался для своей Светки. Я – свинка неблагодарная. Ты не обиделся? Почему не целуешь? Я точно спятила  - в голове сплошная карусель от твоего тепла. Я тебя каждую минуту вспоминала… Всё, иди, разогрей кофе, а я пока приведу воронье гнездо на голове в человеческий вид – не хочу тундровой халдой перед тобой маячить. Мне не так страшно было на вертолёте лететь, как забыть расчёску. А девчата геофизички весёлые, хорошие подруги. Мы далеко пойдём? Я теперь привычная к долгой ходьбе. Туманчик, я тебя не подвела, я выдержала и площадь закрыла без брака. Я -  бывалая магниторазведчица! Чего молчишь? Отвечай!

- Сейчас до меня дошли слова Долорес Ибаррури: « Лучше умереть стоя, чем всю жизнь стоять на коленях!» - меня заклинило от руки с туркой до самых пяток, - прохрипел бедняга.

- Это ж надо, как тебя от любви скручивает! Приятно, не скрою, приятно… Прости, прости, Туманчик, свою Светку – начисто свихнулась, ничего не соображаю!

- Считайте, Долорес, меня флюгером, но я всю жизнь готов стоять на коленях между этими нарами и столом в объятиях поглупевшей Светки!         

- А представь: я сошла с ума. Ты меня не разлюбишь?

- Не разлюбил же и в психлечебницу сдавать не собираюсь.

- Я – ненормальная, а ты - преданный мне медбрат всем телом, всей душой! Как романтично: она в смирительной рубашке, он -  верной сиделкой у ног её изнемогает от любви!

Туманов утробно рыкнул, выпустил терзающую руку турку с остывшим кофе и с  такой силой и энергией припал к губам ненаглядной, что ту хватил студеняк.

Студеняк – противоположность столбняку. При студеняке, по причине великого блаженства, происходит полное расслабление мышечных тканей организма. 


*  *  *  *  *


Да, пить кофе ребята однозначно передумали и переключились на другие действия соответствующие известным терминам из Медицинской Энциклопедии. Эх, молодость! Ладно, надо выметаться. Пойду себе сварю кофейку, выжду приличествующую паузу, а потом всех на фиг на работу, в тундру выпру!

- Выходило работа по боку? – спросите вы.

- Отнюдь, Туманов, хитропопый тип, встал пораньше, предполагая некоторые приятные затруднения,  препятствующие началу трудового дня. Честно говоря, не он, а въевшаяся привычка всё подчинять делу, толкала на превентивные меры. Увы, но и Светка почувствует на себе бремя долга и ответственности перед главной задачей: выполнить все запланированные полевые работы...

- Чу, послышались голоса молодых. Послушаем их диалог.


*  *  *  *  *


- Давай, хотя бы чайку попьём, - канючил Туманов, - столько калорий потрачено, что на сопку нам не вытянуть.

- Кто исполнитель? Я или ты? Ты, сибарит несчастный! Запомни: жизнь не может состоять из одних удовольствий. А может наш полевик разлюбил дело всей жизни – свою работу? Или того позорней: ты предал дело, променяв его на низменные инстинкты? – корила ненаглядного Светка.

Туманов молча обошёл вокруг жены, точно видел её впервые.

- Ничего себе Ваша Светлость закалку у геофизиков получила! Хотя, как Вы выразились, низменные инстинкты не чужды и Вам, мало того, весьма приятны.

- В отличие от вас мужиков, мы, женщины, на порядок ответственнее вашего брата и никогда не забываем поговорку: Делу время, а потехе час.

- Ха, с часом Вы заметно перебрали, но мысль интересная.

Светка встала в борцовскую позу.

- Или мы сейчас выдвигаемся или я Вас через бедро захватом в речку!

Туманов упал на колени.

- Давай, топи, только дай пожрать!

Взгляд Светки потеплел, она опустилась рядом с изголодавшимся, полным отчаяния супругом.

- Бедненький мой. Я тебя бессовестная заездила до крайнего истощения, а вместо благодарности сухую корку жалею старательному старателю.

Старатель оживился. Глаза заблестели от гастрономических фантазий, рванувших от слов ненаглядной.

- Матушка, а кашки с тушёночкой, кашки дозволите отведать. Не хлебом единым жив человек.

- От чего ж не позволить? Чай не бессердечная Светлана свет Владимировна. Она и компанию с преудовольствием Вам заустроит – поди, не в стороне от трудов сдадоудовольственных держалась. Мы и чайком побалуемся премилейший сокол мой ясный.

 Слова любимой, пронизанные глубочайшим гуманизмом, ударили в самое сердце Туманова, потерявшего самообладание от железной хватки костлявой руки голода. Схватив руки Светки, снизошедшей к его страданиям, стал осыпать нежные пальчики поцелуями.

*  *  *  *  *


Может быть, из солидарности со страдальцем в холодильник нырнуть? Оно, конечно, не плохо бы замять там колбаски или сыру под чаёк, да на сытую благодать хреновато муза клюёт. Хе, она, видите ли, считает: поэт должен быть голодным, бедным и несчастным. Глубочайшее заблуждение, хотя по молодости  чаще так и складывается, но, заматерев-то, любой сочинитель без вреда для творчества совмещает и одно и другое. Помните в «Двенадцати стульях»:
 
«…А когда он писал  «Войну и мир», он ел мясо! Ел, ел, ел! И когда «Анну Каренину» писал – лопал, лопал, лопал!…».

 Кто спорит, гениальному графу многое позволено. Ха, мясо! он и девок  дворовых не  пропускал, а нам, которые от сохи, и колбаса помеха.


*  *  *  *  *


Между тем парочка навалилась на остывшую кашу, запивая бесхитростную снедь водой из носика чайника. Периодически их ложки скрещивались, подобно шпагам мушкетёров, по причине Светкиной привычки поддевать кашу на стороне мил-дружка. Поначалу он умилялся озорству ненаглядной, а потом начал ложкой отгонять пронырливое орудие назойливого мародёра. Со стороны агрессора последовала незамедлительная ответная реакция: облизав столовый прибор, Светка, как на даче, треснула им жадину по лбу.

К счастью Туманова, ложка была алюминиевая, а удар  ненаглядной нёс чисто игровой заряд.

- Боишься больше тебя съем? - сузив глаза, спросила беспардонная грабительница.

-  А то! Смотрю, нагуляла ты аппетит у геофизиков, остановиться не можешь. Ладно бы под своим носом вычищала, нет, норовит чужое сначала стрескать - своё успеем, потом подметём.

- Ты кому, мерзавец тундряной, каши пожалел? Бедная девочка скучала, чуть ли не вперёди вертолёта бежала, думала: ждут. Как же! местный «скупой рыцарь» над ларями с крупой слёзы лил, зеленел лицом от мысли: делиться придётся, нахлебница скоро заявится!

- А хотя бы и  так! Ишь, по сторонам зыркаешь, вынюхиваешь, где бы, чем бы поживиться на предмет съестного.

- Ха-ха-ха, – заязвила Светка, - сто процентное доказательство: мой муж  - настоящий мужик - только истинный мужик на жратву не колеблясь, может променять идеалы, любовь, жену!



- Упустили наиглавнейшее: на время - на время до момента насыщения, а потом чувства, совесть и прочие возвышенности обретут статус-кво.

Светка закатилась смехом.

- Да как, мил-человек, они обретут, еже ли семя ваше прожористое одно винни-пуховское на уме держит: чего бы перекусить!

- Вона как? А мои утешные усердия денно и нощно, выходит не в счёт?

Ненаглядная стыдливо заелозила ложкой по уже пустой сковороде.

- Ну, есть здесь крупица правды…

- Бессовестнейшая у меня жена: суток не прошло, как прилетела, а мы этих крупиц с ведро накатали! Некоторые за месяц стаканом похвалиться не могут.

- Ваша жена не бессовестная, а скромная, стыдливая - её смущают подобные рассуждения о таинстве двоих.

Туманов заржал, свалился набок и задрыгал ногами.

- Ой, не могу! Мы со стыдливой в несколько приёмов почти всю палатку развалили, а она, благодаря моему строительному гению,  без последствий способна любую пургу выдержать!


*  *  *  *  *


Туманов, ты – тупой! В словесной схватке с женщиной можно биться до греческих календ, т.е. бесконечно! Голова твоя пустая о работе напрочь забыла. Алярмагтын, сопка конечно не гималайский пик, однако и на неё подняться время требуется. Кто-то ещё вчера утром твёрдо решил и две соседних вершины отработать или ты так, мечтал, маниловщину разводил? А давай-ка я Светке нашепчу, что б она сковородкой полевичка твёрдолобого по тыкве хватила, прения закруглила. Идёт? Не желаете? Имидж любимой боитесь подпортить? Молодец! Дорожишь добрым именем подруги. Хотя, не сомневаюсь, многие бы сказали: жаль, не мешало бы поучить упрямца!    


*  *  *  *  *


Светка проявила ответственность и мудрость. Она подошла к скрюченному от смеха Туманову и треснула его по заднице.


- Ты до вечера собираешься трепаться, блистать тупым остроумием? Не встанешь на счёт три – точно полетишь в речку, а ночью… Здесь она хотела добавить: без сладкого останешься, но всплывшие слова мудрой мамули: «Постелью наказывать глупо. Мужики, они, как столяры: здесь нечего строгать – в другом месте найдём! Поэтому доча: хочешь, не хочешь, злишься – рубанок не должен простаивать. Кроватей, кроме твоей, ого-го-го сколько…» подсказали иной вариант: а ночью ещё раз утоплю! Отвечать необязательно: встаешь, берём необходимое и выдвигаемся. И упаси тебя Господь что-то забыть – загрызу!

Престыженно-напуганный весельчак, проглотив гогот, подскочил  и в считанные минуты сложил у ног грозной жены всё необходимое.

- Проверять не надо  - не забыта ни одна мелочь. Ты несёшь карабин, мне остальное. Возражения не принимаются, когда я один хожу, всё ношу сам. С народом у нас туговато – это в конторе все вакансии забиты. Выезжаем на энтузиазме.

Светлана закинула карабин на плечо, помогла нагрузиться ненаглядному и, чмокнув в щёку, похвалила, - Умница! Теперь укажи пальчиком цель и вперёд! Не думай меня жалеть, топай в привычном для тебя темпе. 


Кочковатую, но ровную пойму реки они пересекли, идя ноздря в ноздрю. Светка не отставала, натренировавшись на магнитке. Туманов, войдя в рабочий ритм, не сбросил обороты и на подъёме, поднимаясь выше и выше зигзагом по склону. Ножки Светланы незнакомые с подобными нагрузками возмутились, и она, тяжело дыша, остановилась. Он в «горячке боя» пропёр  дальше, но почувствовав отсутствие ненаглядной, спустился к ней.

- Извини, привычка, муравьиный рабочий инстинкт гонит вперёд.

Стащив со спины ящик с инструментом, усадил на него  замаявшуюся Светлану.

- Малость посидим, восстановим дыхание и двинем дальше.

- Туманов, не уже ли ты до того чумеешь от работы, что теряешь желание и мысль поцеловать меня?

- Да я всей душой, только Ваша Светлость еле слова выговаривает, совсем запыхалась, загнал Вас бессовестный.

Светка резко притянула его за шею рукой, впилась в губы мучителя. Покорный раб труда с не меньшим энтузиазмом ответил агрессорше.

Секунды тикали.

Светка, не восстановившая дыхание, но пустившаяся на сладостную авантюру, стала задыхаться, задёргалась и остатками сил отлепилась от Туманова. Некоторое время, хватая ртом воздух, упёршись рукой в грудь зарвавшегося дружка, приходила в себя. Туманов, участливо запричитав, - Совсем задохнулась, совсем! Надо немедленно принимать меры к спасению, - стал нежно массировать ближний холмик груди ненаглядной, приговаривая, - очень помогает, очень!

Если откровенно, Светке мануальная терапия домашнего Айболита была желанна, сладостна и на неё напрашивалась вторая грудь.



- И всё? Готова?

- Ну, кто думает, что женщина устроена примитивно (а у нас тем более жена), иного ответа не задаст. Но даже Туманов не ожидал озвученного хода мыслей подруги.



- Туманов, - прошелестела Светка, размякшим от наслаждения голосом, доносящим лишь блаженное состояние пациентки, - ты часто в маршруты со студентками ходил, вдвоём?

- Массажист, не ожидавший подвоха и пребывающий в нирване, поплывшими извилинами пренебрёг анализом коварного вопроса, машинально ответив, - Приходилось – обычное дело, хаживал…



Светка, рукой, нежно обнимавшей шею любимого, вдруг резко потянула его за воротник штормовки вперёд. Подставив колено в момент касания её ненаглядным животом, сильно потянула вниз, одновременно второй рукой толкнула его ноги вверх. Милёнок, описав дугу вокруг изящного сустава Светика, хряснулся на изумрудные кочки. Очухавшись и открыв глаза, Туманов увидел перед носом тёмный глазок ствола карабина в рябинках ржавчины. Первое, пришедшее в голову: опять забыл почистить и смазать, быстро сменилось вторым, встретившись с ледяной сталью глаз любви своей: она меня пристрелит!

Карабин, смотрящий через чёрную роковую дырочку на хозяина, хотя и жалел его в таком унизительном состоянии, пришёл в восхищение. Чёрт побери! – изумлялся он, - как эта неврастеничка ловко управляется со мной, держит руки на цевье и шейке приклада! Она восхитительна в этой бешеной вспышке гнева!

Вряд ли стариковское ликование железяки нашло бы отклик у поверженного обольстителя практиканток.

Ошеломлённый Туманов пролепетал:

 - Светлана Владимировна, Ваши действия - грубейшее нарушение техники безопасности: направлять оружие в сторону человека и на человека – очень, очень нельзя.

Светка злобно захохотала. 

- Где, где здесь человек? Может потаскун, валяющийся у моих ног? Нет, не человек это - блудливая, похотливая букашка! Быть может, не так давно, она ползала вон по тем сопкам и через каждый метр тискала и лапала визжащих от удовольствия студенток.

Светка аж глаза закатила от нахлынувшей волны ненависти, вдруг подумав, что студенточек могло быть и две и три, а гад Туманов лапал, лапал и лапал их без перерыва… Она, обезумев от видения картины свального греха, машинально передёрнула затвор.

В реальность ревнивицу вернул жалостливый стон Туманова:

 - Светик, у меня вся попка мокрая – она в водичку угодила.


Знаете, на задернованных склонах сопок обычны под нависшими кочками прелестные лужицы – микро-озерки в обрамлении яркой зелени нежной травки. В жаркий день они, как братца-Иванушку из старой сказки, притягивают путника напиться воды, голубой от отражающегося в них неба. В такую-то красотищу и угодил ягодицами наш прелюбодей.


- Светка медленно отвела ствол в сторону и язвительно поинтересовалась, - В свою лужицу? В штанишки от страху наделал? - Бросив карабин, бабахнувший от удара о сыру землю, жертва собственных фантазий рухнула на блудливую букашку, принявшись терзать поцелуями окончательно смятённого любителя ядрёных практиканток, страстно шепча, - Мой, Туманов, сволочь, только мой! - Так же внезапно, как пришла в ярость, Светка обмякла и, прижавшись лицом к его щеке, тихо спросила, - Ты не злишься на свою девочку? Ты ведь любишь её? Потерпи немного, мой адаптационный период заканчивается. Расскажи мне, как ты «катал» по тундре хоть десять студенток, мне наплевать – это сгорело. Я как бы перевернула у книги страницу, на которую никогда не вернусь. Понимаешь, любимый?

- Туманов из-под приятной тяжести ненаглядной просипел, - Если книга толстая, ты на одной из страниц, безусловно, меня пристрелишь. Пока я одной сырой задницей отделался.

Светка хихикнула.

- Не пугайся – перевёрнута одна из последних страниц, а на мокруху я не пойду.

- А моя попа, едрён батон? Ты – конченная мокрушница! А ещё дочь подполковника милиции. Попадись я тебе, пребывай Иваныч в чине генерала – давно б пристрелила.

- Исключено, тебя ж на малолеток тянет. Пока бы папуля до генерала  рос, ваша Светка в солидную даму превратилась бы. А на вечера «Кому за тридцать» ты не ходок.

Он медленно привлёк её к себе.

- Девочка моя, встреть я тебя и на десять лет позднее, я бы не прошёл мимо.

- Я знаю…Господи! Да что я за дура эгоистическая – опять разлеглась на тебе. Ты своим задом точно пол сопки осушил.

Она попыталась встать, но Туманов проворно пресёк подъём подруги.

- Нет, нет, готов бесконечно производить мелиорацию тундры, лишь бы ты вот так лежала на мне.

- Шалишь, дружок, у тебя хватит наглости поменять нас местами. По морде твоей вижу: ты готов совершить революционный переворот.

На этот раз Светке удалось преодолеть притяжение тела милого и, встав, она протянула Туманову руку.


Они продолжили подъём на вершину.

 Светлана после очистительной грозы, порождённой малоприятной страницей книги «Досветкинские деяния гада Туманова», буквально летела вперёд, сияющим лицом равняясь с солнцем. Она распустила волосы собранные в «конский хвост», и ветер, подхватывая освобождённые длинные пряди, каждое мгновение превращал её в жёлтый факел.



Туманов не мог налюбоваться своей отрадой. Он забегал то слева, то справа; отставал, шёл перед ней вперёд спиной, зачарованный, казалось, летящей над тундрой златогривой нимфой.


Нет, со Светкой он никогда не соскучится!


Когда плотское начало пересилило эстетическо-платоническое созерцание, он резко остановился перед ней, спеленав сетью рук. Увы, его глаза встретили не согласный с желанием нашего сатира взор вакханки, а взгляд практичной, рациональной женщины.

Туманов, отступив на шаг от ненаглядной, всплеснул руками. Он всем организмом, горящим страстью, обречённо понял: сейчас его, как кота запрыгнувшего к хозяйке на грудь в неподходящий момент, возьмут за шкирку и скинут на пол.


Ай да Туманов, ух до чего тонко научился угадывать подругу! Правда, опаздывает всегда на шаг.


Светка, наклоняя голову то на один, то на другой бок с выражением, когда думают над запятыми: расстрелять нельзя помиловать (надо признаться  с оттенком сожаления и сочувствия) смотрела на поникшего Туманова. Горестно вздохнув, она призналась в чудовищном сговоре, можно сказать, в измене самой Природе влекущей мужчину и женщину друг к другу:

- Милый, я – преступница, я дала слово единственной подруге: вашей генеральше…

- Какое слово? – Туманов торопливо перебил каявшуюся, точно угадав главное.

- Подожди, - Светка накрыла ладошкой губы несчастного, - она меня шантажировала, мы заключили сделку. У меня не было выбора! – почти заорала она, - она бы оставила меня в посёлке!

- Туманов часто заморгал и убитым голосом произнёс, - Не продолжай, я понял: чтобы не сорвать выполнение полевых работ, начиная с этого дня, ты (извините, грубовато конечно, но не грубее чем в жизни) мне больше не дашь.

- Глаза Светки округлились, она прыснула и, согнувшись, захохотала. С трудом продираясь сквозь приступы смеха, повиснув на Туманове, прохрипела, - Ты с ума сошёл. На «смертный» приговор я бы не согласилась. Уговор касался только «до», а после выполнения работы сколько угодно.

- Видишь ли, Светочка, - объясняла мне геологиня, - в тундре как: не хватило часа завершить дело, а там занепогодило на неделю – можешь и не догнать. Камералка -  совсем другое: сиди ночами, пургуй и вычисляй себе, черти, не взирая на капризы погоды. Главное – полевые наблюдения сделаны.

- Светуль, а тебе не приходила в голову одна мысль?

- Какая?

- Почему Наталья Васильевна – главный геолог?

- Умная, волевая, геолог от Бога. Продолжать?

- Нет, добавлю сам: она способна решать, казалось бы, непреодолимые задачи, как, например: где взять человека на вариации и кем заменить заболевшего студента.

 Светка хлопнула рукой по плечу Туманова.

- Дошло: я получила  детский мат! Ловко: меня к тебе – мужу жена под бок и одновременно рабочий пока студент появится; сообщает геофизикам, что к Туманову жена прилетела - они выклянчивают меня дня на три вариации наблюдать. Потом, по закону подлости, Тома потянула сухожилие на своей прелестной ножке, и я неделю, точно раб на галерах, губила молодость под магнитометром. Благодетельница, сострадающая подруга не при чём: она лишь попросила выручить, совмещая полезное и приятное, правда приятное с небольшим ограничением, подкреплённым клятвой под плохо скрытой угрозой: иначе не полетишь. Чем не яркий пример женской дружбы?

- Светик, женская дружба не виновата, решались чисто производственные дела. Вашу Светлость использовала не подруга - ответственный руководитель посредством Вас устранял возникшие проблемы. А подруги вы за чашкой чая. - Туманов, замолчав, с лукавой улыбкой посмотрел в глаза любимой, продолжив, - Ревнуете? «Прелестную ножку»  я не пропустил.

- Уже нет. Страница перевёрнута. Куснула так, по привычке, для тонуса. Огорчает другое (Светка театрально потупила глазки): мы могли бы за время, потраченное на болтовню, раза два клятву нарушить.   

 Туманов взял лицо Светланы в ладони, пытаясь заглянуть под сень ресниц.

- Можешь удивляться и  не верить, но я не жалею о потерянном времени – я слышал твой голос. Он рвал меня острыми краями ненависти, жёг злостью и ревностью; усмирял нежностью, искренним признанием в любви, сплетаясь в одно целое и главное: счастье – слышать  твой голос.

Светлана подняла на мужа глаза в обрамлении ресниц потемневших от набежавших слёз.

- Помнишь мой вопрос на крыльце поликлиники?

- Да…

- Может быть странно, но именно сейчас поняла: я -  счастливая.

Туманов, словно пытаясь укрыть ненаглядную от всех возможных бед, спрятал её в объятиях.

- Господи! Глупая нерпа на конец-то ты прозрела! Умненькая глупенькая девочка, но что делать, люблю такую, какую Ты мне послал.

Светлана щипанула критикана за бок и плотнее прижалась к нему. Несмотря на высокий сентиментальный момент, Туманов почувствовал, точно волна, едва ощутимая, колыхнула любимую. Она аккуратно освободилась от заботливого плена рук.

- Почувствовал, заметил перемену?

- Да, но мой разум пасует пред вашей непредсказуемостью.

- Светлана сникла, шёпотом переполненным отчаянием, призналась, - Я заразилась…

- Туманов выпучил глаза и почти заорал, дрогнув нервной системой  от неожиданных скачков подруги, - Чем, чем можно заразиться в практически стерильной тундре?!

Светлана треснула его ладошкой по лбу и злорадно засмеялась.

- А, страшно? Мне тоже страшно – эта зараза неизлечимая. И заразили меня вы – тронутые полевики!

- Туманов осел на землю, угодив  вновь задницей в красотищу. Не обращая внимания на хронически отсыревшую попу, сказал бесцветным голосом, - Страница не перевёрнута, не сгорело - ты мстишь мне за студенток, «изящную ножку», за всё, что навертела в своей голове. Ты мне не изменяла.

- Туманов, ты – редкостный дундук, меня заразили работой. Я переживаю, одновременно киплю от злости, что задышала в такт с помешанными полевиками, боясь, что мы не успеем отнаблюдать все намеченные пункты.

Ошарашенный Туманов плюхнулся спиной на кочки, чуть полежав, вытянул ноги и скрестил руки на груди. Безжалостная терзательница мужа низко наклонилась над ним.

- Ты не представляешь, какой ты счастливчик: попадись тебе хитроумная ревнивая психопатка, она бы верёвки из тебя вила, каждую минуту жизни превращая в ад.

- Туманов еле шевеля губами, озарённый  открытием, прошептал, - Счастье-то какое – получается я в раю, а валяюсь на матушке земле – пустяк, не снёс свалившейся на меня благодати Вашей.

- Несомненно, в раю, ведь я – твоя жена!


*  *  *  *  *


Туманова, ты что творишь?! Я волосы рву на голове от досады, что когда-то держал твою сторону. Старый идиот, кого оправдывал, защищал:  «… лично я на её стороне…» Назад, назад, все подобные слова назад! Не было, ничего не говорил, не писал!

- Эх, мужики, мужики, Пигмалионы несчастные! Насочиняете себе Галатей, идеалов, «гениев чистой красоты» -  женитесь, потом, ломая руки, стенаете: «Все девушки хорошие, откуда плохие жёны берутся? как я не сумел разглядеть  в ней мегеру?».

- Ну, достала! Бросить к чёрту, что ли писанину, сжечь черновики и нажать Delete? Останешься, милочка, только на флешке и будешь в ней в виде нулей и единиц валяться в пыли забвения на полке.

- А силёнок хватит? Подсел ты на писанину, чище наркомана, только на авторучку.

- Твоя правда, связался с вами паразитами, не отвяжешься!

- Вот и договорились. Не гневись, зайка. С такими импульсивными ребятами жить веселее, особенно со мной, просто песня!

- Ага, « этот стон у нас песней зовётся…»


- Вот и топай бурлак бичевой. Ладно, прощаю.

- Что-о-о?

- Дамам надо уступать, тем более нам пора двигаться к намеченной цели.

- Глаза вас мои б не видели! Катитесь!

- Подожди, позволь ещё пару слов.

- Ох, чую подвох!

- Ты смотри, у Туманова угадывать меня научился? Ты же нас любишь? а, попала?

- Попала, попала! А как сочинять, без любви, ненависти, без огня в сердце? Иначе лишь ТВ-шные сериалы подобно кроликам плодятся.

- А потому, дружок, пиши, переживай и не лезь в нашу жизнь с поучениями и претензиями – мы и без тебя разберёмся.


*  *  *  *  *

Илья с Николаем наржавшись до коликов, взирая сверху на утреннюю чехарду устроенную бойкой парочкой, решили подсобить ребятам.

- Эх, молодёжь, клятву не нарушили, а времени воз потеряли, - ещё похохатывая, сказал опекун мореплавателей. Давай, Илюша, обеспечивай лучшие погодные условия, - хлопнул он по плечу сокуратора.

- А что? – имею полное право: в жизнь их не лезу, уму разуму не учу, а уж солнце устроить али туч нагнать – моя прерогатива. Сейчас десятибалльную облачность натяну на небушко: пожалте Туманов к прибору, работайте без задержки – никакой вам рефракции, всё задуманное успеете выполнить!

Николай с гордостью за напарника посмотрел на Илью.

- Умеешь ты красивые, умные слова в речь ввинчивать! И главное – к месту! Уважаю!

- Да, ладно, - заскромничал  пророк, - сам-то у мариманов знатных терминов понабрался, бывает, шпаришь точно старый боцман!

Николай хихикнул.




- Знаешь, дружище, брашпиль, фок-мачта и прочий такелаж – ерунда! Вот термины эмоционального происхождения – стоящие перлы! Оцени парочку.

Илья только собрался удовлетворить разыгравшийся этимологический интерес, возбуждённый знатоком матросской лексики, как за их спинами раздался глас:

- Я те, оценю, шалопаи!

Следом материализовалась рука Божья и отвесила каждому по бодрящей затрещине.

- Да, - со вздохом сказал Создатель, - Надо делать ротацию кадров! Никакой святой рядом с живым человеком не способен, пусть самую малость, вновь не очеловечиться! Сильную штуку я придумал – человека. Сам до конца в нём не разобрался, а с вас то, что собственно спрашивать. Доведёте своих подопечных до последнего вздоха – устрою вам синекуру: лет двести при космонавтах поболтаетесь. Будете присматривать, чтоб там разные ключи, отвертки и прочий инвентарь не теряли, а то загадили космическое околоземное пространство: того гляди лоб расшибёшь о какую-нибудь железку. Довольно с вами – некогда мне. Делай свою погоду метеоролог ты наш. И то верно, пусть поработают всласть ребятушки.


*  *  *  *  *



Туманова хотя и поприпералась с автором, но внутренне признала деструктивное влияние своего характера на нервный покой мужа  и, уже упомянутого, автора. Вследствие чего, она, быстро приведя психическое состояние ненаглядного в равновесие и принудив обоих дать обет молчания до поднятия на вершину сопки, лично возглавила маршрутную пару.

Сам удивляюсь: дошли лишь с вынужденной остановкой на отдых и в полном безмолвии, точно чета глухонемых! Небывалое дело! Как говорят при великом удивлении: «Что-то в лесу сдохло» - они даже не целовались! Какомей!












Глава - Соперница.


Эх, не ведала Светка, что семена тревоги и мучительных переживаний посеянные за время работы у геофизиков, буйно прорастут в её душе на макушке горы Алярмагтын.


Оказавшись на месте, Туманов преобразился, например  оборотня, дождавшегося полнолуния. Светлана неожиданно для себя увидела другого, будто незнакомого ей человека, более походящего на бывалого строгого старшину.

Первым делом он достал из рюкзака штормовку, свитер подруги и, отведя её в защищённое от ветра место, заставил снять влажные от пота одежды. Далее Туманов надел на неё сухие вещи и ко всему вязанную шерстяную шапочку и тонкие перчатки. На удивлённый взгляд Светланы пояснил:

- Поверь, через минут десять, и костёр покажется не лишним: ветер, малоподвижность достаточно быстро охладят  Ваше нежное тельце. Пока я устанавливаю инструмент – не сидеть, двигаться. Начну работу, покажу,  куда что записывать, что проверять и говорить. Пожалуйста, никаких посторонних разговоров. С этого момента мы не муж и жена, а наблюдатель и записатор. Вопросы есть?

- Где мой личный кабинет? – с игривыми интонациями поинтересовалась Светка.

- В двух шагах от меня на ящике  из-под инструмента, спиной к ветру, - проигнорировав кокетство ненаглядной, бесстрастно ответил он.

Светка слегка напряглась – приглашение к игре не принято, и его глаза смотрят так, словно не она перед ним, а чужая тётка, до которой ему нет дела.

Туманов же, не утруждаясь анализом выражения лица ненаглядной, снял веху с пункта и укрепил её между камней. Потом, совершив со своей одеждой те же  действия, как со Светкиной, развесил на ней их влажные вещи для просушки. Не говоря ни слова, приготовил инструмент, журнал к работе и усадил Светлану на ящик. Через короткое время прозвучала команда: «Начали!».


Светка быстро усвоила поставленную задачу; между тем червячок досады  тихонько точил сердце девы раненое поведением мужа, заставляя пускать в ход разные женские уловки.

Светка бросила в бой весь артистический талант, окрашивала голос немыслимыми, как ей казалось, соблазнительными интонациями, которые могли совратить любого праведника. Отсебятины она не допускала, каждое слово соответствовало рабочему моменту, но, сколько игры было в каждом звуке! Увы! Туманов не поддавался и лишь ровным голосом иногда хвалил:

- Молодец, успеваешь, всё правильно, расхождения в допуске.
Таким же манером непробиваемый милёнок отмечал благодарностью пузырёк уровня и наблюдаемые точки, но славословил эту компанию, на взгляд Светланы Владимировны, значительно интимнее.

- Так, - ревниво отмечала она, - дурацкий пузырь у нас - умненький малый; дурацкая палка на соседней сопке за километр - ай красавица моя! А я, я, его жена законная, молодец, точно проходящий мимо мужик, согласившийся от полного безделья ему помочь.

Злости у бедняжки не было. Более нежелательное чувство овладевало ею – тревога, тревога  не от чего-то неосознанного, а от поднимающей голову уверенности: у тебя есть соперница, девочка.


Ещё у геофизиков Светлана поражалась самоотдаче, преданности работе парней и девчат, способности спокойно переносить любые капризы погоды, палаточный быт. Полевы будние наполненные многокилометровыми маршрутами, не исключающими массу житейских проблем и обязанностей, более напоминали ей жизнь сельского труженика. Но если в деревне работы распределялись по возрасту и полу членов семьи, то здесь «тружеников полей» никто не обстирывал, не подавал на стол наваристый борщ, шустрые мальцы не таскали дрова к печи, а расторопные дивчины не приносили воду с колодца. Даже закончив самообслуживание, полевик  после немудрёного ужина не ложился спать. Устал, не устал – зажигай свечи, керосиновую лампу и садись чертить, вычислять, обрабатывать заснятое, зарисованное за день. За шкирку держало простое правило: « Не сделаешь сегодня – завтра получишь двойную порцию». По сему, популярное среди коллег мужа выражение: «Геология – это не работа, это – образ жизни», пришедшее на ум как-то перед сном, она уже восприняла без ироничного оттенка.

Бедный ребёнок! Светка не представляла громадину айсберга, таящуюся под незамысловатой на первый взгляд философской шуткой, от встречи с которой целые флотилии семейных лодок шли на дно.   

Как-то  ей рассказали историю, произошедшую с электроразведчиками на прибрежке – тундре тянущейся вдоль моря.

Был июль, каждый день изматывал жарой, ошалевшие от духоты и палящего солнца разведчики, не новички в тундре, повелись, как пацаны, на щедроты расточаемые летом. Кому пришла пижонская идея  отправиться на работу, километров за пять от подбазы, в летних кепочках, плавках и тапочках, история тактично умалчивает. Нечестно будет не сообщить, что матёрые полевики намазаться антикомарином не забыли. Когда, белея молодыми телами на фоне рыже-зелёной тундры, они достигли места приложения ума и энергии, мышеловка захлопнулась. Коварна, коварна природа на северах для тех, кто убаюканный её данайскими дарами, теряет память опыта. Ребята блаженствовали: кожа, освобождённая от вечно липнувшей влажной от пота одежды, упивалась ультрафиолетом и упругими, тёплыми шёлком ветра. Но хорошо нам знакомый Илья-пророк, не лишённый чувства юмора, в раз поменял декорации: небо забелело, синева сменилась серо-белым месивом облаков, туманом; с северных румбов навалился ледяной ветер. Куратор-весельчак хлопнул в ладоши, обрушивая на землю снег, приговаривая, - Ничего личного – жаль упускать такой случай.



- Вы помните, как выглядит баклажан?

 - Умник, сейчас на прилавках от киви до папайи экзотика лежит, а ты  - баклажан!

- Ну, да, конечно – сейчас, только в те годы слова: не знали круглее картошки и слаще морковки, достаточно точно отображали не только уровень благосостояния населения, но и степень знакомства с овощными культурами многих живущих в краях вечнозелёных помидоров. Ха, баклажан! На учебной практике, проходящей в Верхне-Волжье, мы поразили одного дедка знакомством с биноклем!

Дремучий старец, весьма своеобразно, но достаточно практично оценил изобретение оптиков, - Важная штука! Жаль в молодости такой не водилось, ужо бы всех девок переглядел в банный день на реке!

Ладно, оставим креативного старичка.



Полнозрелыми баклажанами ввалились в палатку опрометчивые любители шоколадного загара. Удивительно: утром не один даже не чихнул! Знай наших!

Светка смеялась, только вдруг почувствовала: что-то тревожное еле-еле царапает в груди, как  невидимая глазу занозка покалывает ладонь от малейшего прикосновения. Едва набежав, облачко душевного дискомфорта быстро растаяло, и за общим весельем она забыла о нём. Не ведала жертвенная спасительница геофизиков, что дурашливая история легла завершающим мазком на психологический портрет подлеца-полевика, для которого работа – альфа и омега в его жизни.    



*  *  *  *  *


- Немудрено, что не ведала: сама в его шкуре оказалась, пусть короткое время, но уже жила интересами отряда, стремилась всеми силами не подвести неожиданных коллег.      
 
- Тогда чего на сопке заволновалась?

- Ой, мы такие недогадливые или дурой её считаете?

-  Отнюдь, сам же сказал: она в его шкуру залезла.

- Рядом с мужем жена в любой шкуре -  жена с правами на внимание, ласки и так далее по списку. А тут нате вам: пялится сукин сын в свою трубу оптическую и с ненаглядной, точно с осточертевшей болтливой студенткой,  букой-бякой себя держит.



*  *  *  *  *



Светка начала замерзать; неподвижное положение, слабый ветер, незаметно уносящий тепло тела, постепенно подтверждали слова Туманова. Ей вспомнилась рассказанная мужем забавная поучительная история из полевой жизни.

Была середина июля, днём стояла жёсткая жара, и на профиля они выходили вечером, стараясь закончить работу до того, как солнце, выскочив из-за сопок, начнёт безжалостно поджаривать тундру. Светило, бегущее над горизонтом и невидимое за хребтами, на освещение не скупилось, только температура к часам пяти утра падала так, что грибы каменели и покрывались инеем. Одна из студенток-практиканток, по причине врождённой  теплолюбивости, сильно мёрзла от минусовых скачков температуры. Один раз, еле шевеля засливевшими от холода губами, она спросила:

- Туманов, почему ты не мёрзнешь?

- Видишь ли, дитё краёв бахчевых культур, когда смотрю на вас, то думаю: бедные девочки, как им тяжело, холодно. Я хоть кручусь вокруг инструмента, двигаюсь, а они, как часовые у Мавзолея, стоят неподвижно с рейками. Сострадание к вам греет меня. Поняла?

- Поняла, попробую воспользоваться опытом тундряного гуманиста.

- Валяй, не жалко, посмотрим, какая из тебя мать-Тереза получится.

Через полчаса, после обмена опытом, он полюбопытствовал у явно окоченевшей последовательницы его учения:

- Тепло ли девица, тепло ли красная?

- На что посиневшая красна девица с завистливым укором в  дрожащем голосе ответила, - Тебе хорошо – у тебя капюшон штормовки на голове, а у меня нет.

- Туманов, засмеявшись, с  поучительным и одновременно грустным тоном, ответил, - Запомни, несчастная, мелкая зависть, порождённая капюшоном на рыбьем меху, ещё ни кого не согревала.



Муж-оборотень, заметив лёгкие вибрации голоса записаторши, не отрываясь от инструмента, не меняя рабочих интонаций, даже как бы и приказал:

 - Встань, между отсчётами попрыгай, помаши руками, сразу согреешься.

- Светка,  подогреваемая недавно обозначившейся обидой, отказалась от суховатого проявления заботы ненаглядного, холодно ответив, - Я не замёрзла, - тут же пожалев, что соврала, кляня свой упрямый характер.

- Он, пусть ведёт себя отстранённо, но заботится, держит меня в голове, - умилилась благоразумная часть Светочки.

- С ума сойти, она его оправдывает! - взбеленилась другая, вредная Светка, зачастив, - А мог, мог бы обнять, прижать, поцеловать, ничего бы с его дурацкими палками на сопках не случилось! Мог, мог, мог! – почти завизжала она в голове отходчивой Светки, которая поддавшись мощной психологической атаке занозистой половины, зло про себя забубнила, - Не буду прыгать, не буду махать.

- Но остывающему организму плевать хотелось на взбрыкивания хозяйки и он, сам подрагивая от озноба, посоветовал упрямице, - Я уже тут носом замучался шмыгать, совсем околел, давай попробуй, как он студентку учил  жалеть его, авось поможет.

Замёрзшая Светка, созревшая для любого эксперимента, сулящего малейшее повышение температуры тела, упрямиться не стала и между записями отсчётов обращала свой взор на бесстрастное лицо мужа-наблюдателя. Так, - рассуждала она, - капюшон, как предмет зависти отпадает, он им не пользуется: надетый на голову, он задевает инструмент, мешает работать. Перчатки, свитер, да всё остальное, есть и у меня, но я не так доступна ветру, а он весь на виду и часто ветер бьёт прямо ему в лицо. Ой, комар, улучив удобный момент, сел на щеку и не спеша, насосавшись его крови, улетел. Другой кровопивец воткнулся в висок. Почему он их не прогоняет, не шлёпает ладонью? Неужели не чувствует? Да вот же, новый негодяй примостился над бровью!
 
Светка взлетела с ящика и потянулась рукой к ненавистным вампирам, терзающим плоть сурового мужа. Туманов согнутой рукой остановил порыв ненаглядной.

- Не надо, можешь задеть инструмент, и придётся его выставлять заново. Не переживай, они мне не мешают, я их укусы не чувствую. Внимание, последний отсчёт!

Светка, плюхнувшись на ящик, моментально, не просто согрелась, а от обиды: хоть бы спасибо сказал! загорелась от пяток до макушки. Записав отсчёт, проверив расхождения в наблюдениях,  зло бросила, - Всё в допуске, иди, проверяй! Туманов подсел на краешек ящика. Светка сунула ему журнал и резко отвернула голову в сторону. В пробившемся лучике солнца, двумя искорками вспыхнули слезинки, сорвавшиеся с её ресниц. Туманов, оставив без внимания её демонстрацию откровенной обиды, стал неторопливо проверять вычисления. Вдруг Светка ощутила легкий толчок в спину. Она, посчитав касание  запоздалым примитивным заигрыванием, отодвинулась, повиснув попой на самом краю уже ненавистного ящика для ненавистного идиотского инструмента, с которым,  гад, Туманов, обращается бережнее, чем с грудным младенцем. Тем  не менее, Светка, не приняв жалкую попытку к примирению и подогревая обиду и злость вопиющими фактом пренебрежения ею: «Я твои выкрутасы в упор не вижу», всё же с тайной надеждой ждала следующего сигнала. Чаяния оскорблённой не оправдались, повторного робкого признания своей вины ненаглядным не последовало, вместо него ящик дрогнул раз другой, потом его стало мелко дёргано трясти, а к  дрожи добавился какой-то костяной стук. Она медленно повернулась. Туманова прошивали конвульсии; журнал в руках бился, как испуганная птица в силках; нижняя челюсть выстукивала морзянку, а голова дёргалась чище, чем у паралитика. Он, потеряв управление окостеневшим телом, неспособный повернуться к испуганной Светке, перемежая стук зубов и слова, сказал:

- Ничего, не пугайся, это отходняк. Когда наблюдаешь, то вроде,  как отключаешься, не чувствуешь ничего, а закончишь, сразу начинает тебя колотить. Сейчас задвигаюсь, чайку вскипячу, мы с тобой, хорошая, и согреемся. Ты пока попрыгай, поприсядай, а я костерок организую.



Светка-а-а блаженствовала! Горячая тушёнка и крепкий чай на половину со сгущёнкой, пухлая лепёшка разливали тепло по размякшему телу; слабый жар небольшого уютного костерка ласкал лицо, дымок от тлеющих веточек ивы и смолистых кустарничков приятно щекотал ноздри. Казалось, комары, чувствуя вину за недавнюю халявную кормёжку, не набрасывались на ребят голодными волками, а медленно подлетая к лицу или рукам, зависали, точно спрашивали: «Разрешите, я вас укушу?».


Как сказал великий юморист: «Ложки нашлись, но осадок остался».


Светка оттаяла и умом понимала суровую необходимость во время работы не допускать всякие пуси-муси. Ей было страшно представить, как Туманов, обнаружь он при проверке журнала недопустимое расхождение, вновь будет окоченевший, скрюченными пальцами, крутить холодные барабанчики прибора. Она понимала, однако, женская натура слабо связанная с разумом оставляла за собой право держать обиду на отстранённость мужа, пусть и вынужденную. Обида не затаилась, она просто отошла в сторону и стала ждать подходящего случая, а вдруг и новых душевных ран, что бы в доброй, эмоциональной разборке поставить точки над «i». Виноват, не виноват -  не имело смысла – ты не смотрел в мои глаза, не посылал воздушный поцелуй и пренебрёг моими заигрываниями, а значит, отказал в признании моих чарующих способностей. Ты поставил выше меня свою дурацкую работу! И здесь есть причина переживать и намылить тебе шею.


Туманов обнял Светлану.

- Светуль, я знаю, чего стоит первый подъём на сопку, пусть и не такую высокую, как Алярмагтын, сидение скрюченной на ящике и  сосредоточенной, вроде на примитивной арифметике, ошибка в которой, обнаруженная только в палатке, погонит обратно на гору. Я вижу, ты устала, и у меня есть предложение: отложим на завтра два других пункта.

Светка, чуть отстранившись, посмотрела ему в глаза.

- Врать смешно, да я устала, но не на столько, что бы вернуться в палатку. И ещё, у геофизиков от усталости я почти на карачках залезала на нары, вернувшись с профилей, а у мужа под крылом, выходит, можно и расслабиться? А ну, завтра дожди зарядят?

- С твоей логикой спорить бесполезно, и я чувствую себя откровенным эксплуататором собственной жены!

Туманов вдруг бухнулся на колени.

- Мне стыдно, стыдно: мне очень хочется добить наблюдения!

Светка за ухо потянула лицемера вверх.

- Ага, корыстный полевичок раскололся, его прагматичное сердце не знает жалости! -  торжествующе произнесла она, глядя в бегающие глазки ненаглядного.

Туманов, оправдываясь, задёргался червяком, которого насаживают на крючок.

- Я не виноват, я заложник работы, обстоятельств!

Светка хмыкнула.

- Мой кругозор стремительно расширяется. Я знала лишь о поле дураков, а теперь, ну, повезло! я познакомилась и сама стала активным пахарем другого, не менее удивительного поля, поля, кишащего рабами, заложниками и (ох, плачет по вас дурдом!) туристами-извращенцами.

Туманов отскочил  от жены и, подвывая, в ужасе закрыл лицо руками.

- О-о-о, я прощу всё, но «туристов» - никогда! Где ты услышала? кто тебе сказал это мерзкое сравнение?!

Ненаглядная издевательски засмеялась.

- Есть! -  мне открылось гнилое яблочко толстокожей мишени! – тыча пальцем в грудь негодующего мужа, воскликнула Светка, бросив потом презрительно: турист! А узнала я, - продолжила она, - ранящее твоё профессиональное самолюбие прозвище от буровиков, когда мы отмечали первомайский праздник в нашем общежитии. Ух, я хохотала, слушая, как изображает в лицах один известный тебе товарищ встречу в тундре вахтовки и каких-то нищебродов. Вы тогда сидели без сигарет, и на вашу просьбу выручить парой пачек курева, десятки рук начали протягивать вам из окон сигареты, консервы, а вы, кланяясь, принимали подаяние. В след за знаками сострадания из вахтовки неслось: бедные туристы!

- Туманов, грозя указательным пальцем вытянутой руки в сторону сопок, точно именно там скрывался насмешник от бурения, негодующе стонал, - У-у-у, мне известен твой весёлый дружок, родня фамилией семейству крестоцветных! Стоит тебя оставить на минуту одну, ты тут же начинаешь общаться со всякими дешёвыми клоунами и скоморохами, упиваясь их унижениями собственного мужа. - На этом месте театральный талант оскорблённого иссяк, он ринулся к Светке, дразнящей его вытянутым языком, подхватил на руки, крича, - Я не знаю, что сейчас с тобой сделаю!

- Светка, щёлкнув его по носу кончиком указательного пальца, ответила с обличающими интонациями, - Знаешь, знаешь - только об этом и думаешь. 


Через час можно было видеть фигурки двух человек, поднимающихся на вершину соседней сопки.


Отработав последний пункт на «характере», ребята начали спускаться по длинному увалу, заканчивающемуся недалеко от палатки. Уставшая Светка шла на «автопилоте», ей казалось, что висевший на плече карабин с каждой минутой становится тяжелее, а квадратик палатки в долине не приближается, словно они топчутся на месте. Солнце, зависшее над линией дальних сопок, загустело цветом и расписывало горы фантастическими красками Рериха, но придавленная усталостью Светка закатного вернисажа не замечала. Вдруг Туманов медленно положил руку на её плечо и, придавливая к низу, шёпотом сказал, - Тихо, присядь. Светка, точно только и ждавшая этой команды, рухнула на колени. Туманов же, опустившись на землю, лёг на бок и торопливо освободился от поклажи. Затем, показав рукой Светлане: ложись на рюкзак, взял у неё карабин и, положив его на ящик, стал кого-то выцеливать внизу склона.

- Медведь? – со страхом спросила Светка.

- Туманов, приложив палец к губам, выдохнул, - Олень.

Светка завалилась на спину, глядя неподвижными глазами в прошитое солнечным золотом небо, медленно по слогам проговорила, - О-ни все пси-хи.

Грянул выстрел, в ушах зазвенело (кто стрелял – знает). Туманов вскочил и с криком: попал! помчался по кочковатому склону.

Светка, перебравшись на ящик, взяла в рюкзаке лепёшку,  отламывая кусочки, медленно жуя душистую мякоть, стала наблюдать за вознёй мужа над едва видимым отсюда оленем.

Было ли ей жалко оленя? Нет, как было не жалко ни Туманова, ни себя. Кроме отупляющей усталости она ничего не чувствовала, всё происходящее текло мимо, не задевая её. Комары, квелые от набирающей силу вечерней прохлады, плюхались Светке на лицо, и она, такими же вялыми движениями руки, смахивала их прочь. Проглотив последний кусочек, она клюнула носом раз, второй, склонила отяжелевшую голову и, подсунув под живот руки, мгновенно уснула.

 

Светка, еле переставляя от усталости ноги, задевая каждый угол отворотами болотников, вошла в палатку. Собственно она уже ничего не чувствовала и не замечала: стоило ей записать последний отсчёт, сосредоточенный, проникнутый ответственностью исполнитель, превращался в измотанную работой и тундрой девчонку. Всякие нервные окончания, передающие сигналы от гудящих и ноющих конечностей, мысли отключались. В голове царило одно предвкушение, с которым по наслаждению не мог сравниться не один соблазн в мире: я скоро войду в тёплую палатку, стащу с ног сапоги и лягу на нары. И вот сбылось – земля обетованная достигнута; тело ощущает приятную мягкость спальника положенного на кукуль; на стропиле из доски, как печать на справке удостоверяющей прибытие,  видна чёткая надпись КГРТ-80г. Светка читает и перечитывает, ставшую родной, немного загадочную  надпись, расшифровку которой она специально не спрашивала у Томки, чтобы не исчезло её таинственное очарование. Постепенно разлитое по лицу Светки блаженство сменяется удивлением с примесью малой толики беспокойства -  рядом с надписью возникли тревожные слова из сказки о Мальчише: « И всё бы хорошо, да что-то не хорошо!». 

Зеркальная гладь покоя нарушена.

Волонтёрша, нахмурив брови, пустилась в рассуждения, - Конечно, не хорошо, по довольно приятной причине я отлично запомнила все стропила в палатке Туманова и не на одной не видела никаких памятных надписей оставленных студентами. Я что, к геофизикам попала?

- Кто-то невидимый, убаюкивающим голосом, зашелестел, - Какая тебе разница? Расслабься, упивайся теплом брезентового рая палатки. Бери пример с прелестных пальчиков своих прелестных ног, покинувших мучительные камеры резиновых сапог – одно упоение наслаждением покоем без пристального изучения стропил. 
 
- Светка возмутилась, - Для меня большая! Туманов верно уже жарит печёнку, а  я, дура-дурой, запёрлась за сорок километров в Томкину палатку, и он ещё спрашивает: какая разница?!

- Голос, откровенно  презрительно, выложил негативные мнение, выводы и факты, - Нужна ты Туманову! Видела, как он тебя на сопке игнорировал? Печёнки она захотела – он и без тебя с ней неплохо управится. Паразит твой ненаглядный. Владимировна ему лишь для наблюдений нужна!

-  Светка перевернулась на живот и поползла на невидимого врага, злобно шипя, - Муж – мой, и я не позволю каждому уроду его хаять, -  и, думается  для большего прояснения своей позиции в семейных отношениях, с глубоким трагизмом призналась, - Я за печёнку Родину продам!

Гневный ответ Тумановой, подкреплённый довольно-таки неожиданным, но искренним признанием маленькой слабости, явно всколыхнул нежные симпатии невидимого собеседника. Светка почувствовала, что её бережно поднимают над нарами вполне реальные, осязаемые сильные руки и прижимают к такой же реальной тёплой груди. Незнакомец, по всей видимости, окрылённый молчаливым одобрением своих  действий, пошёл дальше воплощать желания в поступки, покрывая поцелуями её лицо. Светка, отозвавшись на ласки нежным: «Всё в допуске» и, выдохнув томно: «Тума-а-а-нов», медленно поплыла над тундрой.



Думаю, Лонгфелло не станет роптать, если я несколькими строчками из его восхитительной поэмы освящу путь Туманова по кочковатой тундре:

«…На руках через стремнины
Нёс он девушку с любовью, -
Лёгким пёрышком казалась
Эта ноша Гайавате…»



Туманов бережно опустил спящую Светлану на нары. Она, чуть застонав, перевернулась на бок, приоткрыла глаза и, улыбнувшись, опять уснула. Он присел рядом, убрал с милого лица волосы, затем, укрыв спящую «радость ненаглядную», вышел из палатки.

Как говорится: «Своя ноша не тянет», однако, пара километров с бесценным грузом на руках подтверждали неимоверно уставшими руками, спиной, ногами да каждой жилочкой, что на практике – тянет и ещё как. Только для нашего героя победа практики над теорией облегчения не приносила и могла лишь напоминать о ней ноющими мышцами по дороге в верховья ручья, где он оставил убитого им оленя. Инструменты и рюкзак, надёжно укрытые кусками плёнки и палаточной ткани, привыкшие по разным случаям не раз дневать и ночевать в чистом поле, уже спокойно дремали, не опасаясь ни дождя, ни ветра, ни внезапной июльской пурги. Особенно замечательно себя чувствовал рюкзак. Он сообразил: хозяин перетаскивать оленину кусками не будет, значит, всякая мясная дрянь не испачкает его нутро и не оборвёт кожаные ремешки  многострадальных лямок. К его великой радости Туманов принял грамотное решение: шкуру с оленя не снимать, удалив всё ненужное, положив в опустошенное  нутро вырезанные деликатесные органы, притащить добычу на разделку к палатке.

Под влиянием удачного обстоятельства, в уютном сумраке крова бывалая заплечная тара отдалась воспоминаниям и размышлениям о прошлых полевых сезонах, да всяких лиходеях, подвергавших её нещадной эксплуатации.

- Туманов – молодец! жалеет, без надобности не перегружает. Ежели что порвётся, лопнет, незамедлительно ремонтирует, - рассуждал рюкзак, - не чета Лёхе, вот кто оболтус! А охальник, такого ещё, поди, поищи, ни одну студентку старался не пропустить. Хе-хе, здесь уж конечно не до ремней оборванных.  Один раз помню, мы тогда в семьдесят седьмом на ручье Кривой стояли, отправился он со мной и практиканткой в маршрут. Лёху к тому времени я уже достаточно изучил и мог поспорить хоть со станковым рюкзаком «Ермак», что дальше первой надпойменной террасы без остановки они не уйдут.

- Чего не уйдут? – встрял с вопросом ящик для прибора.

- Темнота! – это геоморфологический термин, сухое место значит.

- Умник, ясно любому, что не среди кочек болотных встанут.

- Смотрите, какая продвинутая фанера! – съехидничал рюкзак.

Ящик снисходительно усмехнулся.

- Ты, торба лошадиная, кроме потной спины ничего и не видишь, а на мне столько попок женских да девичьих пересидело, тебе и не снилось. У Светланы Владимировны она даже очень…

- До чего ж ты скабрезный тип, любую романтику опошлишь!

- Ха-ха-ха, брезентовая ты ханжа, это не романтика – правда жизни, натурализм! – щегольнул литературным термином фанерный филолог и, решив утопить в зависти оппонента, небрежно добавил, - Пару лет назад на мне одна студентка два романа Эмиля Золя прочитала. 

Рюкзак молчал, крыть было нечем, упомянутого мужика в экспедиции он не знал, о его романах слышать не слышал.

Мудрый ящик, чуть ли не с шестидесятых годов ходивший в поля, в суровых сезонах приобрёл достаточную долю конформизма и, по опыту зная, чем могли закончиться  в замкнутом коллективе безобидный спор или невинная шутка, примирительно сказал:

- Ладно, оба хороши, оторваны мы с тобой от цивилизации. Летом по тундре да сопкам мотаемся, а в посёлок прилетим, сгрузят нас на складе, забросят на пыльные стеллажи и до весны забудут. А сейчас делать нечего, завтра, раньше середины дня, Туманов за нами не придёт. Рассказывай о использовании Лёхой геоморфологического объекта.

Рюкзак, солидно кашлянув, продолжил свою историю:

 - С террасой я угадал. Лишь база пропала из видимости, ушлый тип предложил спутнице не идти по прямой, постоянно пересекая ручей и выворачивая ноги на кочках, а подняться на террасу, дорога по которой хотя и длиннее, но сухая, ровная: на велосипеде катись – не хочу.

Студентка поддержала мудрую идею. Обворожительно улыбнувшись, она восхитилась: 

- Какой ты, Лёшенька, умный!

Лесть напарницы, замешанная на кокетстве, простодушно  намекала, что она не сомневалась в таланте геолога, как проводника, и считает его опытным тундровиком. Лёха, взбодрённый похвалой, предложил немедленно продемонстрировать его конёк: выбор места для чаёвки. Студентка идею одобрила, единственное, что ответственную девушку обеспокоило: успеют ли они опробовать намеченные ручьи?

- Подожди, геологи-то откуда взялись, не нашего отряда профиль? - удивился фанерный слушатель.


-  Их банда рядом стояла. Зашли к ним в гости. Я им хариусов принёс («я» -  рюкзак ввернул для предания своей персоне большей значимости), да и остался в гостях. Лёхе лень было свою торбу латать, он тогда меня и взял в оборот. До крайности довёл, в хлам изодрал каменьями.

- Ясно, дуй дальше.

- Лёха тут тоже сахарку сыпанул, задул ей в уши, - Впервые встречаю такую преданную нашему делу студентку! Сначала, когда увидел тебя, извини за откровенность, подумал: ну, от красавицы нашей вряд ли толк будет. Потом, признаюсь, вижу, ошибся: не фифочка, труженица прилетела. Не переживай, с тобой мы всё успеем!

За разными приятными разговорами они незаметно поднялись на террасу.

- Лёха осмотрелся вокруг и  говорит, - Смотри, прямо подарок рельефа: сухо, борта пологие и места на двоих плюс костёрчик хватает. И, видно для обозначения напарницы как надёжного товарища, чисто по-братски обняв её одной рукой, запел:

«Что мне снег, что мне зной, что мне дождик проливной, когда мои друзья со мной!»               

Логично предположить, дева юная и прекрасная, откликнется припевом: ля-ля-ля-ля, ля, ля-ля-ля-ля, ля и т.д., но студентка, видно по романтичности своей натуры младой, выдала далеко не детский припев:

«Ах, люби меня без размышлений,
Без тоски, без думы роковой,
Без упрёков, без пустых сомнений!
Что тут думать? Я твоя, ты мой!»

Лёха, конечно, тешил себя надеждой на очередную победу, но такой скорой сдачи крепости не предполагал. От следующих слов вспыхнувшей огнём практикантки: «Место выбрано? Тогда свей нам малиновое гнёздышко тундряной соловей», - застыл, скосив на неё обалдевшие глаза. Двигаться и соображать он смог лишь после понукающего, проникнутого нетерпением шёпота: «Поторопись,  маршрут не длинный, и все поймут, чего мы так поздно вернулись! Ну, же, не медли!».

- О времена! о нравы! – воскликнул, сокрушённый откровенной распущенностью молодого поколения, хранитель инструмента.

Невидимая в сумраке, на рюкзаке собралась и исчезла язвительная складка насмешки: чья б мычала, а твоя б молчала. Более ничем не ответив на возмущение сторонника строгих нравов, он продолжил пикантную историю:

- Получив приказ и лаконичное объяснение его скорейшего выполнения, родственник курского певуна, перекрывая все строительные нормативы, соорудил ложе в стиле «полуторка». Хотя движения геолога, по воле случая сменившего главную роль обольстителя на роль обольщённого статиста из массовки, были  продуманы и точны, только  практически не меняющееся напряжённое выражение лица свидетельствовало о сбое в работе его аналитического центра.

 - А, Мессалина наша, что и прутика для гнёздышка не принесла? – без тени осуждения, но со слабо скрываемым интересом встрял с вопросом ящик.

Рюкзак хохотнул.

- Прутик… какой там прутик! Увидел бы то, что я видел, твои б глаза деревянные смолой изошлись бы!  Данаю знаешь?

- Не знаком, такая на мне не сидела.

Теперь мешок заплечный залился смехом.

- Извини, не сообразил: в Эрмитаж ты не ходок! Ладно, без обид,  сам по случаю от дивчины из Питера узнал – картина так называется. Подробности не помню, а сюжет простой: на кровати женщина лежит и одному важному мужику рукой машет: мол, давай, резину не тяни, иди ко мне, заждалась, сил нет!

- Голая?

- Нет, в болотниках и с эмблемой «МИНГЕО СССР» на рукаве штормовки!

- И такие безобразия, мало того что рисуют, ещё и на всеобщее обсмотрение вывешивают?!

- Слушай лучше дальше, расскажи я тебе о других картинках – рассохнешься от стыдобищи.

- Согласен, продолжай, шпаклевать меня точно не будут. Ты меня зимой на складе потешишь: в зимнюю скукотищу и срамное сойдёт.

Продолжаю.

- Когда чуток обескураженный похотливый постельничий свивал ложе для утех, студентка, возлежавшая подобно Данае, только подоткнув под спину не подушку атласную, а вашего покорного слугу, время от времени пощеряла его труды, протягивая к нему свою изящную ручку. Как только был положен последний покров, она, поднявшись, точно кобра из корзины факира и, положив руки на плечи Лёхе, завела такой разговор…

- Сырость мне в пазы! – ругнулся ящик, – ну, история, сплошное беспутство!

- Друг, ты определись со стороной на  моральной баррикаде: то срам, то расскажи!



- Из утробы ящика послышалось глухое ворчание, - Старина, я, несомненно, обязан тебе за верную службу, однако, терпение моё на исходе: через твой деревянный панцирь и так с пятого на десятое  ваш разговор слышен, а тут ещё гундёж твоих нравственных страданий.

Фанерный хранитель, осознавая шараханья своих этических принципов, поклялся  молчать.

Рассказчик двинул дальше.

- Лёша, ты именно тот, кто поймёт меня, отзовётся как взрослый мужчина, а не озабоченный прыщавый восьмиклассник, заваленный в койку девахой, переполненной эротическими фантазиями.

Лёша, услыхав такое вступление, не то чтобы напрягся, а скорее растерялся, как растерялся бы абитуриент на экзаменах, выложи перед ним приёмная комиссия нужные шпаргалки или правильные ответы. Одним словом, дверь, распахнутая настежь, его обескуражила.

А практикантка ровным голосом продолжала небывалое откровение для бывалого геолога (каким он до сего момента себя считал):

-  У нас в техникуме ходила по рукам переведённая на русский язык книга польского профессора-сексолога. Нечего и говорить, читая её, девчонки реагировали по-разному. Одни краснели и притворно возмущались: фу, вот гадости пишет!; другие, передавая книгу следующей читательнице, тоном всё уже знавшей о половой жизни и без этого труда, небрежно бросали: не Америку открыл. Впрочем, главное, не сказанное каждой вслух, а то, что они держали в себе: «Я бы с мужем или нормальным парнем, не каким-нибудь козлом, обязательно  проделала бы написанное в книге». Мне повезло: я встретила нужного мужчину – тебя. - Здесь Лёху начало поколачивать. Вместо ответа, он лишь судорожно дёрнул головой. - Студентка, между тем зашептав ему на ухо, - Ты стой, не поворачивайся, я тебя раздену сама, - начала не торопясь снимать с него одежду.      

Герой-любовник задёргался чище осинового листа под ветром, предваряющего грозу.

Когда последний покров упал на прогретую солнцем тундру, она нежной ладошкой принялась наносить антикомарин на мускулистую спину Лёхи, говоря, как заклинание, - Это самое не защищённое  место мужчин, а прочее доступно рукам, и ты будешь отгонять комаров, пока я приготовлю себя. Потерпи, я недолго. Только, чур! не поворачиваться, ждать моего разрешения.

«Терпеть», «ждать», «разрешение», любое слово для него уже являлось пустым звуком. Случись, тресни кто его по голове сковородой, точно бедняга соображал бы больше.

- Видно ящик забрало крепко и он, забыв о клятве, просипел, - Не тяни, я тоже всякого повидал, но с такой завязкой историй не припомню.    

- Следом из тёмного нутра вторил инструмент, - Не тяни, у меня вся оптика запотела!

- Рюкзак успокоил, - Спокойно, самое интересное, ничего не утаю. И так, Лёха ждал, вернее стоял бездушным камнем, не чувствуя укусов комаров, не замечая течения времени. Только всему есть предел, разум шепнул: «Повернись». Он медленно развернулся одеревеневшим телом. Гнёздышко опустело. На земле лежали срезанные им ветки кустиков берёзки и ивы, консервные банки, котелок, кружки; ни рюкзаков, ни одежды, ни куска брезента и голой студентки не было. Лёха подошёл к бровке террасы. Там,  внизу за ручьём, спиной к нему сидела беглянка-обманщица.

- Представляю, как психанула жертва женского коварства. Здорово она его бортанула! – восхищённо ухнул инструмент.

- Ай, молодец девушка, настоящая комсомолка! – с гордостью за подрастающее поколение выдал газетный дифирамб ящик. 

Рюкзак задохнулся от смеха.

- Получается, будь она не членом ВЛКСМ, могла бы и остаться в гнёздышке? И ещё: членство легкомысленного Лёхи в упомянутой организации выходит наоборот соответствует моральному облику молодого строителя коммунизма? 




 - Дурачок брезентовый, она – девушка и, будь она даже беспартийной, ей по природе положено блюсти девичью честь  и прочие добродетели. А парень он…

- Хватит вам всякую фигню нести! – вознегодовал инструмент, - Чего дальше было? Сколько он без штанов памятником нерукотворным простоял? Или, может, скатился вниз и с кулаками на неё набросился?

Рюкзак заметно поник.

-  Нет, он спустился, молча достал из рюкзака вещи, оделся, сев рядом с ней лицом к ручью, закурил. Она, не поворачиваясь, тихо сказала: «Я ничего никому не скажу. Пошли, нам пора, солнце уже высоко».

- Всё?! – изумлённо воскликнула неразлучная пара.

- Если бы! С того дня что-то в Лёхе постепенно, незаметно начало меняться. Сам он пока ничего не осознавал, только, будто невидимый червячок стал точить его прежнего. С девчатами флиртовать перестал, а однажды вдруг его озарило: надо её найти, написать письмо! Адреса девушки Алексей не знал и обратился в  техникум, где она училась. Ответ пришёл через несколько месяцев, в нём сообщалось: такая-то студентка распределилась в Среднюю Азию  и координаты экспедиции.

- Ответила? – нетерпеливо спросили слушатели.

- Через приличный срок (видно нелегко было за него взяться) пришло письмо из Бухары. Подруга девушки написала: «Оля погибла в авиакатастрофе. Их самолёт попал в нисходящий поток. Винты молотили воздух, но машину упорно тянуло вниз. Недалеко от Самарканда самолёт врезался в землю. Большая часть пассажиров погибла, Оля в их числе». 

- Некоторое время все молчали, потом ящик хрипло спросил, - Конец истории?

- Не совсем. В следующем сезоне у Лёхи в палатке на столе появилась фотография Оли, а после того, как вдруг на одном весёлом дне рождения в поле он рассказал эту историю, одна девушка, приходя из маршрута, стала приносить цветы или веточку карликовой берёзки и класть перед её фото. Со временем в отряде это стало традицией.    

- Он её любил?

- Не знаю, не слышал, но думается мне главное другое.

- Да что ж может быть главнее? Зачем искать, писать письмо?

- А главное то, что девушка заставила его задуматься. Помните, года три назад, все здесь присутствующее дружной компанией с Тумановым блукали в верховьях Пекульнея?

- До сих пор удивляемся, как он тогда нас не бросил, в конец измотавшись,  не находя прохода в соседнюю долину.

- А ведь он был убеждён, что идёт верно. И то верно, сколько им перехожено в тех сопках в дождь, нег, туман и всегда он точно выскакивал к палаткам. Но была ночь, сплошная облачность. Закаменевшая самоуверенность сомневаться не позволяла. Он привычно пёр по, казалось, знакомым ручьям вверх. Попадая в скалистый тупик, возвращался, заходил в соседний ручей и опять, чертыхаясь, - Как я перепутал? Этот ручеёк точно тот! – вновь устремлялся в прежнем направлении. Вдруг луна, показавшись на малое мгновение в разрыве облаков, осветила ближние сопки. Он, краем глаза ухватив зубцы останцов,  сообразил, что по самонадеянности и сгоряча заскочил в соседний распадок, уводящий в другую сторону. Понимаете, девушка, как луна, не дорогу показала, а как бы сказала: «Парень, осмотрись, подумай, куда тебе идти».

- Ясно, она его щёлкнула по задранному носу, - сделал лаконичный вывод ящик.

- Щёлкнула-то, щёлкнула, да напрашивается ещё один, и он мне не по нутру, вывод: получается, вся её короткая жизнь предназначалась для того, чтобы образумить одного обалдуя, -  сердито выложил свою мысль инструмент.

- Увы, выходит так, - грустно согласился рюкзак.

Ящик длинно литературно выругался.

- Спасибо, потешил, скоротали время, развеялись! Чёрт брезентовый! другой истории не нашлось?

- Я ж не специально, сама на ум пришла.


О чём они говорили или замолчали, отдавшись своим мыслям, нам не узнать. Пора возвращаться к Тумановым.


Когда Туманов управился с оленем, уже наступила ночь.
Конечно, учитывая, как пел Владимир Семёнович:
«…И наградой за ночи отчаянья
Будет вечный полярный день!»
 ночь явилась событием чисто астрономическим: без разных там звёзд, темноты – хоть глаз выколи! или «… и эта глупая луна на этом глупом небосклоне…».

Согрев на костерке чайник воды, он отмыл заляпанные кровью руки, с наслаждением освободил лицо от липкой маски из смеси пота и «Дэты». На этом запас силы и воли иссяк. Туманов  почувствовал, как усталость стремительно подчиняет себе каждое движение, обрывая в самом начале любую мысль, тягуче шепчет: «Завтра, всё завтра, а сейчас спать, спать». Он, спотыкаясь, вошёл в палатку, тщательно укрыв спящую Светку, не раздеваясь, завалился на свободные нары. Увы, заснуть не удалось. Ненаглядная заворочалась, приподнялась, что-то гневно бормоча и медленно поводя рукой, несомненно, отгоняя кого-то привидевшегося во сне, несущего ей неприятности. Туманов метнулся к Светке, нежно спеленал руками и уложил на спальник. Едва он прилёг, подруга вновь замаячила над столом, махая рукой. Сон пропал. Туманов, боясь, что мятежная жена, в конце концов, окажется на полу, остался рядом, сев на краешек нар.

Он пристально вглядывался в лицо любимой. Милые черты непрерывно отражали мгновения сна Светланы пробегающими гримасами гнева, страха, смеси удивления и сострадания. Губы беспрестанно двигались, а рука под ладонью Туманова вслед за складками отчаяния, ложащимися между бровей, рвалась защитить свою хозяйку. Между тем интуиция хранителя сна, уже достаточно знакомая с замысловатым нравом его подруги, сочувствующе предполагала: «Да, парень, окажись ты сейчас в её сне, постоять в сторонке наблюдателем не получилось бы: она незамедлительно взяла бы тебя в оборот. Ко всему, сдаётся мне,  эти вялые сомнамбулические акты, предтеча бурного эмоционального всплеска». Туманов внял внутреннему голосу, даже поблагодарил бдительного советника и потянулся рукой к пузырьку с тушью, стоящему открытым со вчерашнего дня. Навинтить крышку он не успел: едва его пальцы взяли сосуд, полный замечательной чёрной чертёжной жидкости, за его спиной взвилась Светочка.   
 

Здесь мы возвращаемся к началу книги и месту, на котором автор прервал её сон: «…И так, они то роднились одной бедой, то становились соперницами, пока Светка…»

Пока Светка не рванулась вверх, а в реальности, отбросив покрывало и вскочив, вцепившись в спину Туманова, закричала: «Уходи, не отдам, он мой, мой, мой!».

Психика Туманова, разболтанная переутомлением и недосыпанием, порхнула перепуганной курицей, на которую кинулся хорёк. Его пальцы судорожно сжали пузырёк, рука дёрнулась, посылая в лицо перекошенное испугом от стремительной атаки ненаглядной и её крика, тягучую чёрную змею туши. Почувствовав на лице влагу, он выпустил склянку и  машинально провёл ладонью по лицу.

Надо напомнить: солнце за горизонт не пряталось, ходило по наклонному кругу, и в палатке была отнюдь не тьма египетская.

Светка, под влиянием уходящего сна, дёрнув Туманова за плечо, повернула его лицом к себе. Нет, она не захохотала как в прихожей – её глаза увидели не фото негра в паспорте, а реального короля, принявшего образ мужа. Она, завизжав, вжалась в угол, закрыв лицо руками. Само собой разумеется, он кинулся к ней, чтобы обнять, успокоить, но Светка, зажмурив глаза, резко оттолкнула африканское чудище, и оно, мелькнув белками глаз, грохнулось на пол между нарами и столом. На минуту стало тихо. Светка, придя в себя, выбралась из угла, стоя на четвереньках, осторожно и с любопытством посмотрела в пропасть, поглотившую перекрашенного мужа. Со дна бездны прохрипело:

- Света, это я.

- Туманчик, зачем ты меня напугал? – голосом полным жалости и одновременно обиды спросила Светлана.

Туманов молчал.

Она же, видно, надеясь на психологический приём, чтобы ряженый пришёл в себя, сменила тему недавних эмоциональных событий на сугубо бытовую.

- А чем это у нас так воняет?

- Последствиями, - живо откликнулся на тонкий ход жены, изгаженный тушью муж. 

Светка пошла дальше развивать психотерапевтический успех. Она, подкрепляя смех от как бы удачной шутки мужа, с чувством шлёпнула ладошкой по столу. С пола раздался злорадный смешок, а Светка почувствовала, что рука влипла в жидкую гадость, которая брызнув во все стороны, попала и на её лицо. Запашок заметно окреп и шарахнул в нос. Ненаглядная той же ударной ладонью торопливо принялась вытирать вонючие капли на лице. Дёрганые, почти панические движения лишили её равновесия, и она брякнулась на хохочущего  Туманова. Хотя у него смердело погуще, однако на муже ей понравилось: мягко, тепло, уютно.

Она, склонившись к нему лицом начинающего трубочиста, нежно  укорила:

 - Ты зачем чёрная свинушка напугала меня, вдобавок, измазав вонючей пакостью?

 - Он, похохатывая при каждом взгляде на её чёрно-полосатый образ, с недоумением ответил, - Позвольте, а чем мне ещё было заниматься, охраняя Ваш сон?  На моём месте любой бы от скуки смертной вылил бы протухшую тушь на стол и, измазав ею себе лицо, разбудил спящую, чтобы напугать. Правда, я затрудняюсь объяснить, как мне удалось трясти самого себя за плечи и, крича: мой, мой, не отдам! спихнуть на пол?

- Из ответа мужа Светка выудила наиглавнейший элемент оправдания, - Значит, скука смертная? Я стараюсь, стараюсь для него: записываю дурацкие отсчёты, мёрзну, страдаю от полного невнимания и равнодушия; во сне отбиваюсь от его бабы, исходя криком, а нам – скука смертная? - Здесь Светик, забыв, сколь низко пала, мотнула головой, убирая волосы с лица, треснувшись ею о край стола. Охнув от боли, она, опустившись на Туманова, разрыдалась, орошая ненаглядного чёрными каплями неизбывного горя. Так сказать, шелуха отлетела, явив единственную причину суматошных событий. Светка, захлёбываясь слезами, взвыла, - Я – второй номер. На первых ролях у тебя работа!

Туманов привлёк к себе Светку, но она забилась, пытаясь освободиться от лживых объятий.

- Куда? Ты так мне весь стол головой разнесёшь! – понадеялся он незамысловатой  шуткой усмирить протест жены.

Светка замерла, переваривая фразу сквозящую укором, и одновременно говорящую, что ценнее: её голова или стол, состоящий на службе заодно с муженьком у безжалостной соперницы. Юмором тут и не пахло – одна циничная прагматичность, а шишки на милой головке лишь последствия её разрушительных порывов, не стоящие внимания. Светка вскипела, заляпанные тухлой тушью кулачки сыпанули дробью по груди Туманова.

- Он дребезжащим от ударов голосом озвучил дельную мысль, - Давай выйдем из подполья, и я на свету верну Свете веру в меня. Под чёрной плёнкой на его лице, оставляя не совсем простодушную улыбку,   прошмыгнула откровенно преприятнейшая мысль, и в след ей он предложил, - Ко всему, моя суровая скво, нам надо смыть боевую раскраску и под жареную оленину выкурить трубку мира. 

Чумазая скво остановила стукотню и пристально посмотрела в подозрительно блестевшие, лукавые глаза индейца-миротворца.


Я в восторге от А.С. Пушкина! – на любое движение нашей души,  событие у гения есть нужная строка. Читаем:
«Ещё пуще старуха вздурилась…»   


  Светка взорвалась обличающим негодованием:

 - Каков подлец,  насквозь тебя вижу, рожа твоя блудливая аж светится желанием обслюнявить меня и потискать! Но мы ведь голубых кровей и всяких дурочек немытых нам не надо – чистеньких подавай!

Туманов, учитывая напряжённость момента, не стал уличать Светку в алогичности её слов, одновременно тонко намекающих: а я и не против, что подтолкнуло его сделать ладонями изящный ход по вертикали ненаглядной. Она, скинув руки Туманова, незаметно перебравшиеся с её плеч на талию и будоражащим теплом, склонявшие присоединиться к чаяниям мужа, пересилила соблазн, с презрением бросив, - Съел? Я раскусила сладострастную чистюлю! - гордо вскинула голову.


Стол с пренебрежительным равнодушием принял удар, - Валяй, мне по фигу, колотись, сколько хочешь.


Светка, вновь обрушившись на мужа, разрыдалась, заливая его дождём черных слёз.

- Ой, как больно, - запричитала она, - Туманчик, жалей, жалей свою сумасбродную Светку. Я хорошая, милая, а ты, пусть и поросёнок, всё равно жалей её.



Конечно головой о столешницу – не сахар, только плакала она не от боли. С самого момента, как отлетел сон, мысль о своей второстепенности у Светки определённо доминировала, но единственной не была. Наша героиня негодовала, растекалась слёзной лужею, взывала к жалости и тут же открывала различные файлы, количество и обработка которых по силам лишь женской оперативной системе. Откроем несколько папок для устранения голословности.


 Сейчас я задам бабскому наёмнику!

Надо посмотреть в зеркальце – идут мне чёрные брови или нет.

Его руки прямо током бьют, и я не против, чтобы на талии они оставались подольше.

Ох, замучаюсь чёрную гадость отстирывать!

Интересно, я  хорошо на  фотографиях получусь? Не сомневайся – ты очень фотогенична.

Надо бы подняться, хотя на досках товарищ лежит – не простудится.

Вот бы со стороны на себя посмотреть. Он говорит: я прекрасна в гневе.

Есть хочется. Обязательно будем жарить печёнку.

До чего ж с Серёжей нехорошо вышло. Я не виноватая! Конечно, виноватая – с головой временами не дружишь. Чушь! Я – женщина и доля взбалмошности заложена в меня самой природой. Не спорьте, любой дамский выбрык – часть её изюминки.

Ой, забыла, меня же девочки научили квас делать. Я привезла с собой изюм, чтобы удивить и порадовать ненаглядного новыми кухарскими успехами.

Может волосы покрасить? Нет! Сказал: за эксперименты с моей гривой ноги повыдёргивает. Приятно.

Ну, гадёныш, ни разу не поцеловал!


Только не этот «компот» заставил Светку плакать, а одно, отнюдь не случайно, принятое решение, которое мы узнаем позже.               
 

Светка, пригревшись в объятиях Туманова на окончательно перекрашенной груди, затихла. Он, освободив руку, нежно поглаживал на головке ненаглядной две солидные шишки.

- Она, шмыгнув носом, грустно прошептала, - Я тебя бедняжку всего отлежала, ты прав, вылезаем из нашей норы на белый свет.

- Вот и умница. Ты пока полежишь, согреешься, а я нагрею воды в бане.

- Что ты! я хоть стол пока отмою. Вонища: любой помойке на зависть. 

- Золушка ты моя, ни минуты без дела! – восхищённо воскликнул он, принявшись целовать её губы, оправдываясь, - Когда ещё придётся с такой вонючкой миловаться.

Светка «вонючку» пропустила, но немножко отомстила: вставая, показательно потопталась, под завывания муженька, по его верхней части.         
 
 Вернувшись на нары, они сели за стол друг против друга по просьбе Светланы. Туманов конечно немножко повозмущался, лишившись тёплого бочка ненаглядной, однако, её короткое объяснение условия, - Иначе наша канитель примет затяжной характер, - признал мудрым. Затем, начхав на демократические принципы, Светка единолично решила дать первое слово себе. Лаконичная речь жены, прошитая железной логикой, повергла мужа в уныние и всё же, внутренне соглашаясь с её доводами, он зачем-то спросил:

 - Почему?


- Она терпеливо повторила, - Твой хлев надо привести в порядок. После бани скрести и оттирать твою вонючую тушь я не буду. Наведу порядок, тогда и мыться пойду. Дело это не быстрое,  смотри, чёрной дряни только на потолке нет, поэтому, чтобы ты мне не мешал, дуй флажки расставлять. Вильнуть не получится. Ты как-то мимоходом пожаловался: работы немного, а день вылетит. Согласна, спали мало, устали, но ничего, выдержим. Вернёшься,  дома чисто, в окошечко Вас выглядывает любящая и горящая желанием замарашка. Думается, ради совместной помывки стоит пострадать. А?

Здесь Светлана Владимировна вложила в «А» столько откровенных интонаций, что он лишь прохрипел, - Да! Мало того, интимный посыл впечатлили Туманова так, что пошли она его на Алярмагтын, где Светочка потеряла невидимку, рванул бы без промедления.

- Позволив ему немного пофантазировать на банную тему (конечно, мысленно, пока он пребывал чуть в ошарашенном состоянии), она подсела к нему, замурлыкав на ухо, - Вам сегодня надо передать по рации выполнение?

- Он попытался зацепиться за связь, радостно подхватил, - Надо, надо, надо!

Светка, найдя более-менее чистую часть его лица, отметила её поцелуем.

-  Беспокоиться ни к чему, милая жёнушка не заснёт и зачитает радисту экспедиции список от «А» до «Я». Достав носовой платок, она вытерла обеим губы и уже сочно приложилась к одурманенному супругу, - Вперёд мой рыцарь! Дама вашего сердца будет ждать с нетерпением. Забыла, после бани, в постели я опишу тебе видения слегка беспокойного сна.



Отметив флажками последнюю буровую линию, Туманов сел передохнуть перед рывком к брезентовому терему с ненаглядной. Устал он свирепо. Солнце, выкатившись из-за сопок, быстро прогнало остатки ночной прохлады, превращая тундру в раскалённую сковородку. Очумевшая от жары и духоты голова не сразу сообразила, что появившийся назойливый звук – гудение движков «восьмёрки». Туманов медленно поднялся и стал следить за полётом вертушки. МИ-8 сел у его палаток. Странно, - вяло подумал он, - я его ждал дня через три, не раньше. Жаль бинокль не взял – далековато для глаза. Грустно будет, если прислали рабочего, очень грустно. Для личной жизни он помеха, а по работе и без него пока справлюсь.

Тревожных шевелений в его душе не было. Из трубы бани весело валил дым, точно сигнал от Светули: поторопись – я жду. Прилети студент или бич, вряд ли они кинулись бы топить печь в такую жару. Когда вертолёт взлетел, Туманов, бросив в колчан для флажков кувалдочку, резво двинул на базу. Скоро прыти поубавилось; усталость, недосып и одуряющая духота противились каждому шагу; ноги цепляли кочки, в голове билось одно: пить, пить, пить. От долгой сухой погоды с двумя жалкими дождичками тундра высохла, а спускаться к речке, делая лишний километр, его,  пожалуй, не смогла бы заставить и угроза расстрелом. Лишь в точке пересечения  с ручьём, он плюхнулся на полоску гальки и стал  бросать в рот пригоршни холодной воды. Туманов знал, что волшебная влага, ласкающая пересохшее горло, принесёт только временное облегчение, а потом жажда вернётся с ещё большей силой, заставляя лакать из любой лужи вплоть до оленьего копытца. Он знал, но удержаться не мог. Он знал, что от воды сомлеет, размякнет и будет, как наркоман, тянуться за новой дозой из ручья. Поверьте на слово, к палатке Туманов добрался в виде организма с бессмысленным взглядом, волоча ноги и раздутым от воды животом, булькающим при каждом шаге. Единственный огонёк разума светился мыслью: всё к чёрту, всё потом, сейчас я увижу Светика! Он шагнул через порог. Палатка была пустая. На отмытом столе, темнея стеклом, стояла бутылка импортного вина, открытая банка вишнёвого варенья, лежали плитка шоколада и почтовый конверт; ни Светланы, ни её вещей не было. Искать её в бане он не пошёл, ясно осознав: она улетела. Опустившись на нары, Туманов взял конверт и медленно достал письмо. На тетрадном листке, покрытом звёздочками следов её слёз, он прочитал:

«Прости, мой бедный любимый Туманов, у твоей Светки нет выбора – её ждут ученики. Мой лимит времени исчерпан. Я такой же заложник работы, как и ты».

И ниже под кусочком полиэтилена сладкий отпечаток её губ.      






Глава – В вертолёте.               
      

Туманов, обернувшись, последний раз махнул Светлане рукой и, словно погружаясь в зелень тундры, постепенно исчез за языком увала.  Она же, поникнув головой, немного постояв на берегу ручья, побрела к палатке. Но тут до неё донёслись завывания ненаглядного, вернувшегося на линию видимости. Она бросилась на прежнее место, запрыгала, махая руками любимому, едва не свалившись в воду. После третьего тумановского явления, она всё же, не удержавшись на сыпучей кромке берега, скатилась в ручей. Чтобы милёнок не смог воспользоваться веской причиной для своего возвращения, в два прыжка одолела коварный откос и, грозя кулаком, прекратила спасательную операцию мужа. Туманов нехотя остановился, побрёл обратно. Его силуэт, размытый дрожащим маревом, потонул градом Китежем в колеблющихся струях воздуха. Светлана не уходила, тая надежду: а вдруг он ещё раз выскочив наверх, исполнит дикий танец прощания, надрывая криком связки. Он не появился. Светка, решительно мотнув головой, твёрдым шагом направилась в палатку.

- Довольно, - сказала она себе, - ничего не изменишь. Времени тосковать нет – вместо брызг шампанского Вам вышло оттирать вонючую тушь и надеяться, что вертолёт прилетит раньше, чем он вернётся.

- Ты боишься смалодушничать и остаться?

- Да, боюсь, но больше грустных объяснений. Хотя он поймёт меня и не станет удерживать – он мой должник, я - должник ребят. Я улечу.         


*  *  *  *  *


- Эко страдалица ты наша тебе не везёт! Ишь планида-то какая выпала – второй раз мил-дружка своими руками от себя отрываешь!

 - Сострадаешь?

- Не поверишь, матушка, всем сердцем!

- Знаешь что?

- Что?

- А то, физия твоя иезуитская, нарочно измываешься, ложечку медка сунешь, а под ним, мне и гадать не надо, горчицы фунт. Оно, конечно, пачкотне твоей бумажной на пользу, только Светлане Владимировне сплошные сердечные страдания.

- Извиняйте, милейшая, закон жанра.

- Каналья и продувная бестия ты – вот и весь жанр.

- Ну, дражайшая, не мной придумано и из колеи мне не выскочить.

- Дивлюсь я вашему брату, уж коли никого из героев не отравят, не зарежут али в петлю не сунут - почитай труды на ветер – реализму нет, надуманное приукрашивание жизни. Имел бы сострадание, мог бы магнитную бурю сочинить – радиосвязь нарушить. Не хватает совести радисту напакостить, тогда услал бы мою подружку коварную в Магадан, и фиг бы я допросилась, чтобы вертолёт залетел за мной. Нет же, у него и связь, и погода лётная, и начальница, всё на месте! У, семя ваше чернильное, допусти вас до сказок, вы от трёх поросят до Дюймовочки всех на свой манер изведёте в конце.

- Так-с, благоприятное стечение обстоятельств по ходу повести Вас не устраивает, понятно – пусть и один день, да у милого под боком, куда лучше, чем к ученичкам-то заждавшимся отправиться.

- Ох, вражина ядовитая, змей подколодный, знаешь же, что постоянно их в голове держу. Сам, бессовестный, рассуди: одно дело самой решить остаться, и совсем другое  по непреодолимой причине в тундре сидеть! В конце концов, я - женщина и разные поползновения к личной выгоде по слабости природы своей имею право позволять, тем более в мыслях.

- Так уж и змей? А хочешь, туман со снегом нагоню – в заполярье мы или нет? – и вертушку верну к Туманову? Мне раз плюнуть и хвостовой, да что хвостовой! – несущий винт восьмёрке изломать. На земле естественно – гробить никого не собираюсь.

- Смотрю я, с мозгами у тебя напряжёнка. Какой мне резон у него таким «казанским вокзалом» валандаться? Раз насочинял так безжалостно, нечего вилять, добреньким прикидываться, летим по назначенному маршруту.

- Эх, женщины, не знаете вы нас мужиков! Это снаружи мы вроде деревянные, а копни глубже – любая чувственная тонкость найдётся!

- Ха-ха-ха, сам подставился, тогда и пенять нам нечего, что мы вас изо дня в день пилим – чувственности ищем!

- Ловко Вы меня поддели! Только опечалился я близорукостью женской не с целью укорить…

- Слушай, без тебя, честно сказать, тошно, не до твоих психологических загадок.

- Surprise! – полетите под наркозом!

- Понимаю, к старости человек головой слабеет, но заваливать в обморок героиню, не снёсшей душевных мук, пожалуй, полное разжижение мозгов!



- Туманова, одни гадости подозрительные на уме! – обморок и шприц Вам не грозят. Полет пройдёт в сладостном забытье  от приятных воспоминаний!

- Дешёвой эротикой умаслить решил?

- Не совсем – «яйца в мешочек» подойдут?

- Мстишь?

- Отнюдь, лень ещё главу о первых ваших семейных днях сочинять.

- Верю, вороши прошлое, а то не ровен час от тоски жгучей захвачу вертушку и к Туманову угоню.



Воспоминание первое: «Яйца в мешочек».

Маленькое вступление.

Интересная штука связь времён! Туманов, как ему казалось, уже и помнить не помнил историю, рассказанную отцом, которую тот услышал от своей тётки ещё до войны. Но, поди ж, обстоятельства в одной семье из 30-х годов сошлись похожестью с ситуацией в семье 80-х, и незамысловатая байка соскочила с забытой полки памяти. А побуждающей причиной явилось полное отсутствие  у Светки навыков приготовления вкусной и здоровой пищи. Нет, секрета из этого никто не делал, тёща ещё до свадьбы покаялась в грехе, да видно от великой тяжести вины, в оправдание ляпнула: «Зато она в борьбе сильна и из «Макарова» бьёт без промаха». Конечно, трудно сказать, как воспринял адвокатский ход Людмилы Сергеевны Туманов. Но, подумай он: «Будешь харчами перебирать, тебя или на болевой возьмут или пристрелят», мысль вполне естественная. Зять, уже пострадавший в  скоротечных  односторонних контактах с некоторыми членами бойкой на расправу семейки, мудростью напитывался быстро и потому торопливо успокоил тёщу: «Не велик грех, научится – не боги горшки обжигают».   


Воспоминания Светки в моём пересказе.

После провальной попытки сварить макароны по более прогрессивному способу, Светка жаждала случая реабилитироваться. Так как человек, известно, без пищи существовать не может, а мужья имеют паршивую привычку требовать трёхразовое питание (жалкие рабы желудка!),  то ждать ей пришлось недолго. Надо отметить, Туманов поступил великодушно! Дело было вечером, они шли из школы домой, и Светка имела возможность при слабой освещённости улицы скрыть растерянность на лице, а за время пути до общежития прийти в себя от загадочной просьбы мужа, обдумывая план её реализации.

Собственно запрос Туманова, сделанный без ехидства, без тени предвкушаемого розыгрыша, а лишь по причине нахлынувших детских воспоминаний, был незатейлив:

- Можешь сварить мне яйца «в мешочек»?

 - Да, - и как бы закашлявшись от порыва ветра, ответила она.


Войдя в комнату, Светка уже так налилась уверенностью в триумфальной победе над жалкими яйцами, что отшвырнула, как признак слабосилия своих  кулинарных дерзновений, мысль тайком разузнать у девчат, что за фигня «в мешочек». О-о-о! - она продумала всё до тонкости и устроит целый спектакль из рутинной смены одного агрегатного состояния куриной органики на другое. Её поварской талант (видно древние умники специально для неё придумали ёмкое выражение) пойдёт круто вверх ab ovo!

- Туманов искренне предложил, - Используйте меня, готов оказать любую услугу!

 - Не суетитесь, сударь! Установите на табурет швейную машинку и отдайтесь приятному ожиданию на диване.

- Конечно, конечно, вылетело из головы: первым делом швейный прибор! Простите, Ваша близость неизменно волнует меня, отчего частенько и мельтешу бестолково.


Туманов скромно прикорнул в уголке дивана, а Светка, достав куски белой материи, принялась шустро строчить изящные мешочки для каждого яйца. На секунду она прервала работу.

- Оформите заказ конкретнее: сколько сварить яиц?

- Штук пять, дорогая, - точно с чем-то борясь, отозвался он.

- Точнее! У меня каждое яичко получит свой мешочек.

- Если ты есть не будешь, тогда пять.

- Я в школьном буфете перекусила, не удержалась - с ребятами провозилась и осталась без обеда.

Святая ложь! Светка горела желанием смотреть со стороны, как её Туманчик будет уплетать сваренные ЕЮ! яички по методе, которую она (повторяя про себя: ух, я умница!) раскусила!


И так, мешочки готовы, машинка убрана, табурет, застеленный салфеткой, явился элегантным столиком. Чего-чего, но Светка, отрезанная занятиями и увлечениями от кухни, стараясь хоть чем-то помочь матери, столы сервировать насобачилась изрядно. Туманов важным и дорогим гостем восседал перед экс-табуретом, пока яйца в матерчатой упаковке приобретали консистенцию несоответствующую (на их взгляд) желаемому результату. Повариха же, отгороженная  занавеской от истекающего слюной Туманова, украдкой грызла кусочек сыра, представляя, как завтра хвастанёт перед своими девчатами необычным, без подсказки со стороны, освоенным утончённым способом варки яиц.

Впрочем, довольно преамбул – упругие копии мячей для регби поглощены. Туманов, не без усилия проглотив крошку последнего резиноподобного яйца, вытер салфеткой губы. Игнорируя торжественность момента, он сдержанно оценил труды ненаглядной бесцветным спасибо. Однако Владимировна была безмятежна, уверенно полагая, что едок для контраста с последующим огненным водопадом признательности, нарочно подпустил холодка бесчувственной вежливости и вот-вот бросится осыпать её щёчки благодарственными поцелуями. Брови Светки поползли вверх. Отсев на дальний от неё край дивана, Туманов серьёзно спросил:

- Вам известен синоним термина «в мешочек»?


Морфология да синтаксис, братцы - не доведение яиц до кондиции!


 Здесь до Светки дошло, как сказал сатирик: «Точно пелена с глаз упала!»:  «в мешочек» - наречие! и матерчатая упаковка пунктом рецепта не является. Примерзейший Туманов всё рассчитал, он перехитрил меня! Я – отличница по русскому, точно заурядный троечник, попалась на глупейшем вопросе глупейшей олимпиады.
 
Если одна в подобной ситуации от невероятного унижения обрушивается на диван, заливая его слезами; другая, схватив что под руку подвернётся, принимается швырять этим в мужа насмешника, а третья… Одним словом реакции множества женщин различных по темпераменту и отклику на подлости единоверного разом вскипели в жертве розыгрыша. Светку на миг заклинило. Она, как расплющенный в фильме Терминатор, медленно угасая взором, опустила ресницы. А Туманов, холодея от вида милой в образе статуи «Окаменевшее бешенство», сообразив, что зашёл далековато, порядком струхнул. Он чуть двинулся к ней, ресницы метнулись вверх, Светка, не глядя на него, пальцами левой руки показала: продолжай, давай ближе, а указательным пальцем правой чертила линию остановки – напротив себя. Чувство вины нарастало с космической скоростью. Смотреть в глаза он не решался и загнанно забегал взором по комнате. - Лучше бы я их закрыл! – тут же с жалостью к себе подумал он, – взгляд споткнулся о корешок книги с названием в тему: «Убить пересмешника». Мозг запаниковал, - Мало исходных данных: глупая нерпа, будильник, податливая крошка… Туманов, – захрипел мыслительный орган, - мы практически ничего не знаем о прошлом этой психопатки! Чёрт побери, вполне реально, её «шкаф» битком набит скелетами одноклассников и сокурсников!

Вздрогнув от властного приказа: замри! он прекратил бессознательное передвижение и через щёлочки век посмотрел на жену. Светка разительно изменилась. Она отмякла и, точно палач, придумавший вместо навязшей в зубах казни посредством топора, нечто извращённое и тем превосходящее законное наказание преступника, хищно смотрела на него. Отступив на шаг, Светка стала медленно раздеваться. Когда на ней остались тапочки, носки и минимум обязательный для физкультурницы 30-х годов, она подошла к Туманову и толчком рук откинула на спинку дивана.


Нет, муж был не настолько наивен, что бы полагать: буря миновала!

Следом пришла новая команда, - Руки вдоль тела!            

Мозг, осознав бессилие потуг серого вещества угадать самый простенький ход женщины, глупенько хихикнул и наобум сам себя спросил, - Интересно, с какой щеки она начнёт? – тут же получив ответ действиями нашей подруги: учитывая поставленную цель, последовательность не имеет значения. Светка, вскочив на Туманова, принялась наносить яростные поцелуи, до боли впиваясь в его губы, шепча при этом такое, что бедняга заалел кожей от пяток до макушки. Истратив арсенал русских слов, мстительница перешла на английские постельные выражения, мимоходом проинформировав дружка, - С переводом перебьёшься, хватит с тебя и интонаций. Вкрай измочалив ненаглядного разнообразными ласками, скорее пытками, Светка, скрипнув зубами, отринулась от него и как-то суетливо одевшись, чуть с заметной вибрацией голоса, сказала:

- К Надежде в соседний дом за новым рецептом схожу.
 

Оказавшись в коридоре, она прислонилась к стене, настигнутая словами мамули: «Дочка, если передёрнула затвор, патрон в патроннике не оставляй, сама нажми на спуск. Только дура мужика на боевом взводе бросит одного. Светись у него нимб над головой, хоть на причинном месте – непременно побежит застрелить какую-нибудь пташку». Собственно всплывшее наставление матери предупредительной ценности не имело – Светка сама  завелась не на шутку.

Из комнаты, напротив, вышла Маринка и с любопытством посмотрела на заметно растрёпанную  тумановскую отраду.   

Как писали в старых романах: «Перси её вздымалась; ланиты пунцовели, аки маки; очи пламенели сапфирами от молний гнева, лютости и страсти».

Оценив взвинченное состояние и внешний вид Светика, особенно голые ноги в носочках и тапочках, соседка не без иронии поинтересовалась, - На прогулку?

- Любительница вечерних моционов на свежем воздухе, еле справляясь с органами дыхания, исторгла, - Да, гад Туманов, я за рецептом.   

- За рецептом, говоришь? – хихикнув, в точности как товарищ Сухов, с неприкрытой насмешкой спросила Маринка. Будучи побогаче возбуждённой молодой хозяйки опытом годов семейной жизни, она знала, какой и где той нужен рецепт. Крутанув Светку лицом к двери, Маринка затолкала Туманову в комнату.

- Дверь закрой на два оборота! – донеслось ей в след.


Оказавшись в прихожей, Светка замерла на месте, голова, насколько позволяло физиологическое состояние возбуждённой натуры, прояснилась. Топнув ногой, как коза, грозящая супротивнику, она решительными движениями  ключа закрыла дверь и двинулась походкой пантеры, знающей свою силу.

Туманов лежал на одре страстей майским жуком, которого раздавила нога озорника: всякие надкрылья и подкрылья смяты, шерстинки взъерошены, лапки в неестественных положениях вдавлены в подушку дивана. Светка, неотрывно глядя в взбудораженные глаза мужа, рокочущим контральто приказала, - Разложи диван! – и прежними медленными движениями стала избавляться от одежды, бросая её на пол.

Выполнив задание, окончательно неспособный соображать, Туманов скромно примостился на краешке амурного эшафота. Она подняла  подрагивающего шутника, потянув за ухо  и так же медленно лишив покровов, повалила на диван. Приникнув губами к уху, горящему красным огнём светофора, раскочегарившаяся фурия малообещающе (для его физического состояния) и томно  зашептала, - Сейчас я приготовлю ещё пару яичек «в мешочек», только по причине Вашей прожорливости в холодильнике они закончились, поэтому придётся воспользоваться единственными кокошками, имеющимися в нашем доме.



Светка, с силой зажмурив глаза и замотав головой, волевым усилием прогнала воспоминания.

- Зря согласилась на такой экскурс, давай чего-нибудь нейтральное, без взаимодействий с Тумановым. Ладно, я в расстроенных чувствах опрометчиво решила, отвлечься достаточно интимной и фривольной семейной новеллой, а ты мог бы и подстраховать несчастную девушку!

- Чёрт, признаюсь, дал маху! Обязуюсь впредь повнимательней «репертуарчик»  подбирать, заботясь о Вашем имидже. Кстати, замечательная история пришла на ум! – уверяю: краснеть не придётся, если только от смущения…

- Не надо мне смущений и краснений!

- Не спеши, дослушай: о таблетках не против?

- Подсовываешь сладенькую пилюльку? - полюбуйся на себя хорошую, отзывчивую, сострадательную.

- Да будет Вам комплексовать! Незаурядный человек многогранен и переполнен противоречиями, а естественные потребности по природе своей – норма. Слава Богу! не в викторианской Англии пребываем.

В глаза Светки запрыгали задиристые огоньки.

- Хорошо, комплексую по твоему? Тогда оставим таблетки – время придёт, в другой главе расскажешь. Перебьётся имидж, мы не из пугливых, а ну-ка, подать сюда «Трепетную лань»!

- Может, погорячилась?

- Нет, дружок, ты не для  моего, ты для своего имиджа суетишься. Ха-ха-ха! Руссо туристо - облико морале, ферштейн? Седина в бороду – бес в ребро?

- Это я то, скажи ещё, трясусь? Да я с вами уже столько компромата наворочал, что нас никакая индульгенция не отмажет! Закрывай глаза. Поехали!

- Гагарин ты наш, только прошу, поутонченней вспоминай, без вульгарщины.

- Светлана Владимировна, сделаем в лучшем виде, отшлифуем – оптики не придерутся. 



Воспоминание второе -  «Трепетная лань».


Сегодня у Светки случился маленький праздник: Туманов, пока она была в школе, купил и притащил с ребятами долгожданный предмет мебели – стол-книжку. До этих пор ей приходилось ломать спину, проверяя тетради, то за табуретом, то за самодельным столиком, более подходящим для лилипутов. Душа её пела (много ли человеку надо для счастья!), на огромной лакированной поверхности, не тесня друг  друга, вольготно расположились тетради, карандашница – банка из-под импортного сока и прочая училкина канцелярия. Туманов, попытавшись пристроиться на уголочке с  книгой, правда, уделявший более внимания милому лицу, чем роману Пикуля, был безжалостно отправлен в ссылку на дальний край дивана. Предпринятая попытка, под легальным предлогом, стоять за спиной ненаглядной и переворачивать проверенные листы тетрадей, потерпела фиаско, ибо Туманов прокололся в первую же секунду, обнажив истинную цель пребывания обхватом учительской талии и котярскими потираниями щекой о нежную щёчку Светланы. Вновь изгнанный, он в печали скукожился на выделенной резервации, однако, пытался, скинув тапок, дотянуться пальцами ноги до упругой округлости жены под натянутым платьем. Конечно, беспечный приставала отчётливо осознавал, что мешает, отвлекает и  не даёт сосредоточиться молодой педагогине на столь ответственной работе, но бочок «налитого арбузика» беззастенчиво манил, пересиливая потуги совести. Презрев установленные границы, опальный муж растёкся по дивану и осторожно коснулся упругой округлости. Светлана, сосредоточенная и без остатка погружённая в проверку соблюдений учениками правил английского языка, пробный шар мужа пропустила. Сигнал второго вороватого  акта  сгинул подобно первому, скорее всего, где-то в области тазобедренного сустава.

Туманов не представлял, насколько его милая растворяется в работе, переживает, находя ошибки, принимая их за свою недоработку. Проверив очередную тетрадь, она ставила оценку  не Петрову или Ивановой, а лично себе. Плохо это или хорошо, но Светлана не признавала в душе малейшей отстранённости в работе, дружбе и даже соседских отношениях. Она считала, если ей доверяют или обратились с надеждой на помощь и понимание, отдаваться делу и чужой беде всем сердцем. Но наш Туманов, как все мужчины, априори считавший любую женщину, не минуя подобным мнением и строгих дам, существом, пусть самую малость, но легкомысленным, продолжал касаться упругой попки жены.

Ножная пальпация столь поглотила его и приобрела даже некоторый спортивный элемент, что ответную реакцию ненаглядной он прозевал. Светка резко повернулась и ловко провела болевой приём против похотливой ступни. Туманов от неожиданной акции возмездия взвыл, повернувшись следом за выкручиваемой конечностью. Вжавшись в подушку лицом, он замолотил ладонью по дивану, точно борец по ковру, признавая своё поражение.

- Светка ласково поинтересовалась, - Пардону просим?

- Ы-ы-ы-ы, - утвердительно загудел он в подушку синхронно с уходящей болью.

- Значит, на больничный лист Вы не претендуете?

Он повернул голову, скосив на жену глаза, словно камбала на якорь, вдруг свалившийся на неё с лазурной поверхности моря.

- Сорри! – не устоял, эгоистическое начало взяло верх. Поверьте, я уважаю Ваш нелёгкий труд, да фанатическое поклонение вашим прелестям, победило голос разума.

Светка оставила проказливую ступню и, опустившись на колени, нежно замурлыкала в ухо Туманова, - Туманчик, я сама не против милых игр, пойми: дело есть дело. И ещё, сомневаюсь,  что ты визжал бы от радости, возьмись я  шастать к тебе на работу и отвлекать болтовнёй в самые важные моменты.

- Подобной пытки я бы не вынес – моё сердце лопнуло бы, мечась  между долгом и, не скрою, рутинной обязанностью потакать женскому легкомыслию.

Светка снисходительно усмехнулась.

- Надеешься, ваша жёнушка клюнет на  примитивную наживку?

- Надеялся, надеялся поддеть, - признался он с глубочайшим разочарованием.

- Даю совет: найдите себе занятие, не оставляющее моим прелестям места в вашей голове; около двух часов для Вас меня нет.

- Это не совет – путёвка в камеру пыток!

- Не демонизируйте вашего ангелочка, лучше сварите ему кофе и между делом спланируйте свой досуг.

- О, кофе – посчитаю за  награду и прощение! Ты -  мудрейшая и добрейшая из женщин, позволь всего один поцелуй, подтверждающий освобождение от кары за моё безответственнейшее поведение!

Светка красноречиво погладила пострадавшую лодыжку.

- Только один, иначе…

Туманов резко поджал ноги.

- Один, один – мои запросы на редкость аскетичны.

- Жалкий трус, размазня! Я хочу три!

- Чего хочет женщина, того хочет Бог! – крикнул Туманов и в мгновение ока выполнил парадоксальное желание ненаглядной.

- Светка выразила недовольство торопливой и скорее суетливой, чем страстной,  лаской мужа, смахивающей на клевание курицей пшена, - Появилось срочное дело? Что за толкотню Вы устроили на моих губах?

- Конечно срочное! – Вы любой фортель выкинуть можете – скажете одно, а через мгновение сделаете другое.

Она задумалась.

- Пожалуй ты прав, и тройка за «домашнюю работу» на моей совести. Впрочем, довольно болтать, займёмся каждый своим делом. Постарайся не упустить пенку.

Светка, чмокнув ненаглядного в щёку, вернулась к тетрадям. Туманов взялся за кофе.   


Пенка начала медленно подниматься. Туманов смотрел на коричневый валик из пузырьков, готовый вот-вот перевалить через край турки, и улыбался от неожиданно пришедшей ему в голову забавной мысли. Опомнившись, он в последнюю секунду сдёрнул сосуд, предотвратив побег душистой шапки на раскалённую конфорку.  Когда он поставил чашку, источающую кофейный аромат, перед любимой на кокетливую салфетку, вырезанную им из тетрадного листа, мысль была принята к исполнению. Он сел на диван, дождавшись момента, когда Светлана, насладившись бодрящей влагой, отблагодарила его кофейным поцелуем, вкрадчиво сказал:

- Надеюсь, Вы поймёте меня, и мы обойдёмся без борцовских штучек. Я не займу много вашего драгоценного времени. Вы не откажете мне в одной несколько неожиданной и странной, на первый взгляд, просьбе?

- О, я наивная! - кофе не трогательная забота, а расчётливая прелюдия с оттенком предоплаты задуманной тобой утончённой пакости. Ладно, кофе выпит, и я готова платить. Говорите!

- Нет, кофе искренний порыв души и знак великой любви к одной драчливой училке. Мысль же, побудившая причудливое желание,  возникла во время его приготовления.

Светка нетерпеливо замахала рукой.

- Верю, верю, выкладывай, иначе мне с тетрадями по Вашей милости до ночи сидеть придётся!

- Туманов голосом ребёнка, попросившего у матери разрешения посмотреть взрослый фильм, выдал действительно не тривиальное желание, - Походи по дому голышом.

Улетевшие вверх брови Светланы откровенно признавали: а наш  Финист-ясный сокол великий придумщик и с его творчеством мы ещё мало знакомы. От небольшой растерянности она задала вопрос совершенно не вяжущийся с блестящим исполнением Тумановым супружеских обязанностей, - Крылья не к чёрту стали – падает подъёмная сила? 

- Вопрос мимо цели – Вы не раз кричали о её превосходном состоянии, улетая в далёкие дали.

- Признаюсь, вопрос несколько некорректен, впрочем, по любому – у мужчин истина где-то по середине, и Вы лишь желаете воплотить в реальность личную эротическую бредятину.

Туманов не успел парировать выпад Светки направленный против  невинной затеи. Она, насмешливо улыбнувшись, похлопала ладошкой по его руке, вдруг издевательски захохотав.

- Дошло! бедный мой мальчик, очевидно, в школьную пору прыщавого заморыша-пионера, оттесняли от дырки в стене раздевалки для девочек более сильные одноклассники, лишая эротической информации молодой организм, обуреваемый гормонами. Ха-ха-ха! вот ещё: увлечённый строительством корявых планеров или, возможно, до ночи тыкающий вонючим паяльником в ножки транзисторов, наш застенчивый герой из-за патологической стеснительности, краснея в присутствии наливающихся соком сверстниц, лишь под одеялом представлял, как смотрит в ту самую дырку, исходя слюнями. Скорее так, не спорь. Мамуля - ха-ха-ха! – Свету просветила предостаточно о всех  психических и физиологических тонкостях  периодов полового созревания. Нельзя отмести и вариант сублимации: пионер-комсомолец Туманов безжалостно давил в себе трубный глас природы. Он изнурял себя спортивными мероприятиями и сдачей металлолома в купе с макулатурой, перевыполняя нормы на радость грудастой старосте класса, мечтающей о его руке, шарящей по её упругим сиськам в тёмном уголке на ближайших танцульках. Блудливый мерзавец! – неожиданно против логики закончила издевательские предположения Туманова С.В. , потемнев лицом.

Секунду помолчав, С. В. с затаённой угрозой продолжила, - Я думаю, тебе будет интересен мой рассказ об одном юннате-наблюдателе. Невелик грех в переходной период подсматривать за девочками, но одержимых надо лечить. Вот одного из нашего класса мы с подругой и проучили. Ладно бы смотрел, нет, он ещё и бахвалился, охаивая придуманные им недостатки девичьих сокровищ. Обнаружив новую дыру в стене, мы придумали и осуществили изящный и гениальный план. Я встала в раздевалке на самое убойное для его глаза место, а Наташка с поршневой ручкой, заправленной чернилами по самое перо, притаилась у отверстия. По её сигналу: урод здесь и смотрит! я начала переодеваться на урок физры. Ты бы сошёл с ума! – не знаю, откуда оно шло, только я, мне-то ты веришь? – слова тогда такого не знала, превзошла всех стриптизёрш. Тот за дыркой аж головой стал биться о фанерную преграду и засопел как паровоз. Ему верилось – ещё чуть-чуть и он увидит… Хотя, что он там мог увидеть кроме полоски голого тела? Впрочем, его пристрастия нам не интересны. Да, дорогой? Слушай дальше. Повертелась я так, раскалила школьного вуйяриста, а Наташка – бабах, точно каракатица по врагу, чернилами из ручки поршнем. Есть! За стенкой грохот – засранец грохнулся со стула! Признаюсь, ваша душечка, до того в образ вошла, сама себя заворожила движениями послушного тела…

- Хватит, довольно, - засипел Туманов, плюхнувшись лицом в ладони.            

- Господи, - в ужасе простонал он, - ты послал мне в жёны зацикленную похотливую самку, сжираемую ревностью!

- Значит, я – самка?

- Ха, самка её однозначно не устраивает, а вот похотливая принимается на ура. Я Вас правильно понял?

Светка задумчиво посмотрела на Туманова.

- Согласна, некоторое несоответствие с моральным обликом учительницы средней школы имеется. Объясните точнее  побуждение вашего каприза, если мои гипотезы в духе Фрейда  лишь неверные догадки.

- Что тут объяснять! Хочу наблюдать любимую женщину в голом виде, в естественных условиях.

- А в постели, выходит, условия не естественные и я выкобениваюсь для извращённого зрителя и участника непристойного спектакля?

- Ты, наконец, разденешься или нет? Может тебя подушкой вразумить глупая нерпа? Забыла мамины наставления? Вспомни: делай, что мужик просит! Или мама Вам не указ?

- Ох, верно, у вас с мамулей против меня заговор: что не скажет, не посоветует – и я уже всякими безобразиями  с Вами занимаюсь!

- Заметьте, приятными безобразиями, приятными для двоих. Или Вы тянете лямку несчастной угнетаемой наложницы?

- Чего ты ко мне пристал – раздеваться или нет? Или  сам будешь раздевать?

- Туманова, ты меня с ума сведёшь! – неужели так трудно раздеться без всяких соблазнительных движений и ходить по комнате, проверять тетради, пить кофе? Просто голая - и всё! Понимаешь?

- Тебе неприятно меня раздевать?

- Очень, очень приятно, но мне не это сейчас надо. Ну, захотелось вдруг любоваться своей Светкой без одежд, видеть каждое движение, не скрываемое платьем, видеть всё, что остаётся невидимым ночью за пеленой страсти. Ну, как трепетную лань не в зоопарке, а на воле среди гор и лесов – в непринуждённой обстановке.

- А на диване, лежащей рядом с Вами, не желаете?

- Нет, нет – только обычные бытовые движения! Никакого диванного бревна!

- Что-о-о? Я – бревно, в котором заботливый дятел выдолбил дупло для будущего потомства?

- Господи, что за пошлятину Вы несёте?! - я имел в виду спортивный снаряд, - он торопливо подправил сравнение, сулящее значительные неприятности. 

- Туманов, мерзавио, ты специально меня подставляешь под неприличные ответы! Я сейчас без всякого самбо распишу твой фейс коготками моих нежных ручек рисунком примитивнейшей шотландки – в красно-белую клетку!

Светка вскочила с дивана и нависла над зарвавшимся хамом, готовая учинить кровавую беспощадную расправу. Он же, приподнявшись, поспешил обнять её, с силой прижав к себе. И вдруг то, пугающее ощущение бестелесности любимой, как всегда неожиданно, начало заполнять сердце и душу. Он сжимал объятия, но казалось, Светлана таяла под руками, исчезала туманным облачком, проходила неуловимо сквозь него видением из сна в самолёте с горящим двигателем. Страх от возможности потерять её, заполнил всё его существо. Он постоянно загонял мучительные мысли вглубь сознания, но в какой-то, непредсказуемый  момент они водой, перенасытившей губку, устремлялись наружу.

- Нет, нет, ты не уйдёшь, ты не исчезнешь! – отчаянно повторял он.   

- Светлана, с трудом поборов не ощущаемую им железную хватку рук, еле выдохнула, - Я здесь, я рядом, я всегда буду с тобой.

- Он сжал её лицо в ладонях и, осыпая поцелуями, горячо повторял, - Не отдам,  не отдам, не отдам!   
 Она заплакала, и теплые капли её слёз, словно июльский дождь пыль, стали смывать следы испуга, прогонять страдальческие складки с лица Туманова.

- Мы дома - это не сон, я живая, я из плоти! Разве у той Светки могут быть такие горячие губы, нежные тёплые руки? Всё – она исчезла, рядом с тобой я - настоящая, твоя сумасшедшая Светка! – успокаивала она его сквозь поцелуи.


- Он обмяк и, медленно поглаживая её волосы, дрожащим от вспыхнувшей радости голосом, прошептал, - Светка, моя Светка.    

Она прижалась к его груди.

- Прости меня – довела мужика до нервного срыва. Ладно бы чего-то сверхъестественного просил, а то ведь ерунду: голой походить. Одна наша учительница, откровенная простушка, такие желания мужа описывает, что тебе бы подобное и в голову бы не пришло.

Светка приподнялась и с любопытством посмотрела в глаза Туманову.

- Вижу я, мы друг для друга слабо изученные страны, и нас ждёт много удивительных открытий. А после сегодняшнего вечера в вашу характеристику можно внести о-о-очень забавный пункт. 

Туманов   не подхватил ироничный тон Светланы.

- Мне очень стыдно, извини, оно накатывает, не спрашивая меня. Я растревожил тебя, прости. Лишь одна причина оправдывает меня: я люблю свою Светку.

- Не вини себя: просто моя боль – твоя боль, а такой подарок судьбы даётся не каждому. Спроси кто меня: «В чём твоё счастье?» - Отвечу, - У нас с Тумановым всё: и плохое, и хорошее пополам. Мне с ним ничего не страшно.

Светлана потрепала его по голове.

- Уйдём от грустного, вернёмся к прерванным делам.

Туманов засмеялся.

- Мы с Вами, точно, игральные кубики в стакане: стоит их чуть потрясти, и не за что не угадаешь, как лягут грани.

- Спорить с моим домашним философом трудно, только как бы капризные кубики не ложились, тетради ждут вашу англичанку.

- Туманов с удивлением и нотками обиды воскликнул, - И больше ничего?!

- Ладно, ладно буду послушной маминой дочкой и мужниной женой. 

 - Кстати, мамина дочка, Ваш заговор с мамулей против меня был на порядок извращённее, нежели мои невинные капризы. Д сих пор, стоит вспомнить, губы горят от того убойного порошка. Одна лишь мысль смягчала его раздирающее действие: слава небесам! – две мегеры не додумались припорашивать отпечаток коварных губ крысиным ядом.

Светка округлила глаза.

- Дружочек-то наш: мстителен, злопамятен и даже в некоторой степени жёноненавистник.

- Если бы Вы видели мои африканские губы после пары десятков лобзаний  отравленной мазни из варенья, Вы бы устыдились качеств приписанных мне.               

- Ха-ха-ха, глупыш, видел бы ты свои безобразия в моих снах, то удивился бы: почему она ещё не отравила похотливого кролика? Но я могу и уступить соблазну, ожидая вашего возвращения из грядущего полевого сезона.

- Офигеть! Моя жизнь зависит от кошмарных снов ревнивой неврастенички! Я, получается, изнываю от жары, мёрзну продуваемый ветрами, работаю до ночи, засыпаю с её именем на губах, а она – раба ревности, полосуя в  злобе зубками подушку, млеет от ненависти и перебирает варианты, как меня укокошить. Причём, самое скверное: отбейся я хоть от десятка озабоченных блудниц, моё примерное поведение на вещий сон не повлияет.

Ответа на возмущённый ропот не последовало. Светлана встала и, голосом врача делающего заключение о состояние больного, сказала, - Кризис миновал. Обороты речи, тон обидевшегося дитяти позволяют мне с уверенностью заявить: пациент здоров!

Туманов проворно порхнул с дивана и прибрал в объятия домашнюю медичку.

- Поражён точностью вашего диагноза! Я здоров, здоров и требую продолжения банкета! 

- Смотрите-ка, он требует! А до припадка в ногах валялся, клянчил – не иначе проявление побочного эффекта: обострение наглости.

- Он отступил от Светика, засунул руки в карманы, с ужимками блатного, подловившего жертву в тёмном месте с издёвкой процедил, - Ну, чо, дамочка будет шубу скидовать или ей спомочь надо?

- Довольно кривляться, займите место зрителя и, не отвлекая меня от работы, получайте желаемое жалкий визионист. Пойму и не буду протестовать, если тебе взбредёт в голову подглядывать за мной через дырку в газете.             

Будучи женщиной, Светка без маленькой мести за потерянное время и бестактное сравнение с бревном, обойтись не могла. Она встала, чуть ли не касаясь его коленями и, медленно сняв платье, положила его на голову Туманову. Расчёт был прост: ткань нагретая   телом любимой, источала её аромат, пробуждающий в ненаглядном отнюдь не платонические устремления души. Напрасный труд! – сегодня он был твёрд как никогда. Лишь едва заметное дрожание голоса выдавало борьбу «добра и зла». Из-под платья послышалось:

- Сачки тоже сними, а трусики не обязательно – я не собираюсь бегать перед тобой по комнате или залезать под стол. Мои устремления чисты! Послушай мой подплатьевый экспромт:

Я - ювелир, которому брильянт ничто!
До той поры, пока его не тронет лучик света,
И радуги игрой не двинет в глаз.
Я – рафинированный эстет!

Она сочувствующе вздохнула.

- Нет, феромоны не причём. Твоя галиматья, определённо, рецидив «дачного валенка».


Когда он стянул с головы платье, упиваясь своей выдержкой и победой над коварным замыслом подруги, Светлана уже сидела за столом. Туманов, аккуратно разложив платье на спинке дивана, сел в позе  А. П. Чехова изображённого на портрете работы О. Э. Браза.

Светлана, слабо верившая в чистоту помыслов лже-ювелира охочего до её сокровищ, минут десять боролась с желанием стрельнуть хоть глазком в ложу зрителя. Уступив искушению, она  повернула голову и  обеспокоенной хозяйкой посмотрела на него,   точно на кота, оставленного без надзора у кухонного стола. Удивление, одно удивление отразило её лицо: она встретила восхищённый взгляд Туманова, лишённый малейшей искры желания. Такие одухотворённые лица и выражение глаз она видела у людей перед картинами Третьяковской галереи. Сначала она чуть испугалась: чёрт его знает, а вдруг он спятил от любви! Обычно и при серьёзном разговоре в его глазах шныряло желание поскорее добраться до меня, а сейчас одно наслаждение от созерцания своей Светки. В голове промелькнули строчки:

«Посмотри, как я любуюсь тобой, -
Как мадонной  Рафаэлевой!»

а следом она заметила - непроизвольная скованность, наигранность движений, тают вместе с неотвязной мыслью: он следит за мной, заставляющей любую женщину выпускать коготки кокетства. Ощущение наготы исчезло. Светлана подобно Еве, до вкушения той запретного плода, не смущалась своей обнажённости рядом с новым Адамом. А глаза Туманова, встретившись с её глазами, не вильнули, лукавая улыбка не скользнула по губам. Он, как древнегреческий скульптор, отбивший последний лишний кусок мрамора с изваянной им скульптуры богини, замерев сердцем, следил за малейшим движением ненаглядной, за бьющей жизнью жилкой, длинными прядями волос, следующими за новым поворотом и наклоном тела. Нет, она не была совершенна, но грациозность заложенная природой в каждое движение, жест, очаровывали, притягивали взгляд, как пламя костра или бегущий замысловатой дорогой ручей. Красивая, стройная и прочие характеристики, подвластные математике пропорций и сечений, теряли значение и смысл.


Светлана погрузилась в работу. Она не думала о Туманове, о своём несколько откровенном вечернем наряде и происходящем в их комнате, более смахивающем на воплощение замысла режиссёра-авангардиста. Её движения были непосредственны и лишены малейшей нарочитости. Эротические токи, предательски пронизывающие Туманова первые минуты (был такой грех), ушли, не найдя затаённого желания. Он смотрел на Светлану, как бывало при подъёме на высокую гору, достигнув вершины, смотрел зачарованно на открывшиеся ему дали, скрываемые складками  сопок. И чем дольше он наблюдал за ней, тем яснее понимал: его любимая, как горы, ручьи, малейшая веточка полярной ивы, зазеленевшая под незакатным солнцем - откровение природы, за видимой простотой которой, недоступная тайна. Бывает, думал он, мы застываем, восхищаясь вспышками росинки на дрожащем листе, только ответить – почему, толком не можем. Игра Природы не постижима. И будь поведение женщины, выражение чувств от лёгкого изгиба брови до побелевших, сжатых ненавистью  кулаков игрой самой природы – вы в её власти; но если игра придумана, как постановка, для обольщения легковерного зрителя, она  обманом завладеет вами, только раньше или позже спектакль провалится, и придётся выбирать: терпеть или уходить.


Светлана закрыла последнюю тетрадь. Мышцы слегка ныли. От  естественного желания снять напряжение она, раскинув руки,  запрокинула голову, прогнувшись спиной изящной скобкой. Волосы, собравшись в единый поток, обрушились на диван. Нет, врать грешно, натурально эстет дрогнул, и другой Туманов, подвластный далеко иным картинам природы,  ринулся  к ненаглядной. Училка, ошеломлённая лихой атакой мужа, за напряжённой работой забывшая о нём и что она лань трепетная в дремучем лесу, в первое мгновение не сообразила, чьи губы впились в её уста. На счёт – раз, придя в себя, Светка, не уступая в пылкости Туманову, надолго повисла на его шее.      


Проявлю тактичность и  посижу на кухне спиной к ребятам. А чего там писать – молодыми, что ли не были?


Первой из сладостного омута вынырнула Светка.

- А наплёл: созерцаю - эстет я, - томно выдохнула она с неприкрытым удовлетворением.

- Милочка, применение акробатических этюдов обговаривать надо! Лань до подобного упражнения не додумалась  бы, - не без восхищения, перемежая слова с поцелуями, оправдал он свой ренегатский поступок.

- Врунишка, лгунишка и прохвост - ты всё продумал наперёд, - нежно укорила она.

- Тебя вычислить невозможно – любой предсказатель свихнётся.

- Возможно, предсказатель и свихнётся, а наш проходимец, уверена, предвидел вынужденную разминку уставшей девушки. Кстати, верни меня в вертикальное положение, иначе события примут хронический характер, а я хочу чая.

- Готов ублажить любую прихоть! Видите, я не закоренелый эгоист и сочувствую борцу с английской безграмотностью школьников.

- Нет, нет, я с удовольствием поухаживаю за Вами, уж чай-то заваривать я умею!

Туманов послушно опустился на диван и не пожалел: Светка, прежде чем заняться приготовлениями к чайной церемонии, проделала перед ним сногсшибательное дефиле. Он до такой  степени был сражён линиями ног, спины, абрисом задорных грудок ненаглядной, что на стук: разрешите войти? среагировать не успел. Светлана, вжившаяся в образ трепетной лани, не держа в уме отсутствие на себе одежд, распахнула  дверь.


Глаза Серёги полезли на лоб: играясь яблоком в согнутой руке и радушно улыбаясь (гостей у нас любили), в непринуждённой позе ему явилась Туманова Ева. Ошалевшему визитёру в первые секунды даже померещилась на её плече подмигивающая голова змея-искусителя. Честное слово! – он не нарочно: посетитель, поражённый несколько обнажённой хозяйкой, глаза не закрыл, не отвёл в сторону, а медленно повёл вниз. Светка, последовав за его взглядом, уже сама округлила глаза, наткнувшись на откровенно торчащие соски грудей. Она взвизгнула и, с треском закрыв дверь, бросилась из прихожей-кухни в покои, где Туманов, оценивший ситуацию,  заливался смехом. Светка рассвирепела! Через мгновение на хохочущего дружка обрушились отчаянные удары подушкой. Туманов, уйдя в глухую защиту, через щёлочку между кулаками с восхищением любовался беснующейся любовью своей. Ведьма была неотразима! Глаза пылали гневом, лицо пунцовело, казалось, волосы, взлетающие вслед разящим ударам, стремились исхлестать насмешника. Конечно, долго упиваться взбесившейся дьяволицей Туманов не мог. Он, перехватив разящую руку подруги, завалил сгусток праведного гнева на диван, перекрыв губами злобное шипение разбушевавшейся фурии. Светка замолотила ладошками по спине гада-эстета, одновременно пытаясь провести ногами замысловатый борцовский приём. Да видно губы соображали быстрее конечностей и приятными сигналами усмиряли лютость недавней трепетной лани. Удары обнажённых рук стали слабее, реже, и скоро одна ладошка Светки легла на шею негодяю, другая, оставшаяся на спине, совершала царапающие движения.

Туманов скользнул щекой по щеке ненаглядной к её милому ушку.

- Поверь, я не успел, мой мозг оцепенел, околдованный вашим  блистательным проходом по подиуму. Не переживай, Серёга конечно сохранит в сердце увиденное Света-представление, но трепаться не будет. Прости меня.

Светлана  успокоительно похлопала его по спине.

- Я - жертва перевоплощения.

- О, Вы великая артистка – ведомая самой Природой!

Светка хохотнула.

- Бедный Серёжа! он теперь нескоро решится в гости или по делу зайти – без сомнений свидетель явления Тумановой сражён наповал! Думается мне, если Ваши затеи продолжатся, всё общежитие, дай срок, меня голышом увидит. Встаём! Шоу мас го он?

- Голенькой? Может, оденешься?

- Уже приелось?

- Приелось?! Я жажду с утра до вечера наслаждаться Вами одетой в стиле минимализма.

- Тогда почему одеться предложил?

- За Вас переживаю - мы абсолютно теряем бдительность, и я не желаю, чтобы все подряд пялились на мою голую жену. В следующий раз на месте Серёги может оказаться гость и поболтливее его.

- Светлана назидательно постучала указательным пальцем по лбу Туманова, - Почти голую! Хотя в вашем объяснении собственник перевешивает заботу о добром имени Светланы Владимировны, ей приятно ваше мелкое переживание.      

- Имею право – муж я или нет? Что-то не припомнится случая, например, когда законный супруг выставлял обнажённую жену на балкон для всеобщего обозрения.

- Жадина, прятать от народа превзошедшую грацией Афродиту  – полнейшее свинство!

- Так, не буди лихо, пока оно тихо? Понравилось голыми грудями махать?

- Старый сморчок, это ты дряблее прошлогоднего гриба, а у меня они такие упругие и крепкие, что даже при землетрясении не качнутся!

- Бессовестная – годами укоряешь или кого помоложе присмотрела?

- Не хочу и в шутку такой разговор продолжать, затенять глупой пикировкой мои впечатления! Как ты смотрел на меня! Если бы ты видел свои глаза: они не ели меня, не ласкали и не блестели от желания – одно восхищение своей Светкой тихо струилось из них.


Я же говорил: женщины организмы нелогичные!


- После задушевных слов Светка неожиданно предложила, - Давай, я и остальное сниму!

На лице Туманова загуляло выражение вернувшегося из многомесячного плавания молодого моряка, увидевшего на пирсе свою жену.

- Не смею Вам запретить и горю желанием помочь. Правда, носки и тапки не моя тема, но ловкости мне занимать – будь на милых ножках и борцовки, они бы недолго сопротивлялись.

Потянувшись рукой к ….. , он замер, словно прислушиваясь к неясным звукам, предваряющих что-то удивляющее, как,  например, проезд паровоза мимо, когда-то глухой, захолустной, деревни. Вместе с тем, выражение лица ненаглядного выдавало упорную мыслительную работу и напряжённость, какая возникает  при попытке поймать назойливую муху. Светка «толкнула» его  отрывком из «Пророка», точно специально написанным Александром Сергеевичем для сеттерской стойки ненаглядного:

«Моих ушей коснулся он, -
И их наполнил шум и звон:
И внял я неба содроганье,
И горний ангелов полёт,
И гад морских подводный ход,
И дальней лозы прозябанье»

Сосредоточенный Туманов не услышал цитатной иронии ненаглядной. Склонив голову к её лицу, он медленно прочитал четыре строки собственного сочинения:

Мои руки тебя оплетают плющом.
Но мало мне – редка объятий сетка!
И тку я из поцелуев щёлка кокОн,
Не оставляя ни миллиметра нецелованной Светки.

Теперь уже, уши не пушкинского пророка наполнил шум и звон. Да, что там уши! вся нецелованная Светка, пронзённая кратким планом кропотливейшей работы Туманова-шелкопряда, зазвенела от прелестных пяточек до кончиков волос. 
 



На этом месте Светкины воспоминания были прерваны энергичным и крутым виражом вертолёта. Под действием неожиданной эволюции вертушки, Светку завалило на спину и вжало в борт. Рюкзак с противоположного сиденья лихо скакнул на дюралевый пол к её ногам. От мысли: мы падаем! она завизжала с такой силой, что бортмеханик и через наушники СПУ (переговорного устройства) услышал посторонний звук. Сначала он изрядно испугался – неполадки в двигателе, но повернувшись и увидев раскрытый рот пассажирки, успокоился: видно заснула, а тут раз - ноги выше головы полетели, вот и заорала от страха. Добравшись до Светки, он закричал ей в ухо:

- Крутой разворот - летим на буровую - несчастный случай!      

    




Глава – Мама с папой научили! СВТ


Остатки воспоминаний улетучились. В голове Светланы бухало: буровая, несчастный случай! А, вдруг это Митя, его друг или Любовь Николаевна? – пришла, обдавая холодом, мысль. Господи, ну, дурища! – устыдила она себя, - Какая разница - кто! Лучше вспомни аптечки, валяющиеся в каждом балке и палатке, которым ближе название: «Скорая бесполезная помощь», годные лишь для порезанного пальца. Хватило недели тебе убедиться, что медицинские знания тундряного народа дальше йода и эластичного бинта не идут. Есть отдельные единицы, как Томка и Маринка, знают, что колоть, как перевязывать, а большинство при тяжёлых случаях, лишь нашатырь под нос способны сунуть. О мужиках вообще речи нет: они человека и с насморком ухайдакают.

Критиканские рассуждения Светки прервали всплывшие слова матери: «Света, запомни, много людей умирает из-за неграмотно оказанной первой помощи, первых потерянных минут, от растерянности и отсутствия рядом человека знающего что делать».   

Светка кинулась к бортмеханику, сидящему в проходе в пилотскую кабину, и знаками попросила надеть ей наушники для срочного разговора с командиром вертолёта. Тот, увидев глаза Тумановой, понял – не для забавы, чтобы потом, закатывая глаза, в отпуске травить подругам: и на вертушке летала, и по радио с экипажем переговаривалась – романтика! 

Бортмеханик, коротко сообщив, - Пассажирка на связи. Срочно! – нацепил ей наушники.

- Командир, есть связь с буровой?

- Есть!


- Мне надо знать, что произошло, какая помощь оказана и где врачи из посёлка?

- Накладка – санрейс ушёл на другое задание, мы ближе.

После щелчков в наушниках, продираясь сквозь шумы эфира, пошёл вызов: Сахарин-18, ответь! Борт 11052.   

Светка похолодела.

– Сахарин-18, та самая бригада, где был Туманов осенью с Андреем, где Люба, Дима, все, о ком он рассказывал, вернувшись из поездки, принесшей ей столько  переживаний.

В уши ударил заполошный голос, - На связи! Приём!

- Светка, не дожидаясь приглашения командира, чётко выговаривая слова, спросила, - Кто пострадал, какие повреждения, что сделано?

- Дуремар, тьфу! Димка – нога и рука сломаны; кровь хлестала – остановили; лубки примотали.

- Температура есть? Уколы делали?

- Не мерили. Шприца нет!

- 18-ый, записывай: нагреть воды, приготовить бинты, чистую материю, сделать носилки!

- Нет бинтов больше!

- Тогда простынь распустите! Как понял?

- Принято!

- СК!

Светка стянула наушника и, надев их на голову бортмеха, вернулась на место. Она была напряжена, но уверена – мамины уроки сделают своё дело, лишь бы не занесло в кровь, какую-нибудь дрянь. Надежда Фёдоровна, к которой она зашла после школы поделиться радостью, упаковала  подругу медикаментами, как на войну.


*  *  *  *  *



- Людмила Сергеевна, а ведь не подведёт мамулю дочка – Ваш звёздный час!

-  Выдрать бы тебя поросёнка – совсем девочку заездил! Я уж думала: прилетит к мужу, неделю под тёплым боком ненаглядного отогреется после разлуки, наговорятся. Она у тебя до гостеванья за всю жизнь столько километров не прошла, сколько в тундре за несколько дней набегала. Бессердечный ты тип – попрощаться толком и то не дал!

- Хорошенькое дело! вы с Иванычем нашпиговали дочурку правильными принципами, а  мне выходит надо в каждой главе ради сиюминутной выгоды вынуждать героиню поступаться совестью? 

- Ну, знаешь, можно и не задевая пионерских идеалов Светочки, удовлетворять её чаяния, как жены!

- Может, что присоветуете по сюжетной линии? Признаюсь, за всю жизнь, так и не научился сидеть сразу на двух стульях.

- До чего же вы мужики бестолковый народ! твоя задачка о мучительном выборе – тьфу, ерунда! Я  бы без вашей достоевщины: кто я – тварь дрожащая? – сломала бы ногу Туманову, и полетели бы голубки вместе в посёлок на законном основании.

- Мне конечно из мировой литературы и истории известно, что женщины весьма раскованы при выборе средств ради достижения цели, только каждый новый пример удивляет безмерно. Увольте, увольте Ваш передовой опыт перенимать, иначе зять из гипса вылезать не будет.

- Да, конечно, нет – всё от дум тяжких. Сколько доченьке отмерено -  неизвестно - и минута малая на счету, вроде судьба, как бы себе в оправдание, любовью одарила, настоящим мужиком, да тут же дарёную радость и обкорнала разлуками. Обидно! А Фёдора Михайловича, пусть он и картёжником был, уважаю; у женщин,  коли понесёт ретивое от тоски или гнева, достаться может и правому, и любимому.

- Душевная Вы женщина! Рад был бы на поводу пойти у Вас, да сами понимаете - нельзя. У всякого своя клятва Гиппократа.

- Эх, понимаю… Но отыграться на ком то надо! Полетела я.

- Летите. Прости Иваныч – у всякого своё жизненное назначение.



*  *  *  *  *



- Эй, слышишь? Брось ты свою писанину!

- Кто меня зовёт?

- Да, кто тебя может звать кроме меня.

- А, это Вы Светлана Владимировна! Простите! имел полное погружение в мысли после беседы с Вашей матушкой.

- Ха-ха-ха, непременно мамуля вздула сочинителя нашего!

- Нет, на папеньку Вашего благодать прольётся. Однако чую я не подкалывать  Вы меня пришли – не весело смеётесь.

- Угадал. Ты должен мне помочь, ты не имеешь права отказать мне!

- В чём, как?

- Не оставляй одного Туманова!

- Ревнуете, хотите всегда быть рядышком?

-  Не старайся казаться глупее, чем есть – прекрасно понимаешь, чего я хочу. Вы, мужики, слабее нас женщин и если я умру, он не справится с одиночеством. Я не знаю, что с ним будет: сопьётся, повесится, замкнётся в чёрной тоске, только без меня ему жизни нет. Смерти я не боюсь. За тот год я многое передумала, но не смирилась, а поняла: количество отмеренных дней – ничто, главное, как ты проживёшь каждый день. Большинству не выпадает и десятой доли света, переполняющего  любовью каждое мгновение моей жизни. Я извелась, представляя, как Туманов однажды проснётся и окончательно поймёт – я один, её нет. Пожалуйста, придумай что-нибудь, спаси его!

- Бедная девочка, обещаю: мы найдём выход! Веришь?

- Верю…


*  *  *  *  *



Вертолёт  сел. Светка, лишь только бортмеханик открыл дверь и навесил трапик, рванула к балкам буровой, прижимая к груди свою аптечку. Не останавливаясь, она, из жидкой цепи встречающих, выхватила  мужика, крикнув ему, - Покажешь, где он! Тащите воду, материю для перевязки! Атакованный упал, запнувшись о кочку, вскочил и, в несколько прыжков догнав её, замахал рукой в сторону бурового станка, сообразив – раз из вертушки больше никто не вышел, то недавняя покорительница эфира  сейчас за врача.


Картина полевого госпиталя, открывшаяся перед Светкой, не смотря на трагизм случившегося, порядком её впечатлила. У гусеницы диковинного для её глаза механизма, на земле, измолотой до состояния коричневого месива, она увидела настил из ящиков для керна, как-то по ошибке попавших в бригаду. Их уж сколько раз собирались забрать, да оказалось нужнее они здесь, чем в бригаде колонкового бурения. Над настилом был натянут марлевый полог от комаров и прочих летающих вампиров, из-под которого виднелась… да нет – с  Любовью Николаевной, её обильной комплекцией слово:  виднеться не вяжется. Она скорее предстала грандиозным скорбным монументом жены, поверженной горем на грудь израненного мужа. Через тонкую ткань, заляпанную трудовыми ладонями буровиков, то шёпотом, то тоненьким голоском шли причитания, переполненные состраданием и жалостью к Димочке, стонущему от боли.

Решительность Тумановой, от вида скорбящей, несколько подтаяла. Нужные слова застряли в горле. На выручку пришла память. Она торопливо выдернула (наш мозг, что попало, не сохраняет!) из давно забытого, проходного фильма эпизод, где старый врач бесцеремонно выпирает из комнаты родственников, мешающих спасать больного отца.

- Любовь Николаевна, дайте мне осмотреть больного! Дорога каждая минута! -  подражая словам и суровому тону медика из фильма, сказала Светлана.

Мальвинова, убрав голову из-под полога и растерянно глядя на Туманову, одновременно пыталась заглянуть за её спину.

- Почему ушёл врач, куда он делся?

- Нет никакого врача – я за него!

- Ты?

- Люба, нет времени объяснять, может воспаление  начаться – освободи место!

- Любка, отцепись ты от мужика, ему укол впороть срочно надо, иначе кирдык твоему Димону будет! - налегли на повариху подошедшие буровики.

Николаевна залилась слезами, схватив Светку за руку.

- Светочка, спаси его, спаси!

Мужики, точно муравьи на большую гусеницу, дружно навалившись на повариху, оттащили в сторону, другие по приказу Светки убрали полог, принесли носилки, сделанные из тех же ящиков, тёплую воду в молочном бидоне и мотки лент, надранных из чистых простыней.

Открывшееся зрелище было не для слабонервных: белело одно лицо пострадавшего, остальное покрывалось пятнами чудовищного кровавого камуфляжа. Кровь, пока накладывали жгут, успела обильно пропитать и бинты на лубках ноги и руки, и сами лубки. Увидев такое, Светка испугалась, что перелом открытый, и здесь знаний и навыков от мамы не хватит. Ко всему, дощечки, фиксирующие сломанные конечности, очевидно, приматывались в такт со стонами Мальвинова, от чего бинты ложились то слабо, то внатяг, сводя к нулю труды случайных санитаров. Сами лубки, не иначе для перестраховки, были  со всех сторон, делая жертву производственной травмы, немного похожей на мумию Буратино, сделанную командой небрежных мастеров, отправляющих своих клиентов на другую сторону известной мифической реки. Но Светка уже «вступила на тропу войны» и свернуть с неё не могла. Она опустилась перед стонущим от боли Мальвиновым на колени и, промокнув платком на его лице капли пота, успокаивающим голосом сказала:

- Я сделаю укол, и боль станет значительно слабее, ты только потерпи, пожалуйста.

Дима через силу улыбнулся.

- Ну, вот, коробку передач отремонтировала, теперь мой черёд подошёл. Не бойся, не брежу, при случае расскажу. В попу только не коли – наши буровые людоеды не упустят такой повод поржать надо мной и моим несчастным задом.

- Не переживай, врачи не всё через зад делают, - отшутилась Светка, ловко сделав инъекцию и принявшись обрабатывать спиртом место для второго укола.

- Пациент заволновался, - Второй-то зачем?

- Противовоспалительное введу. Станок у вас грязный, тундра не прибрана, гаечные ключи в масле – сплошная антисанитария! Не нашли места почище переломы устраивать. Замри.

Светлана сделала второй укол. Мальвинов расслабился.

- Весёлая ты. В следующий раз сломаю чего-нибудь, потребую для лечения тебя доставить.

Николаевна оживилась.

- Светочка, смотри, на ладан дышит, а заигрывать кобель не забывает. Ты меня натренируй по перевязкам, а я уж сама и ломать его буду и лечить!

- Любовь Николаевна, за геройское поведение, пожалуй, можно позволить жертве производственного травматизма побалагурить.

Мужики загоготали.

- Мы Туманову расскажем, как здесь жертва к его жене клеилась, они на пару с Николаевной за тебя возьмутся: один будет тузить, а другая лечить!

Повариха недобро усмехнулась.

- Смотрите, зубоскалы, я вас всех махом вылечу: дождусь хорошей пурги и пургена в борщ подсыплю – будете на всю тундру греметь своим замороженным семенным картофелем.




Между тем Светлана занялась жгутом. Записки, когда его наложили, там конечно не было, поэтому она сурово спросила, - Кто? И в котором часу?

Запойный нерешительно вышел вперёд.

- Я. Часа полтора назад, не больше.

- Хвалю – чувствуется рука мастера!

- «Мастер» засмущался, - Первая попытка неудачной была – слабовато затянул. А время причём?

-  Для восстановления кровообращения периодически жгут ослаблять надо.

- Тёмный мы народ!

- Народ не тёмный – он ленивый и безалаберный.
      


Когда боль от действия препарата поутихла, Светка приступила к главной части спасательной операции, выдавая короткие команды:

- Мужчины, поставьте носилки вплотную к настилу.

- Осторожно переложите на них Диму.

- Режем бинты – лубки ставим заново.

Помощники засомневались.

- Зачем тревожить – до посёлка час с небольшим?

- Всем заткнуться и выполнять мои указания! – бесстрастно пояснила Светка народу, что диалога она не потерпит.

Любовь Николаевна, наливающаяся от уверенных действий Светланы надеждой – эта спасёт моего Димочку, рявкнула, - Мать вашу так, вам что, каждое слово разжёвывать!?

Мужчины, сообразив: одна знает, что делает, а другая, спроси они ещё чего – не знает, что сейчас с ними сделает, аккуратно переместив многострадального товарища, бойко заработали ножами.

Удалив старые бинты, Светлана облегчённо вздохнула – кожа, имевшая множество повреждений, разрывов от сломанных костей не имела. Дальше всё просто, - выдала она отступившую тревогу прорвавшимися словами.

Через недолгое время, медбратья от бурения, сноровисто выполняя команды медицинской диктаторши, помогли ей примотать лубки по всем правилам первой помощи. Незадолго до окончания упаковочной операции, Светка, не глядя на стоящих рядом лётчиков, коротко бросила, - Запускайте!


Не зря «Аэрофлот» был по административному устройству полувоенной организацией! – экипаж, не задавая вопросов, под предводительством командира поспешил к вертолёту.


Бригада смотрела на уходящую за сопки вертушку. Один норовистый бурила, с уязвлённой гордыней мужского самолюбия командирской деятельностью какой-то девчонки, презрительно сплюнув, с пренебрежением сказал, - На фиг весь этот кипиш? - и так бы Димон долетел.

Запойный, незабвенный кореш пострадавшего дизелиста, постучал пальцем по его голове, а потом по пустой металлической бочке.

- Слышишь? – никакой разницы. Девчонка права – сейчас  солнышко, а пока летят, прибрежка может и туманом накрыться, и снегом начать лепить. Неизвестно, когда они в Посёлок попадут. Теперь представь, сколько пришлось бы мучиться Дуремару в этом случае в нашей бракованной упаковке.

- Пока мы его туда-сюда тягали, да доски переставляли, можно было бы половину пути пролететь!

Запойный, засмеявшись, треснул ладонью по спине упрямца.

- Вадя, специалист ты классный, но характером – баран бараном! Пошли, чайку накатим и за дело: станок запустить надо, иначе плану…



Извините, здесь я вынужденно покину подданных канатно-ударного бурения, как сказал закадровый голос в начале перепалки контрабандистов у аптеки в фильме «Бриллиантовая рука»: «Далее последовали непереводимые местные идиоматические выражения».



Светка уже забросила рюкзак в машину скорой помощи, когда невдалеке остановился экспедиционный уазик, из которого вылезла подруга сердечная. Забрав рюкзак и кивнув головой в сторону геологини: мол, езжайте, с ней в посёлок вернусь, она села на  нагретое солнцем буровое железо. Дождавшись окончания разговора Волгиной с врачами и Мальвиновым,  Туманова встала, нарочито медленно прислонилась к контейнеру и, не сводя глаз, стала смотреть на приближающуюся хитромудрую туроператоршу. Наталья Васильевна удар держала, надвигаясь строго по оси глаза в глаза. Но стоило ей остановиться перед Светкой, как образ девочки, таящей обиду и злость, смялся, отлетел, и она, плюхнувшись коварной подруге на грудь, заревела. Волгина молчала, гладила вздрагивающие плечи Тумановой, не мешая истекать мучительной грусти, освобождённой от цепей совести и долга. Смешивая слова и слёзы, Светка жалилась подруге:

- Я его обманула: выгнала тыкать какие-то дурацкие флажки, а сама улетела. Спасибо за вертолёт. Я так боялась, что он вернётся раньше, чем я смоюсь из тундры, – на мгновение, уняв всхлипывания, она с пронзительной жалостью к себе медленно проговорила. – Я в ручей упала, когда подпрыгивала, чтобы ещё его разочек увидеть. - После обнародования душераздирающей сцены Светка взревела белугой.

Спокойно, Туманова! Наталья Васильевна, было, управлялась с пьяными канавщиками, забунтовавшими бичами, била в упор медведей-беспредельщиков и сейчас руководит, не то, что буровой бригадой, сложнейшей организацией пропитанной духом авантюризма и вольности из четырехсот пятидесяти человек, так что, чем свалить твою, голубушка, плаксивую экзальтацию она знает. Волгина, словно не слыша Светкиных завываний, деловито и, чуть-чуть, участливо спросила:

- Тебя куда отвезти: в общежитие или в школу?

 Светка замерла; слово школа, как нож, отрезало оставшееся там, за сопками, перевалами и реками, тянувшееся грустным шлейфом воспоминаний, за которым маячило лицо ненаглядного. Шмыгнув последний раз носом, она с укором себе сказала, - Действительно, едем, меня ребята ждут, а Светлана Владимировна в личных переживаниях погрязла. Однако женщина в ней взрослела и крепла характером, готовым ответить на вызовы и шлепки жизни. Она, не то, чтобы поддаваясь зуду мщения, а так, для равновесия справедливости, тяпнула подругу, - у Вас, Наталья Васильевна, и позаботиться, и пошантажировать, и в чувство привести, талант да и только!

- Обиделась?

- Нет, просто лягнула, для проформы. Мне даже начинает нравиться, ха-ха-ха, малосветное приключение Туманова и его жены.

- А уж народу как оно понравилось! Ваша Светлость едва в тундре появилась, ажиотаж поднялся не меньше, чем когда Гагарин в космос полетел.         

- Светка испуганно вскинула брови, - Это ж кто пред Вашими грозными очами дерзнул предстать с этакой неприличной историей?

- Не обхохочешься?

- На концерт Карцева - Ильченко ходила – тяжело пришлось -  выжила. Или местные артисты, кого хочешь, до коликов доведут?

- Наталья Васильевна, изобразив смущение, махнула рукой, - Скажешь же – артист! моих талантов лишь на слушателя радиотеатра хватает…


 - Светка сообразив: конечно, она сидела у радиста и ждала результаты переговоров геофизиков с Тумановыми о сдаче меня в аренду! - с ревнивым интересом спросила, - Понравилось? впечатлилась?

- Васильевна в великой досаде стукнула кулаком по ладони, - Слово боялась пропустить, так захватило! Страсти – мороз по коже! но в начале последнего акта нервы сдали, отключили с Николаем рацию, – погрустнев, она призналась. – Если б ты знала, как я тебе завидую! у меня в жизни такого не было.

- А бремя славы?

- Ерунда! похихикает народ, а там кто-нибудь свой номер отчебучит, он и подзабудет былых кумиров. Увы, «Sic transit gloria amoris!». Ко всему, вы не первопроходцы - на моей памяти это уже второй подобный бенефис. – Она взяла Светку за руку, - Света, честно, прости, ты летела, а Сергей как раз сообщил, что студент-болгарин задурил жениться – вынь да положь! Сам Бог тебя нам послал. 

- Туманова засмеялась, - Ладно, богиня, я не в накладе, гостевая поездка удалась! Но, прости, клятву страшную, клятву бесчеловечную я разок нарушила прямо на рабочем месте. Что поделаешь, обстоятельства бывают сильнее нас. – Фыркнув смешком, она покатилась смехом  - Ох у Туманова глаза были,  когда я ему о нашем договоре сказала, как у кота, который догадался, что его несут топить.

Волгина смущённо покачала головой, - Не знаю, как теперь мне ему в эти самые глаза и смотреть!  - жену забрала, «сладкое» обкорнала. Бывало, выливала брагу мужикам; студенточку одну блудливую гоняла, из-за которой чуть дело до ножей не дошло, но что б в постели законных супругов командовать – не приходилось. Эх, работа! - подлая баба. – Всплеснув руками, она, обняла Светку, - Болтаем невесть что - спасибо за Мальвинова! Слышу, ты уже улетела, в балке у старшака тарарам.  Любаня оклемалась после шока и давай мужиков гонять. Она, видно, одной рукой тангенту зажала на «передача» - пошла прямая трансляция в эфир, а другой орудует. Старшак - молодой, гонористый – кричит:

- Я здесь главный! освободите место у рации Любовь Николаевна!

- Она ему, - Кого хрена ты, главный, моего Димочку на мачту загнал, а он оттуда звезданулся?

- Он сам залез! как брагу вылил тогда, удержу ему нет, лезет во все дыры! Вы ему, лично разрешаю, замутите выварку двухведёрную, сбейте активность.

- Я вот сейчас, голова куропачья, кружкой эмалированной башку тебе собью! Ага, забздел? не бойся, живи! и закладывать я тебя не собираюсь, только главной расскажу, как Светочка Димочку спасала.

- Светка грустно вздохнула, - Спасала… страшновато было, боялась.

- Волгина похлопала её по спине, - Всё, поехали – дела ждут, чёрт бы их побрал.

-  Светка кошечкой потёрлась щекой о её плечо, - Вы их сильно накажете?

- Геологиня недобро улыбнулась, - Старшака на мачте повесим;  Мальвинову ноги отрежем – чтобы не лез куда попало, а брагу победителям соцсоревнования вручим.

- Туманова хихикнула, - А честно?

- Не переживай, покойника нет, инвалидность не маячит – сделаем: где по закону, где по-человечески.         
      
 

Они ехали по посёлку; когда уазик поравнялся со штабом местной воинской части, Светка закричала, - Стойте, стойте! Всполошенный водитель резко тормознул, и она едва не улетела на передние сиденья. Не пускаясь в долгие объяснения, Туманова торопливо попросила, - Наталья Васильевна (при посторонних она не допускала фамильярностей), пожалуйста, отвезите рюкзак в школу, бросьте около дежурки, а я здесь выскочу, – с хищными нотками пояснив. – Рандеву наклюнулось.

Геологиня, увидев в окно, как Светка лихими прыжками настигла подполковника – командира части, со злорадством подумала, - Это тебе за электроды - пожадничал скупердяй - дал, как украл! Светочка, если что ей от тебя надо, вытрясет: орать будешь, ногами топать, под руки выводить, всё равно вытрясет!



История возникновения аббревиатуры СВТ (самозарядная  винтовка Токарева).

Краткое пояснение.

 Туманова давно обхаживала прижимистого командира разрешить привести своих ребят на стрельбище, ну и конечно, дать им из автомата, хоть по два разочка, выстрелить. Он отмахивался, упирался; чтобы отстала - обещал, держа, так сказать кукиш в кармане (на хрен мне надо такую ответственность брать!). Одним словом, старый служака, готовящийся к надвигающемуся дембелю, не горел получить под занавес, по закону подлости, ЧП от прыщавых юнцов. Надо заметить, по-серьёзному, из-за раскрутки  с нуля множества задумок, руки до несговорчивого вояки у неё не доходили. Однако, в таинственном мире женского подсознания, неустанно прокручивались варианты покорения двухзвёздного упрямца. И вот, именно сегодня, как в окне «Устранение неполадок» высвечивается окошечко «Готово», пришла к Светлане Владимировне светлая мысль с воинским уклоном. 


Аппетитные мысли о завтрашнем выезде на рыбалку порхнули из головы подполковника под аккомпанемент матерных восклицаний, всполошенные радостным криком надоедливой англичанки: «Товарищ командир! Товарищ командир!». Честно говоря, признавался он себе, голос напористой девушки был приятен, в меру кокетлив, не льстиво уважителен и, даже, когда она горячилась, гневные интонации очень шли ей. Лишь один малюсенький оттенок, подкрашивающий слова молодой учительницы, ложился на сердце лёгким облачком томящей тревоги. Этот оттенок ему был хорошо знаком по причине многих за его службу проверок из Москвы,  штаба округа и прочих вышестоящих громовержцев, когда в них попадались молодые (с виду весёленькие, доброжелательные) карьеристы. Они, посмотришь, вежливы, не придирчивы к мелочам, но именно художественный приём: слабой тенью выделить форму и содержание, выдавал их людоедские мысли: «Всё у тебя переворошу, найду! – и, если не на звёздочку нарою, так ступеньку к ней поближе подниму».

План Тумановой был прост, с долей риска и зиждился на  личных достижениях, в некоторых областях науки и техники. Состоял он из двух пунктов:

а) во что бы то ни стало затащить жертву в её кабинет;

б) предложить пари и (ты, девочка, умри, но не подведи папулю!) выиграть.         

Первая часть плана у Светки, впрочем, как и у любой другой бы женщины, сомнений не вызывала. Способов и вариантов увести с улицы командира, возьмись он упрямиться, имелось предостаточно. Здесь ей было излишним прибегать, ну, если честно, чуточку, к знаниям по психологической обработке объектов мужского пола, почерпнутых из мамулиных книг отечественных и зарубежных авторов. Мужик, почувствовавший утомление, вызванное атаками женщины, позволяет сам завести себя в мышеловку, ошибочно полагая: «Ладно, зайдём ко мне (к тебе) – какая разница (хотя в комнате оно и удобнее - без лишних глаз) где тебя послать на фиг?».   
 
Надеюсь, вы поверите мне на слово, что Туманова добилась  приглашения в кабинет, и не заставите живописать дамские штучки: «Только на секундочку!», «На улице неудобно», «Мне, что, на колени встать?!» и тому подобное.


- Подполковник раздражённо бросил, - Слушаю!

- Светка, использую карточный термин, пошла с «короля», - Предлагаю  пари!          

- Условие? – несколько озадаченно спросил он – мол, в чём это девчонка может со мной потягаться?

- «Туз упал на стол», - Укладываюсь в норматив разборки – сборки пистолета ПМ – подписываем соглашение. Правда, одной скучновато, хотелось бы посоревноваться.

- Челюсть товарища офицера уехала вниз, - Со мной?

- Да хоть с кем, кого предложите, - нахально пошла Светка ва-банк.


 Положительно, по душе товарища военного протащилось облегчение: «Чёрт её знает, вдруг наша дамочка, на каких-нибудь военных подготовках набила себе руку, а я…». Не будем компрометировать честного служаку и бросать тень на нашу Армию, от чего опустим часть его размышлений. Самоуверенное заявление Тумановой, но на его взгляд, не лишённое благородства, породило ещё более позитивную мысль: «У меня же в «предбаннике», на телефоне сидит дежурный старлей, хе-хе, отличник боевой и политической подготовки!». Взвеселённый решением стратегической задачи, фартовый служитель Марса, забыв о средстве связи, грянул: «Киселёв, ко мне!».               


- Старший лейтенант, ознакомленный с боевой задачей, проявил галантность, - Не могу не предложить даме гандикап в несколько секунд!

- Светка засмущалась, - Нет, нет, нет, единственное, разрешите освежить память.

Подполковник возражать не стал. Взяв в руки ПМ, Владимировна почувствовала, как от знакомой тяжести пистолета спокойствие и уверенность вытеснили имеющиеся сомнения на счёт успеха. Встав к ним спиной, она несколько раз разобрала и собрала ПМ. Соперники были озадачены и встревожены; быстрые движения рук девушки сопровождались такими же быстрыми и чёткими звуками - металл о металл, говорящими об одном: на фиг мне твой гандикап нужен! Старлей занервничал. Темп серии звуков вкупе со взглядом товарища командира: «Проиграешь, я тебе все места, где есть дырки, порву на фашистский знак!» уносил перспективу свиданий с одной милашкой вдаль непроглядную.   


Вот, вот, господа хорошие, показательный пример, что есть настоящий командир! Подполковник, внешне, метал глазами грозные обещания, а внутри, его мозговой штаб уже предоставил анализ соотношения: отступление с честью или порка проигравшего старлея – тень позора, так сказать, на знамени части (прячь не прячь, правда о разгроме старлея Светой вылезет на свет).


Стоило Светке повернуться к ним, держа в согнутой руке пистолет стволом вверх, как командир части, примирительно замахав руками, воскликнул, - Светлана Владимировна, сдаюсь, сдаюсь! Мне и без, ха-ха-ха, образно говоря, полосы препятствий видно, что Вы опытный боец! Простите моё упрямство! Звоните, и мы поговорим о нашем деле. Честное слово, буду рад! От такого поворота событий, из непроглядной дали, на старлея стали наезжать чёрные очи Вероники из военторга, а ползущие по его молодому телу паучьи свастики рассыпаться в прах.


С честью увернувшись от поражения, подполковник не удосужился двинуть логику ещё на один шаг. Впрочем, его недальновидность, более сказавшись на офицерском корпусе  части, принесла завидные ратные плоды, созревшие на тяготах и лишениях личного состава. Спроси совесть виновницу – Туманову С. В., отправившую на Голгофу офицерский состав: «Хвастануть вздумала али как?», она бы честно призналась: «Не брала греха на душу! Думать не думала выпендриться перед служивыми и своими ребятами! Верьте! Один азарт да мысль: когда ещё приведётся из АК и ПМ пострелять? владели моим разумом». На вопрос же моей, автора,  совести: «Удержишь ли ты себя, находясь в дружеских отношениях с героиней, от завираний в описании произошедшего на стрельбище?» я отвечу: «Несмотря на симпатию к скромной учительнице английского языка, я не возьму себе в пример летописцев, субъективно (за объективность могли  отрепрессировать: и в смоле сварить, и на кол посадить) правящих исторические события ради обеления удельного князя, где все враги его пёсьи дети, за что оных он побиваши огнём и мечом».         
 


 Молодых воинов, весеннего призыва, подполковник приказал на стрельбище не вести. Майор, замполит, возразил:

- Виктор Антонович, ты не видишь огромного мобилизующего и воспитательного момента! Пойми, присутствие комсомольцев и пионеров заставит их быть собранными, дисциплинированными, целеустремлёнными, будет вздымать гордость бойцов перед лицом будущих защитников Родины: «Видите, мы не на много старше вас, но нам страна доверила оружие,  доверила охранять свой покой!».

- Командир усмехнулся, - Выходит, наше с тобой присутствие не вздымает их гордость и собранность, иначе бы ты, товарищ майор, первым не сиганул в окно, когда переполненный доверием Родины боец Золотарёв направил на нас автомат  с патроном в патроннике и пальчиком на спусковом крючке?

- Кто же знал, что этому дуралею девка его в письме ручкой помахала: «Прости, ждать не могу – за Ваньку выхожу». Ну, и зажурился парень, забыл, где находится.

- Спасибо сержанту – задрал ему ствол вверх, а то бы сослуживцы долго помнили, где мы находимся и как туда попали, – подполковник опустил ладони на стол. – Всё, мой приказ: «На стрельбище отправить только старослужащих. Над гостями наседками сидеть!».

- Замполит на приказ отреагировал своеобразно: подмигнув командиру, он задушевно спросил, - Виктор Антонович, как же учительница уломать тебя сумела?

- Та-а-а-к, ЧК не дремлет? Киселёв проболтался?

- Нет, командир, пропел! Смотрю, он вечером полярные маки косит, да с таким воодушевлением, что не хотел бы, а спросил бы: «Кому?». Полюбопытствовал я – должность обязывает знать, чем дышит личный состав. Пойми старлея, не пожалей вас шустрая девушка, он бы своей военторговской маркитантки долго бы не увидел – ты бы его внеочередными дежурствами крепко к расположению части прописал.

- Подполковник махнул рукой, - Ладно, не военную тайну проклятым буржуинам выдал, ты слушай, чего эта пройдоха на следующий день отколола. Выловила меня и говорит: «Вы, советский офицер, должны ценить моё благородство и бережное отношение к мужской гордости, а также и неболтливость. Однако, так как, всё имеет свою цену, я не откажусь от оплаты моих высоко моральных качеств в натуральном эквиваленте: учебный автомат, устав воинской службы и двадцать пачек электродов… четвёрки».

- Гы-гы-гы, - заржал замполит. Оборвав смех, он поразил должника проницательностью, - Где работает её муж?

- Вроде бы в экспедиции…

- Провалиться мне на московской проверке! - это Волгиной происки! Сколько нас мужиков учить: пожалеешь что-нибудь женщине, она потом, ты и вякнуть не успеешь, в три раза больше вытрясет.

Командир в задумчивости побарабанил пальцами по столу.

- Чёрт с ними с электродами – прапорщик меньше украдёт, меня точит другое, знаешь, как перед клизмой при запоре: сердце и задница в смятении – процедура неприятная, унизительная, и в тоже время волнующее томление грядущим облегчением.

- Как у нас, у военных, служба: «Per aspera ad astra» – через трудности к звёздам -  без клизмы никак, - хохотнул замполит.

- Успокаивает одно: клизма ни в одном суеверии с покойником не связана – оптимистично закончил разговор командир.


Стрельбы проходили образцово-показательно. Школяры, достаточно натасканные Светкой по нужным пунктам устава и обращению с автоматом, вели себя дисциплинированно, чётко выполняли команды. Конечно, когда поражалась мишень, уставные слова вылетали из юных голов, и летела над тундрой звонкая мальчишеская радость: «А-а-а-а, я попал, попал, попал!».  Наверное, прав был замполит, говоря о мобилизующем факторе присутствия подрастающей воинской смены – палили «старички» на отлично. Погрешу против истины, если не скажу, что не менее ветеранов вдохновляло и присутствие Светланы Владимировны. Она, она… да что я мямлю! оделась она так, чтобы не пялились, но и  чтобы не посмотреть не могли бы. Мужской глаз радовать надо! особенно, если ты ему благодарен, и понимаешь: видит этот глаз изо дня в день одни и те же рожи. Вот!          
            


*  *  *  *  *



- Туманову бы не понравилось…

- Началось! Да пошёл бы на фиг Туманов! Знать, что будет столько мужиков «военных красивых, здоровенных» и нарядиться в полевой костюм, подаренный Волгиной? Спятили, что ли?! Напиши я такую картинку, женщины бы сказали: «Э, тебе, пень трухлявый, и житие святых-то описывать доверить нельзя!».

- Вертихвостка!

- Ой-ё-ёй, каких мы строгих нравов! а что ж вы свои бошки котярские выворачиваете, словно совы, на сто восемьдесят градусов, вслед, как сказали, вертихвостке, прочертившей мимо вас ножками и каблучками по сердцу: цок, цок, цок? А, забыли, сколько раз, засмотревшись, расшибали себе лбы о столбы, сваливались вместе с велосипедом в канаву или лужу к свиньям под бок? Было дело?

- Сам-то лучше?

- Я и не отрекаюсь. Помню, провожали товарища в армию, и заметил я впереди косу, такую косу, ну, точно шея у жирафа: длинная, объёмистая. И шёл я за ней, ничего другого не видя, пока чей-то голос не снял чары: «Предъявите пропуск!».

- Смотрю, проходная неизвестного мне предприятия, спрашиваю, - Где я?

- Дедок при кобуре сурово отвечает, - Режимная организация – могу оружие применить!

- Поздно дедуля – уже применили – коса вон куда завела.

- Дед смеяться, - Эта - да, сам засматриваюсь – заходи шпионы – ничего кроме неё не вижу!

- Хорошо, но ведь кокетничала Туманиха напропалую?

- Не кокетничала, глазками не стреляла, а как Маргарита, на бале у сатаны, одаривала каждого улыбкой, словом добрым, вниманием. Благодарна она была товарищам офицерам и солдатам за возню с её ребятами. Хотя, конечно, кокетничала, только самую малость, приятную для себя и других. Впрочем, более Светлана Владимировна переживала и радовалась за ребят, бурно реагировала на каждый промах или точный выстрел.            
   


*  *  *  *  *



Светкины глаза горели. Будоражащий запах поровых газов, грохот выстрелов, отдававшийся звоном в ушах, сама энергетика стрельбища разжигали её азарт стрелка. Ух, как ей хотелось, встать на огневой рубеж! но непонятное чувство удерживало, уже почти готовые слететь с языка слова: разрешите и мне…

Когда все подопечные Тумановой последний раз доложили: курсант такой-то стрельбу закончил! командир части, преодолев,  подобное Светкиному, сдерживающее чувство, обратился к ней:

- Светлана Владимировна, не желаете теорию практикой проверить?

 - Она, так сказать, сбросив невидимые оковы, едва не крикнув: да, да, да! лишь кивнула головой. Между тем, здраво рассудив, что сначала, чтобы руки меньше устали, я постреляю из автомата (положение: лёжа), а потом уж из милого моему сердцу ПМ, Светка коротко поинтересовалась, - Боезапас экономить не будем?

Прапорщик, опрометчиво считающий, что у девочки ручки быстро «отсохнут», на вопросительный взгляд командира: «Мол, сколько у нас там осталось?» давясь непривычной для него щедростью, доложил: «До утра можно воевать!». Через короткое время армейскому комбинатору придётся ставить крест за крестом на многих запланированных бартерных сделках. Жизнь даст ему жестокий экономический урок: «Положительный баланс меновой деятельности вассала, пускающего в оборот со склада подотчётный товар, чувствительно зависит от прихотей сюзерена».

«Азартная Светка» вырвалась на свободу! Она, подобно капитану пиратского корабля, жаждущего абордажных схваток, увлечёт всю команду в бой с коварными парусами мишеней. Огонь сражения будет безжалостным, он будет наносить раны за каждый неверный удар, но он же возродит поверженных из пепла уже доблестными рыцарями, которые добудут славу в новых боях.



*  *  *  *  *


Ничего себе я завернул! Это что ж мне надо нагородить о последствиях, вызванных безоглядной страстью Тумановой пострелять? Чёрт! ещё и не врать пообещал… летописцев этих ангажированных занесло приплести…, а то сейчас СМИ: «Правда, ничего кроме правды!».

- А может…?

- Нет, нет, нет! один раз соврёшь, потом по уши затянет.             

- Позволь, сочинительство - не есть вахтенный журнал – оно, братец, именно за свободный полёт мысли ценится.

- Полёт-то полётом, а разыграется воображение, народ точно скажет: «Пуржит дядя! видно в шахте не уберёгся – крепко его по кумполу каким-нибудь полезным ископаемым шибануло». Помнится, в артели золото мыл, смотрю, пески толкать новый персонаж на бульдозер посадили. Не событие конечно, свежий народ нет-нет да появлялся по разным причинам, но пришло время чая, обеда - ошибся, однако! – прямо-таки ураган варёной лапши. Парень, самое главное, он свято верит: так оно и было! что не история – медведей, хоть шаг он в тайгу сделает или ночью из дома по нужде выйдет, валит и по одному, и пачками. Я, так, в уме прикинул и приуныл: жаль косолапых! раз он их столько скосил, значит, колымских медведей уже в природе не существует, и ему на мушку беспощадную зверь добровольно с Якутии прёт. Ладно, правило знаем: «Не любо – не слушай, а врать не мешай». Вечером в столовой интересуюсь: «Что за великий и ужасный истребитель медведей на полигоне объявился?». Народ: «Ха-ха-ха, натолкал тебе фуфаек в ухо? это ж Сказочник, он же Андерсен!».

- Брось, стрельбище – не тайга, масштаб не тот, столько не набрешешь!
 


*  *  *  *  *
 


Увидел бы папуля свою дочурку – не поверил бы, какую «огневую» страсть он разжёг в младшенькой своим стараниями. Все составляющие Светку Светки слились в одну, возбуждённую  предстоящим бескомпромиссным поединком: цель и она, но возбуждённую до того мгновения, когда палец ляжет на крючок. Лишь палец дотронется до прохладного металла, азарт замрёт, только руки бесстрастно будут выводить автомат на прямую: зрачок – срез мушки – центр мишени.

Светка, получив официальное приглашение, ведомая данным женщинам от природы правом быть солнцем для скопища мужских планет, а значит, естественно считая: « Я тут вам фотоны очарования, красоты, изящества форм, благосклонности на ваши деревянные головы изливаю, так потрудитесь считать за счастье исполнять мои желания и милые капризы», миндальничать с товарищами офицерами не стала. Только азарт, заглушающий вечно путающиеся под ногами чувства неловкости, стеснительности, скромности, обкрадывающей на краски человеческие эмоции и таланты, только азарт под контролем трезвого расчёта стрелка, сдерживающего его авантюрные порывы, руководил ею. Кроме того, строгие правила поведения и требования воинского устава, впитанные её живым умом на милицейском стрельбище и в части командира, друга отца, крепко удерживали в положенных рамках.

- Подполковник, видя в глазах Светки, полыхающий огонь предвкушения стрельбы, восхищённо сказал, - Гляжу я, Светлана Владимировна, любите Вы пострелять, точно, любите!

- Есть страстишка, есть – папуля постарался – сына не дала ему судьба, так на мне отыгрался.

- Охотник батя?

- Вроде того – подполковник милиции.

Профессиональная деятельность бати, вдруг ясно оформила то смутное чувство: «Если она так ловко на столе с пистолетом управляется, то, возможно, так же и с мишенями. Здесь, командир, не один Киселёв - дипломатично капитулировать не выйдет». Но, как (помните?) крикнул алчный служитель теплицы: «Жребий брошен!», отступать было поздно. Окончательно ставили точку крики ребятни, почему-то подумавшей, что их мама-Света вдруг передумала: «Светлана Владимировна, не бойтесь (ха-ха-ха! всё одно, как уговаривать заядлого картёжника: «Садись, понравится!»), стреляйте!» и немного снисходительное подбадривание офицеров (кроме старлея): «Покажите, покажите, что у нас за таланты в педагогах таятся».



Александр Сергеевич, спасибо! - очень подходит! – «И грянул бой!».


Публика ревела! После нескольких пристрелочных выстрелов (автоматы, они, как люди, разные бывают), мазанув пару раз, Туманова, определив поправку при прицеливании, промахов больше не делала. Мишени заваливались на спину одна за другой. Чтобы не сбивать дыхание переходами с одной лёжки на другую, Светка устроилась на середине огневого рубежа, двигаясь, как стрелка компаса за магнитом. Каждое попадание лихой англичанки поднимали в душе товарища подполковника совсем иные эмоции, нежели у его подчинённых. Мысль: «Она, очень возможно, захочет посоревноваться» подвела его к единственному правильному решению: отправить солдат в часть. Правда, мера по защите офицерской чести, больше напоминала сохранение секрета Полишинеля. Рядовой состав был достаточно осведомлён о показателях отцов командиров в огневой подготовке, а то, что они видели сейчас, уже и без дальнейших поразительных успехов училки,  веселило их безмерно.



- Расстреляв два рожка, Светка бойко доложила, - Курсант Туманова стрельбу закончила! Разрешите приступить к стрельбе из пистолета ПМ.

- Командир части, как капитан корабля, понимающий, что полученная пробоина не совместима с плавучестью фрегата, махнул рукой, словно говоря, - Пали из чего хочешь, всё одно идём ко дну! 

- А Киселёв с юмором висельника подумал, - Если посостязаться вздумает, гандикап мне не помешает. Она девушка добрая – не откажет.               


Нет, Киселёв, она любила стрелять, но сознательно любым образом унижать людей, ставить в неловкое положение – никогда. Вы своё получите от командира в тесном офицерском круге. Светка, всласть настрелявшись из ПМ (конечно промахи были – пистолет требует постоянных тренировок), сославшись на позднее время, так сказать, отбыла со своей гвардией к месту постоянной дислокации.


Проводив взглядом ГАЗ-66 с гостями, скрывшийся в долине ручья,       командир части повернулся к офицерам. Несколько раз, пройдясь туда - обратно перед подчинёнными, голосом мясника, которому осточертела разделка туш, грустно и устало сказал: «Не перестреляете девочку за две недели – жить будете здесь, - ласково посмотрев на прапорщика, предупредил его. – В любой момент будьте готовы выдвинуться в данную точку с полевой кухней».      


Малюсенький эпилог с посягательством на философию.
 
В жизни всё относительно, неоднозначно и взаимосвязано. Большинство народа, мчащееся в беличьем колесе суетных забот, конечно, на бытовом уровне, знает, понимает и ощущает на себе давление приведённого утверждения. Допустим, займи Петька у Ваньки пять тысяч рэ, то относительно кредита от банка дружеский заём – тьфу, мелочь. Хотя, узнай жена, что новый кредит проистекает от карточного долга, однозначность соотношения исчезает, и появляется взаимосвязь с грандиозным скандалом. 

Тонкие натуры, несмотря на загруженность, иногда совсем не философскими трудами, смотрят пристальнее, глубже, понимая, что каждый шаг человека по земле – это шаг убийцы и разрушителя. Вот почему так переживает и сочувствует, уже упоминавшийся мной, шотландский поэт  горной маргаритке, которую он примял своим плугом:

«О скромный, маленький цветок,
Твой час последний недалёк.
Сметёт твой тонкий стебелёк
Мой тяжкий плуг.
Перепахать я должен в срок
Зелёный луг».

Казалось бы, чего мудрёного? - «Распашу я пашенку ай-лю-ли, распашу…». Увы, мы рушим целые наземные и подземные миры братьев  меньших, неприметные для нашего равнодушного взгляда.

Увы, ещё раз, увы! Разве кто из офицеров, тронься он умом, вдруг упав на колени, стал бы слёзно молить?: «О, простите нас, невинные жители тундряные, что лишаем вас сна и покоя, гоним грохотом из нагретых кочек и нор!». Куда там! находясь под гнётом, неожиданно обрушенным на них известными взаимосвязями, отцы-командиры палили и палили по привередливым мишеням всё своё свободное и несвободное время. Иногда средь дыма и грохота рождался тяжкий вздох: «Прав был Суворов, ох, как прав: пуля - дура,  штык -  молодец!». Тяготы и лишения легли на плечи и подруг боевых. Очи не только Вероники из военторга подергивались влагой печали от редких побывок дружка милого.

Где-то, через неделю, наступил «день великого перелома». Утверждать не стану, перестреляли ли ловкую Владимировну товарищи офицеры, но что на осенней проверке они сдали «огневую» на отлично – это точно. А благодарные школьники, восхищённые мастерством Светланы Владимировны, придумали уважительную и грозную расшифровку её инициалов: скорострельная винтовка Токарева. При общем одобрении, характеристика: самозарядная была заменена прилагательным, более точно отражающим деятельный характер мамы-Светы. Правда (на мой взгляд), и самые удачные аббревиатуры, которыми, пусть из чувств глубокого уважения, награждается человек, всё же несут лёгкий оттенок фамильярности. Через недолгое время, когда эмоции боевой экскурсии улеглись, а многочисленные её пересказы встали в ряд замечательных историй школы, ребятня, подсознательно осязая шероховатость панибратства в новом боевом имени Светланы Владимировны, стала прибегать к нему лишь в подобных случаях: «Серый, СВТ порвёт тебя!».    




Глава – Таблетки


Светлана Владимировна, поверите ли, пожалел я Вас.

- Ага, пожалел волк кобылу, оставил хвост да гриву.

- Напраслину возводите, светлейшая. Вот, смотрите, даже Ваш фольклорный выпад побуждает меня к подтверждению моей неустанной заботы и внимания. Ведь хвост, грива…

- Без тебя сообразила. Выкладывай своё милосердие на блюдо самолюбования.

- Извините, из глубин мозга последняя глава прорвалась.

- Святые угодники, у него мозг есть! Не удивлюсь, если ты незамедлительно опровергнешь невероятные слухи о наличии у тебя оного, рассказав содержание заключительных строчек повести.

- Нет, чего скрывать, дури у меня хватает, однако, видим, видим края и удовольствия Вам не доставим.

- Довольно язвить, уставшие Мы, красуйся, не томи наше любопытство.

- Виноват, примите моё признание, как знак…

- К чёрту знаки, рассказывай!

- Всенемедленнейше, всенеприменнейше приступаю: имел намерение, бросить на ваш вертолёт снежный заряд.

- И что, совесть взыграла, заартачилась против твоего желания историйку из полевой жизни излить?

- Историйку? Я, матушка, пока мы на свет солнечный продирались, десять раз с жизнью простился. Завидовал я, завидовал молоденькой геологине! Бедняжка, терзаемая непрекращающимися позывами тошноты, вызываемых авангардистским воздушным балетом вертушки, к своему счастью, не замечала жутких видов чёрных склонов сопок,  мелькающих сквозь снежные вихри, кажущимися, что их можно достать рукой, не догадывалась о зыбкости нашего существования в пространстве.

- И я бы не заметила – была вся в переживаниях за Диму.

- Возможно… Впрочем, я к Вам по другому поводу.

- Да неужели? ах, какое неожиданное признание!

- Полноте, просто обязан, раз упомянул, обнародовать эпопею «Таблетки».

- Оглашай, мы народ подневольный, перечить барину не смеем.




Правдивая история с переживаниями, о замысловатых путях людей от подбитого глаза до полного уважения, дружбе, пользе блата и бессилии ссор перед возможной бедой.


Тракторист, войдя в палатку, застыл. Ярость завладела его разумом и телом, измотанными коротким, но высосавшим все силы и выдержку рейсом с волокушей угля с базы на выкидушку -  временную стоянку геофизиков, отрабатывающих очередной участок  площади работ. Десять километров и две тонны угля не завязка для рассказа, переполненного приключениями, испытаниями и трудовым героизмом, если бы не прошедшие затяжные дожди. В сухую погоду трактор или «Урал» катили бы по обсохшим галечным косам реки, минуя кочковатую болотистую тундру, лучше, чем «Мерседес» по автобану. Однако переполненное избытком воды русло предлагало единственный путь по долине, изодранной от борта до борта следами буровых работ. Бесцеремонно разбуженная вечная мерзлота оттаивала и с завидным гостеприимством распахивала свои объятия, принимая железных путников по самые кабины и выше. Если же, что-то тащилось на прицепе, то Тантал, наблюдай он эту битву в пути, прыгал бы как ребёнок, считая богов лохами, не знающими о тартаре размочаленной тундры. Хотелось бы до мелочей расписать злоключения механизатора, переполненные до увлажнения глаз  родными терминами: фаркоп, палец, водило, мачмала и прочими,  пробуждающими грусть воспоминаний, да невозможно – утону в   пояснениях, перетекающих в целую книгу. Поверьте на слово, вспомните картинки и ролики о российских дорогах, намаялся он до предельного натяжения нервов. Добавьте к профессиональным нагрузкам добровольную помощь в выгрузке угля  из-за нехватки свободных рук, и вы согласитесь, что представшее перед ним законно стало причиной «закипания радиатора». Сидя за маленьким кухонным столиком, уронив голову на руки перед миской с борщом, спал Туманов. Ко всему, чуткий на спиртовые пары нос механизатора, улавливал запах водки, несмотря на  сложную по составу палаточную атмосферу,  обогащаемую пропахнувшими потом мужиками и сохнущими трудовыми ризами. Портянки, знаете ли, будь они от самого Юдашкина, причём, учитывая право каждого индивидуума  иметь личное амбре ног, существуя большую часть времени в болотных сапогах, неотвратимо превращаются в суконные заводики химического оружия. К счастью большинство теплоизоляционных полотнищ не источало сногсшибательных миазмов, хотя и самый замысловатый запашок был не способен сбить с водочного следа тренированный нюх тракториста. В данную минуту спираль спиритуса виниуса не пробуждала зависть и алчность. Нет, она усугубляла оскорблённое чувство товарищества и ненависть к пренебрегающему коллективным трудом. Возмущённый механизатор (забыл представить, Иван Романович) энергично прервал пьяный сон нарушителя тундровой этики. Туманов медленно, два шага вперёд – один назад, открыл глаза и, вяло проронив, - А, Романыч, всё-таки довёз…, - клюнул носом в руки. Романыч,  не почувствовав, не заметив у наглеца и намёка на малейшее томление совестью… 


В романах Жюль Верна описывается приём кратковременного усмирения в шторм бушующих волн у борта корабля. Моряки, чтобы, например, принять человека с лодки, прыгающей на волнах и колотящейся о борт судна, выливали в море рядом с ней  здоровенную бочку ворвани. Стихия, скованная толстым слоем жира, на несколько мгновений стихала. За секунды мимолётного покоя, потерпевший должен был стремительно доставлен на палубу более надёжного корабля, ибо волны (вам бы такую гадость на голову вылить!), разметав «смирительную рубашку», вскипали с ещё большей яростью.


Откровенно равнодушная, бесчувственная фраза, будто Туманов приветствовал надоевшего своим тупым упрямством спорщика, подобно той ворвани, сковала волну гнева Романыча. В следующую секунду, отпущенный остолбенением, он, схватив Туманова и развернув к себе, засадил ему кулаком в глаз. Вспышка-разряд нервной системы, полыхнувшая такой своеобразной искрой, оставила аккумулятор души до последней фибры-пластины обнулённой. Неловкость тихонько принялась ворочаться в груди механизатора. Взбодрённый десницей гнева, Туманов не кинулся с ответным шагом. Прислонившись к брезентовой стене, он с восхищённым удивлением, больше для себя, произнёс, - Ничего себе, у вас гостей встречают! – Неторопливо встав, Туманов бесстрастно коротким ударом, отправил линчевателя попой на пол. Прост, прост тундряной народ! прост и незлопамятен, отходчив и быстро признающий свои ошибки и заблуждения. Романыч потрогал нижнюю челюсть и с сожалением признался, - Это, я погорячился. Как-то не так, не с таким подходом подошёл. – Посмотрев на Туманова, он, как бы оправдывая скороспелость исполнения своего судебного решения, с извинительной задушевность пустился в рассуждения, -  Оно, конечно, сложилось бы всё по сухой погоде, не умаялся я так, волокушу можно б было опрокинуть - здесь куда её? - метр туда-сюда и опять по самые гуски сядешь, ну, зашёл, увидел тебя бы, плюнул бы, да и вышел. Что с человека взять, если совести нет? Хотя, лодырем тебя не знал… - Он для большей аргументации и желания, чтобы его поняли, хватил кулаком по полу, -  От усталости, борща твоего, водки… спал ещё, ум за разум зашёл – вспыхнул порохом от представшей наглости с наплевательством на товарищей своих. – Романыч вздохнул, - Теперь-то чую, не просто так ты тут дремал, есть причина.

Туманов захохотал.

- Романыч, я ведь в вашем отряде не работаю. На кой хрен мне по такой мачмале, за пятнадцать км прогулки гостевые устраивать?

- Иван Романович грустно вздохнул, - Чего там спрашивать, обидел тебя сгоряча, бывает.

- Туманов глубокомысленно произнёс, - Интересно, над чем больше будут смеяться: над фингалом или иронией судьбы?

- Романыч дружески успокоил, - Да брось ты, конечно над фильмом – синяк, экая невидаль.

Туманов достал из вьючника чуть начатую бутылку водки.

- Фильм здесь не при делах. Видишь пузырь «коленвала» (помните прыгающие буквы в надписи ВОДКА?)?

- Ну? – с плотоядными оттенками ответил коротким вопросом Романыч.

- Данный приятный объект – компенсация, извинение и выражение глубокого уважения. Ваши ребята попросили выручить прибором, свой они раскокали, замены нет – пока привезут с Посёлка. Участок они заканчивают, точки на карту положить надо, без прибора никуда. Не возвращаться же потом, доделывать. Попросили у нас. Я, имея свободное время, заодно с карабином пройтись, олешек посмотреть, доставил его. Клялись вернуть в срок, не смогли. Пришлось самому притопать, прямо после утомительнейшего рабочего дня. Дальше, думаю, жаловаться – время терять.

Он плеснул в кружки. Себе, так, чисто для уважения обряда, Романычу щедро.

- Извини, мне сейчас обратно шагать. Не до гульбы - мы на сделке, дождь много дней перепоганил. Пузырь вручаю тебе, как переходящий кубок за трудовые подвиги на благо советской геофизики. Кстати, ты знаешь, чем геофизика похожа на мини-юбку?

- Нет.

- Она, как мини-юбка, показывает всё, кроме самого интересного. Говорят, это английские спецы придумали.

- Геофизику или мини-юбку?

- Сравнение.

- Сволочи они. И баба их, Тэтчер, стерва порядочная. Но, хотя зубастенькая, ничего, ладная, прогонистая бабёнка.

- Туманов вздохнул, - Да, сейчас посреди великого полевого поста, я бы и от Фаины Каплан не отказался.

- Романыч хохотнул, - Правильно, так и надо с врагами народа!



В качестве введения в главные события, пожалуй, забавный случай себя исчерпал. Другое дело, что он, в виде сюрреалистических эпизодов, явился сном Туманову. Однако, после фразы, как надо поступать с вредоносными для страны женщинами, Романыч, что не соответствовало реальной истории,  кинулся на Туманова и, тряся его за грудки, голосом Светланы, стал слёзно просить: «Проснись, Туманчик, проснись!».

Туманов открыл глаза. Зарёванная Света, уткнувшись лицом в его плечо, всхлипывая, повторяла:

- Проснись, проснись надо что-то придумать, скоро будет поздно.


Он легонько прижал её голову к себе, как бы просигналив: тихо,  Чапай думает! Светлана затихла. Её измученная душа, надежда, истаявшая до прозрачного облачка, затаили дыхание. Сердце отбивало ритм, как метроном с грузиком в самом низу. В голове билась одна мысль: «Если он скажет: «Света, я не знаю», мы не успеем ей помочь!».

Туманов молчал, напряжённо думая, - Почему, именно сейчас, приснилась угольная история? Что нам Романыч? Я помню, прежде чем заснуть, мы перебрали всех знакомых у кого, пусть самым немыслимым образом, кто-нибудь связан с медициной. Жена Романыча бухгалтер… Стоп! Он рассказывал о её подруге… в Москве… Туманов, освободившись от Светланы, сорвался с постели, крикнув:

- Света, быстро одевайся!

- Ты вспомнил? ты знаешь? – задохнулась она надеждой.

- Всё потом, потом! всё зависит от каждой минуты.

Светка точно ополоумела, подобно спаниелю, увидевшего хозяина, достающего из сейфа ружьё. Она прыгала вокруг Туманова, заглядывала в глаза, прижималась к груди, захлёбываясь радостью, шептала, - Я знала, знала - ты вспомнишь. – Сковав её руками, он тихо попросил, - Пожалуйста, одевайся.



Так он бежал второй раз – первый раз с Сашкой, в Хатанге, к самолёту Лысого. Легконогая Светка не отставала. На прямых участках, где вопрос: куда мы бежим? был не важен до поворота, она опережала его на полкорпуса и то сдерживаемая его рукой. Имея представление о прыткости её натуры и знание Посёлка до последнего балка, как результат школьной деятельности, адрес Туманов держал от ненаглядной в секрете, не сомневаясь, что,  открой он ей пункт назначения, к финишу придёт гораздо позже.
      

Едва Туманов начал дублировать звонок кулаком в дверь, она резко открылась, представляя Ивана Романовича в трениках, но с голым торсом. Тумановы, висящие друг на друге, сипя при вдохе и выдохе, на приветствие и прочие членораздельные звуки были неспособны. Он, словно для него гости в первом часу ночи, в образе марафонцев обычное дело, зевнув, пригласил, - Заходите.

Бывалый северянин не уважал суету, даже в смертоносные  моменты. Что бы там не случилось у молодых, какой толк выяснять на пороге? Состояние их взвинчено до предела, возьмись расспрашивать, чёрта с два чего поймёшь. Поостынут, доложат по полной форме.

Остывать Туманов не собирался. Взяв на буксир Светку, он, чуть ли не протаранив Романыча, ворвался в прихожую, прохрипев запалённым горлом: где телефон? Хозяин с невозмутимым видом указал рукой на тумбочку в углу. Сбросив с руки Светку, он кинулся к аппарату. Про себя он молил всех богов, чтобы Фёдор был дома, хотя бы в городе. Разыскав его, будет сделана половина дела, можно будет ждать решения вопроса с лекарством, а доставку к завтрашнему рейсу ИЛ-18 в Посёлок Федя обеспечит. В трубке пропел знакомый голос:

- Шестая слушает.

- Шестая, миленькая, мне Москву, срочно, - пролился мольбой Туманов.

- Туманов, ты? Зачем тебе Москва? - Светик-то давно под боком -  или по привычке, не отошёл ещё?

- Варвара Петровна, срочно! Лекарство. Девочка из класса Светы! – дал он телеграфом объяснения, экономя время.

- Из дырочек трубки выстрелило, - Номер, быстро!


Туманов осторожно положил трубку на рычаги. Теперь - вторая половина, находящаяся в руках «половины» Романыча и её московской подружки, работающей медиком толи в клинике МВД, толи КГБ - там чёрта лысого достать можно!

На «половине» висела рыдающая Светка. При её появлении в прихожей, Туманова бросилась к ней на шею с рёвом заклинаний, - Тётечка, помогите, у вас подружка, в Москве, попросите её. Хотите, на колени встану? – Валентина Петровна, осмысливая мозаику происходящего, одновременно, вытирая слёзы, обнимая, успокаивала в конец потерявшую выдержку Светлану, - Доченька, да что ж ты так убиваешься? Ну, тихо, тихо, конечно поможем… - Она осеклась, посмотрев растерянно  на мужа. Год назад, в отпуске, она разругалась с подругой вдрызг. Обеих так забрала обида (из-за пустяка, какого не помню – лет-то сколько прошло!), что ненормативная лексика и проклятья прерывались только короткими обозначениями объекта: а, ты! Впрочем, надеюсь, вы знаете, что за взаимоуничтожительный ураган две раскипятившиеся до крайности хохлухи.

 Светка, почуяв возникшую, пока неизвестную причину, нависшую над ростком надежды, вцепилась в её халат. Взялся кто-нибудь оттащить скованную страхом деву, Петровна осталась бы нагишом. Петровна же, машинально поглаживая голову  Тумановой, тихо сказала:

 - Мы ведь в ссоре, откажет, - но ужаленная проснувшейся обидой, зло процедила, - Та ещё сучка!

- Светка обняла её за шею, горячо убеждая и прося, - Она хорошая, хорошая, она поможет! И Вы хорошая, тётечка, звоните, звоните, прошу Вас!

- Иван Романович снял трубку и протянул жене.

- Засунь свои обиды в задницу! Поможете девочке, потом хоть в дерьме топите одна другую.

- Светка, очумевшая от страха, поддакнула прямолинейному приказу, - Да, да в задницу. Помогайте!

- Туманов так же, проигнорировав дипломатию, рявкнул, - Звоните, быстро, я межгород жду!

- Ненаглядная однозначно спятила от переживаний. Повернув голову на его рык, излилась удивлением и радостью, - Туманчик… и ты здесь?

- Романович тыкнул в жену трубкой. Наслышанный, какие уважение и любовь питают к англичанке школьники, пригрозил, - Звони, учительница свихнётся, ученики тебя в мерзлоту на сто метров зароют!

Валентина Петровна взяла верх над злобными страстями.

- Положи трубку на место. Я номер телефона поищу.

Светка вновь оказалась в лапах ужаса. Выпучив глаза, она, тающим голосом пролепетав, - Вы забыли… потеряли… номер подруги…, - поехала по ней на пол.

Зазвеневший телефон подействовал на Владимировну лучше нашатырного спирта, только оставив без внимания просевшую деятельность мозга, так как несчастная взвизгнула:

- Она, подруга!


Туманов схватил трубку. Романыч, зацепив за руку Светку,  утянул  на кухню. Там, не отпуская слегка брыкающейся Тумановой, свободной рукой открыл холодильник, достал бутылку водки, содрал зубами пробку, налив до половины две чайные чашки, ласково попросил, - Выпей водички, как я.  – Светка послушно опрокинула водку следом за ним,  не чувствуя, что она выпила. Алкоголь мягко и приятно завладел организмом,  истощённым переживаниями. Измученный энергетик, на характере удерживающий минимально необходимое напряжение сил сопереживательной Светланы Владимировны, приняв на грудь огненной воды, вытолкнув опьяневшим языком признание: больше не могу, дёрнул рубильник вниз и свалился объятый непробудным сном. Обесточенная Светка тут же начала складываться гармошкой. Романыч был начеку. Заботливо подхватив её, понёс, уже спящую, на диван.


Туманов  услышал в трубке приятный доброжелательный женский голос:

- Диспетчерская таксопарка №N слушает.

- Туманов замялся, потом сообразив: не тот номер набрал, закричал в трубку, - Девушка, девушка, я с Чукотки звоню, срочно нужен Федя Рыбаков!

- Там не удивились, наоборот, девушка с радостью ответила, - Ой, какое совпадение! он перед отъездом зашёл, сказал, что предчувствие у него непонятное, правда хорошее, на всякий случай номер телефона почтового отделения оставил. Он в деревню уехал, тут недалеко, к маме, на могилку.

Туманову стало хуже некуда. Ладно, искать в Москве – шанс успеть к самолёту есть, но деревня…

- Девушка, чувствуя его панику, принялась бодро успокаивать, - Вы не расстраивайтесь, у них пригородная электричка ходит, если что в Москве надо, он может успеть. Вы номер запишите и звоните. Удачи!



*  *  *  *  *



На лавочке под окнами местного узла связи сидел понурый Мишка. Осенний солнечный день лил тепло, а в его сердце залегла зимняя ночь. Натаха разъярилась, рассвирепела, раскипелась – не простила! Букет рябиновый до косточек об него измочалила. Вчера-то он думал: ерунда, завтра и забудет.


Утром, всё замечающая мать, спросила:

- С танцев, смотрю, раненько вернулся, мышкой в свою комнату шмыгнул. Поссорились?

- За культуру пострадал. Нормально, мама, остынет. Нагряну на почту и замолю грех. Смотри, какой букет из рябины накосил! – беспечно ответил он.

- И как эту культуру звать? Поди, не из-за грязного носового платка тебя спровадили? - язвительно поинтересовалась прозорливая родительница.

- Он хмыкнул, - Уже тётки разнесли, раздули?

- Да я и без «радио» обошлась – не первый год живу. Рассказывай, чего наш дурачок отчебучил.

- Мам, кто рассказал?

- На то я и мать, чтобы твою дурь, уйди хоть в соседнее село, чуять!

Мишка почесал затылок.

- Да… Да, ну, чепуха, разберусь!

- Дурачок, рассказывай, может, чего присоветую.

- Ничего я не дурачок! Мы с Натахой стояли у клуба. А тут по досточкам через лужу Элка пошла. Перед нами задёргалась, руками замахала, заахала: ай, сейчас свалюсь! Я её подхватил. Она, - Не могу стоять, каблук в щель попал, ногу подвернула. – Я её на руки… А, что, мне в лужу надо было бросить?

Мать, усмехнувшись, постучала ложкой по голове незадачливого сына.

- Обманули дурачка на четыре кулачка! На Элке туфель не было! Сейчас мода, до нас-то только докатилась, на какие-то тапки. И чтобы первая модница на позор себе туфли надела? Возьмись народ заграничный в Париже валенки драные носить, она и летом будет в них щеголять – от моды не отойдёт. Ха-ха-ха, каблук в щель попал! Ловко она меж вами клин пристроила. – Здесь мать уже треснула ложкой от души по глупой мужской голове сына. – Не о чём не подумал?

 – Мишка, накрыв ладонью место, пострадавшее от физической стимуляции его мысли, придавленный болью, просипел, - Не-е-т.

 – Мать, нагоняя жути, откровенно запаниковала волнением за сына, - Помочь, поздно помогать! Наташа – женщина, и в отличие от тебя, видящего лишь ноги да титьки грудастые бесстыжей, не сомневайся, заметила, что тапки на ней. По…

- Мишкино горделивое самодовольство заставило перебить мать, - Наташа девушка – у неё никого до меня не было – она сама говорила (мужское клише на все времена).

- Тьфу, я ему про Фому, а он мне про Ярёму! Вот телок, она по природе женщина и, как женщина, может не заметить, что рядом самолёт упал, но, что есть на другой женщине, она заметит до невидимки в волосах. Понял? Она подумала: «Он видел: каблуков нет, она нарочно, и всё равно схватил эту гадину на руки!». – Мать беспомощно развела руки, -  Поздно, сынок, помогать.

- Мишка самонадеянно фыркнул, - Мам, ну, ты насочиняла! Я её люблю. Она меня любит. Помиримся.

- Мама вздохнула, - Ничего мы молодыми не понимаем, делаем  то, что первое в голову ударит. Помиримся… из-за грешков поменьше твоего, назло любимому замуж за нелюбимого выходят.            

- Ого, - принуждённо усмехнулся Мишка, - ты её уже и поженила!

- Поженила, не поженила, но прибавь в своей пустой голове к тапкам, как ты за Элкой в своё время увивался, может быть, и поймешь Наташу.

Сумма двух слагаемых заметно стеснили его грудь. Он потянулся за маминой поддержкой, но, не справившись с расползающимся по швам упрямством, сначала пробурчал:

- Очень надо было, так, за компанию: Колька с Васькой бегали и я, по дружбе, для поддержки.

- Мать залилась смехом, - Синяки под глазами друг дружке тоже по дружбе навешивали?

- Мишка сдался, - Мам, не смейся, делать-то что?

Она обняла несчастное дитё.

- Что хотел, то и делай. Сейчас только не надо, на ферме завал будет, а после обеда беги, убеждай, вымаливай прощение.



Потонувшая в печали жертва женского коварства безжалостно  добивала надежду на прощение кадрами доморощенного кино «Моя Наташка выходит за другого». Режиссёр, сценарист и актёр в одном лице орали дурными голосами: верю! и только, будучи незнакомыми с романом Великого Мастера, не добавляли: «Яду мне, яду!». Хотя, он был не к чему. Отчаяние, вызванное просмотром самопальной киношки, в разы перекрывало последствия самой забористой отравы, что подтверждалось появлением поэтической пены над сумрачными мыслями отверженного. Без всяких вдруг, неожиданно, удивления: да я ли  это? Мишка в страдальческой задумчивости излился стихом:

Не простила – осенним букетом по морде!
Косточки спелых ягод, как многоточья,
На лбу, на щеках… нет! – это застрявшие пули!
Выстрелов её глаз из волос амбразуры.

Возможно, сменись тягучая пытка фантазиями, как он в качестве  свидетеля! приглашён на свадьбу зазнобы, проклятиями на свою голову за свою глупость, он бы взялся рубить строчки в духе Маяковского, да не случилось. Сквозь туман тоски весенним ветром прорвался к нему отчаянный крик Наташи: Миша! Мишенька-а-а-а!

Он возник перед ней так стремительно, что  увидев его на ступеньках, где только бурыми пятнами лежали растоптанные листья, Наташа попятилась. Достаточно чувствительная встреча    спины с дверной ручкой сменила испуг с удивлением на бурную радость. Она, бросившись ему на шею, возбуждённо затараторила:

- Испугалась, думала, ушёл. Появился, испугалась, точно из-под земли выскочил. Нет, я знала, не ушёл. Мишечка, мой хорошенький, больше так не пугай. Тебя надо скорее найти дядю Федю. Его аж с самой Чукотки вызванивают. Ему срочно надо в Москву ехать.

Надо отметить, так тесно их тела ещё не соприкасались. Сладкий звенящий голосок Наташечки и упругое давление её же грудей, завертели сумасшедшей каруселью большой и малый круги Мишкиного кровообращения. Он, конечно в мире грёз, позволял себе беспросветное слияние при долгом поцелуе в тени сирени, скрывающей их от бдительных глаз окон её дома, вместо малоконтактного  гуляния под ручку, но теория мечты спасовала перед практикой её реализации. Да, Мишаня начисто обалдел и задохнулся. Раскинув руки, подобно Христу над Рио, изумляющим невообразимой смесью фанатичной веры и греха, молодой механизатор (в колхозе он, на «Беларуси», рулил) только сдавленно повторял: не ушёл, не ушёл.

Известно, что на любую реальность найдётся другая. Учитывая место действия и его нахождение на центральной улице села, долго ждать не пришлось. Раздался глас осуждения:

- Эй, узел связи, Наташка, совсем совесть потеряла?

Наташка, брошенная на Мишку волной искренней радости, повернулась на голос, убрав с милого только одну руку и то в целях жестикуляции. Не оправдываясь, а для введения в курс дела, она ответила на вызов объяснением своего несколько нецеломудренного поведения (ремарка: Мишка пока оттаивает) стоящей перед ними тёте Даше:

- Я так обрадовалась, что он не ушёл! (Ух, ты, я сразу-то и не заметила! – с ехидством подумала т. Даша.) Дяде Феде надо срочно передать: девочке лекарство на Чукотку отправить надо. С Москвы звонили. А Мишечка не ушёл. Боялась, что ушёл.

После таких горячих новостей проблемы распущенности молодёжи были немедленно сняты т. Дашей с повестки дня. Это вам не обнимашки на ступеньках почты – здесь вскрылся целый пласт неведомой жизни земляка! Как говорят у нас на руднике о человеке, почуявшем выгоду, поживу, особливо водку, ДДТ (Дарья Дормидонтовна Терентьева или дуст – за едкость характера)  заводила жалом. В голове её замелькали продукты дедукции, индукции и прочих сногсшибательных догадок:


- Дочка у Федьки есть внебрачная. Как? Элементарно! Вёз из аэропорта чукчанку-северянку, снюхались – делов-то! Нам-то как узнать? – в деревню ни ногой сколько лет. Вот, лишь недавно, совесть видно заела, стал к мамке на могилку наведываться. Стоп! Москва при каких делах? Дура! Мужик, он – наше дело не рожать, своё получил и забыл. Заболело дитё. Мать, где дефицит достанет? В Москве, у папочки случайного. Адреса нет! Она в милицию. Милиция, брат, она тебя из-под земли достанет и без всяких адресов. Всё!

Вслух же она с усмешкой спросила:

- Знать, дочка у Федьки?

- Ну, что Вы говорите! – всплеснула рукой Наташка, - Она девочка учительницы, Тумановой.

Показалось, что челюсть ДДТ стукнулась о колени от удара новой версии: Федька заделал ребёнка Тумановой, учительнице из соседнего села! Прикинув треугольник: мать здесь – Федька в Москве – дочка на Чукотке, она ухватилась за столбик крыльца, предполагая падение на землю от перегрева головы. Молодая связистка, спохватившись, что малость путано излагает, определённо, внесла ясность в сложные родственные отношения земляков и жительницы заполярья:

- Дочка не учительницы. Звонил её муж, тоже, Туманов, друг дяди Фёдора.
 

Ты, гляди, муж ейный на северах есть! – заработала извращённая логика ДДТ. - Шустрая, только из училища, а уже разведёнка. – Она, от накативших личных воспоминаний из далёкой молодости, грустно вздохнула, - Любит, значит, раз на его фамилии осталась. Ох, уж, эти мужики - беда нам бабам от них. – Для убеждения, что информация не содержит случайных, самых невероятных примесей т. Даша и одновременно, надеясь на сенсацию, спросила:

- Случайно, вдруг чего, даль-то какая! напутали, не разобрались, Турманов туточки замешан? – Поползшие вверх брови Наташи, напрямую говорящие: «Да, Вы, рехнулись тётя Даша? – деду Турманову восьмой десяток пошёл!» - губили на корню надежду на выпуск экстренных новостей у колодца. Впрочем, она, не опечалившись, поиронизировала над собой, - Я и сама думала, но мало ли чего, Кузьма, Турманов-то, голубь не того полёта, одну Марью надо было. – Смахнув заблестевшую слезу, т. Даша вздохнула, - Годов пять, как Марьюшка его умерла.

Наташка, сообразив, что пока вторая рука будет оставаться на милёнке, а её левая грудь касаться его груди, профессиональной точности и краткости в столь, как оказалось, сложном и запутанном деле, она не покажет.

Рука убралась без проблем. Операция с грудной частью, подвергшейся, наверное, телесной диффузии, на радость ДДТ, любительнице очевидного и невероятного, имела видимые затруднения. Окажись на моём месте моряк, он бы написал: «Мишка пришвартовался намертво». Конечно намертво! разве есть сила сильнее притяжения тепла женского тела? Нет её! Одно благоразумие и власть хозяйки над гравитацией этого самого тела, так сказать, способны развести мосты и то не сразу. Наташка отклонялась назад, влево, вправо, даже (вдруг получится?) вперёд. Мишка, сродни банному листу, прилепился крепко, повторяя качания такт в такт. ДДТ с видом полного безразличия к слаженным движениям синхронистов (удивили! – таких фигуристов во всяком селе пруд пруди) задумчиво произнесла:

- Думается мне, Федька сам по себе в Москву уедет.

Наташка наддала в разнообразии приёмов. Крутанувшись вокруг оси и поднявшись на одну ступеньку, она обрела свободу мысли и её выражения. Не беря во внимание интересы второй части аудитории, раскрепощённая связистка встряхнула руками и приказом дружка, в прямом и переносном смысле находящегося на низшей ступени коммуникативных способностей:

- Миша, немедленно найди дядю Федю и доставь сюда. Скажешь: друг с Чукотки звонил по срочному делу.

- Михаил, (для точной характеристики упомянутых способностей прибегну к молодёжному сленгу) находясь «на ручнике», спросил далеко не в тему заданию, - Ты меня простила?

Наталья погладила его по голове.

 - Конечно, простила и прощу ещё больше, если оперативно выполнишь задание.

- Да, я для тебя, я…

- Ты его в Элку мордой потычь, мигом очухается, - посоветовала ДДТ, прямо заинтересованная в оперативной доставке Федьки, который, непременно, по количеству открытий чудных оставит далеко позади и просвещенья дух, и опыт, и гений, состоящий в дружбе с парадоксом. – Я забыла, куда и зачем шла, - рассуждала она, - выходит, страдаю по случаю своей сострадательной, участливой гражданской позиции. «Если не я, то кто же?» – вспомнив спектакль в сельском клубе, подтасовала она своё мелкое любопытство, под девиз на знамени Жанны.


Совет жестокий Ваш напрасен –
Грех Михаилу уж прощён.
Мой ум мятежный, тётя Даша,
К звонку Москвы лишь устремлён.


Примерно такой, в сокращённой форме, с сохранением доминирующей сути, произошёл диалог молодой, но ответственной, жрицы почты, ставящей общественное выше личного, и праздношатающейся по селу искательницы новостей из разряда: «Срочно в номер!». Правда обвинить её в журналистском цинизме рука не поднимается – как-никак, она довольно заметно посодействовала отправке курьера. 
               

«Беларусь» Михаила прорывался к железнодорожной станции. Прорывался, именно прорывался! Продольный и поперечный рельефы сельской дороги, не ведающей о существовании бульдозеров, грейдеров и несметного полчища дорожно-строительных организаций, больше соревновались в закручивании трактора в немыслимом количестве плоскостей, нежели, хотя бы, чуть-чуть содействовали продвижению вперёд. Математик, фанат  геометрии Лобачевского, захлебнулся бы формулами, пытаясь цифрами и буквами, выразить кривые и формы фигур, создаваемых метаниями железной точки в пространстве. Пожалуй, он бы, скоро постигнув тщету своих потуг, перешёл только на народные слова восхищения, отмечающие  самые залихватские максимумы и минимумы безумных графиков.

Согласен, не аховая езда, но ехали же, приближались к цели! И тут, на тебе! на отрезке пути, более-менее похожим на просёлочную дорогу, им наперерез, с боковой тропинки вылетел юный велосипедист. Михаил крутанул руль. Вошедший в крутой вираж трактор, скакнув на  бровке (не свинство ли? – дороги с признаками, определяющими её как дорогу, нет, а бровка, гидрид ангидрит, есть!), завалился на бок. Виновник же ДТП, на зависть лётчикам, идущим в лобовую атаку, без виляний, пронёсся строго по прямой, конечно до бровки. Та, сочтя, что подкидывать жалкую железяку дело крайне унизительное для столь высокой особы, остановила отчаянного ездока, отправив его через руль в кусты, поддав по попе седлом задравшего свой зад велосипеда.


Ошеломить, ошеломлять кого чем – ударить по голове, перелобанить, отемяшить, ошалберить, ошабурить, ошарашить; озадачить, изумить и испугать нечаянностью; одурить или привести в беспамятство, в ошаленье. 
(В. И. Даль «Толковый словарь русского языка»)


Посчитав, что одним словом будет слабовато выражено состояние ездоков в завалившемся тракторе, как ошеломленное, я  обратился за помощью к замечательнейшему труду Владимира Ивановича Даля. Каковы синонимы, а? Без вопросов понятны головокружение и новизна ощущений Фёдора и Мишани, лежащих один на другом, точно колюжная (мятая, имеющая повреждения, не товарного вида) селёдка в бочонке у нерадивого засольщика. Я уж не говорю о россыпях слов-самоцветов в словаре великорусской ненормативной лексики. Кстати при проявлении сознания после резкого поворота событий (даже не знаю, ставить кавычки или нет?) их робкие вопросы друг к другу имели вкрапления этих самых самоцветов. Ну, право, кто бы поверил, напиши я, допустим, так:

- Михаил, не кажется ли Вам, что мы упали?

- Ах, милейший Фёдор Кузьмич, к величайшему сожалению вынужден Вас огорчить: приложились мы бочком к матушке-земле.

- Осмелюсь  утверждать, причина нашего прискорбного  положения тот отрок, так дерзко преградивший нам дорогу.

- Именно, именно он! Извините, очевидно, что Вы не знакомы с ним или его, хе-хе, осмелюсь скаламбурить, из-за мимолётности не успели узнать. Позвольте, я его Вам представлю, до некоторого времени, если не возражаете, заочно?

- Буду сердечно благодарен!

- Сей дерзкий мальчуган, как Вы точно определили его манёвр, мой сосед Василий.


Впрочем, достаточно упражнений в выспренних речевых оборотах.


Выбравшись из кабины трактора, Фёдор и Миша бросились в кусты, со страхом ожидая обнаружить бездыханное тело Василия. Поиски результатов не дали, если не считать нескольких клочков ваты на кусте ивы. С одной стороны они были удивлены и растеряны, а с другой откровенно рады – крови нет, а побеги  покойников с места аварий науке не известны. Невольно возникала разумная мысль: испугался и смылся с места преступления. Извините, уважаемые, побуждения Василия к побегу и сам побег не имели места. Во-первых, трактора он не видел и не слышал; во-вторых, он не убежал, а продолжил движение, не обращая внимания на потерю транспортного средства и падение в кусты. Он, так сказать, был в ином измерении.  Лишённый слуха и зрения первобытным страхом за свою молодую жизнь Васька уходил в отрыв от взбешённого колхозного быка, который, по иронии судьбы и довольно популярных среди мужского рогатого скота кличек Васька и Борька, приходился ему тёзкой. Кому доводилось пасти коровушек-бурёнушек, тот подтвердит, что злонамеренность, склочничество, пристрастие к дискуссиям с пастухом  и желание поддеть  на рога первого встречного, по большей части преувеличены и раздуты народом на основании ложных выводов из частных случаев. По правде сказать (сам грешен), большинство подобных страшилок спровоцированы тем же народом. Конечно, взъяришься, когда тебе в морду тычут пучком травы или куском хлеба, чтобы похвалиться удалью и бесстрашием перед особой, волнующей сердце. А бык, между прочим, не сутенёр, он – султан, единственный правообладатель и пользователь своего гарема и каждого, пересёкшего  установленную им границу, будет гнать в три шеи. Нашего Ваську дешёвый выпендрёж с хлебушком не устраивал. Он, подражая тореадорам (Сенкевич виноват со своим «Клубом кинопутешественников»!), только на велике, затеял перед девчатами бесстрашную игру со смертью. Крупнорогатый парнокопытный Васька, не уступавший в раздражительности испанским быкам, быстро разметав в прах отвагу пятиклассника, обратил супостата в безоглядное бегство.


Когда тревога и волнения за жизнь велогонщика отошли, Фёдора забрало отчаяние,  – На электричку я опоздаю! Рабочий день в Москве близится к завершению. А быть может, именно мне придётся мотаться по адресам одному или вместе с женщиной, которая попытается достать лекарство. Через час будет следующая, но ведь никто не знает, будут ли на своих местах те, кто составляет цепочку, ведущую к этому самому лекарству.

К счастью законы работают не у одной подлости. В край расстроенные мужики воспрянули духом, услышав и увидев мотоцикл, летящий к ним в веерах брызг из луж, которые он пренебрегал объезжать. Мишка запрыгал у трактора, замахал руками, радостно крича:

- Колька! Колька! Дядя Фёдор, Колька к нам прёт! Теперь успеем!

Колька гнал вовсю. Ему понадобился Мишка. Мать сказала, что дружок его, грехи на почте замаливает. Он к Наташке, на почту -  где ещё Элкиной жертве на коленях ползать? Узнав, по какой надобности Мишаня Фёдора срочно на станцию повёз, Колька бросился вдогонку. Не успел, не имел он возможности отблагодарить Фёдора за привезённые запчасти к ижаку. Он его даже не видел, в соседнем селе до  ночи технику ремонтировали. Уедет, не через день вернётся. По-свински выходило: человек обещал – сделал, а ему ни здрасьте, ни спасибо. – Догоню, - думал Николай, - пересажу к себе, со мной-то быстрее, а на платформе и поговорим.


Фёдор и Коля подбежали к вагонам под шипение закрывающихся дверей. Николай, задержал наезжающие створки, а Фёдор, нырнув под его руку, ввалился в тамбур сопровождаемый криком провожающего:

- Дядя Фёдор, спасибо! Удачи!



Один из мужиков, собравшихся покурить под надписью на стене «Курить в тамбуре строго воспрещается!», присмотревшись к расположению дорожной грязи на припоздавшем пассажире, со знанием дела определил природу её появления:

- На мотоцикле приехал, сзади сидел.


- Фёдор, запыхавшийся от бега и радости, что успел, засмеялся, - Не  угадал! Народного артиста хоронили, два раза на бис закапывали.

- Мужики захохотали, - Руками, что ли?

- Эх, ребята, - он обнял их за плечи, - пришлось бы, и руками закапывал, только бы на электричку не опоздать.

- Теперь, точно, угадал! – победно воскликнул тот же знаток, - у зазнобы прокувыркался, а жена вот-вот домой нагрянет.

Фёдор погрустнел.

- На могилу к матери приезжал, порядок перед зимой после мусора осеннего навести. Друг с Чукотки вызвонил меня. Помощь нужна. Я срочно обратно.

- Местный выходит?

- Местный, только в Москву перебрался.

- Ты смотри, не даль конечно, а мать не забываешь, приезжаешь. Некоторые с погостом рядом живут, а на могилку и на пасху не всегда заглядывают. Молодец.

- Фёдор вздохнул, - Если бы не один случай, знакомство, был бы я другим молодцом.

- Расскажи, если не секрет. Выходим не на следующей остановке, чего лавки деревянные задницами мять без толку.


Мужики, как бичи в Хатанге, некоторое время молчали, только треска табака при затяжках не было слышно из-за стука колёс. Один восхищённо произнёс:

- Неужели бывает такая любовь?

- Фёдор грустно усмехнулся, - Она не бывает, она есть. Человек странно устроен – он думает: со мной не случалось, значит маловероятно, насочиняли люди.

- Знаток, почесав затылок, выдал откровение, - С утра со своей перелаялся как собака, по ерунде. Вечером ей торт куплю, себе… - увидев ухмылки приятелей, торопливо заверил, - на двоих, на двоих, ей тоже налью – за мир, за понимание!



*  *  *  *  *
 


Светка спала на диване. Туманов стоял перед тумбочкой с телефоном, не сводя с него глаз, словно боясь, что отвлекись он хоть на секунду, связь вновь прервётся, и звонок потеряется в бесчисленных проводах, чашах приёмопередающих антенн и радиоволнах. Первый вызов сорвался – Москва бросила трубку. Второй угодил в какие-то неполадки соединения. Он понимал: от меня уже ничего не зависит, но отойти от телефона  не мог.

Варвара Петровна кипятилась:

- Сообразила, сучка! кто ещё ей с Посёлка может звонить? – не жила здесь. Дура, глупая дура, пусть разругались, но раз позвонила, значит, надо. Ты в голове своей пустой держи, что бывает, жизнь так припрёт, не захочешь, да к самому вражинному врагу за помощью прибежишь. Да и какие мы враги? Из-за упёртости бабьей, неуступчивости перелаялись. Ладно, мужа-барана рогатого одна у другой увела бы или о детях плохое языком трепала.

- Романыч, засмеявшись, обнял расходившуюся жену, - Смотри-ка, раскалилась - плюнешь – зашипит. Позвонит, позвонит твоя Ирка, только, как ты побулькает, поторжествует: «Ага, поприжало видно, и гадина ползучая понадобилась», и позвонит. Да из любопытства одного позвонит.

- Петровна, поборов приливы отступающей обиды от той ссоры, вздохнув, призналась, - Знаю, да на сердце и стыд и тревога: из-за двух глупых куриц беды бы не вышло.

- Он погрозил пальцем, - Не каркай! Бери пример с меня. Я, только вида не подаю, не меньше вас волнуюсь, но держусь. Давай на кухню, накрывай стол, ставь пельмешки  вариться. А что? час ночи самое подходящее время нервы успокаивать. Тем более мы со Светланой Владимировной уже тяпнули граммов по сто пятьдесят, заесть надо. Лихо она опрокинула – даже не поморщилась!

Варвара засмеялась, - Тебе, варнак, хоть святого направь и того в стельку накачаешь. Споишь учительницу, ученики нас обоих закопают. Хотя, - она кивнула головой на Туманова, - он вперёд доберётся. Снимай дневального с тумбочки.


Туманов послушно прошёл на кухню. Романыч, подмигнув жене, мол, надо ему расслабляющего налить, провёл операцию подобную первой, со Светкой. Ни гармошкой, ни баяном, Туманов складываться не стал. Напротив, он приободрился, действительность обрела ясный и многогранный вид, замутнённый раньше сосредоточенностью на одной цели. Естественно Туманов немедленно заметил невероятную ущербность реальности, зияющей отсутствием  ненаглядной, от чего растерянно спросил хозяев:

- Где Светик?

- Здесь, спит она, - успокоила Варвара. – В зале, на диване.

- Туманов, живо вскочив, деловито сказал, - Мне надо немедленно увидеть её, убедиться в наличии, согласно описи помещения.

- Романыч, хохотнув, треснул его по спине, - Молодец, оттаял, хохмить начал. – Вернув его на место, он осадил его порыв, - Не надо, не ходи. Вот-вот Москва одумается, позвонит. Светлана Владимировна опять растревожится. Так, братец, успокаивать её у меня водки не хватит.   

- Значит, напилась, - тяжело вздохнув, как муж жены, не устоявшей перед тягой старых привычек, сокрушился Туманов. Резко встав, он безапелляционно заявил, - Будить не стану, но постоять рядом, попрезирать осуждающе, извините, мне, зачем не скажу, надо.

- Варвара Петровна, хотя в нутрии её всё звенело, как натянутая струна, от ожидания звонка, засмеялась, - Иди, презирай, но пальцем тронешь – руки поотрываем!

Пройдя на цыпочках к дивану, он навис над спящей. Но далеко, как далеко! ему казалось, было её лицо. Туманов опустился на колени. О, боже, это невозможно! невозможно не дотронуться. Прядь волос легла на край зарумянившейся щёчки, наверняка тревожа Светочкин сон. Я лишь пальчиком, одним пальчиком, вот так, уберу прелестный проказливый локон. Видите, она не проснулась. Подожди, о губах не было ни слова. Хорошо, руками я поправлю покрывало, а губами прикоснусь, она и не почувствует, к щёчке. Чудо, чудо, смотрите, набегающая страдальческая гримаска, замерев, исчезла, сменившись отсветом улыбки.

Оппортунистический монолог Туманова, смахивающий на стенания внука, находящегося под угрозой порки, но не находящего сил оторваться от банки с вареньем, оборвал звонок телефона.

Настал момент истины.

Романыч, взяв жену под руку, подвёл к телефону и подал трубку.

- «Шестая» (она была осведомлена о ссоре подруг), словно они встретились на лестничной площадке, подбодрила Петровну, - Давай, Варька, коротко и доходчиво!

Нервы Варьки сдали. Плюща ухо с силой прижатой трубкой, она плаксиво затянула:

- Ира, Ирочка, Ира…

- Не ной! – оборвала подруга, - Чую дело срочное, давай без соплей.

Романыч, психанув, потянулся к трубке. Варвара злая на себя за мандраж, пришпоренная Иркой оттолкнула мужа (ты ещё тут лезешь!), стала рубить слова в микрофон трубки:

- У девочки редкая болезнь. В области лекарства нет. Найдут у вас, но когда неизвестно. Опасны осложнения. Завтра утром из Внуково рейс к нам. К тебе приедет наш знакомый. Будет на подхвате.

- Ирка, мгновенно переварив информацию, стала так же рубить, - Болезнь. Препарат. Имя, телефон помощника. Не получится – девочку ко мне.



Рабочий день истекал последними часами. Колесо блата раскручивалось, но медленно, тягуче. Конечно и в Москве, как в  каком-нибудь провинциальном городишке, можно было за бутылку коньяка, банку красной икры или растворимого кофе  решить, казалось бы, непреодолимые проблемы, но люди, к которым бросилась Ирка, были избалованы «смазочными» подношениями, соответствующими их уровню возможностей. Когда судьба, даже не сильно маяча надеждой на положительный исход, ставит человека в положение «жизнь или смерть», он отдаст и последнее. К счастью под самой толстой бронёй наращенного сала обеспеченности, пресыщенности, на высоте хлебного места, в ядовитой атмосфере «ты мне – я тебе» не редко умудряется не затухать искра сострадания, доброты. Случается,  лощёный мужик, ну прямо барин барином, облепленная бриллиантами, как клюква сахарной пудрой, дама при простом обращении, без заискиваний и подношений, только с горем на сердце, становятся обычными Борькой, Танькой. Правда, до некоторых можно и достучаться  в прямом смысле. Так, в заключительный час спасательной операции, с первого взгляда, не очень чуткий, да охочий до женщин важный «винтик»… нет, целый иерархический «болт», предложив без обиняков (Ирка баба красивая!) лечь благодарственной жертвой на алтарь его отзывчивой души, сходу получил по морде. Думаете, зашипел, орать начал, грозить? Сел в кресло, поскрёб разгорающуюся зарю от пощёчины на щеке и … захохотал! Икнув, он, проглотив смех, посмотрел на часы, взялся за телефон. Дождавшись, ответа: слушаю! отдал приказ, подкреплённый житейской мудростью:   

- Прокудин, приедет Ирина Анатольевна, вопрос решить только положительно.  Знаю, не зелёнку надо, подпишу. Ты не один? Виталий Витальевич, прости, у тебя три инфаркта было, пора задумываться: чего, там, у бога больше - крестиков или галочек  против твоей многозначительной фамилии (прокудить – дурить, проказничать, творить пакости). - Вернув трубку на место, он насмешливо спросил, - Не передумала?

- Ирина засмеялась, - Ох, и гадский вы народ мужики! ничем ваш глаз блудливый с понравившейся бабёнки не отвернуть. – Погладив его по руке, она ласково сказала, - Спасибо тебе Пётр Сергеевич. Хороший ты мужик, со слабостью, но хороший. Я ж понимаю, закатывает такая жизнь самое доброе в нас, как траву в асфальт. Извини меня, сорвалась, беда у людей, ждут помощи, а мы в старую игру играем.

Он посмотрел на неё взглядом охотника, провожающего взглядом улетающую дичь, для которой его дробь мелковата. Пали не пали – не возьмёшь!

- Эх, знал, что не пройдёт, но не удержался! – с чувством признался он. – Нравишься ты мне, нет, без любви, как женщина, характером. В тебе какой-то корень есть: чистый, искренний. – Вновь посмотрев на часы, постучал ладонью по столу, - Ладно, хватит с нас откровений. Там ангел твой на посылках, наверное, уже пачку от нервов скурил. Дуй к Витальевичу.


Собственно, всё, дальше как у Высоцкого:

«…Конец простой: пришёл тягач,
И был там трос, и был там врач,
И МАЗ попал куда положено ему…»


*  *  *  *  *



- Послушала я тебя и подумала о себе: ты-то здесь при чём? – так, сбоку припёка.

- Светлана Владимировна, голубушка, наговариваете на себя, умаляете из скромности свои подвижнические труды.

- Не смеши народ, подвижница, провалялась, проспала на диване, труженица беспокойная (об авторе, в сторону: мерзавец, ещё и водкой напоил!).

- Позвольте, кто же тогда звонил, стучал во все двери? Кто Надежду, красу синеглазую, до кипения довёл до того, что она в тебя толстенным медицинским справочником запустила? В конце концов, именно твоя измученная переживаниями за девочку душа вовлекла Туманова в поиски спасения. А дальше пошло-поехало, события двинулись, как вода по прорытому каналу. Мало того, не нашлось бы лекарство, Ирина Анатольевна устроила бы девочку в клинику в обход медицинских проволочек. Тем более, она, некоторое время спустя, и устроила, понимая, что препарат временная преграда на пути недуга.



Завершение главы небольшим драматургическим сочинением.

Светка
(Про себя)
Не слишком ли меня забрала скромность?
Наш старикан зазря не льёт елей.
(Застенчиво)
Не стоит выделять мои заслуги
Среди столь добродетельных людей.

Автор
(В сторону)
О боги, рад, что не злодей!
Задумался – грехи мои огромны!
(Восхищённо)
Ах, если б все так были скромны!
В оценке собственных заслуг,
Тогда бы был потише звук
Хвастливой меди громыханья.
Ну, право же, достойное созданье
Шагает в виртуальности страниц:
Головка прямо, ножки пишут,
Туманов бедный еле дышит,
Завидев Светки силуэт…

Светка
Ну, старая беда, опять свалился в бред!
Мужская голова возьмись писать поэму,
Не важно, на какую тему,
Вначале будет плотно строй держать.
Потом, и не заметит, глядь,
 То ножку впишет, то огузок,
Иль жемчуга прелестных зубок.
И скоро кучу знойных дам
Протащит в текст он по частям.

Автор
А, вот и нет, здесь лишь приём баллад кровавых:
Дабы читателя немного подбодрить,
В ткань текста жуткого вплетают нить –
Две строчки, лёгкие, как ласточки полёт,
Что бы надеждой подточить отчаяния лёд.

Светка
(В сторону)
Признаться, мне приятно описанье
Идущего по повести созданья.
(С возмущением)
Вы там плетите, что хотите,
Но абрис не тревожьте мой.
Другую дурочку тащите
В свой вымысел балладный, дорогой!
Подумать только, я - за нитку!
Ему сошла сшивать холсты
Картин тревоги и волнений,
Чтобы смягчить беды черты.
(Хлюпая носом)
Каков же автор ты подлец!
За что мне шутовской венец?

Автор
Прости невинное дитя…

Светка
(Издевательски)
Что водки налакалась я?

Автор
Прелестно женское лукавство.
Но тем прелестнее оно,
Когда чиста его природа,
Без мути выгод, как стекло.

Светка
(Кокетливо)
Нет ложной скромности – добавьте,
Неравнодушна – не забудь…
(В сторону)
Так за хвастунью посчитают –
Там тома два ещё заслуг,
(Снисходительно)
А, впрочем, можно счёт оставить - ты ничего не утаишь
И совершенство героини не очернишь, не умалишь.
(Вздохнув)
Приятно слушать дифирамбы.
Да нам пора –
Тебе ко сну;
Светлане ж в новую главу.


*  *  *  *  *            



- Я, безусловно, благодарен Вам за заботу и ответственное отношение к нашему творчеству, но, проявите терпение, задержитесь. 

- Так-с, наш торопыга, увлечённый творческим полётом, что-то где-то забыл дописать, вставить?

- Признаюсь, угадали-с, светлейшая, упустил-с, хе-хе, один моментик.

- Зачем меня дёргать? Вернись, да и строчи – не на камне же высекаешь письмена. «Enter» нажми, у Александра Сергеевича пару строк стибри для закваски и продолжай.

- Светочка Владимировна, там, образно выражаясь, кирпичик к кирпичику подогнан. А встраивать, значит, ломать,  думать, как вписаться в существующий орнамент прежде изложенных мыслей.

- Отец мой Макаренко! не вижу пределов, до которых не растекалась бы мужская лень.

- Грешен, каюсь, но снизойдите, не гоните вспять изнурённого уборкой урожая старого огородника.

- Куда деваться! изведёшь нытьём. Вы, мужики, привыкли паразитировать на женской уступчивости. Изобретательность же ваша, как с работой разминуться, просто восхищает. В нашем доме мужик живёт. Он лишь почует, что, например, супружница  (она строитель – гад, знает профессиональные навыки – ей ремонт, тьфу!) размечталась обои новые поклеить, тут же затеет ссору. Ловко выставив себя незаслуженно оскорблённым, психанёт с чувством и жену до того ловко направит, что она сама, чуть ли не под зад коленом, выпрет его за дверь, да ещё (это ему и надо!) в след крикнет с горчащей обидой гордостью: «Без сопливых сделаю!».  Она, злясь (уж известно, с гневом в груди любая работа в руках горит!), что опять попалась на тухлую приманку, не сдержала язык, сама изгнала помощника, пыхтя паровозом, клеит весёленькие обои, а муж в гараже со товарищами только успевают в магазин за «новой» бегать, заливать раны от клыков женской несправедливости.

- Хи-хи-хи, экая Вы, Светланушка Владимировна, спорая на жизненные правды, прямо-таки по-снайперски пригвоздили нашего брата!

- У, подлиза!

- Житие мое!  Зависим, от того и гнусь камышиночкой на ветру слов Ваших.

- Ты, вот что, камышиночка прогибистая, к Туманову хочу, устроишь?


- Заступница наша, Туманов – здесь Хоттабычу и волосок из бороды дёргать не надо – святая обязанность!  Я Вам встречу готовлю – ненаглядному прыгать – не допрыгать!

- Паразит, я теперь, рассыпаясь от любопытства, никуда негодная!

- Годная, годная! Согласитесь, как сказал товарищ Сталин: «Жить стало лучше, жить стало веселее».

- Ну, если у тебя зуд синоним приподнятого настроения, вот-вот захохочу.

- И славненько, и славненько, всему свой черёд. Не гневайтесь, разрешите приступить?

- Начинай, лишь бы от тебя отвязаться скорее!

- Уж я не задержу, всё во власти Вашего желания пооткровенничать. Если не забыли, я, принуждая Вас доводами согласиться, что Вы заслуженно дрыхли на диване, упомянул Надежду Фёдоровну.   

-  Я потом извинилась. Надюша сама извелась от своего и областной медицины бессилия, а тут я, дура психованная, истериками и завываниями нервы ей добиваю.


- Полноте, нервные срывы на почве переживаний о другом человеке не грех. Вы обе славные. Впрочем, эта история без тёмных пятен и непроницаемых глубин человеческих отношений, всё на поверхности. Мне интересна общая для Вас с ней тема разлук. А уж, как сапфироглазая плавится от счастья и любви, в общих чертах представить нетрудно.

- И мне, будь я даже не её подруга, было бы просто. Здесь большой проницательности ума не надо – танец счастья, он и в Африке танец счастья, разве, что па у каждой на свой темперамент закручены.  Ты послушай Надины признания. Я им, представляешь, сначала от глупой молодой головы придумала насмешливое название «Парадокс Надюши», а потом, поразмыслив, (умом – да, сердцем не получается) приняла её объяснения.

- Странно, у Волгиной Вы противоречий своим взглядам, по моим догадкам, на женское счастье не замечаете.

- У Вас, му…

- Не  надо, не надо нас мужиков лицом по столу возить! Вам, имею смелость обозначить подозрение, симпатично, как эти мужики, точно пацаны, за Вашей особой, в некотором роде, бегают. Один, - Светочка, приходите в воскресенье по банкам постреляем; другой, - Света, умоляю, помоги с аккордами разобраться. Начальник милиции звонит, - Светлана Владимировна, Вы дочь милиционера, и папиному коллеге обязаны помочь. Научите мои молодые кадры самой элементарной защите. Ну, что это за стражи порядка? В прошлые выходные молодёжь на танцах задралась. Наши, ха! сила и власть, одним фуражками напугаем! давай их усмирять. Ой, не могу, хохотал, хотя и позор! Нарушители консолидировались, и давай «красно-синих» гонять. Серёга-кальмарист ловит Серёгу-мента, кричит, - Я сейчас заодно и за Катюху рассчитаюсь! Стой мусор, завтра бате твоему расскажу, он тебе покажет беготню с поля боя! Хотя за помощь подарки Вы не принимаете, я Вас через мужа отблагодарю, сигнальных ракет разной системы отсыплю – в Новый Год всех перестреляете по салютам. Туманов, кстати, у нас на хорошем, даже, я бы сказал, весёлом счету. Раз он с приятелем пьяненькими пришли к нам под окна, и давай песни наяривать под гармошку. Поют, а вместо припевов орут: заберите хулиганов в милицию! в милицию нас, на нары! Дежурный выйдет покурить,  посмеётся и назад. А на улице ветерок был. Стали замечать, что песни как-то вязнуть, тянуться начали. Понятно, замерзают певуны, надо их непременно на нары отправить, пока колотун-бабай пальчики за ненужность не посчитал, раз они так с ними беззаботно обходятся. Ничего, завели, отогрели и на уазике в родную общагу доставили.

- Ты, ты, ты!... Не буду с тобой говорить – обиделась.

- Светлана Владимировна, я…

-  Ага, завилял хвостом! Правильно, виноват – смелость он имеет, подозрение, симпатично. Мелко, мелко для меня! «Радость, откровенную радость, рождали в сердце отзывчивой Владимировны просьбы помочь, посоветовать, искренние благодарности. Радость её была чиста. Ни один, самый тишайший,  звук «медных труб» сладким ядом не тщеславил сердце Светы» - так ты  должен был написать.

- Ого!

- Что, ого? Опять патетики боишься? Чепуха! Сколько раз тебе повторять: по  отношению к женщине, оценка её качеств, движений души в выражении восхитительных чувств ограничений не имеет. Она  видит – она нужна людям - ей приятно. Формула элементарнейшая: a + b = c. Лично я и живу по-настоящему, когда к кому-то бегу, кто-то ко мне приходит, не досыпаю, делая обещанное…

- Извините, вклинился. Я осознал, но, простите за футбольный термин, Туманов по причине Вашей поглощающей семейный досуг деятельности, порядочное время остаётся в не игры. Многие мужья впадают в скрежещущую зубами сумрачную злобу от роли стороннего наблюдателя. Согласен, он сам предложил план Вашего спасения, только вряд ли он ожидал, чуть ли не полного,  исчезновения лика Светочки в пурге школьных и прочих полезных дел.

- Думаешь, Светочка себялюбивая эгоистка? Напрасно. Лишь кривая: «Туманова нарасхват, всем нужна!» круто пошла вверх, я  спросила:

- Ты не жалеешь? Ждёшь меня допоздна вечерами; вернусь пораньше, а следом уже тук-тук в дверь: Светик, я на минуточку, посмотри тут у меня.

-  И-и-и?

- Он плаксивым сладеньким голоском заблеял, - Светочка, для тебя на любую жертву пойду. Будет невмочь, устроюсь на подработку помощником Лапанальде, лишь бы тебя видеть, касаться, хоть шваброй, твоего платья. – Потом, вдруг как схватит меня, как сожмёт ручищами. Я в визг от неожиданности. А он змеем злобным зашипел, - В ночные смены должки отработаешь. Жалобы в профсоюз на установленные мной стахановские нормы не помогут. – Пошляк противный!

-  Ох, пошляк, ох глаза его бесстыжие!

- Не кривляйся, разговор серьезный, откровенный. Не диво, повышение интенсивности труда кой для кого не остались незамеченными.

- Не новость.

- Не новость, если Галя, Волгина сказали бы. Знаешь, есть люди, вот в них с малолетства сидит взрослый. Не зануда, не умник – хитрый прагматик, а рассудительный, проницательный мудрый человек.

- Встречал. Честно, завидно бывало: одному мозги от природы  правильные даются, а ты, пока, хотя бы опыта! наберёшься, голову шишками усадишь,  бог жабу меньше бородавками наградил.

- Ха-ха-ха, не грусти! Утешься лозунгом Кузякина: «Лишь бы не было войны!». Слушай дальше. В моём классе есть человек из числа бередящих твою зависть – Ольга, староста. Я, знаешь, не то чтобы перед ней робею порой, а чувствую себя, точно легкомысленная девчонка перед старшей, серьёзной подругой. Правда, сознаюсь, живёт, живёт во мне эта девчонка. Однажды, в классе мы были одни, Ольга мне говорит:

- Светлана Владимировна, Вам надо высыпаться.

Смотрит прямо в глаза, и кажется мне, что она подразумевает не  один нездоровый режим: поздно лёг – рано встал, а и спокойный глубокий сон. Скажешь: наглая девчонка? Молчи, нить потеряю. Заметь: «кажется» и не прямой текст: «вы с мужем график мероприятий свободного времени подкорректируйте». Передо мной не первоклассница; я понимаю, она о семейной жизни знает достаточно и присутствие ночного мотива, можно сказать -  два пишем один в уме. Голос Ольги полон искренней тревоги и заботы. – Она, заметив смущение, всплывшее на моём усталом лице лёгкой розоватостью, чуть смешавшись, озабочено пояснила:

- Вы одна нагрузок тащите – на целый Дом Культуры хватит.

- Я, мысленно добавив к культмассовой работе домашнее стахановское движение, прыснула как дурочка. И тут же, точно холодная лапка сжала мне сердце. Медленно обняв Ольгу, я через набежавшие слёзы прошептала, - Не могу. Мне это очень надо.

- Ну, ну не плачь. Ты молодец!

- Иди к чёрту! Пару слов о Надежде - и  ухожу.

- Да ладно, сдам назад, подправлю, добавлю…

- Нет, укором лени твоей, поприсутствую, поутруждаюсь воспоминаниями.

-  ‘Cause when I get you alone   
   You know I feel okay 
(Когда со мной ты опять, мне снова хорошо!)

- Обирать соотечественников, видно, приелось? А, пощипав «Вечер трудного дня» Битлз, ты сразу двух мух прихлопнул: и хвастанул, и подольстился.

- Было б чем хвастать – не сам же сочинил. С лестью, да, раскусили мой гниловатый ход – не подмажешь - не поедешь.

- Знаю, понимаю, но с женской натурой не совладать – приятно. Всё. Рассказываю.


Лекарство Фёдор лично командиру ИЛ-18 передал. Позвонил  нам, когда самолёт взлетел. Казалось бы, можно выдохнуть, ага, если затяжные капризы чукотской погоды не знать. Летит – хорошо, а где сядет после Норильска – лотерея. Будут духи в духе – у нас; заартачатся, будьте любезны, на запасной пожалте! Помнишь песенку:

Занавешены занавесками
Анадырь, Певек и Черский.
По этой причине веской
Я снова не улечу…

- Я и другую помню:

И как пурге не лень, уже который день,
Бесчинствовать, по тундре снег нести.
А нам сидеть…


- Ну, ну, только без слезливой ностальгии! Продолжаю. Ничего, пронесло, погода «миллион на миллион». Надежда и в печали краса писаная, а как с порта позвонили издёрганные нами авиаработники: через полчаса можете выезжать, расцвела таким розаном, что мужики в коридоре шеи посворачивали. Мне по телефону:

- С Никодимушкой поеду. – Смеётся, -  Ха-ха-ха, у него сегодня  отгул за прогул – над отчётом и по выходным сидел, пусть проветрится.

Я не меньше радостью взвинчена, но, поднаторевшая в нравах и обычаях геологической банды, скептически роняю:

- Сомневаюсь.

- В чём?

- Что у него отгул. Он сказал?

- Нет, я так думаю.

- Бедная моя Надежда Фёдоровна, ты ещё не представляешь, с какими мерзавцами мы связали свои судьбы.

- Мерзавцами? Мой Никодимушка мерзавец?!

- Мерзавец. И Туманов мерзавец. У них не бывает отгулов. Их в принципе нет.

- А работа по выходным…

- Если запарка, жмут сроки – работа есть, выходных нет. Самому последнему лентяю не придёт в голову требовать отгул за корпение в субботу и воскресенье. Они могут перемещаться по посёлку между началом и концом рабочего дня, стоять в очередях за марокканскими апельсинами, отпроситься у начальника отряда уйти (не факт, что домой) пораньше, но отгул… ха-ха-ха! Мне кажется, молодой специалист, войдя в здание экспедиции, на подсознательном уровне усваивает: у тебя будет столько рабочих дней в неделе, сколько потребует дело.

- В очередях все стоят…

- Как же тебя прожечь истиной? Ага, вот, близкое по профессии: у постояльцев сумасшедшего дома бывают выходные? есть отличие между понедельником и, допустим, субботой? Клизмы, пилюли и прочие проникновения в их сознание, сопряжённые с определённым днём недели, во внимание не берём.

- Мой Никодимушка не псих!

- Извините, учитывая серьёзность вопроса, обращаюсь официально: Надежда Фёдоровна, ваш  муж нормальный полнокровный псих. Вообще, поймите, геологи, гидрографы, полярники-малярники и прочие - оги, - афы, - ки – одна шайка трудошизофреников, изводящая разлуками своих жён. Да, сверхурочные им не платят.

- Деньги меня не интересуют, лишь бы…

- Деньги я упомянула, что бы подчеркнуть беззаветность и альтруизм подданных Геологии по отношению к работе. Ох, эта работа, эх, эта тундра! Знаю, не права, но стоит ему заговорить (гадёныш, прямо глаза закатывает!), до чего они в тундре здорово  с хозяйственными делами управляются, аж киплю от злости! Для меня он словно приятным житьём у чужой бабы хвалится. Один раз так меня забрало, что за руку цапнула Туманчика до крови! Представляешь, целую минуту не разговаривал со мной. Я уж рану зализывала, целовала-целовала – молчит! Я чуть с ума от отчаяния не сошла!

- Дура, психопатка! Давай, попрошу ветеринара укол тебе от бешенства сделать или стоматолога зубы из пенопласта вставить. Точно! родные змеючьи высадить, а из жёлтого пенопласта, видела спасательный круг из такого, нашинковать тебе клыков. По лбу не треснул? простил?

-  Лучше бы треснул! Он только через зубы: ы-ы-ы-ы! даже руку не отдёрнул. Помолчав, сказал:

- Света, в поле я дико тоскую по тебе. Укуси скотину ещё раз.

- Позвоню Туманову, подучу, как с припадочными управляться.

- Ой, хватит, разревусь.

- Свежий воздух – лучшее лекарство. В аэропорт не желаете проветриться? Ты  геологическим трудошизофреникам сто очков вперёд дашь – в школе только не ночуешь.

- Сегодня я и дома не ночевала. Дожилась, пьяная на диване в чужой хате до утра прокантовалась.

- Да-а-а, кует Север себе верные кадры: к водке пристрастилась; спит – где упадёт; жаргонизмами сыпет. «Беломор» в ридикюле ещё не завёлся? 

- Обижаешь, я за день пачку махры высмаливаю.

- О, слушать больше не желаю! Звоню Павлу Ивановичу. Пусть тебя под зад коленом выпирает из школы – заслужила. И школьники от Светланы Владимировны пару часов отдохнут – они тебя больше видят, чем родителей.

Почему бы и нет? – подумала, - толку преподавательского от меня, учитывая волнующие события, маловато, задам ребятишкам текст переводить, а сама на метлу и в трубу. Согласилась.


- Позвольте проявить сообразительность?

- Сообразительность? Подумать только, на какие высоты заблуждений человека самомнение забрасывает!

- О, едкая! слушай: в порту вы одна другой и полслова толком не сказали.

- Удивил! оракулом быть не надо, ждущие рейс пассажиры, конечно в основном женщины, к нам вниманием проливались, любая звезда позавидует. Хотя, народа немного улетало, Света от  «света софитов» подустала - язык начал заплетаться. Тихонько говорю Наде, - Любовь и благодарность людские - бремя нелёгкое. Давай, слова заменим автографами на авиабилетах? – Она, - К чёрту скромность! в паспортах будем черкать, где прописка. Поверь, тонкий ход, так о нас и погранцы в Норильске узнают. Чуешь, куда наша слава добежит? – Похихикали, но ничего, всё проходит, дождались самолётика. Получили передачку. В посёлке Надя к девочке, я в школу. Вечером в экспедицию к Туманчику. -  Говорят, - Отчертился, до хаты на карачках уполз. - Пришла домой, смотрю, Туманчик, укатанный срочными кальками, спит непробудным сном. Постояла, посмотрела, слезу горючую от жалости пустила, скомандовала: кру-гом! хвост трубой и к Надюше. Прихожу. Всё о девочке расспросила. Успокоилась. Вижу, Никодима нет. Спрашиваю:

- Где?

- На работе. Что-то срочное свалилось. Без него никуда! - с гордостью мне.

- Я в неё пальцем, - Говорила тебе: мерзавцы, все мерзавцы! И Волгина мерзавка. Так и сказала ей. - Та, - Что поделаешь, прирост запасов горит. Сама страдаю, хотели в кино сходить. – Представляешь, Надюша, мой – жертва аврала, трупом на диване валяется. Давай-ка в наказание все котлеты сожрём – дворянский сын гуляньем сыт. - Новая Пенелопа грудью на сковороду, - Не дам, фашистка английская! – Так, подруга с голода подыхает, а она…  - зашипела я и к холодильнику. – Лежи сейфом несгораемым, сейчас Владимировна вашу кормовую базу на завтра подточит. Я с виду не габаритная, да жуть прожорливая, особенно в тоске и радости. – Подействовал ультиматум. Сели, по бокальчику подняли за девочку мою, низменную потребность утешили, разговоры завели.

- Виноват, один вопрос: так Вы к девочке не ходили?

- Нет. Завтра забегу, пусть от меня отдохнут. Я ночевать у её кровати готова была.

- Счастливая Вы, Светлана Владимировна, ни секунды впустую не живёте.

- Счастливая… и-и-и-и…

- Ничего, поплачь, не стесняйся. Это не слабость, это передышка. Все дни твои склон огромный горы и ты летишь по нему вверх, только вверх.

- Туманчика жалко. Вижу его жертвой.

- Э, бросьте, он счастливее тебя в тысячу раз, он любит тебя.

- Любит сильнее, чем я его?

- Полнейшая глупость! можно, без всяких степеней и сравнений, только любить. Всё. Ни меньше,  ни больше – просто любить. Она есть или её нет.

- Почему тогда в тысячу раз? Мне обидно.

- Сейчас, сейчас… нашёл, вспомнил! Вычитал у какого-то злобствующего критика 80-ых годов, линчевавшего роман Булата Шалвовича  «Путешествие дилетантов». Передаю не дословно, за годами многое затёрлось, но дух, так сказать, соль соответствует. Было одно время в Западной Европе поветрие, заниматься любовью на взведённых боевых зарядах, для остроты ощущений. Видно, в  странах загнивающего капитализма некоторый упадок духа наметился, усталость души, размывание идеалов. Что с них взять? – общество потребителей. Ладно, их проблемы. Так вот, значит, засунут по матрац, к примеру,  пистолет, боёк насторожат и ну… понятно чем заниматься начинают. Трясёт парочку от страха: бабахнет или нет? а от этого внутреннего переживания адреналинового, страсти приятные забирают – Эвересту по высоте не сравниться. С облаков товарищи ответственные за сортировку душ смотрят, плюются: «Что за мороку пакостники нам придумали! Еже ли стрельнет - попадёт, куда их, в рай или ад? С одной стороны, сами пистоль настропалили и под себя засунули, выходит суицид. С другой, к нам отправиться желания не имели, получается трагический случай, невольно потерпевшие. Ох, уроды европейские!»

 - Ха-ха-ха, уморил! Я, я, ха-ха-ха, поражающее оружие или вообще, ха-ха-ха, бомба диванная?

- Понимаю, нервы расшатаны, мозг, опасаясь  умственных напряжений, предлагает поверхностные варианты. Светлейшая, да разве я бы позволил себе в постель к вам забираться!

- Ха-ха-ха, не то, не то, я поняла, у кого Туманов научился всякими неприличностями смешными уводить меня от грустного.

- Ага, мой - хороший, его товарищи плохие испортили.

- Ладно, ладно, давай подтекст. Ты не просто о загнивающих извращенцах вспомнил.

- Само собой, только без подтекста, для контраста! Несчастные они люди. Пресыщение жизнью, угасание простых человеческих чувств, они пытаются компенсировать возбуждением от животного страха. Ещё раз повторю: несчастны люди! А Туманов? -  в магазин – для Светочки! термос запарил – для Светочки! вместе с ней пробирается по сугробам к балку ученицы – для Светочки! Понимаешь, он постоянно на вершине Эвереста, от любой мелочи, сделанной для тебя, в нём салюты бабахают.

- Мы такие счастливые?

- Мать моржиха, дошло! Оба, оба, Светлана Владимировна, как с любовью – счастливые – всё. Ни меньше один другого, ни больше.

- Мне домой надо. Срочно!

- Ну, уж нет! Я главу с вами, счастливыми, никогда не закончу. Напомнить на чём прервал Вас?

- (Светка про себя: зануда бесчувственная!) На память не жалуюсь. Слушай.

- Бокал к губам поднесла, глазки чуть вверх, вижу, новый предмет на полке появился: здоровенная кружка, с явно памятной,  блямбой на боку. Светочка, девочка любознательная, порх из-за стола, пальчиком на неизвестный экспонат, - Можно посмотреть? – Наденька прыг ко мне, - Ой, осторожно, не разбей! подарок Никодимушке от коллег. Во вьючнике с полевыми вещами лежал. Он в нём что-то искал, я увидела, попросила на видное место поставить. Смотри, как уважают, гравировку поздравительную сделали! – Сияет гордостью глазами, словно вода в тазике от высыпанной синьки. Вот бог глазищи дал синющие! Сняла кружку, но за ручку держит, страхует, переживая за бесценный сосуд. Думаю, - Случись мне сейчас нечаянно кокнуть этот килограмм глины, она или в обморок брякнется или меня следом кокнет. – Не в своих руках – неудобно, всё же изловчившись, прочитала:

 Новых маршрутов, костров кочевых,
Далей, манящих, синих, как дым,
Дружно желаем тебе Никодим!
Тамуньерская полевая партия. 1969г.
      

Усмехнувшись (эх, наверное, я в прошлой жизни гадюкой была),  кусь легонько, - Как жене, нравится поздравительное пожелание? - Она забрала кружечку, поставила на место… Знаешь, обычно нашей разницы лет не замечаю, как подружки-одногодки общаемся, а тут смотрю в её глаза, точно мама передо мной, когда о чём-то непростом, самой жизнью выверенном сказать хочет. Погладила меня по голове  и говорит:

- Девочка, дай бог, тебе никогда не знать отчаяния одиночества, когда ты годами лишена счастья ждать своего мужчину с работы, из командировки, хоть с Луны. Вижу, ты думаешь: шило на мыло поменять, чтобы опять ждать, ждать? Да, ждать, тосковать, мучится, но знать: он у тебя есть. А сколько ждать, уже такая мелочь. Он далеко, он не рядом, но он есть, он твой. Пойми, это не цена, так устроена жизнь, как говорил тебе отец: «Взял, значит, отдай».          
 




         
Глава – Мама, что мне делать?


Туманов медленно лёг на нары. В голове не стихающим грустным эхом плыли слова: «Улетела, моя Светка улетела, улетела, моя Светка улетела…». Он не досадовал, не злился, он понимал: «Она сыграла по их правилам. Она боялась, что не справится с соблазном остаться, признайся ему о своём решении улететь. Но останься она – я знаю свою Светку – мысль, что она обманула своих ребят, грызла бы её, отравляя стыдом, разваливая наш счастливый мирок под брезентовый крышей день ото дня. Всё правильно. Моя Светка умница».

Подкравшись, усталость и доведённый до отчаяния недосып, позволившие ему печально пропеть: «С любовью справлюсь я одна, а вместе нам не справиться…», накрыли его глубоким сном, в  который, как в дверь, вошла его мама.

Он по детской привычке, положил голову к ней на колени. Она стала гладить его по волосам. От её рук шёл едва уловимый аромат земляничного мыла. Он заплакал.


- Почему ты плачешь?

- Я всегда, когда вспоминаю тебя, плачу.

- Ты не вспоминаешь, мы вместе – я и мой сын.

- Но ты же мне снишься.

- Глупенький, разве есть разница, где мы? Мы рядом, мы разговариваем, я - мама, и мой сын.

- Мы на небе?

- Мама засмеялась, - Человек всегда на небе, ведь оно начинается от земли.

- Значит, ты всегда рядом со мной?

 Она залилась смехом, совсем как Светка.

- Когда ты к Светке не пристаёшь – да.

- Туманов покраснел, но, прижавшись к материнской руке щекой, тихо спросил, - Она тебе нравится?

- Я её люблю. Я очень хотела иметь дочь и представляла её очень похожей на Свету. Ты счастливый, что нашёл её.

- Он, вскинул голову, закричав, - Мама, но почему у нашего счастья такая высокая цена?!

- У любви нет цены. Есть любовь – и всё. Ты боишься - тебя не хватит?

- Мамочка моя, я ничего не боюсь, кроме одного – потерять её! – помолчав, он признался, - Мама, я ещё боюсь разлук. Я боюсь не выдержать и бросить работу – своё дело, без которого я не буду прежним Тумановым. Что мне делать?

- Решай сам.

- А Света?

- Она уже решила.

- Что?

- Спроси у неё. Только, чтобы она тебе не сказала, всё одно решать придётся тебе.

- Вам нельзя открывать будущее?

- Ты же сам отказался заглянуть в листок шамана.

- Я понял, мама, до будущего можно дойти лишь по предначертанным ступенькам – стоит пропустить хотя бы одну, и оно превратится в мираж. Почему ты плачешь?

- Я отказалась от покоя – я оставила себе сердце.

- Тебе  с ним хорошо?

- С сердцем невозможно, чтобы было всегда хорошо. Оно болит, радуется, немеет от горя, оно любит. Оно любит тебя, папу, маму-Веру, папу-Серёжу Светку, Люду с Володей и всех, кто прикоснулся к  вашей любви. И здесь любовь имеет уже цену, так как ты знаешь, что будет завтра, через целую вечность; знаешь, что будет больно, но изменить ничего будет нельзя.

- Разве это - рай?!

-  Жизнь – тяжёлая ноша. Человек поэтому думает, что безмятежность, покой – это и есть рай.

- Сердце все себе оставляют?



- Нет, но чаще не оставляют те, кто прожил, не зная горя и бед, кто прожил без любви. Только судить каждого за его выбор не берётся сам Бог.   

Мама взяла его лицо в ладони.

- Ты не таишь обиды на отца – почему?

- Я сделал бы так же.

- Но, по сути, он бросил тебя.

- Если бы он остановился у двери, отрезающей тебя от живых, я бы всю жизнь считал его предателем, со временем бы всё узнал и считал бы предателем. Признаюсь, однажды, когда я вытягивал из полыньи друга, до жуткого страха понимая, что могу вместе с ним уйти под лёд, вдруг, как кто-то прошептал: «Наверное, отец любил мать сильнее, чем тебя». С тех пор эта мысль часто меня мучила, пока я не влюбился. Она была замужем. Меня она не любила, но к моему чувству относилась бережно. В тот день она уезжала, не в отпуск, не в гости, уезжала жить в другой город. Я думаю, она рассказала мужу обо мне, потому что просто, словно это бывало не раз, подошла и сказала: «Проводи меня на станцию». Мы шли, не таясь, по дороге залитой майским солнцем, а не по тропинке укрытой деревьями. Она была благодарна мне за многое, что я для неё делал, за мою ненавязчивость, за любовь. Всего полчаса, полчаса полного счастья, отбросившие тоску, безжалостно подступавшую ко мне. Она обманула её. Даже когда её платье  последний раз мелькнуло за вагонным окном, боль и тоска всё ещё в стороне растерянно шатались по платформе. Я был оглоушен счастьем, обезболен его наркозом. Эйфория длилась недолго. Чем дальше я отходил от станции, тем больнее били в сердце полные отчаяния слова: «Она уехала! Ты её никогда не увидишь! Никогда!». Я свернул с дороги и по едва заметной тропинке пошёл в лес. Вскоре она пропала, а я шёл и шёл, машинально отводя от лица ветки деревьев, пока не упёрся в ствол огромной сосны, сваленной ветром или старостью. Здесь, точно у непреодолимого рубежа, за который ушла она, и который отрезал меня от неё навсегда, я с жуткой ясностью понял: я её никогда не увижу. Я взвыл, заорал, стал молотить кулаками по дереву, а лес, растерянно смотревший на меня, откликался эхом печального сожаления: «Да, да, да…». Обессилев, я приник лицом к сосне и заплакал. Из жалости к себе, чтобы разбавить боль, я пытался представить её лицо, но за плотно сжатыми веками, в серой мгле я увидел отца, стоящего перед дверью, за которой была ты, мама…

- Ты нашёл ответ?

- Нет, я не нашёл ответ – я понял, что ответа нет. Его не знает и тот, стоящий перед дверью, за которой умирает она – его любовь.

Мама засмеялась.

- Почему ты смеёшься? - удивлённо и обиженно спросил он.

- Я была там, у поваленной сосны, и радовалась за тебя. Твоя любовь была чиста, ты не роптал, не бесился от эгоистической мысли: «Почему она замужем?», ты словно плыл в открытое море, пьянея от его простора, не помышляя даже о маленьком островке мечтательной надежды. Ты просто любил, не строя планов, хитроумных причин увидеть её лишний раз, заботясь (сейчас стыдятся таких слов) о её добром имени. И любовь уходила от тебя чистой, с нетронутой весенней свежестью, с прозрачным голубым небом. Она уходила, и благодарная тебе, сжигала болью всё, что могло бы заслонять твоё сердце от новой любви. Но самое главное – она приготовила тебя, что бы ты, не раздумывая, шагнул за свою дверь, где была твоя Светка.      

 - Ты была ещё живая, когда отец нашёл тебя?

- Да. Но умер он раньше меня.

- Тебе было страшно?

- Нет. Голова отца лежала на моём плече; руки меня уже почти не слушались, и я лишь могла кончиками пальцев прикасаться к его волосам. Я думала о тебе и просила прощения.

В глазах матери сверкнули озорные огоньки. Она шлёпнула ладонью сына по колену и засмеялась.

- Ох, вы и шутники, геологи! – придумают же позывной: Сахарин -22! Ха-ха-ха, Сахарин-22, Сахарин -22!



Туманов проснулся. Рация, оставленная на «приёме», хрипела голосом Серёги: «Сахарин – 22, Сахарин – 22! ответь восьмому!». Он хотел подняться, сесть за стол, но угнездившаяся в нём усталость и липкие руки остатков сна, позволили лишь повернуть голову в сторону настырного радиосредства. Нашарив ватной рукой тангенту, Туманов вяло выдохнул: «На связи».

- Дружище, - донёс эфир проникнутые сочувствием слова, - знаю, понимаю, что хреновато. Объяснять некогда – «четвёрка прилетела» опорную сеть залётывать – спешу. К тебе «восьмёрка» подсядет, гостя высадит.

Дремотное состояние разлетелось в прах! Пьерро, покинутый обманщицей Мальвиной, взвился с нар, шарахнутый мыслью: «Светка!». Равнодушное стропило, спружинив, вернула дерзкого мечтателя в исходное положение, отрезвляюще хрястнув попой о жёсткое ложе (малиновое-то гнёздышко, хе-хе, было по ту сторону стола). Шальная надежда, не то, что испарилась, улетучилась, она ударными темпами умерла, сама себя похоронила, воткнув в холмик камень с надписью: «О, как жесток этот мир!». Мир, не обидевшись на огульную клевету, проявил гуманизм, подкрасив интригой мрачную реальность – послышался нарастающий звук летящей «восьмёрки».


Туманов панически дежавюлил. Механически ставя на стол кружки с чаем, сгущёнку, ландорики (законы гостеприимства, хоть на карачках ползай, соблюдай!), он затравленно бросал взгляды на сидевшего за столом оленевода. Звали его Герман, только какая разница! - Герман, Костя, хоть родовитый дедок Омрият из соседнего стойбища – нарисовался неожиданно, чукча, конкретно к нему. Само собой лезло в голову подобие визита Кости Светку посмотреть. Вдобавок сердце скулило от предчувствия ножевых ран смутных новостей. Достойно вытерпев чайную церемонию и налив полные кружки, уже для разговорной части встречи, Туманов, отнюдь не из вежливости, спросил:

- Какие новости в тундре?

- Разомлевший от обильного угощения незваный гость (ох, он сегодня, точно, был хуже татарина, оболганного искажённой историей), блаженно щуря глаза, сладко выдохнул, - Хорошие.

- Для меня? – шевельнулась под надгробием надежда.

- Тебя и Светки, - широко улыбнулся Герман.

- Сомневаюсь, - скептически хмыкнула она, - имя ненаглядной, стой оно рядом с любым баловнем судьбы, быстро бы поубавило раденье его фортуны. Впрочем, будучи чувством демократического склада, а более полагаясь на страдальческий опыт хозяина, «наш компас земной» свой пессимизм навязывать не стал. Услышав, как эхо своих слов, возражение Туманова, пропитанное самоуничтожительным злорадством, - Сомневаюсь… - магнитный указчик поудобнее устроился под камнем скорби.

- Водитель оленьих стад засмеялся, - Чего такой грустный? Не любишь добрые вести?

Растерзанная физическими и душевными нагрузками психика Туманова рухнула. Он, упав спиной на стену палатки, захохотал, азартно молотя кулаками по нарам. Гы-гы-гы, - извергал он, - ой не могу – Светка плюс оленевод в гостях – хорошие новости! Гы-гы-гы! Ой, уморил!

- Герман, мало-мало испугавшись, со стыдом подумал, - Смеялся над стариками, тяп-ляп духов ублажил, оленя разделывал - не в ту сторону головой положил – вот из-за этого злой келе смог в геолога забраться, что бы меня постращать, проучить. Здесь ему в голову пришла спасительная мысль, - Дай-ка я поганца амулетом индейским попробую шугануть! Проворно нырнув рукой в разрез кухлянки, он вытащил подарок вождя, закачав его перед носом одолеваемого бесом. Эффект, пусть и отдалённо напоминающий реакцию Эллочки-людоедочки на появление в руках Бендера последнего писка берлинской моды – золотого ситечка, имел место быть.

- Хохотнув несколько раз, Туманов замер, заводив глазами вслед качаниям маятника. Остановив его рукой и присмотревшись, он понял: на шнурке висела фигурка какого-то пузатого зверька. - Что это и откуда? – тихо спросил он.

 Оленевод-экзорцист с благоговением посмотрел на амулет.

- Какомей! работает! Счастье тебе будет тумгытум (друг)! Сильный амулет подарил Большой Бобр Светке – он келе прогнал из тебя. Это беременная бобриха. Думается, скоро понесёт Светка! Дух Отца Бобра проникает в неё, вдохновляя тебя.

- Новость о пронырливом папочке бобре, проникающим в Светку, от чего она и понесёт, натурально не вдохновили Туманова. Однозначно ему отводилась роль пассивного наблюдателя, побуждаемого на достижение неопределённых целей, находящихся вне Светки. Полным издевательством просвечивал намёк наглого похотливого бобра: «Иди туда, сам не знаю куда, а мы ладком да рядком, некоторым образом, проникновенным займёмся».

- Топча к себе жалость, Туманов полез на шипы правды, предвкушая кровоточащие болью раны, - Выкладывай всё!

 - Новоявленный бесогон, смущённый его напористостью, заметно засомневавшись в полном успехе шаманской уловки, осторожно добавил информации, - Ты, говорит, получил имя Страстный Резец, Светка - Великая Бобриха. Племя так же постановило: вырезать голую Светку на тотемном столбе…

- Ну, уж нет! – взвыл СР (позволю себе сокращения), - ладно Серёга, случайно увидел трепетную лань, но что бы на неё в любой день могла пялиться куча мужиков – нет, нет, нет! Сделав через стол бросок кобры, он, почти касаясь носом носа перепуганного посланца добрых вестей, зашипел, - Как они пронюхали о ней?

- Через, через, – залепетал Герман, но вспомнив: я же луораветлан! (настоящий человек), твёрдо сказал. - Нет, нельзя – секрет моего народа. Знай одно: от нас информация просочилась в Канаду.

Туманов обрушился на нары. Мысли носились, словно муравьи по родовой куче, в которую сунули головешку. Ревность гораздая на безумные умозаключения выстроила логичную цепочку из дичайших предположений: фото Светки (сколько она этих конкурсов выигрывала!) попало в журнал, например, «Советский Союз»; журнал издаётся зарубежом; случайно, грамотные индейцы увидели фото. Так, так, так дальше, ха-ха-ха, пошлейшая история о краснокожем бабнике: запал на Светку, прикинулся больным и пристроил себя в ту же клинику; бедная девочка, убитая горем, оказалась в лапах коварного утешителя…

- Обалдевший разум растерянно начал, - Он ведь канадец…

- Канадец?! – вслух заорал Туманов, грохнув кулаком по столу и, подавшись к Герману, презрительно засипел. - За дурачка меня держите? Да, если мужик озаботится какой бабёнкой, ему твоя Канада тьфу! он к ней с южного на северный полюс проберётся, шиш кто остановит!

- Герман, сообразив, что можно, однако, забыть, что он гордый луораветлан, шмыгнул в дальний угол нар. Нет, - думал он, - силён келе! Кроме водки, его  не один амулет не прошибёт. Крепкие наши духи, заразы! Вот как у русских Кондрат Иваныч – на него одна управа: ему раз в глаз, стакан следом в рот бух! – здоров человек! В голове сверкнул вроде бы верный инсайт: врежь ему левой успокоительное! Метнувшись из спасительного закутка, Герман залепил Туманову по уху. Не ожидав столь агрессивной медицинской процедуры, он свалился на нары, а с них на пол. Новое дежавю овладело им – почудились Светкины слова: «Ты зачем напугал меня чёрная свинушка?». Правда, вместо запаха протухшей туши, нос потянул аромат португальского портвейна под короткий приказ: пей!


Здесь я обязан сделать отступление-пояснение для сведущих людей, так сказать, знакомых с тонкостями местного колорита: пастух был трезвенник, образцово-показательный семьянин, давший знать с самого начала беседы, что экимыл (водку) не злоупотребляет. Кстати, помянутый мной дед Омрият не только не пил, но и не курил. Не удержусь от одной картографической подробности: на километровой карте Генерального Штаба 1953г. обозначено условным знаком, напоминающим ярангу, стойбище (вероятно, его отца) – ст. Омрият.



Взяв из маячившей перед носом руки эмалированную кружку, Туманов, как одну каплю, втянул в себя 0,25 л. густого вина, благоухающего фруктами и ягодами Западной Европы. Вместе с приятным теплом от портвейна появилось и успокоение. Дежавю исчезло – с ненаглядной распивать горячительные напитки под столом они не додумались. В голове печальным вопросом: «Мама, что мне делать?» проплыл обрывок сна и будто бы она тихо ответила: «Мой ты глупыш, вылезай из-под стола, да спокойно и обстоятельно расспроси пастуха с самого начала».


Едва рука Германа пошла вверх, в нём полыхнул новый, я бы сказал, чёрный инсайт ужаса, - Келе меня перехитрил – заставил ударить хозяина яранги! Он накормил и напоил меня, от всего сердца поделился заначкой (специально держал во вьючнике для душевных случаев!): вкуснейшими папиросами «Герцеговина  Флор». Какомей! Расскажи он кому, как гость, чукча!!! отблагодарил его оплеухой – позор на всю тундру! Возьми я себе десять новых имён, духи будут вычислять меня и, издевательски хохоча, кричать: «Я буду мешать неблагодарному позорнику бросать точно чаат!», «Копытку нашлю на всех его личных оленей!», «Заставлю напиться и натянуть на себя керкер – женский меховой комбинезон!».   

Не сомневаюсь, вы согласитесь, что излишне описывать, как колотилось сердце под кухлянкой невинной жертвы проделок мелкопакостного духа. К его счастью, тундровые вершители судеб оленного народа, посовещавшись, злонамеренного умысла в его действиях не усмотрели и представили Туманова, выбравшегося из-под стола, очень даже повеселевшим. Добрый совет мамы заставил пересмотреть скоропалительные выводы ревности, а проведённый (помнится, один уже был) забавный статистический анализ количества  принятых им побоев до и после встречи с несравненной Светланой Владимировной изрядно поднял его упавший позитив. Туманов давно, исходя из  иронично-философских соображений, круто замешанных на любви, понял: «Всё, идущее от ненаглядной, так или иначе связанное с ней, надо благодарно принимать (выделенное курсивом у  Эльдара Александровича Рязанова спёр)». Ну и, само собой разумеется, добрая кружка портвейна сыграла не последнюю скрипку вразумления.


Просветлённый лик Туманова весенним солнышком растопил лёд отчаяния в груди Германа. «Происки келе провалились! Теперь, не теряя достоинства… ха, достоинства – англичанин выискался! честно, по-мужски попроси, чтобы, коли зла не таит, некоторые подробности из брезентовой яранги не выносил» - рассуждал он. Подав, образно выражаясь, челобитную, оленевод замер. Туманов, выслушав его, молча плеснул в кружки…


Стоп, ребята! Сейчас пойдут разные дипломатические реверансы, извинения, оправдания, и завязну я в них, чище мухи в сиропе. Упакую-ка ваш диалог, други, в строгую протокольную форму, без этих, сводящих с ума школьников причастных и деепричастных оборотов и завитушек сравнений. Визавистов и упоминаемых лиц обозначу так: Туманов – Т; Герман – Г; ББ – Большой Бобр и т.д.


 Т - Пей – один раз можно.

Г - Да. Обиды не держишь?

Т -  Правильный ход.

Г - Не рассказывай никому – позор на всю Чукотку.

Т - Я не из любителей хвалиться, как по уху заехали.

Г - Виноват – путано говорил.

Т – Давай, ясно и кратко.

Г -  До индейцев в Канаде дошли слухи о Светке, то есть, о избушке и письменах твоих. Те вбили себе в голову, что это дух их прародителя, Отца Бобра, через Светку силой её чувства вдохновил тебя искорябать брёвна. Им бы, как мы, поплотнее жёнами заняться, нет! – давай, ББ, езжай, посмотри практическое воплощение духа ОБ. Женщины их, порядочные скво, давай мужикам пенять: «Рожаем, рожаем вам, а на столбе не одной бабы, хотя бы гвоздём, не нацарапано. Если бы, чурбаны томагавком тюкнутые, не славный охотник Быстрый Сосед, мы бы без душевного внимания так бы и кочевали. Хорошо, через Светку ОБ показал силу сердца женского». Короче, решили дать тебе и ей уважительные имена и на столбе увековечить.

Т – Одетой нельзя было?

Г – Келе их знает!  индейская душа – потёмки.

Т – Понятно – эротоман, он и в Канаде эротоман.

Г – Кто?

Т – Кто на баб голых посмотреть норовит, особенно чужих.

Г – Не заводись, женщина, как сгущёнка сладкая и как луна полная – смотришь, смотришь – не налюбуешься.

Т – Давай, на фиг, без провокационной литературщины!

Г -  Чего?

Т – Чего, чего! – без того от чего по жене сильно скучать начинаешь. От ББ подробности узнал?

Г – Не, Васька вездеходчик, у него было, устроил дружбу народов с помощниками ББ пока то да сё. Я тогда ещё мал-мал не уклонялся хлебнуть, ну и позволил вовлечь себя в околовездеходный фестиваль. Приняли воины краснокожие на грудь и рассказали, по каким причинам их сюда принесло. Ха-ха-ха, летели долго, путаным маршрутом, материться научились – смешно, вроде как вороны человека передразнивают.

Т – В наших аэропортах недельку посидишь и по-китайски выражаться наловчишься.

Г – Если напиться, время быстро летит. Главное, чтобы в нужный самолёт погрузили. Один раз похожее было на …

Т – Подожди, давай по теме.

Г -  Портвейн нарты подбрасывает! Мал-мал скажу о фильме. Песня там есть – чукча, точно! сочинил! Слушай:

«Я спросил у облака, я спросил у дождика, я спросил у ясеня…»

Однако чукча сочинил! Русские друг с другом разговаривают или, когда напьются, с собаками или сами с собой. Только ошибка в песне есть: не я спросил у, я – Сеня, а я сказал:  у, я - Сеня!

Т - Не: у я – Сеня! а у ясеня. Ясень – дерево – на Чукотке не растёт.

 Г – Жалко! тогда не чукча сочинил. Чукча, что видит, то и поёт. Не мог чукча о ясене петь – не видел!

Т – Зато индейцы фантазёры – Светку не видели, а голую на бревне вырежут. Папы Карло гадские!

Г – Тумгытум (друг), они не знают её лица!

Т – Принцип, келе возьми, принцип! – не желаю, чтобы кто-то глазел на деревянные груди и сладострастно причмокивал: «О, какие у белой скво Светки холмы!».

Г – У, ревнивый тыркыльын (бык производитель) у важенки Светки! Э-э-э, что ты? мужчины не плачут, мужчины огорчаются.

Т – Никому не рассказывай – боится она рожать – зараза в ней сидит одна.

Г – Какомей! Ничего, доктора покамлают, изгонят её.

Т – Эх…

Г – Я глупая чайка! ББ сказал, передавая амулет: «Волей ОБ, Светка  не раз нальётся, как молодая луна, новой жизнью». Понимаешь? Родит Светка, родит и не раз! Вот с таким животом, как у деревянной бобрихи, будет твоя Светка.   



Разговор прервал нарастающий звук мотора вездехода. Герман с досадой вздохнул.

- За мной едут – «культура» – кино по бригадам крутят. Быстро они. Жалко, хорошо беседовали. Чай пить не станут. Старший до рыбалки, точно олень до грибов, уговаривай не уговаривай - не останется. Сейчас плакаться будет: «Ехать надо, опаздываем».

- Туманов усмехнулся, - Культура. В прошлом году к геофизикам заехал бензином разжиться киношник-рыболов и то же ни в какую на уговоры зайти чайку попить. Стоит у своей железяки, к палаткам ни ногой. А, как увидел, что у них девчат целый цветник, хвостом завилял, хариус с гольцом  в раз из головы выскочили. Копытами засучил, прямо-таки замяукал: «Что чай - мы вам кино, хоть неделю крутить будем! Сейчас по рации скажу, что сломались, запчасти закажу. Пока привезут! – кинофестиваль в Каннах забабахаем». Неделю развлекал. Правда, сам-то всё «по балам да ресторанам», а к аппарату помощника, недавнего десятиклассника, приковал. До тошноты фильмов насмотрелись. Одни бичи не нарадуются: «Вернёмся в посёлок, выйдем на тропу борьбы с зелёным змием, не до кинотеатров будет». Обосновались в пустой палатке, молодого служителя синематографа с волшебным фонарём туда же; поят, кормят, возражений: больше «казать фильму» не могу! не принимают. Когда киноманов, подобно нам, уже и от «Бега» булгаковского мутить стало, придумали задом наперёд ленты гонять - для разнообразия, для новизны восприятия мирового искусства. Бедный Андрюшка, наверное, никогда так в жизни не радовался, покидая наш «лазурный берег».


Герман не ошибся, рыбак-кинопрокатчик прямо из кабины принялся вопить о утекающем в небытие времени. Попрощавшись с Германов в палатке (ответный демарш на грубейшее нарушение тундровых норм поведения работником культуры), Туманов лёг на нары. Взяв амулет, он едва успел на него взглянуть, как взбешённая усталость швырнула его в сон.


Из темноты бесконечности к нему устремилось размытое светлое пятно, превратившись в лицо Светланы. Рядом возник индеец Чингачгук – один из героев Купера с лицом кумира их детства Гойко Митича. Оттерев Туманова от ненаглядной, Ч-ГМ (ну, вы поняли) доверительно зашептал ей на ушко:

- Светлана Владимировна, поверьте, мы высоконравственные бобры, то есть индейцы, и едино от восторга души, вызванного силой Вашего чувства, вырежем на тотемном столбе обнажённое тело ВБ, осенённое духом ОБ.

- Туманов вклинился между ними. Пуская слезу, он принялся умолять ВБ, - Светочка, не верь ему, не раздевайся для позирования! Это именно он тогда подглядывал за моей девочкой в раздевалке, когда ты устроила стриптиз.

- Ч-ГМ вознегодовал от переполнения возмущением, - Я честный амик (бобр)! Может быть ВБ, как женщина, и обидится на меня, но в тот день ша-ша (далёкого прошлого) я подглядывал не за ней. Притаившись за темрак (лиственницей), дрожа от страсти, Чингачгук ласкал зорким взглядом ножки девушки из соседнего вигвама.

Туманов упал к ногам ненаглядной.

- Слышишь, слышишь, важенка моя? – он греховен насквозь! Мы ещё не знаем, чего вытворяют в своих хатках разнузданные родственники амика! Не открывай им своё ангельское тельце, ещё хранящее следы моих поцелуев!

- Извини, - совсем без трепета целомудрия отреагировала любимая, - мы в ответе за тех, кого приручили.

Туманов рухнул прахом к стопам ненаглядной. Знакомые до малейшей жилочки изящные лодыжки ВБ пробудили  мысль на время абстрагироваться от душеспасительной темы, так сказать,  сменить контекст, чтобы покрыть поцелуями изящный сустав, вид которого (вспомните Тарантино и лодыжки Умы Турман, сводящие его с ума ) стесняет дыхание в груди множества мужчин. Светка, очевидно, то же на время оставила совестливые думы о приручённых под напором приятственности, рождаемой жадно-страстными губами Туманчика. Он же, распалённый порывом лобзаний кожи нежной, распространился ласками по всем прелестям ВБ.


Александр Сергеевич, лишь вашей строке по силам облагородить любые безобразия распоясавшегося мужика:


«…Онегин тихо увлекает
Татьяну в угол и слагает
Её на шаткую скамью
И клонит голову свою…»               
               

Чингачгук (ну, подлец!), оскорблённый забвением своего присутствия, явил извращённую мстительность. Сложив ладони рупором, он заорал во тьму сна: «Людмила Сергеевна, Людмила Сергеевна, помните, как он треснул Вас по заднице?!». Прежде, чем из мрака успела окончательно оформиться мамулечка, Светка, завинтив ненаглядного самбистким приёмом, отправила ненаглядного вместе с шаткой скамьёй к ногам тёщи. Глубокоуважаемая мной Людмила Сергеевна не клюнула на грубую инсинуацию. Отвесив щедрую оплеуху, кинувшую Ч-ГМ в объятия  появившегося Германа, она чётко дала понять, что вбивать клин в их семейное сообщество никому не позволит. Взяв зятя на руки, под сладенькое: ай-люлюшеньки-лю-ли, не плач малыш, ЛС послала укор дочке: «Мальчик был в бешенстве, он не владел собой, он не знал на ком выместить злобу, порождённую страхом: я её мог потерять! Он приложился к тому, что ближе было! Понимаешь, ревнивая дура?!».

«А-а-а, - раздался голос Иваныча, - мы с дочечкой, Светулечкой моей, всё очень даже понимаем!». Мигнув огнём синей милицейской мигалки, он встал рядом с засвирепевшей младшенькой. Без сомнения, истрёпанный мозг Туманова выхватил образ тестя из прихожей, из вечера встречи со Светиком, явив его в трусах и фуражке на голове, добавив в руки табельный ПМ.

Вождь, отброшенный изящной рукой бледнолицей скво с тяжёлой короной волос на гордой голове, воспринял оплеуху, как награду великого Гитчи Маниту.  Откровенно симпатизируя  воинственной женщине в белых одеждах, ещё и под влиянием её притягательных форм, он поспешил подхватить ЛС под руку, чтобы лично сопроводить к бушующему мужу. Сергеевна забрала пистолет и постучала стволом по голове Туманова-старшего. Оттянув пальчиком резинку его трусов, она игриво щёлкнула ею ревнивца по упругому животу. «Дорогой, - заворковала она, - не будем мешать молодым – сами разберутся. Потом, ты должен благодарить судьбу, что тебя не было дома в тот страшный час для моей ягодицы, принявшей на себя гнев зятя».

Ч-ГМ, умилённый семейной сценой, воспарил лёгким облачком, с чувством продекламировав:


«Ты счастлив, о Гайавата,
С кроткой, любящей женою!
Ты счастлива, Миннегага,
С благородным, мудрым мужем!
Правь любовью, Гайавата!
Правь терпеньем, Миннегага!»



- Стойте! – закричал Герман, - Вы не видели пророчествующего подарка вождя! Смотрите! Это беременная бобриха! Ваша Светка  нарожает вам кучу внуков и внучек!   
   


Здесь, провидение, посчитав, что завеса будущего приоткрывается сострадательным оленеводом несколько бесцеремонно, жёстко прервала сон, переплетя его с реальностью. Казалось бы, вполне адекватный индеец (мерзавец! ещё Лонгфелло цитировал!) вдруг схватил томагавк из лосиного рога (где он его прятал?) и втюхал им промеж глаз Туманову. Сон сном, но боль была настолько всамделишней, что он мгновенно проснулся. Голова пронизывалась тупой болью, а на груди ощущался неизвестный объект. Сфокусировав глаз, Туманов распознал в нём вулканическую бомбу. - Чёрт! - ругнул он себя, - положил кое-как - получил шишку. Хотя… Рассуждения были прерваны тенью, метнувшейся к печке. Ты достал меня урод! – закричал Туманов, сообразив, что это нахальный горностай, по-хозяйски лазающий по палатке, свалил с полки бомбу. Он схватил карабин и шмальнул по искоркам глаз проказливого зверька. Спора нет, Туманов был не прав, но учтём степень разболтанности его психики. Шалишь, брат! Духи тундры зорко оберегают своих подопечных – трёхлитровая банка с консервированными огурцами, прошитая пулей калибра 7,62 мм, обрушилась осколками и содержимым на пол.

И почувствовал наш Туманов себя маленьким мальчиком, несправедливо наказанным; забытым друзьями, убежавшими на речку купаться; несчастным от посыпавшихся на него бед от разорванной рубашки и разбитой коленки до потерянного в луже любимого солдатика. Он, прижав к себе карабин, повернулся на бок и тихонечко заскулил, - Света, Светочка, мне плохо без тебя, Света…


Не знаю, как вам, а мне жалко мужика. Пусть он заснёт обычным сном уставшего человека: глубоким, спокойным, без сновидений. Ну, если только, как в советских фильмах, будет Светка плыть с  запутавшимся в волосах солнцем над ромашковым лугом, не вселяя своим видением в сердце мужа ничего кроме тихой радости. 
      


*  *  *  *  *



- Ты где болтаешься? Пятый день к клавиатуре ни рукой! Я письмо мамуле душеволнительное хочу написать, а он, чёрт знает, чем занимается!

- Светлана Владимировна, голубушка, весна – дела по хозяйству навалились.

- Скажешь, весна – у нас навигация, в бухте от корабликов не протолкнуться.


- Так, милейшая, моё существование жёстко привязано к циклической смене времён года, а вашу компанию дерзновением мысли своей могу от начала до конца повествования, например, из 29-го февраля не выпускать.

- Ты, смотри, всемогущий, Туманову не хвастани своими неограниченными возможностями.

- Светлана Владимировна, я на страже вашего реноме цепным псом стою!

- Ха-ха-ха, то-то я и гляжу, обо мне, как в букваре о старательной помощнице мамы: « Мила мыла раму» - и больше ничего.

- Ну, сами понимаете, девочка растёт, и её интересы начинают простираться далее рамы, за которой целый мир.

- А ты знаешь, я не боюсь его. Я никогда не хотела вернуться в то безмятежное время или стать маленькой девочкой, которая прижавшись коленями к тёплой батарее, смотрит на буйство ветра и дождь за окном, показывая язык каплям, бьющим в стекло, говорит: «У-у-у, злюки, вам не попасть сюда, вам не достать Светочку!». Нет, не боюсь! Это мой мир, чёрт возьми, мой! Я жадно пью каждый его день. Мне лишь бывает больно, больно от мысли, что меня могут однажды  выдернуть из него, как морковку из грядки.

- Света… Нет, ещё рано… Ой, гуси, гуси пошли! Над самыми крышами прогоготали – туман, снег к земле прижимают – такая у нас весна!

- Что, что ещё рано?! Говори! Не скажет – на гусей гадёныш перескочил.

- Светлана Владимировна, виноват, мечутся дум сомненья – ничего конкретного и грозящего Вам. Да и что возьмёшь с человека, вздумавшего бумагу марать? – ненормальный! Ненормальный и есть, коли завихрения мозговые свои сам же на всеобщее обозрение выставляет. А давайте-ка, я вам о весеннем синдроме расскажу? Тема, знаете ли, очень Вам близкой покажется.

- Сейчас тебе покажется, что я тебя насквозь вижу! Хочешь, тему твою, как сочинение «Лето у бабушки», по пунктам разложу?

- Будет интересно послушать Вашу интерпретацию моего недуга.

- Что ж, с птичек и начну. И шли гуси над ним, шли привычным путём на север, где прошла молодость его. И входили тоска с болью в душу его вместе с гоготом птиц. Но не жаль ему было тех пролетевших лет, а жаль было малости их. Как, хорош зачин моей былины?

- Одно и сказать хочется: «Боян бо вещий...».



-  Ладно, прости за иронию, тема – серьёзная – она и меня касается. Не одну ночь я в постели до утра в потолок просмотрела, думая о разлучнице – работе Туманова.

- Зачем? Он… неловко право … после дачи… родственникам откровенно признался: «Скажет Света…».

- Не скажет Света. Не скажет не потому,  что я верности его должница, а потому, что работа – часть его, его души. Оставь он её, и будет уже не тот Туманов. А я не хочу другого, хочу того, которого встретила тем вечером, который склонялся надо мной багровой в свете углей. Я готова платить.

- А если жизнь заставит? – он ведь любит, он без колебаний решит, как бинт присохший – раз! с кровью отдерёт.

- Жалеть, врачевать стану – ты же знаешь мои таланты. Конечно, как у тебя, боль останется, но не будет между нами тени мысли: это из-за неё; это из-за меня. Хотя, в голом виде, вопрос простой: «Что, всем мужикам у жён под юбками сидеть?». Дядя Коля верно сказал: «И разлук нет, а всё неладно». И Люся права: «Я верная, но слабая» - не может она одна - и всё тут! Поверь, не красивые и не чужие мне слова: «Ношу каждый выбирает себе сам».               

- Не сочти за праздное любопытство: что ответила Волгина на твой отказ от предложения пристроить Туманова в контору?



- Она не стала меня хвалить: «Молодец, Света, понимаешь мужика!», она просто сказала: «Передумаешь, будет возможность, помогу. И не вздумай поджимать хвост – твоё решение никого не касается, даже меня. Никто не имеет права осуждать уставшую женщину».

- Не устанешь?

- Ха-ха-ха, ой, не могу!

- Эко Вас разобрало! Нервное?

- Минутку, отдышусь,  ассоциация неожиданная уморила. Ты знаешь способ отделения спирта, содержащегося в антикомарине «ДЭТА»?

- Святые угодники! ты закорешила у геофизиков с бичами, и они, в знак глубокого уважения, научили неспесивую англичанку опохмеляться репеллентом?

- Ха-ха-ха!

- Ну, понесло.

- Вспомнила то ли афоризм, то ли лозунг тракториста Гоши: «Пьём всё, что горит, что не пьётся – то жуём».

- Да-а-а, напишите Вы вместе с учениками традиционное по осени сочинение «Как я провёл лето», вся бы школа, до последнего первоклассника, разодрала бы его на цитаты. Самые отъявленные хулиганы пали бы ниц перед Вами и (высшая степень благоговейного преклонения) научили бы прилеплять зажженные спички к потолку туалета.

- Ноль фантазии! – спички! Напиши я все жизненные откровения механизатора, твои бы хулиганы потолки многострадальные ватерклозетов белили бы через день.

- Понятно, Гоше подвернулись свободные уши,  и он поизливался в них свободно и широко.

- Ладно, не стану я тебя фейсом об тейбл, слушай. Это он вам, мужикам, под бутылку басни плетёт. Нам Гоша рассказал о детдоме, детстве военном, как на Чукотку попал. Увидел человек, что девчата не терпят его, а действительно им интересно, сопереживают, так он всё, чего и под водку не рассказал бы, выложил. Мы и плакали, и ржали, и замирали от страха в самых смертельных местах  его пути. И, знаешь, ни разу ни одного мата не подпустил. А уж как он кроет, когда не видит девчат за спиной, о-го-го – любо дорого послушать. На материке, да и здесь, в посёлке, услышишь беспричинную, по привычке, матерщину – противно, как в дерьмо наступила, а у него гладко, естественно, одним словом, по месту и по жизни. Вроде бы: ай-я-яй, как не стыдно! но губы невольно в улыбку лезут, и сама только хихикнешь.

- Да-а-а-а, свозил я Вас в тундру – уже ль та самая Татьяна?

- Та, та, хотя и не в малиновом берете, и не с послом испанским говорит. Ха-ха-ха, на женской теме мы с Томкой вообще, словно на мине подорвались, так нас смехом разодрало. Специально его не расспрашивали, чисто из сочувствия поинтересовались: «Не устал холостяковать – годки-то за сорок пошли?». Гоша глазом подмигнул, ладонь вверх, мол, спокойно, девочки, щас доложу, и говорит: «Видели, я два мешка крафтовых грибов насушил?». Мы переглянулись с Томиком: «Куда это его бросило?», но, спросил, отвечаем: «Да».  «Так вот, извините, только за эти два мешка меня половина женской половины Посёлка осчастливит! Деньги, бриллианты любой дурак предоставит, а грибочки-то на приморской тундре не растут, далеко ехать надо. А грибочки-то в почёте – мясо, рыба, колбаса за зиму приелись – постненького бы похлебать и пожарить, а здесь с двумя крафтами Гоша, исстрадавшийся от иного поста: налетай девки, не дорого беру!». У меня глаза на лоб, одно, как стон, из груди: «Тома-а-а-а…». Она: «Светик, клянусь! ведать не ведала о дешевизне любви поселковой, пока, вот, пролетарий механизаторского труда не открыл почём нитка сушёных подберёзовиков». Гоша ржать: «Девчата, это я гипердулу (в смысле преувеличение, для обозначения колоритности местных натуральных отношений) загнул. В гости напрошусь, чем я подружке-разведёнке сердце растоплю? Колбасой краковской или олениной? Конечно, заявись Гоша с языками оленьими – он король! но носитель деликатеса может в нужный срок на мушку-то и не попасть. А грибки, они, уже с июля ждут, точно граната – чеку дёрг – и в бой». Здесь я грохнулась на стол от смеха, чуть лоб не расшибла, по причине образовавшегося в голове диалога:

- Нюрка, Гошка ночевал у тебя?

- Ну, бабьи языки!

- Не темни, много дал?

- Тебе, как подруге: сыпанул, не глядя, от души – до весны хватит.

- Сегодня же зазову, а то забухает и каким-нибудь шалавам задарма всё спустит. Представляешь, сучки портовские обещали, да блаты им дороже подруги – с УРСа одну курву вместо меня за грибами взяли!

- Светлана Владимировна, Вы - шпильки, вальс, танго, гитарная пьеса Паганини, англоязычные авторы в оригинале, мама-Света и …

- Заблуждение многих: дама на каблуках, нога из разреза, Бальмонт с губ слетает, салонный шарм – по Елисейским полям шагает? Нет, шагает она по жизни, по той же самой жизни, как ткачиха, задёрганная мужем-алкашом, повышенными обязательствами, как простая женщина из деревни и многие другие. Дело не в том, какой с виду дом, а в том, кого и что мы в него впускаем, какой огонь в нём горит. С визгом, с притопом выдаст похабную частушку колхозница, а загляни ей в душу – чище и в Министерстве Культуры не найдёшь. Помнишь у Асадова:


«Старик! Ты не знаешь природы:
Ведь может быть тело дворняги,
А сердце - чистейшей породы!»


- Светочка Владимировна, Вы простите меня?

- Кто ж вас оболтусов прощать будет, как не мы – женщины.

- Благодарствуем! Давайте к ассоциации вернёмся. Гоша хороший человек, да зная его неистощимость на истории о правде жизни, глава на повесть потянет.

- Жаль, но ты прав: писанину о нас пришлось бы забросить. Только, чтобы не смущать общество глубиной моих непрофильных знаний, опиши технологию процесса сам, а навеянным ею психологическим явлением поделюсь сама.

-  Я ж говорил: цепным псом! – именно такое предложение имел к Вам.

- Спасибо! Начинай!

- Один вопрос: рассматриваем летний или один из зимних вариантов?

- О, Мать-Моржиха! Охранник, ты своим вопросом не тень на моё реноме бросаешь, ты целое затмение возбуждаешь! Чёрт, до чего бестолковый народ мужики! – зимний давай, с ломиком.


- Светлана Владимировна, но способ конденсации не менее философичен глубиной протекающих процессов, чем…

- Талант, несомненно, талант – любую трагедию парой строк в фарс превращаешь. Давай, без болтовни, строго по пунктам!


- Есть! Приступаю!

1) Рабочая температура: плюнул на лом – замёрзло.

2) Ставим лом, плюс-минус, вертикально в металлическую миску, блюдо – в зависимости от количества исходного материала и потенциальных потребителей.

3) Произносим ритуальную фразу: «Сгинь нечистый дух! Чистый спирт останься!».

4) Как бы бес похмелья не толкал в руку, не торопясь, тоненькой струйкой, льём спиртосодержащий продукт на лом.

5) Затаив дыхание, наблюдаем, как всякая ненужная дрянь намерзает на лом, а с нижнего его конца поступает в накопительную ёмкость вожделенная жидкость.

6) Случись, что прозрачность продукта первого прогона не удовлетворит эстетический вкус взыскательной публики (хотя вряд ли, особенно, если корвалол, йод и зелёнка давно пали в борьбе с похмельным синдромом), то, обстучав лом молотком или грохнув им по саням балка, операция повторяется, так сказать, производится double distillation. Произнесение ритуальной фразы необязательно.      

Всё. Остаётся лишь сухой текст инструкции оживить гением Пушкина:

«Кубок янтарный
Полон давно.
Я – благодарный –
Пью за вино».   

Нуте-с, Светлана Владимировна, ассоциируйте, ждём-с!

- У, кривляка, думаешь, засмущалась?

- Нет, девочка, конечно нет. Пусть по-мужски угловато, я просто хотел тебя подбодрить, понимая, что писать маме ты не собиралась – тебе надо было выговориться. Спрашивать маму: «Что мне делать?» не имело смысла – ты приняла решение сама.

- Да, не собиралась… Ладно, рассказываю. Я никак не могла ухватить причину, почему, терзая тоскующей рукой подушку, ни разу со злостью не думала: «Ну, всё! прилетит, приедет, скажу: «Больше не отпущу – не могу без тебя и минуты быть!»». Совсем другое сочилось жалостью к нему и укором себе: «Он там, Туманчик мой, мёрзнет, на кочках ноги выворачивает, письма до слёз милые пишет, а я над ним, как над кроликом лабораторным измывалась, разную муру сочиняла, чтобы ревностью его мальчишеской тешить себя. У, змеюка, ещё тебе и термосы приносил!». И вот, когда Гоша о ломе спиртотворящем рассказывал, у Светочки чик в головке: разлука – лом этот насквозь промороженный! Да, да, да она точно лом, тянущий на себя все гадости, подмешанные из лучших чувств химиками, вбирает в себя глупые обиды, колкие слова, что-то сказанное сгоряча, всю подобную шелуху прошедших дней. Признаюсь, поплачешь, бывает, а то и взревёшь, если сильно ретивое опечалится. Помнишь, как тетрадь Ирины раззвездила слезами? Но печаль Светы светла, её «ничто не мучит, не тревожит».

- Ай да Светлана Владимировна! до чего же органично вы вплели в тонкую ткань души напитанный космическим холодом лом. Вам бы ещё на расхристанной «сотке» Гоши проехаться, так ассоциациями бы фонтанировали без конца.

- Представь себе, ездила! – один раз после работы, хотя с ног валилась, соблазнилась за хариусом, на вечерний бой, с ним оправиться.

- Фашистка, прямо дедушку под дых! Кто видел, как харитон комара хвостом лупасит, тот ранен в сердце навсегда! Много натаскали?

-  Ой, много-о-о-о. Сначала орала – дура дурой! – азарт забирал;  Гоша хохочет: « Тихо, ты не то, что хариусов, медведей распугаешь!». Потом в глубокий тихий раж вошла, нижнюю губу на прикусе держу, физиономия зверская, в тундру оглашенной не бегу, таща харитона, вывожу спокойно, хладнокровно, как мясник профи с тушей работает. Гоша лишь посмотрит на моё хищное лицо, удочку держать не может, валится на гальку и хохочет. Еле от воды меня оттащил, до мозга моего достучался: «Ловить легко и приятно, да не забывай: харитона ещё потрошить, солить надо – рыба нежная, лежать не любит, мясо от костей отойдёт, расползётся кашей. Ты кто? – хозяйка или душегубка бестолковая?». Посмотрела я на яму харитоном кишащую, если честно, без жалости, с сожалением: ух, сколько вас там! Кое-как сумасшествие своё одолела, смотала леску. Гоша чуть ли не со страхом мне: «Ну, Светка, представляю, запусти тебя с карабином в откол олений, всех положишь и нас по запарке заодно!». И тут, точно специально, олешка вышел на другой берег, рукой достать можно. Гоша глаза на ружьё скосил и тихо так мне: «Давай, жаканом раз плюнуть достать». Я в раз остыла: «Нет, не могу. Печёнку люблю, а сама убить не могу. Смотри, красавец какой – весь белый». Он меня по плечу похлопал, похвалил между прочим: «Правильно, Света, красивый – это ездовой. Такого, хоть половину его встреть, стрелять не моги. Последнее дело убить ездового».

- А, представь, с базы бы прибежали с благой вестью: «В бинокль увидели, Туманов прёт к нам!». Бросила бы рыбалку?

- Не-е-е-т, у харитона жор свирепый не каждый день, а у моего «жор» не пропадёт - известный прилипала.

- Ой, ли?

- Дурачок, нашёл что спросить, конечно, побежала бы. Гоша и на «петухе» (пятая скорость) рыбачку бы не догнал.

- Похвальная откровенность! Позвольте ещё вопросик по теме.

- Подкоп под меня повёл?

- Полноте Вам! всего лишь логический ряд. Так можно?

- Ну, чаво уж, ляпи (бессовестно цитатнул из анекдота)!

- Часто Туманчика ненаглядного вспоминали? Тоска-кручина одолевала?

- Ха-ха-ха! Удивись – нет! Иногда аж стыд забирал: «Милой, подружка, к тебе и бледным воспоминанием пробиться не может. Весело выручалочке геофизиков здесь живётся!». Бью на опережение: расскажу, расскажу Туманчику о его временном забвении. Съел!?

- Не сомневался, продолжайте.

- Конечно, не сомневался – не мимолётный флирт случился. Будто сам не знаешь: на профиле весь в работе; вечером в палатку ввалился, не на нары залёг… Да что я, словно человек тундры не нюхал, тебе бытовуху полевую расписываю. Или тебе любопытно, как я трусы стирала?

- Умеете Вы, Светлана Владимировна, человека в краску ввести! Однако признаюсь, приходилось с такими непосредственными штучками в палатке живать многоместной, что операциями с нижним бельём меня не удивишь. Для справедливости замечу, дабы не бросить тень на моих бывших дам-коллег, упомянутые демонстрации интим-товаров имели место на производственной практике. Хотя посмотришь иногда, что на бельевых верёвках трепыхается в общественных дворах  и на балконах, не хочешь, а подумаешь: этот рай для фетишистов ни в какое сравнение не идёт с парой скромных трусиков простодушной студентки над печкой в палатке.   

-  Да, тебя, вздумай, срезать и бесстыжим вопросом – себе дороже – всякие пакостливые истории в твоей памяти прямо-таки на боевом взводе стоят. Не обижайся, шучу.

-  На часики посмотрели?

- Да, пора мне, ребята ждут.

- Тогда, один вопрос и разбегаемся.

- Только один.

- Один, один, у самого дел полно: «Детишек, птенцов своих, вспоминали?».

- Представляешь, не хвалюсь, но совесть моя оказалась сильнее скучаний сердечных по Туманову. Вроде уж заснула, а она цап так тихонько: «Ребят-то бросила. Согласна, к любимому мужу полетела, имеешь право, в отпуске тем более, но положа руку на сердце, по сути – бросила?».

- О, Светлана Владимировна, не буду пускаться в рассуждения: плохо это или хорошо, сколько было поколений воспитано, как в песне поётся: «раньше думай о Родине, а потом о себе». Хотя такие люди были, есть и будут во все времена и без всяких призывов и песен. Они константа. Остальные – величины переменные, барахтающиеся между бытиём и сознанием. Я не слишком пафосно?

- Если женщину хвалят, подобные переживания излишни. Ты ведь хвалишь меня? Хвалишь?

- Хвалю, хвалю. Летите. Заждались Вас школяры.



*  *  *  *  *



Гошу я встретил весной  девяносто первого года в Певеке, гостинице Чаунской ГРЭ. Ветер перемен уже задувал вовсю. Привычная жизнь рассыпалась, отступала, как Аральское море от бездумной деятельности человека, оставляя в тундре и тайге обезлюдевшие прииски и посёлки. Два гиганта, казалось бы, неколебимые на своих золотых постаментах, «СЕВЕРОВОСТОКЗОЛОТО» и «СЕВВОСТГЕОЛОГИЯ» разваливались на глазах. Более прозорливые люди, заранее почуявшие: дело пахнет керосином! определив по некоторым признакам приближение «великого перелома», успели без суеты и спешки, в комфортных условиях отчалить на материк. И когда этот «керосин» полыхнул, большая часть из оставшихся уже вынужденно попёрла на земли предков порядком, вернее до гола, общипанная известными инфляционными фокусами. Не в одной семье можно было услышать: «Всё, что нажито непосильным трудом – коту под хвост!», а что у каждого зверя под хвостом известно. Побей меня бог! признаюсь, я часто злорадствовал, слыша отсылаемые проклятия на голову Севера. Ага, - с презрением думал я, - когда купались в деньгах, в обеспечении по первой категории, на материке строились кооперативы, они блаженствовали. Вся их любовь к суровому, однако, денежному краю укладывалась в поговорку: «Сестра должна быть богатой, а жена здоровой». И странное дело, хорошие северные люди стали меняться на глазах, стала скукоживаться их широта души, испаряться честность. Впрочем, ничего странного, когда нет денег, и ложась спать, не знаешь, что ты будешь есть завтра, закон джунглей вступает в свои права. Как сказал один журналист (не буду утверждать, что это его мысль): «Хороших людей не стало меньше, стало меньше возможностей быть хорошим». Чёрт с ними! я о другом. По-настоящему было больно таким как Гоша. Они вросли в Север. Они не представляли жизнь без балка, скрипящего от навалов пурги, железной печки, костров отогревающих промороженные ледяными ветрами руки, пусть относительной, но свободы от суетливой жизни. Что поделаешь, наступило время прагматиков. Его сотка, вечно шлёпающая по кочкам разболтанным траком (слыша эти звуки, мы узнавали трактор Гоши даже в темноте сентябрьской ночи), с торчащими из бокового окошка удочками, кажется теперь в памяти любимой игрушкой из далёкого детства. Кстати, за всё время встретил лишь двоих человек, которые, отработав установленное себе время, вернулись на материк. Один, не скрывая цели, не прикрываясь красотой сурового края и романтикой, сказал: «Заработаю, и через три угода уеду». Мужик сказал – мужик сделал. Другой, приехавший добивать до пятнадцати лет (срок, дающий северные льготы) северный стаж, тоже уехал. Но Север, Чукотка его пленили. Только слово жене: три года и вернусь, не позволило ему остаться. В одном из писем он признался: «Я вспоминаю Чукотку, как голубую планету». Он был причудливой смесью реалиста, прагматика и романтика. Эх, живущим на материке, не представить, сколько людей на Севере проходит через твою жизнь.   


Гоша не понимал происходящего, что всё летит в тартарары. Он держал мою руку и, смотря удивительно чистыми, детскими глазами, повторял:

- Женя, что происходит?



*  *  *  *  *



- Это, правда? так и было?

- Да, Света.


- Мне за него страшно. Он только внешне, словно иссечённый временем камень, намертво вросший в тундру, а внутри он совсем беззащитный.

- Ну, так-то уж не идеализируйте.

- Я не о высокоморальных качествах, у всех есть недостатки. Как же тебе, бестолочи, точнее объяснить? Ага, вот, есть животные эндемики, они живут только в одном месте. Уничтожь среду их обитания, им конец. Но, если для цветка, зверя окружающий мир, проще говоря, возможность есть и размножаться, то для человека он - сама его душа. Да, ты, сам так думаешь. Я твои мозги пургами продутые лучше тебя знаю.

- Если знаешь, чего вопросами изводишь? обзываешься ещё!

- Э, нет, для сохранения интриги нахожу силы кое-куда свой нос не совать. За бестолочь прости. Но ты всё равно бестолочь.

- Возможно… только я никого не предавал, не бросал, не был равнодушен к чужому несчастью, не лез вперёд по головам.  Было дело,  ошибался, трусил, знавал яд медных труб, за что совесть грызёт нещадно, но по большему счёту  стыдиться нечего. Признаюсь, есть в памяти случаи, пусть не всероссийской славы, однако они, словно ракушки, привезённые с моря из отпуска, греют душу, возвращая к дорогим сердцу дням.



- Ой, расскажи, не скромничай. Или ты хочешь, чтобы девушка сдохла от любопытства?

- О грехах не желаете?

- Нет, не хочу отнимать хлеб у твоей совести.

- Спасибо, иначе б распилили меня бы Вы вдоль и поперёк. Слушайте.

Производственную практику я проходил на Колыме. Забросили нас в глухомань без троп и дорог с одной целью: выявить аномалию, подтверждающую залегание полиметаллических руд. Времени было в обрез. Накатывала скоротечная осень, уже первые заморозки следили тонким ледком по тихим заводям бойкого Таскана. Иногда выпадающий снег, казалось, намекал: «Ребята-а-а, я скоро, как социализм приду – всерьёз и надолго». С базы экспедиции на каждом сеансе связи, с каждым днём всё более эмоционально, интересовались: «Зацепили? Буровые станки гнать?». Понятно, причина не в нас - мы ж её здесь не закапывали! но чувство вины, что из-за неуловимости аномалии руководящие боги до самого Магадана грызут в переживаниях подушки, слегка отравляло наши будни полные самоотдачи на трудовых рубежах. Мы с моим рабочим шли первыми – рубили просеки под магистрали и профиля, ставили пикеты - точки геофизических наблюдений.

- Я знаю, знаю!


- Прекрасно, хоть такой прок от Вашего пребывания в тундре.

- Язва!

- Неосмотрительно клеймите - я злобен и мстителен! Хотел Светлану Владимировну ещё разок в тундру отправить, да теперь в раздумьях нахожусь.

- Не язва, не язва, продолжай.

- Рубились мы, со шнуром мерным бегали от зари до зари, да аппетит геофизический всё на пятки нам наступал. Нас-то двое, их пятеро. Без всякого закона подлости, по закону колымской осени, повалил снег. Тихо, плавно опускались на тайгу огромные лохматые снежинки. Красиво, если не учитывать, что от малейшего толчка лиственницы щедро делись белыми одеждами, засыпая нас с ног до головы. Сухой снег, конечно, не подспорье работе, но ты хотя бы не увлажняешься с каждой минутой, а тут более серьёзная напасть – потеплело, бывшая красота обратилась в снежную кашу. И стояли сиротиночками бесприютными я и Василий (рабочий), смотрели на природы безобразие бессердечное и молчали.

- Затянувшись пару раз размокшей беломориной, Вася коротко бросил:

- Сваливаем!


- Я попытался заразить его энтузиазмом с примесью апелляции к   разуму, - Василий, полтора км мучений, и нам останется на завтра лафа - пикетов натыкать.

- Бросив потухшую папиросу на предательски отсыревший снег и, по таёжной привычке, тщательно отутюжив её носком сапога, он поучительно сказал, - Я привык работать, но не мучиться. В шахте приходилось не в такой жиже купаться, только не с дуру, по делу. Пошли.

- На удивление себе, я спокойно ответил, - Иди. Я добью один.

- Он тебя оставил одного?!

- Ну, третьего, как Вы могли понять, с нами не было.

- Предатель!

- Не горячитесь. Собственно он был прав, но: « у молодости…» помнишь мои слова, объясняющие твоё решение выручить геофизиков?

- Сравнил! Вдруг медведь? Ногу вывихнул?

- Не скрою, мысль, о встрече с медведем маячила и весьма не бодрила меня. Само место имело унылый, гнетущий вид. Знаешь, встречаются у природы ландшафтно-растительные композиции, напоминающие жутковатые окрестности около избы Бабы-яги. Собственно, повстречайся медведь одному или двоим, решающее значение для нашего здоровья имело не количество захватчиков его территории, а настрой зверюги, уравновешенность или вздорность его характера, или спонтанная агрессивность: не ндравятся мне энти парни! Один в маршруте - не событие.  Инструкция запрещает одиночные маршруты. Но документ, написанный кровью – теория, никоим образом не влияющий на  извечный некомплект исполнителей в полевых отрядах. Мало того, многие её пункты виделись утопией на фоне деятельности экономии средств.  Ходить полевичкам одним по горам и долам давно стало привычным и обычным делом.  Ладно, довольно профессиональной прозы, прорубился я к конечной точке, вымокнув до последней нитки. Вдобавок, на обратном пути, срезая угол, пришлось два раза пересечь Таскан. Так как, целомудрие нормальной влажности моих одежд изрядно потерпело от мокрого снега, то я штурмовал водную преграду несколько бесшабашно, отчего булькнул с камня по грудь на первой же переправе.

- Простудился? заболел?

- Что Вы! подобные мелочи организмы полевиков переносят не тяжелее, чем укус комара. Рядовое событие: упал – отжался и - вперёд! Идём дальше. Притопал к палаткам. В душе праздник. Прорубился, створ как струна, нигде не вильнул! Где мой начальник? – горю отрапортовать: задание выполнено! Смотрю, дымок лишь из нашей трубы тянется, выходит не усидели на шиле, на профиля рванули. Да-а-а, как сказал Алексей Максимович: «Безумству храбрых поём мы песню» - на муки отправились. Аппаратура электроразведчиков дюже влагу не любит, а сегодня атмосфера вредоносными парами насыщена через край. Намаются ребята, к бабке не ходи! Чу! голоса на противоположном берегу у брода – возвращаются голубчики. Хотелось кинуться, трудовой победой поделиться, но благоразумие посоветовало:

- Приятель, на рожи их посмотри - сплошная злость и страдание, они же тебя, не вникая в природу твоего восторга, на раз могут утопить, как помеху на пути  к сухой и тёплой палатке. Кстати, на счёт сухости ещё можно согласиться, с теплом, однако, ты заблуждаешься. Забыл правило? - пришёл первым – затопи всем печки.

- Ты же сам мокрый!

- Светлана Владимировна, таков закон. Тем более, пришёл первым – радуйся - сегодня ты у Фортуны в любимчиках, а радостью надо делиться в твёрдой валюте – заботой о ближнем. Вам приятно было входить в палатку, нагретую стараниями Томки?

- Одной мыслью жила: доползу до нар, сниму к чёрту болотники и протяну ноги к горячей печке.

-  Теперь представь, ты насквозь мокрая, продрогшая, возишься с растопкой, ждёшь, чтобы стылый сырой воздух палатки набрался тепла.

- Прекрати, мне стыдно.



- Не имел цели повергнуть Вас в краску. Продолжаю. Немного осталось досказать. Бросился я к щепкам-прутикам, быстро подпалил и на улицу. Пока они наискосок длинный, местами глубокий брод пересекут, печки малиновыми станут. Тяга – зверь! Сухая лиственница – дрова – в аду от зависти черти дохнут! О сладкий миг! дождался своего часа, доложил Володе (нач. отряда): магистраль прорубили, можно за профиля браться.

- Почему прорубили, а не прорубил?

- Вы думаете, употреби я сказуемое в единственном числе, магистраль стала бы длиннее или на ней пикеты появились?

- Но…

- Света, наши дела с Василием в данном случае никого не касались. Причём, он был отличным мужиком и работягой. Характер, правда, тяжеловат. Ничего, без домашнего психотерапевта, притёрлись постепенно. Разговорчивость за ним не водилась, если скажет что, то по делу. Раз умаялись, магистраль по крутому каменистому склону проходила, вылезли на хребет почти на карачках, ну и решили почаёвничать. Место замечательное: ветерок комаров сносит, чуть спустись – дрова, заросли стланика; из-под камней вода сочится, нам же не ведро надо, кружки четыре быстро накапает. Высосав баночку сгущёнки, каждый из своей дырочки, под чаёк «со слоном» и лепёшку, разомлели. Лежим на сухих моховых подушках. Он беломориной  дымит, я на облака смотрю, жизнью наслаждаюсь. Тут он мне без всяких вступлений говорит:


- Запомни, Женя, придётся на золоте работать, в руки эту дрянь не бери. Если же нашёл самородок, захотелось рассмотреть, то потом зашвырни подальше и никому не говори. Расскажешь –  затаскают, устанешь доказывать, что не припрятал. А додумаешься, по честности, принести, да не дай бог, половину, отрезанную ножом бульдозера от целого, долго будешь головой об стену биться, проклинать свою глупость. Здесь «внутренние госорганы» тебе кишки на руки намотают, задолбают вопросом: «Куда вторую половину дел?». Я на золоте двадцать лет отмантулил. Сам уберёгся, хорошие учителя были – дальстроевские кадры, зато крепко помню, как некоторых дружков таскали-возили куда надо.   

- Извини, может ты прогнулся под него, не хватило духа высказать ему, что он… ничего тут пафосного нет, предаёт вас?

- Светлана Владимировна, поверьте, мой трудовой порыв, героическая рубка с практической точки зрения, ей-ей, виделись молодой дурью. Но, знаете ли, здесь какая ситуация, рабочий сила наёмная, его личная задача отработать, перекантоваться лето, а дальше наши пути-дороги врозь. Его, собственно, наши проблемы не волнуют. - Ты, главное, обеспечь меня работой, чтобы простоев не было, чтобы копейка шла, на харчах не экономь, - думает и говорит он, - а всякие подвиги, посягающие на охрану моего труда и здоровье, мне ни к чему. От идеи, так сказать, он в стороне. Бывает, попадаются неисправимые романтики с мальчишеским задором, готовые на любые авантюры, вникающие во все проблемы, горящие душой за дело. Разный народ попадается. Эх, об этих таёжных, тундровых мужиках побитых судьбой писать,  тысячу книг не переписать, никакой детектив, закрученный, против пьес жизни не устоит! Мы же, техники, инженеры, «народ государев», обязаны службу справлять с рвением и усердием не корысти ради, а токмо по велению долга и сердца. Светлана Владимировна, то была молодость. Ладно, пора закругляться.

- Подожди, аномалию зацепили?

- Зацепили, голубушка, зацепили! Видели бы Вы наши сияющие рожи, слышали бы короткую, звучащую как: мы это сделали! радиограмму: «В пределах такой-то магистрали, таких-то профилей, на пикетах №NN выявлена аномалия. Направляйте буровые станки». Да что говорить, всё в строчках песни:

«Для геолога нет большего счастья,
Чем умыться найденной нефтью»

Растравили мне душу. Потянулись воспоминания. О! продлю сей сладостный миг, одним, весьма для Вас занимательным анекдотом.

- Точно! про баб!

- Ну-у-у… почти, о лукавом женском коварстве.

- Если о шурах-мурах - на фиг! - Туманова пожалей. Я ему все показатели душевного равновесия всмятку сделаю!

- Вы же сказали: «Страница перевёрнута».


Светка злобно прошипела:

- У меня ещё записная книжечка есть, доверчивый кролик.

- Клянусь: только производственные отношения.

- Хорошо, послушаем о твоих отношениях.

- Начинаю. Рук не хватало. Магниторазведка покрывала площадь по чайной ложке. Наконец на наши завывания в эфире: горим! пришла спасительная РД: «Сегодня вертушкой прилетит специалист».   

- Ха-ха-ха, - издевательски засмеялась Светка, - радист-то, или кто там, ловкач, меня нюх не подводит: специалистку вам сбагрили! А потому сбагрили, что участок небольшой, скоро сезон тю-тю и  мужика сдёрнуть не откуда, иначе бы давно утешали, допустим: «Иванов Иван Иваныч вот-вот отработает, на каком-нибудь ручье Корявый, участок. Ждите».

Туманов верно говорил: «Скоро Вы постигните работу тонкого механизма нашей организации».

- Подумаешь, бином Ньютона! Наслушалась ваших разговоров, поняла: хотя они хорошие, даже замечательные работники, но в поле от них проблем хватает. Тебе ли не знать? – палатку ставь отдельную; уголь разгружать не пошлёшь; кайлить вмёрзший трактор только сумасшедший заставит. Достаточно?

- Хвастушка! По закону жанра можно сообразить, что специалистка прилетит.

- Ты меня не зли. Я уже подзавелась. Туманчика пожалей. Мало того, придётся выслушать твою мерзкую блудодейскую историю.

- Ещё не выслушала, а уже блудодейская!

-  Чёрт с тобой! пусть будет мерзкая. Жду.

- Столько было лирических вступлений-отступлений – улетучились, сбили настрой! Ладно, поехали. Прилетела «четвёрка», доставила нам палочку-выручалочку. Хорошенькая. Глаз огнём горит. Только-только из отпуска вернулась, впечатления через край, за границей, в соцстране, побывала. Холостая, сил хоть отбавляй. На следующий день, без раскачки, приступила «целину поднимать». Кусок того участка препоганый. Кочки выше колен. Сухостой, валежник. Явно землица на мучения нам создана была. Последний профиль береговые скалы цеплял. Так мы такой акробатике подверглись, что чуть в Таскан с  Василием не улетели. Веришь, закончили там свою работу, перекрестился.

- Слезу гонишь?

- Ненавязчиво склоняю Вас к оправдательному приговору магнитчице. Встань на её место: несколько дней назад в Западной Европе на дискотеке в мелькании стробоскопа зажигала и - опа! мы в лесу пьяного Берендея. Наша смена декораций, скажу Вам, разбалансирует и стойкую натуру продавщицы пивного ларька.
Признаться, наших дам (забыл, случай не подходил, одна уже имелась) я баловал. Морозцы градусник заметно погнали вниз. Утром из тёплого спальника не на залитую июльским солнцем кухню выскакивать. Волевое, скажу, упражнение. Я в те годы ещё зарядку после подъёма делал, водой ледяной на реке по пояс умывался. Значит, прежде чем: руки выше, ноги шире, Ваш большой друг и поклонник заходил в палатку к девчатам, бодро приветствуя: доброе утро! живы? Из-под многослойных укрытий, через своеобразные дыхательно-вентиляционные шахты вместо ответа, выползали вялые и страдательные вздохи. Для поднятия духа мерзлячек я, запуская руку…

- Ты, ты, пользуясь беззащитностью девочек, скованных спальниками и страхом перед ожидающей их холодрыгой… Ох, мерзавец, ох мерзавец… и Туманов… хаживал он… дура! чуть не пристрелила. Надо было рвать и метать, рвать и метать, пока он своей задницей все твои лужицы, в обрамлении миленькой зелени, по сопке не расплюхал!

- Я, я… я за такое Туманова на месяц… не-е-ет – на год!!! повышать квалификацию в Москву отправлю!


Командировкой на повышение квалификации мужа я так, на пушку взял, пуганул. Чего там повышать? Синус-косинус и прочая тригонометрия с румбами и координатами, что при Петре Первом, что сейчас, что через тысячу лет, чем была, тем же и останется. Не посылали топографов ни на какие курсы. Хотя, если вынести за скобки Большой Театр, Третьяковку и прочую культуру, то водки попить можно и в Посёлке без турпоездок за счёт предприятия. Понятно, неприглядное дело на девочек обманом нагонять страху, да обидно, ёлки зелёные, коли тебя за курощупа держат! 


- И-и-и… паразиты вы-ы-ы… и-и-и… мужики-и-и-и-и.

- Светочка Владимировна, не ревите, дослушайте.

- Как вы в своих полях практиканточек… и-и-и-и…

- Не успокоишься, организую второгодника в подопечном классе!

- Продолжайте, милый автор, продолжайте!

- Милый автор всего лишь ласково трепал их за носики, весело крича, - Ого, горячие! живые наши тётки, живые!

- И всё? правда?

-  Честное пионерское!

- Верю. Дальше.

- Дальше, растопив им печь, шёл на берег Таскана делать зарядку. Кроме всего, воды им принесёшь, дров, полочку под хохоряшки женские соорудишь. Хлебные обязанности на себя взял – ландорики на весь отряд пёк. Володя, начальник отряда, смотрит на мои тимуровские старания, усмехается. Как-то мне говорит:

- Ох, Евгений, разбалуешь подруг себе на шею. Женщины предела желаниям и мечтаниям не имеют.

- Я, надо признаться, ещё свято верил в чистоту снегов и слов, а по сему, коротким: Володя, ты не прав, защитил прелестные созданья, тем самым отвергнув житейский опыт старшего товарища.

- Умница!

- Спасибо! Прошло несколько дней после упомянутого разговора. Погода наехала, словно враг народа наколдовал, то снег мокрый,  то морозец налегает. По тайге ходить одна морока. Кочки проклятущие снежными шапками по ногам шоркают; снег, ледышки за голенища сапог валятся; валежины скользкие, куда ногу ставить, и ангел спаситель советовать не возьмётся. Не работа – маята. Однажды утром, подкрадывается ко мне кошечкой бывшая отпускница и игриво, с томными нотками спрашивает:

- У тебя на инструменте ведь есть уровни?

- Конечно! как без них? основное правило: пузырёк на середину.

- Здорово, - выдыхает она, таинственным шёпотом продолжив,  - и на магнитометре тоже есть.

-  Целых два, - блеснул я эрудицией.

- Надо же, студент, а столько знает, - мазнула она моё самолюбие лестью.

- М-27 (тип магнитометра) не раз видел, не в лесу живём! – с достоинством бывалого полевика пошутил я.

- Тогда, мне кажется, извини, я уверена, ты легко научишься выполнять магнитные наблюдения. - Глубоко вздохнув и закатив от страдания глаза, она уронила голову на моё плечо, со слезой застонав, - Там такие чёртовы кочки! Пожалей меня, выручи, пробегись по восточным профилям.

- Светлана Владимировна, поверьте! я сначала, как бы оправдываться начал, мол, из-за нас электроразведка и так не полным ходом идёт, не успеваем. Потом пронзило: тебя пытаются использовать, одурманивая примитивнейшей лестью, надеясь пробудить жалость. Не скрою, легкая досада расстроено чмокнула губами: такие интимные интонации, взгляды – всё игра корысти! О, же…

- Ха-ха-ха, хватит в каждой главе талдычить: о, женщины, вам имя -  коварство! Кстати не надо доверяться памяти. Не ленись, заглядывай в первоисточники – имя нам – вероломство! Ха-ха-ха, прелесть девочка! Имя не скажешь?

- Ни в коем случае! все реальные участники событий, надеюсь, живы, здоровы и прописаны на Колыме. Такие вот сюрпризы судьбы.

- А, представь, время идёт, вдруг, случайно, в инете наткнутся на твоё пасквильное творение и сговорятся приехать к тебе лицо беспринципному компиляторщику расцарапать, набить.

- Меня голыми руками не возьмёшь! Притворюсь маразматиком, паралитиком – постоят, посмотрят, плюнут да уйдут… Знаешь, пусть приходят, лишь бы все были живы.
   
               
      
       
               

Глава – Сын


Ученики неплотной массой скапливались перед дверью класса, где должен быть урок английского. Девчата таинственным шёпотом обрывали возможные вопросы каждого подошедшего:

- Тихо, там Светлана Владимировна.

Зная грозовую ипостась мамы-Светы – СВТ, первым приходило в голову то, что кто-то не мелко нашкодил. В таких случаях, законное основание пройти на место занятий с вежливым: здрасьте, теряло юридическую силу, подобно многим гарантиям государства своим гражданам в военное время. Проще выражаясь: тигр сам решал, когда позволить жертве войти к нему в клетку. Однако растерянность на лицах одноклассников и интонация предупреждения моментально склоняли к иной мысли: у Светланы Владимировны большие неприятности.


Справедливости ради, спешу заметить, положительные эмоции и причины их породившие Светлана таила несильно, да особенно и не пыталась их скрывать, а вот печалившее и тревожащее её старалась по мере сил не афишировать. Конечно, она же не матёрый разведчик, некоторые переживания (как в «Пурге», «Таблетках») в одиночку она победить не могла. Хотя, так или иначе, подобные события имели оттенок общепоселкового характера, и металась душа Владимировны в страданиях не только по себе несчастной.


Школьный звонок (эх, скольких он вёл на плаху за домашнее задание, принесённое в жертву приятному препровождению времени; скольких он спас от очередной «пары», записи в дневник: «Завтра с родителями в школу!») оторвал взгляд Светланы от почтового конверта в руках. Она подняла голову - за столами никого не было. Услышав проникающие из коридора слабые звуки голосов, она, как мамочка, заходящаяся переживаниями, что дитё бедное не ело аж целых полчаса, кинулась к двери, распахнула её, торопливо приглашая малость оторопевших питомцев: «Заходите, детки, заходите!». Детки не двинулись с места. Нежность голоса, заплаканные глаза, смесь радости и боли на лице мамы-Светы сковали растерявшихся учеников, которые не стройно выдохнули: «Светлана Владимировна…». Она засуетилась, забегала платочком по лицу. «Проходите, садитесь, проходите» - извинительно повторяла она.


Класс тактично молчал, зная, что любые сострадательные порывы излишни, что перед его лицом Светлана Владимировна соберётся, сгруппируется, направив эмоции в управляемое русло. Ко всему, никому не были известны предпосылки и причины столь необычно растрёпанного состояния мамы-Светы. Нет, за прошедшие годы Светлана не стала менее откровенной в своих переживаниях, или притупилась острота волнительных мыслей о шатающемся, где-то по своей тундре, мерзавце Туманчике. Нет, просто опыт уже не позволял «бурям в стакане» выплёскивать без меры содержимое наружу, ограничиваясь каплями тоски. Конечно, сенсационные новости из разряда: по связи сказали: «Жди своего мужика завтра!» выносились на её светлый лик без утайки.


Светлана, постояв у любимого окна, вернулась за стол. Обведя глазами класс, она сказала:

- Живи мы в большом городе, я бы вряд ли так раскрылась бы перед вами. Большой город дал бы мне передышку, он бы постепенно доносил правду. Но  в нашем маленьком посёлке любая новость становится общественным достоянием без сенсационных сообщений по радио и в газете. А, то, что я сейчас прочитаю вам, надолго затмит все местные темы и станет обсуждаться людьми взахлёб и наперегонки. Собственно меня волнует не глас народа, а вариации пересудов доходящих до ваших ушей. Перед всей школой я конечно с отчётным докладом выступать не собираюсь, но вы – мой класс, вы - часть меня и, я считаю, обязана рассказать всё, как есть. Что делать с тем, что вы узнаете, уже дело вашей совести. – Помолчав, она продолжила, - По окончании десятого класса, вам будут торжественно вручены аттестаты зрелости. Не возникал вопрос: «Какой зрелости?». Мы что, яблоки, груши – осень пришла, оформляй – созрели! Разве можно сказать о парне или девушке, раскрой они на пять образ Печорина: «Здорово написано! – к взрослой жизни готов». Ерунда! Человек, случается, жизнь проживёт, но, кроме как справкой о смерти, ему на том свете и похвалиться будет нечем. Или из напутственной речи клишированное выражение: «Вы вступаете во взрослую жизнь!». Получается, детишки до выпускных экзаменов жили в мире, отгороженном от всего происходящего вокруг, как в заповеднике? Песенка, помнится, в нашем детстве была: «Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу». Всё вы видите, слышите и немых не изображаете. Человек, появившись на свет, уже попадает в мир взрослых. Других миров не существует. Невозможно в одной банке уберечь друг от друга сахар, соль и воду – напрочь смешаются. – Светлана достала письмо из конверта. – Да, урок мой последний, кому не интересно – можно идти домой.

Никто не двинулся с места, ничего не сказал, но глаза парней и девчат говорили: «Светлана Владимировна, мы с Вами!».

Светлана, прежде чем прочитать письмо, рассказала о Татьяне, как произошла встреча Туманова с ней, что было в купе проводницы.

- Светлана Владимировна, - послышался удивлённый голос, - это же измена.

Светка вскочила и, оперевшись на сжатые кулаки, подалась вперёд.

- Измена? Измена – это когда на дне рожденья жены муж с её подругой в туалете!

- Но он же любил, к Вам спешил, и вдруг с первой попавшейся женщиной… Не понимаем…

- А вы задумайтесь, какая жизнь, доля выпала этой первой попавшейся женщине, что там, в вагоне произошло.

- Невозможно любить - и такое! – почти прокричала одна из девочек.

- Мог бы объяснить: жену люблю, как буду смотреть ей в глаза? В конце концов, он не единственный мужчина в мире – другого бы подыскала. Он ведь рассказал о вашей любви, что случилось что-то страшное, непонятное с Вами, - поддержали её подруги.

-  Вот вам и экзамен… на человеческую зрелость, без бумажного аттестата, - с заметной издёвкой медленно произнесла Светлана. Опустившись на стул, она примирительно сказала, - Хотя, извините, на вашем месте, думаю, я бы так же негодовала. Но представьте, не хрестоматийный герой чистый делами и помыслами, а ваш малолетний сын, рассказывает вам, что в туалет на улице кто-то бросил щенка и он, боясь расстроить мамулечку испачканной одеждой, вытаскивать его не стал. – Светлана потемнела лицом, - Если бы Туманов отказал Татьяне и, хвалясь своей верностью, ждал от меня жарких благодарностей, я, и не знаю, смогла ли быть с ним. – Без перехода Светлана с болью произнесла, - Высокую плату иногда жизнь берёт всего за несколько лет счастья.

- Светлана Владимировна, это письмо от неё? Совесть заела и покаялась?

Светлана замотала головой, уронила лицо в ладони и заревела.

- Она умерла…, у неё остался сын…, наш сын.

Девчата бросились к ней, окружили, молча поглаживая вздрагивающие плечи Светланы. Они не знали что сказать. Причина, по которой она не имела, детей, вернее боялась родить, конечно, со временем всем стала известна -  такое и в большом городе не спрячешь. И вот теперь судьба даёт ей сына, но сына неродного, сына Туманова и женщины, которую она никогда не видела, которая…         

Светлана, угадав их мысли, вскинула зарёванное лицо.

- Это мой, мой, мой сын! Я полечу и заберу его! – затем, словно испугавшись, что они станут отговаривать её, она суетливо принялась разглаживать письмо по сгибам, просительно повторяя, - Послушайте, послушайте и вы согласитесь: он мой.
Она стала читать письмо. Сначала голос её срывался, дрожал, но с каждой новой строкой он креп.


Света, я уверена, что Туманов рассказал тебе обо мне… всё рассказал. Уверена, ты поняла его и не держишь на меня зла. Вы спасли меня. У меня родился сын. Я дала ему имя отца. Как только я узнала о своём неизбежном конце, я стала рассказывать сыну, что очень далеко у него есть ещё одна мама –  мама Света, которая любит его так же сильно, как я. Извини, много не могу писать, тяжело. Самое главное: я обо всём договорилась, тебе надо приехать,  уладить небольшие формальности и забрать сына… нашего сына. Ты, конечно, поняла, если письмо у тебя, значит, я умерла. Поцелуй за меня сына.
   

С последнего стола поднялся здоровущий махровый троечник Иванов. Он не сильно был способен извлекать корни квадратных двучленов, но своим не математическим умом он извлёк из услышанного главное:

- Светлана Владимировна, если кто при мне хоть что-то вякнет о Вас, я ему табло разнесу.



*  *  *  *  *



Светлана садилась на стул, вставала, опять садилась. Внутри всё бурлило и взрывалось от одной мысли: сейчас приведут её! сына. Дверь открылась, она, повернувшись на её скрип, замерла. На пороге стоял мальчик, точная копия Туманова, только с карими, как у Татьяны, глазами. Светлана подошла, опустилась на колени.

- Здравствуй. Я твоя мама.

- Моя мама умерла.

- Нет. Я скажу тебе страшный секретный секрет: она не умерла, она во мне.

- Почему тогда она не осталась со мной?

- Это не объяснить – так устроена жизнь.

Мальчик заплакал.

- Я маму люблю. Я скучаю без неё.

- Ты счастливый - у тебя две мамы. Вот я обняла тебя, но это и мама обняла; я смотрю на тебя – и мама моими глазами смотрит на тебя. Мы вместе будем любить тебя, звать с улицы обедать, ругать, что ты кошку таскаешь за хвост и ковыряешься в носу…

Внутри Светки ухнуло обвалом в горах: «Вы, там, на верху, вы не имеете права отбирать у него ещё одну мать! На себя мне наплевать, но я - его последняя, последняя, чёрт вас всех дери, мать!».

Мальчик, несмотря, что руки Светланы до боли сжимали его, тихо прошептал ей на ухо: «Я догадался – это ты не умрёшь».

- Как ты узнал? Кто тебе сказал?

- Один дядя во сне.

- В белых одеждах?

Он засмеялся.

- Почему ты смеёшься?

- Он тогда тоже засмеялся, когда я так спросил.

- В чём он был?

-  В старом ватнике, старой солдатской шапке. Потом его лицо стало, как у дяди Вани, нашего соседа. Я спросил:

- Ты Бог?

- Он ответил, - Да.

- Почему ты тогда дядей Ваней пришёл? Он же выпивал, с женой ругался и, когда не замечал, что я рядом, плохие слова говорил. 

- Но он же делал тебе свистульки из ивы, лодочки из коры, помогал твоей маме?

- Да.

- Значит, он был добрым?

- Да.

- Если в сердце человека есть хоть маленькое местечко для доброты, то я живу в нём.

- Зачем ты мне приснился?

- Ты скажешь ей, что она не умрёт.

- Кто? Моя мама?

- Нет, твоя…

Он растаял. Я, испугавшись, проснулся и заплакал. Мама пришла ко мне. - Тебе приснилось что-то страшное? – спросила она. А я только плакал, повторяя: она не умрёт.



*  *  *  *  *



Земляки, пассажиры ИЛ-18, пребывали в обалдении с момента, как увидели Светку в зале ожидания с неизвестным мальчиком, заметно смахивающим на Туманова. Её сияющее лицо и слова, брызжущие радостью и гордостью: «Это наш с Туманчиком сын!» превращали  интригу в парадоксальную взаимоисключаемость. Женщины и даже мужики до того загрузились логическими блуканиями мозговых извилин, что, что совсем невероятно для каждого северянина, не ловили тревожным ухом сообщения информатора о погоде на трассе. - Туманов, - рассуждали они (ох, гусар был, а смотри, нецелованную выцепил!), - допустим, оставил след на материке. - Ага, и теперь Светочка, сияющая от счастья, не может надышаться на плод греховной ночи, вдобавок откровенно хвастаясь им. - А что? покаялся, вымолил прощение… - Ну-ну, так лишь мужик может рассуждать, ставя себя на место Туманова, тая надежду увидеть такой бразильский карнавал на лице Светки. Да, хоть, вообрази себе подобную ситуацию в семье, где жена наидобрейшая и всёпрощающая женщина, вдобавок горячо любящая мужа, сомнительно ожидать праздничные искорки в её глазах. Зная характер Светланы Владимировны, однозначно, отголоски трёпки ненаглядного, молчавшего столько лет о статусе: папочка де-юре, будьте уверены, не просочились бы, вырвались на информационную ниву посёлка. – Ерунда! Она своих детей заводить боится, а тут – бац – подарок судьбы! – Позвольте, столько молчал, значит – соврал! Кстати, не забывайте,  Владимировна своих-то учеников до того приучила, что решись кто на еретический поступок утаить от неё правду, то товарищи с ужасом восклицают: «Ты соврал СВТ?!!!». -  Точно! Мой, было,  набрехал ей, не помню по какой причине, так она его месяца два, не совру – тактичная женщина - без свидетелей, жучила. – Послушайте, она, что – святая и справка есть? Примеров куча:  впала в тоску, подвернулся понятливый мужичок – хлоп! – и готово. – Голова-а-а, и она так о Туманове думала в объятиях ловкого утешителя, что ребёнок прямо один в один на него похожим получился.



*  *  *  *  *


Пожалуй, достаточно поисков истины досужливыми пассажирами. Как ни крути, люди они сторонние и ошеломление Туманова (на буровой, где Мальвина, он был в тот знаменательный день) им не чета.


*  *  *  *  *




Прохождение радиоволн было препоганое  – магнитная буря, северное сияния вместе или раздельно, чёрт их знает, безраздельно хозяйничали в атмосфере. Приёмник VEF-202 шипел, извинительно попискивал и был полезен, как «Грюндик» у героя Жванецкого: «А сейчас на нём кошка и «Маяк» с трудом». По рации пытались передать пробуренные метры, но потеряв терпение от бесплодных попыток, бросили микрофон на стол.

- Бесполезно, выключай, - сказал старшак.
 
Туманов придвинулся к рации.

- Я везучий – докричусь!

 Фортуна мгновенно оценила амбициозность самозванца, лезущего в ряды её партии. Рация, потрещав помехами, голосом Николая, радиста экспедиции, очень членораздельно произнесла: «Света улетела за сыном». Далее пошли писки, трески, которые резко смолкнув, уступили место новому сообщению: «Свяжемся вечером. СК». 


Ха, обескураженные пассажиры! да я не в состоянии найти слова,  подходящие для описания выражения лица Туманова, а уж обрыв всех нервов у него внутри и подавно. Извините, Александр Сергеевич, даже Ваша характеристика Ленского, поражённого  вероломством смычки друга и ветреной Ольги, здесь слабовата. Где тягаться силой страстей розовощёкому романтику, напичканному сумрачными мудростями немецких философов, с нашим парнем, насквозь продутым чукотскими ветрами и изрешеченным огнём глаз Светланы Владимировны. Но из глубочайшего уважения к Вам и потому, что Вы не просто классик, а просто - наш Пушкин, любовно пограблю:


«Не в силах Ленский снесть удара;
Проказы женские кляня,
Выходит, требует коня
И скачет. Пистолетов пара,
Две пули – больше ничего -
Вдруг разрешат судьбу его»


Ха-ха-ха, какие кони, какой кровопролитный джентльменский набор?! Туманов, на фиг (простите, эмоции захлёстывают!), имел мыслей в голове не больше чем чучело полярной совы. Вернее они имелись, только слово: сын, сильнее влияния дыхания Снежной королевы на моральный облик Кая, сковывало его центральную нервную систему и кору головного мозга. Других, присутствующих на связи, вдарило не меньше.


Фортуну (женщина она) залил краской стыд, выпустивший совесть, с торчащими на метр клыками. Надежда и Любовь в один голос взялись её корить:

-  Парень-то, любит, страдает, тоскует, за малейший лоскуток надежды хватается, а ты его к своим полномочиям приревновала. То же нам богиня! – дрянь ты последняя.

- А чего он…

- Чего-чего! – он не уверенностью в выигрыше по лотерейному билету электромясорубки или миксера бахвалился, он с судьбой боролся!

- Судьба горько вздохнула, - Блин, кто-то где-то насвинячит, напаскудит, а мне отдувайся, глотая обиду.

- Обида зло сплюнула, - Спохватятся, признают заслуженность обвинения, да обратно не выпускают гады, и (анатомия и у богов классическая) через прямую кишку прёшь к белому свету раз за разом. Ух, до чего осточертела мне эта спелеология!

- Фортуна сдёрнула с глаз повязку, - Девки, ну простите, занесла гордыня! Сейчас помогу мальчику, насколько позволяют обстоятельства подвластные мне. О, слышите? (донёсся звук летящей «четвёрки») – летит милой! У нас быстро ошибки и признают и исправляют.


Вертушку сегодня не ждали. Её звук, всегда будоражащий сердца тундровиков, не тронул одного Туманова, вперившего застывший взгляд в прямоугольник самописного плаката: «Сегодня рекорд – завтра норма!». Губы, еле-еле двигаясь, выпускали слова вновь и вновь читаемого то ли призыва, то ли предупреждения, добавляя к пламенному тексту: «Сын Светки – норма». Вздрогнув от удара ладони старшака по плечу, он увидел, как другая рука положила перед ним на стол мешочек с привязанной к нему картонкой, несущей адрес-приказ: «Туманову. Срочно!». Он, пришпоренный своей фамилией рядом с мобилизующим словом: срочно! выхватил из ножен на поясе нож и, минуя возню с завязками, отмахнул верхнюю часть судьбоносной бандероли. Содержимое, думаю, озадачило бы многих. Туманов, словно страшась нарваться на змею заводя руку в мешочек, извлёк вполне обычные предметы, но короткая радиовесточка делала их сочетание трагикомическим. И так, не считая письма от Светика в руке адресата, на столе появились: бутылка водки, брусок хозяйственного мыла и метра полтора капронового фала (считай верёвки).

Туманов ткнул пальцем в зловещий комплект.

- Это для меня?

 Старшак сморщил лицо и поскрёб макушку.

- По моим сведениям предпосылок заиметь висельника, кроме тебя, в бригаде не имеется. – Не дотянув до конца роль, он захохотал, - Это Витька, дружбан твой, не иначе, придумал. Он и садиться не стал, на леске в режиме висения спустил почту. Рожа у него аж светилась от задуманного прикола. Значит, хорошие вести. Ты письмо-то читай, пока не свихнулся. Не, если повеситься горит, то давай, намыливай, только, чур! водку не пей – какая там тебе от неё польза? Признаюсь, страсть не люблю поминать из початой бутылки, открытой покойником.

Безразличие к его гибели и откровенная мелочная практичность, потрафляющая щепетильной брезгливости старшака, пропахшего соляркой и прочими ГСМ-ми вывели горемыку из ступорозного состояния. Очнувшись, Туманов проявил завидную мудрость:

- Позови Маль… Любовь Николаевну – от мужиков в таких делах толку мало.

Старшак, вытолкав двух бурил, пожирающих глазами пузырь, отправился в столовку.


Сердце Туманова то бухало, то замерев на мгновение, млело, мягко колыхаясь в груди. Читая в десятый раз короткое послание ненаглядной на конверте письма от неизвестного отправителя: «Письмо всё объяснит. Там ничего секретного. Люблю. Целую» (на линиях обратного адреса была лишь незнакомая ему подпись), он видел поверх строчек милое ему лицо.

Вошла Люба. Сев напротив, она участливо спросила:

- Мандражируешь?

- Любовь Николаевна, она за сыном полетела! Чьим сыном? Прочтите письмо – я чего-то духа не наберусь. Возьмите, Света написала, там ничего интимного нет.

Люба вскрыла конверт, прочитала письмо. Её слёзы капали на листок, как у Светки на тетрадь Ирины.

- Как у тебя с Татьяной  вышло? – с трудом выдавила она вопрос.

- Татьяна?! – почти закричал он.

- Умерла Таня. Сын у неё остался. Твой сын. Рассказывай.

Замолчав, Туманов медленно опустил голову, точно в неё вошла неподъёмная по тяжести  мысль. Не глядя на Любовь Николаевну, он дрожащим указательным пальцем нерешительно показал на потолок, сдавленно прошептав:

- Мы со Светой ждём результатов анализа пробы. Вдруг они там, на верху, зная, что проба положительная, послали нам сына в утешение?

Люба вдарила кулаком по столу.

- Сбрендил? Татьяну-то за что? Или: и так сладко пожила – довольно, поделись счастьем. Сынок маленький – быстро к новой мамке привыкнет.

- Нет, так неправильно!

- Ты, парень, выбрось эту хрень из головы – у тебя есть сын! Соображаешь? - сын!

- Он, улыбнувшись, протянул: сын, словно прислушиваясь к долгожданному в их семье слову. Но тут же, с силой проведя ладонью по лицу, стёр улыбку, грустно выдохнув, - Жалко Таню!

Любовь Николаевна похлопала его по руке.

- Что поделаешь – судьба. Хотя, мужику трудно женское понять, Таня вырвала у неё самое дорогое – материнство. Она среди всей грязи сберегла душу, выносила под сердцем ребёнка – своё продолжение. Бессонные ночи, мокрые пелёнки, все заботы на одни руки - от чего некоторые дуры бегут, аборты делают, бросают детей – для неё были самыми счастливыми днями. Даже неизбежная смерть оказалась перед ней бессильной. Для матери страшная мука  думать, что будет с детьми, когда они останутся одни одинёшеньки на белом свете. А Тане, умирать было не так страшно, она знала: у сына есть мама и отец. Понял, Туманов?

- Всё равно, как-то это несправедливо.

Люба открыла бутылку, плеснула водку в кружки.

- Давай, помянём Танюшку.

- И Виолетту. Если бы не она… ох, страшно и подумать.

- Кто она?

- Стюардесса. Вернула меня из Норильска в Москву. Через несколько дней после нашей встречи, она сгорела в самолёте, спасая пассажиров.

- Ну, земля им пухом! Не зря девчата жизнь прожили.

Помолчав, Любовь Николаевна с чувством шлёпнула ладонью по столу.

- Знаешь, Туманов, что не справедливо и от чего обидно?

- От чего?

- Вот спасла она мужика или тётку, а сама погибла. А ну,  счастливчик выживший – дрянь последняя - и будет жить поживать, пока сам не сдохнет, памяти доброй по себе не оставив. Вот, что обидно!

Налив по второй, она потрепала Туманова по плечу.

- Хватит грустного. Бабушка мне говорила: «Не любят они, когда по ним часто и долго горюют да тоской исходят. Лучше  помяни, порадуйся за них, что можно только добрым словом вспомнить».

Второй приём зелена вина, поднял душевную повариху на иной эмоциональный уровень. Несколько раз, толкнув мизинцем капроновый фал, она захохотала.

-  Ох, и шутники вы мужики, на всякие смешные пакости горазды! Женщине в голову бы такое не пришло. Ладно, как положено, по третьей – за сына, за Светку – и пойду, оглоедов буровых кормить. - Опрокинув кружку, Любовь Николаевна встала, но тут же села и, опершись щекой на кулак, тихо ласково сказала, - Всё будет хорошо – вы заслужили своё счастье. Слышишь, Туманов, заслужили.



*  *  *  *  *



Сон Туманова.


Туманов еле дождался ночной смены. Ему не терпелось остаться одному. В бригадах не было гостевых балков. Случись, кто приезжал, как Туманов, по работе или водители-рейсовики, влипнувшие в пургу, да и прочий тундровый народ, все спали там, где имелись свободные нары. Частенько, при плотном комплекте бригады, утром приходилось уступать нагретое место хозяину, отбарабанившему ночную смену. Доложу вам, не худший вариант, спали и на лавках в столовой, если число нечаянных оккупантов превышало количество свободных сот в буровом улье. Ладно, дождался наш неожиданный отец желаемого одиночества. Укрывшись полушубком, он лежал, свернувшись калачиком, и смотрел на большущий портрет Сьюзи Кватро, мастерски выполненный в карандаше неизвестным талантом на листе ватмана. Смотрел он, значит, на затянутую в кожу кумиршу рок-поклонников и видел вместо её грифельных глаз серо-голубые  очи Светланы Владимировны. Вдруг он, приподнявшись, стал крутить головой и метаться взглядом по многочисленным самострельным полочкам. Туманов явственно почувствовал запах антоновки. Убедившись – здесь нет, встав на колени, принялся шарить рукой под телогрейкой, заменявшей подушку. Ничего не было, даже завалявшихся сухофруктов. За его спиной послышался нетерпеливый скрип стула. Он резко повернулся, крутанувшись на коленных чашечках. – Ба! знакомые всё лица! – радостно воскликнул он, обнаружив возникшую за время розыскных работ компанию приятную в столь нежданном-негаданном для неё месте и, причём, со своей мебелью. За уютным круглым столом, покрытым вязаной скатертью с замысловатыми растительными узорами, и висящей над  ним бронзовой керосиновой лампой под стеклянным молочного цвета  расписным абажуром, он с многообещающей приятственностью обнаружил: Светлану Владимировну, бабулю-дачницу из электрички; ту же бабулю, но с хатангской пропиской; шамана с бубном и стоящим перед ним аппаратом Морзе; экспедиционного радиста Николая, лицо которого, как закольцованная реклама, являло попеременно то его лик, то бабули. В центре стола лежала колода замусоленных карт. Туманов азартно потёр руки, взял свободный стул и нацелился под бочок ненаглядной. В тот же момент в воздухе организовалась рука Иваныча, усадившая под общее напоминание: я сказал – напротив! бойкого бокогрея на положенное ему место. Бабуля-дачница усмехнулась:

- Ишь, браваду на себя напустил, гонорится милок, а в душе-то всемирный потоп.

- Николай (радист), поцеловав изящную ручку Владимировны, обратился к ней с заметным сожалением, - Видите ли, Светочка, поскольку это сон вашего прыткого дружка, то он и подсадил Вас в нашу компанию. Поверьте, из лучших побуждений, Вам сейчас здесь не надо быть. Нет, нет, слово чести, не будет упругих студенток, жаждущих любовной романтики на суровых чукотских сопках; не всплывут тени ресторанных побоищ из-за не поделённой местной прелестницы и прочие далеко не эпические полотна холостяцкого периода молодого строителя коммунизма.Откроюсь, у Вас впереди свой сон и, позвольте пошутить, перекрёстное опыление видений добавит только лишнего тумана.

- Светка, брызнув слезами, залепила кулаком по столу, - Я рожать хочу, детей много хочу!

- Сердитая бабуля из Хатанги погладила её по животу, - Будет, дочка, будет, всё будет. Смотри, как будет.

Живот Светки стал расти на глазах. Она застонала, заохала от самых приятных толчков в жизни – толчков растущей день от дня внутри неё новой жизни – её ребёнка. Светлана, задыхаясь слезами, радостью, томящей болью от резких движений ребёнка, сдавленно прошептала, - Сейчас рожу.

Бабуля махнула рукой; живот исчез.

- Экие вы с дружком скорые! Извиняйте, Светлана Владимировна, жизнь такая лестница (не как в больнице, хе-хе), на которой надо на каждую ступеньку ногу поставить.

- Светка захлюпала носом, - Не обманете?

Шаман саданул колотушкой по бубну. Аппарат Морзе встряхнулся своим металлическим существом и погнал ленту, шустро отбивая сообщение. Когда он, резко остановившись, доложил: принято! товарищ духов оторвал кусок ленты и, расшифровав точки-тире, прочитал: «Всё будет хорошо – вы заслужили своё счастье. Слышишь, Туманов, заслужили».

- Светка осторожно поинтересовалась, - Я не ошибаюсь, ненаглядного успокаивала женщина?

- Сама Любовь Николаевна! Или, столь достопочтенная дама Вам не авторитет?

- Владимировна взяла деловитый тон, - Не хочу обидеть Любу, но, поймите мои волнения, хотелось бы, видеть кого-нибудь из вас гарантом женской интуиции.

- А, до этого, что ты видела? - взвились возмущением бабули.

-  Светка с плаксивой недоверчивостью противопоставила нервному демаршу святых своё сомнение, - Вы мне снитесь. Утро настанет - улетите – с чем я останусь?

-  Шаман почесал колотушкой у себя за ухом, философично проронил, - Женщина, однако. – Затем, взяв колоду и потасовав её, открыл перед Светкой две карты, - Смотри, глупая нерпа, десятка и туз – фигурка нерпы с детёнышем и записка. Мало?


Светка, потупив глазки, молча, перебралась на колени Туманова. Потёршись щёчкой о щеку милого, она застенчиво шушукнула ему в ухо:

- Когда я проснусь, обязательно будь рядом.

- Туманов, заверив, - Буду! – скорчил умилительную рожу и ласково попросил, - Побудь трепетной ланью в дремучем лесу, пожалуйста.

 Все ипостаси святых заалели румянцем. Шаман, хитро блестя глазом, заканючил:

- Побудь, побудь, у нас в тундре лань не водится, хочется диковинного зверя посмотреть.

Туманов протянул ему кукиш.

Заклинатель духов, пробормотав, - Не хотелось бы тревожить, да интересно, - крикнул. - Эй, духи тундряные, покажите тройку, семёрку… и даму пик! - Тут же из колоды вылетели три карты и легли перед ним рубашкой вниз. Глаза шамана-костореза полыхнули жарким огнём параллельно с восхищённым выдохом, - Какомей! вот она, какая лань трепетная!

Бабули ловко сгребли карты и вернули их  в колоду. Николай, постучав указательным пальцем по краю стола, с осуждающим презрением спросил:

- Знаешь, как это называется?

- Как? – коротко излил шаман недовольство пресечением своей любознательности.

- Порнофилия!

- Клевета! я бы рассмотрел всё хорошенько, запомнил, а потом вырезал бы самый впечатляющий момент из бивня мамонта.

Рядом с косторезом возник индеец. В одной руке он держал здоровущее долото, в другой молоток. Ткнув пальцем в колоду,  потребовал:

- Дайте мне любую из трёх карт с ланью… хотя, нет, ту, где дефиле   – надо на тотемном столбе Великую Бобриху изобразить.

- Бабули глубоко сокрушились, - От, нехристи, ни стыда, ни совести!

- Николай, грустно вздохнув, обратился к Светке, - Я же говорил, что не надо Вам здесь.

Светка укусила Туманова за палец.

- Мерзавец, я ещё не видела остальные карты! Не сомневаюсь, там кишит голыми бабами.

- Николай поспешно её заверил, - Поверьте, там всего одна ба…, извините, дама  - Светлана Владимировна. Вы же не заподозрите нас в том, что нашу колоду мы купили в поезде у глухонемого коробейника?

Светка в приятственном смущении опустила головку, завозив пальчиком по столу.

- Я вам верю, только с ребёночком не надуйте.

- О-о-о-о! – как от зубной боли взвыли бабули и хлопнули в ладоши.

Светка растаяла.

Туманов зажмурил глаза. Тая зыбкую надежду, он подумал, - Возможно, благонравные бабули переместили Светика в малодоступное для моих рук место, но стоит мне её позвать, ненаглядная непременно откликнется. – Засунув голову под абажур лампы, он утробным голосом возвестил, - Я – раб лампы. Я здесь, о моя повелительница! – Бабуля-дачница шлёпнула его по спине. – Ты нам ещё керосин на скатерть пролей. Нашёл где дурака валять! – осадила она новоявленного джина. Притянув голову верного слуги к столу, бабуля с укором спросила, - Не узнал? – мама вязала. -  Туманов заплакал, - Как же я сразу не разглядел! Вот же, по полю причудливых веток-завитушек и листьев, рассыпаны яблоки. А там, бледные пятна от зелёнки - мы кота лечили и разлили, нечаянно, мама очень расстроилась.

Николай поднял руку.

- Товарищи святые и язычники, гражданин Туманов получил нужный душевный импульс. Предлагаю, послать его отсюда куда подальше. Кто за?

- Искусный Дятел за (ага, значит, так художественного древоточца зовут), но хотелось бы карточку получить, - проявил свою настырность индеец.

Бабули в сердцах плюнули.

- Дятел…

- Искусный, - гордо поправил он упущение старых скво.

- Да нам чихать, всё одно - дятел! Тебе же, охальнику краснолицему, без разницы, что та, что другая, лишь бы на бревне вашем бабёнку выстругать. Так вот, ты у нас на кворум не влияешь, бери долото в руки и дуй в свой вигвам. А для образчика на тебе карточку: итальянский мастер, «Рождение Венеры» называется. Не Светка, конечно, но не хуже.   

Индеец исчез. Шаман в обиде грохнул в бубен.

- Это так вы коренные народы севера уважаете? копытка вам на обе ноги! Сколько ещё будем загранице кланяться? Был на материке, куда в музей не сунешься, везде очередь, а интурист так, свободно, прёт - гости, уважать надо, лицо государства держать! Выходит, я не лицо государства, меня можно и без картинки оставить? – Не переводя, ругнувшись по-чукотски, он привёл отягощающую историю, - Довели гордого сына тундры, на унизительную хитрость пошёл. Смотрю, то ли корейцы, толи вьетнамцы, экскурсия зарубежных друзей. Ага, сходство имеется, я к ним пристроился, авось просочусь. Слышу, - Вы куда? - Я, - В гости к вам, из страны утренней свежести! – Да, зоркая бабуля на входе стояла, говорит, - Я, милок, этих свежестей видела-перевидела, но чтобы в мехах с ног до головы, да с двумя ножами на поясе, извини, первый раз вижу. – Я ей честно, - Так и так. – Она, - Не могу, ты лучше в этнографический музей направься, там тебя не то что пустят, а в экспозиции соответствующей пригласят постоять. – Как, необидно после этого за землицу чукотскую?      

- Бабули стушевались, - Эко, право, смотри, дискриминация откровенная образовалась. Обидели луноликого, давай ему Родена всучим, что в Эрмитаже стоит. Конечно, не настоящего, копию уменьшенную, пусть себе вырежет костяную с неё. – Николаевна, засмущалась, - Ильинична, уж дюже срамная каменюка. – Брось, в Библии сюжеты расписаны, в том же Эрмитаже картинки висят, что «Развод по-итальянски» против них так, «Приключения Буратино». – Они дружно тяжко вздохнули, - Хорошо, что мы во сне Туманова, иначе бы за речи наши крамольные не миновать нам разжалования через аннигиляцию. В мужском сне пребывать нашей сестре чрезвычайно опасно для целомудрия – жуть, какие озорники!   


Шаман, пробормотав, - Смотря, какая сестра попадётся, - сгрёб копию «Вечной весны» и слинял с рисунка ткани сна.

Телеграфный аппарат подвинулся к Николаю и выстрелил короткой ленточкой-сообщением: пора!


 Туманов стоял в саду под окнами дома. Он знал, где он, но тут же и забывал, вспоминал и забывал, вспоминал и забывал. Солнечный свет, перекрашенный оловянным небом, пробуждал тоску. Небо, воздух, окружающие предметы - неподвижная гнетущая серость. Он знал, там за домом железная дорога, но ни стука проходящих поездов, ни свистков маневрового тепловоза, ни вечного ора диспетчера по громкоговорителю сюда не доносилось. За садом, за другими домами, он точно это помнит, шло шоссе с вечным гулом машин – ни звука.  В саду стояли ветвистые яблони. Изредка с них падали листья, только грустного шороха при касании других листьев, падения на землю слышно не было. Это была не тишина. Тишина может наступить и кончится, её границы – звук, здесь границ ничто не обещало. То было время, которое ушло, которое никогда не возвращается и немо к нашим крикам о прощении, сожалении, проклятии. Всё ушло, всё поздно. Безмолвие, вечное безмолвие. Он сделал шаг. Одновременно с ним сдвинулся на шаг дом, яблони, весь сад, мельчайшая пылинка. Он хотел прижаться к стене. Окружающее вновь последовало с ним. Он резко повернулся на месте. Ничто не изменило своего положения. - Я не сделал шаг, - догадался он. – Суть шага - движение, вперёд, назад, но движение. А мой оборот бег по кругу, беличье колесо. – Он захохотал, - Безнадёга, я попал в безнадёгу! не уйти, не убежать, даже не прикрыть спину. Вдруг на ближней яблоне из листьев сложилось лицо Светланы, а листья стали опадать только с него, становясь чёрными, обнажая старые корявые ветви. – Она уходит, она умрёт! – закричал он. Безмолвие. Ни звука не пробилось в уши. Он начал закрывать глаза. Я ничего не смогу сделать. Тому, что лежал под яблонькой, просто повезло. Чудо. Он никуда не бежал, не стремился, просто лежал, а ему повезло. Показалось? Маленькая жёлтая искорка сверкнула на мокрых, готовых сомкнуться веках. Нет, не может быть, здесь всё, от земли до неба серо. Не может быть! Он резко открыл глаза, весёлый жёлтый свет ударил в них. Сделав невольно шаг назад, почувствовал, как упёрся в стену дома. Там, за  редеющим от падающих листьев лицом Светланы он увидел маленькое, желтеющее боком яблоко. Он почувствовал запах антоновки. В барабанные перепонки вонзилась боль от собственного крика, - Я вспомнил! я вспомнил!         
 
Бывает в жизни, проживешь с человеком рядом не один год, а вспомнить собственно его не чем. С другим сведёт судьба ненадолго, и скажет он немного, но самое главное, точно дорогу верную укажет на перепутье. В один из полевых сезонов работал у нас парень. Как-то на чаёвке поведал он нам свою историю.
Несколько лет назад я служил здесь, на Чукотке, в Анадыре и Угольных Копях. Понравились мне севера ваши, решил после дембеля домой не ехать, прямо с армейки на работу водителем устроиться. Ну, считаю дни; масло молодым; альбом в чемодане – к демобилизации готов! По ночам и девчата сниться перестали, вижу только, как по зимникам на своём «Урале» пру через снежные наносы. В курилке, понятно, трещим о гражданке, планы, мечты свои друг перед другом расписываем. А был у нас прапорщик, точно старшина из фильмов о войне, спокойный рассудительный, умный мужик. Видно, услышал мои трели мечтательные, надо сказать, остаться здесь я один решил, и говорит мне, - Ты, вот, что, дуй на свой завод, в цех, куда на работу бешеную, вредную заманивают гарантированной квартирой. Сколько там? три года надо оттрубить? ничего, потерпишь, пролетят, не заметишь, а жильё зато получишь бесплатно. Здесь люди упираются, на кооперативы копят, в отпуск поедут по родным и знакомым скитаются, а ты приедешь – вольный человек! Надо – уехал, захотел – вернулся. Будут с деньгами трудности – чихать тебе! - взносы делать не надо. Поверь, ещё наслушаешься, как с семьёй, с детьми не то, что у друзей-товарищей, но и у родных в отпуске кантоваться. Запомни, север от тебя не уйдёт, а квартирка по глупости твоей может уплыть.
Признаюсь, горело у меня, свербело, шило в заднице по самую ручку сидело, но послушал, уехал, заработал в проволочном цехе за адский труд двухкомнатную квартиру. Шустрым я оказался - в первый же год женился, папой двойняшек стал. Ха, три года! дети появились, время точно в трубу полетело. Хотел деньжат подкопить, жена, умница, сказала: «Хватит, мне здоровый мужик нужен, едем на твои севера. Я выдержу». 
- Держится? – спрашиваем.
- Прикипела! – засмеялся, - и пурги нипочём.

Он вспомнил. Кино. Накатанный сюжет. Он проездом в городе, где живёт старая любовь. Встречает знакомого. Тот даёт ему телефон, говорит, что она не замужем. Он звонит. Договариваются о встрече. Стоит на старом их месте час, другой. Понимает, не придёт, испугалась: годы; подурнела; ведь он помнит её той, молодой, с распущенными волосами. Уходит, бросив цветы на скамейку. Она не испугалась. Вспомнив, что он любил антоновку, заходит к тёте за яблоками. У тёти приступ. Скорая. Аптека. Время ушло, но она верит – ждёт. Бежит к месту свидания. Видит брошенные цветы. Всё, уехал. Яблоки выпадают из рук, катятся под ноги прохожим. Ничего не видя за слезами, медленно идёт по краю тротуара. Он останавливается, бежит назад. Его гонит надежда и смутное предчувствие возможной беды. У скамейки её нет. Он поднимает яблоко, мысленно говоря: осколок разбившейся надежды, и видит её. Бежит к ней. Она делает шаг на проезжую часть. В последний момент, успевая, он хватает её за руку. Мимо проносится автомобиль. Конец.

Они с девчатами выходят на улицу. Туманов слышит обрывок разговора: « Ты ничего не понял! Да, надежда умирает последней, но чаще её убиваем мы, остановившись перед последним поворотом, за которым она терпеливо ждёт нас».

Туманов застыл. К яблоку ползёт огромная гусеница. Откуда она? Осень. Вся дрянь замоталась в белую паутину и давно спит. Яблоко  срывается с ветки, скачет по сучьям и падает в его ладонь. Он с силой сжимает его. Оно визгливо кричит. Туманов просыпается. Его рука сжимает пальцы Любови Николаевны. Она, вырвав руку, с чувством шлёпает его по лбу.

- Ну, знаешь, - выдохнула она, - я чуть от испуга не обделалась! Быстро собирайся, с наливом в посёлок поедешь, Волгина приказала. Петька прилетит, добьёт линии.

- Он, ошалелый со сна, с недоумением спросил, - Зачем? немного осталось, доделаю.

Люба заплакала, - Дурачок, сына скоро встречать. Или хочешь в пургу вляпаться и закуковать у нас с недельку?
               


*  *  *  *  *


Прочтя телеграмму, Людмила Сергеевна впечатлилась похлеще Светки, авиапассажиров и Туманова. Опустившись на пуфик в прихожей, она вновь прочитала немыслимый относительно её дочери текст: «Электричкой 13 – 40 приеду сыном». Конечно, побывай Светлана дома год назад, радость была бы безмерная, но прилетала-то она две недели назад! Все медицинские знания врача-психиатра не позволяли верить в фантастические сроки  появления внука на свет. Пожалуй, здесь лишь спятивший медик,  восхищённый ударными темпами мамочки, мог воскликнуть: «Ай да Светка!». Разум Людмилы сопротивлялся, ему был отвратителен наполнявший его ералаш мыслей, как у особо выдающихся пациентов, претендующих стать жильцами дома скорби. Он на остатке сил просипел: «Проверь рефлексы. Убедись – мы нормальные». Привычным движением она потянулась туда, где должен быть молоточек, но рука, скользнув по ткани платья, упала на колено. Разум не спасовал, приказав: «Возьми обувную ложечку, смотри какая она массивная - штучная работа». Людмила, последовав совету, положила ногу на ногу и засадила винтажным предметом по чашечке. Рефлекс сработал блестяще! – нога взбрыкнула чуть ли не до головы, а туфелька замшевым снарядом саданула в потолок. Разум выдохнул: «Фу, отлегло. Быстро звони Володеньке. До его прихода продержусь».


Владимир Иванович прочитал телеграмму. Грустно вздохнув, он,  не сказав ни слова, принёс из их спальни почтовый конверт и вложил в руку жены. – Это  письмо от Тани, проводницы, ну, с которой у зятя вышло. В нём все ответы, - сказал он.

- Понятно, - процедила она, с презрением продолжив, - девочка не удержалась, и сынок стал обузой.

Такое в их семейной жизни случилось впервые. Иваныч, грохнув кулаком по столу, заорал:

Ты сначала прочти! А…

Людмила взвизгнула перепуганная вспышкой мужа. Подобный шок испытал бы пастух, если бы самая смирная овца вдруг встала бы на задние копыта и послала его по матушке. Не менее Людочки струхнул от своего эмоционального всплеска и Володечка. Он, обхватив её за плечи, горячо и торопливо зашептал в завитки волос на шее:

Прости, прости, письмо тяжёлое - там беда, горе, а ты вдруг такие слова.    

Людмила заревела, - Её посадили?

- Иваныч замер и ровным голосом произнёс, - Таня умерла.

- Но, как, как её сын оказался у Светочки?

Он сел напротив неё за стол.

- Татьяна это письмо написала мне. Она, узнав, что смертельно больна, заранее позаботилась о сыне. Родственников у неё нет, поэтому, что бы он не попал в детдом, она оформила все документы и договорилась о передаче его Светлане.

- Светочка знала? Почему ты молчал?

- Нет, Света не знала. Только после смерти Тани работница опекунского отдела могла отправить ей письмо. Таня оставляла, пусть и безумную, но надежду на выздоровление и боялась её отпугнуть. Понимаешь, она как бы отрезала все пути на счастливый исход, сообщая всем нам о своём решении.

- Как она нашла тебя?

- Она знала город, где я живу, фамилию, где работаю – что проще? Письмо нашло меня быстро – в нашей милиции Туманов я один.

- Когда оно пришло?

- Два года назад.

- Господи! я бы умерла от этой ноши.

- Признаюсь, не весело было. Да тут не одна ноша. Надо будет  памятник поставить и ездить ухаживать. Хорошо, что она, оказалось, недалеко жила – несколько часов вся дорога. Приедут ребята в отпуск, соберёмся все и отправимся поклониться, помянуть Таню - маму внука. Вот жуть, какая девочке судьба выпала!   

 - Людмила схватила мужа за  руку, торопливо проговорив, - Жуть, Володечка, жуть, а он нам внук, внук, наш внук!

- Вдруг её лицо заледенело, пальцы впились ногтями в руку  Ивановича. Прикрывая род ладонью, она с ужасом, озарённая той же страшной мыслью, что и Туманов, медленно прошептала, - Светочке нашей утешенье перед… анализы… должны … вот-вот…

Подполковник не был суеверным, в церковь тайком не ходил, но, как говорится: «В окопах атеистов не бывает», именно эта дума изводила его с момента получения письма Татьяны. Он стыдил себя: «Таня, Таня – она-то причём?», однако родительский эгоизм,  своё ближе, брал верх, и он с силой вдавливая кулаки в глаза, мотал головой, твердя: «Нет, нет, нет!».

- Иванович накрыл своими ладонями ладони Людмилы, не стараясь скрывать общую с ней тревожность, попросил, - Ты только постарайся держаться, пока Света не уедет.

Она грустно улыбнулась.

- Не будет получаться – зареву, а за слезами чего хочешь можно спрятать.   
         


*  *  *  *  *


   
Опустив голову, Светлана шла вдоль рыночных лотков. Востроглазая бабулька ухватила её за рукав. Бойко прорекламировав свой товар, она намекнула на некоторую задолженность, образованную ненаглядным эгоистическим погружением в свои мелкие проблемы и изощрённой капризностью:
 
- Девица-красавица, а вот яблочки наливные – пепин шафранный – себе в убыток торгую! Твой-то милой отказался тогда: ишь, антоновку ему подавай, пепин же и даром не надо! Зря я его упрямца своенравного гирькой не отоварила. Сама прикинь, от фрукта дарёного нос воротит, слышать, чего говорю, не слышит -  своё на уме - сипит дурной: «Моя Светка родила?». За его любовь и печаль великую только язык ему с платформы и показала.

Светка остановилась и медленно подняла глаза на торговку. Вместо бабули она увидела радиста Николая, протягивающего ей вяленого хариуса.

- На, не отравленное, угощайся! Извини, могу только одно дать на двоих, такое правило, - говорил он, улыбаясь. – Сын не в счёт, у него своё яблоко впереди.



Светка, почувствовав запах антоновки, проснулась. Электричка набирала скорость после остановки на дачной платформе. Напротив неё сидела бодренькая старушка с лукошком, обвязанным чистым платком. Похохатывая, она, заговорщически поглядывая на Светку, сыпала в ухо соседке:

- Он обалдел, зашипел вроде змия придавленного: «Не могла она родить – я про кости не забыл!». Ха-ха-ха, представь, пылкий  сластолюбец, прежде чем под одеяло нырнуть, кости мечет: шесть-шесть выпало – шашку наголо - и вперёд!      

- Соседка, смущённо прыская в кулак, притворно осудила фривольности товарки, - Ох, Ильинична, ты и горазда на бесстыжее. Ладно, малец спит, так барышни бы постеснялась, вон как на тебя посмотрела.

Ильинична, взглянув на Светку, откровенно фальшиво, изобразила всем, чем возможно, великое удивление. Помогая рукой управляться с отвисшей челюстью, она еле-еле прошамкала:

- Значит, волхование-то сплоховало, ребёночек таки получился. Ой, не могу, глупый вы народ, если боженька чего решил, от него магами и чудодеями не отмахнёшься! Вчера не было сыночка, сегодня, будьте любезны, получайте подарочек.

Светлана, всё поняла. Поплотнее прижав к себе спящего сына, она со сквозящей болью проронила:

- Дорогой подарок – Таня умерла.

Бабуся вмиг посуровела.

- Это, дочка, хорошо, что ты за своим счастьем, чужое горе видишь. Нового тебе не скажу – замылили люди, затёрли, всуе упоминая, данные им откровения – «Неисповедимы пути Господни». Дали плод – вкушай и благодари. Да, что не за себя, без лукавства, беспокоишься – молодец.

Светлана про себя усмехнулась:

- Верно ненаглядный говорил: «Всё знают: и мысли, и что будет».

- Верно, верно: «И мысли и дела Он знает наперёд», - подхватила бабуля, смягчая хрестоматийными строками несколько жестковатый оттенок беседы. Ласково погладив её по руке, она, с грустинкой вздохнув, продолжила, - Ты не журись да на меня за резкость не обижайся. Мы ведь от вас несильно отличаемся, только горя чужого и забот на плечах несём не счесть.

Светка почувствовала, что тепло, идущее от сына, прильнувшего к  боку, вдруг превратившись в жар, хлынуло в неё. Страхи, сомнения, боль таяли и исчезали в горячей волне клочьями тумана под утренним солнцем. Она не смело, не с вызовом, а просто полюбопытствовала:

- Яблоко – не секрет провидения – можете сказать?

- Подруга бабули, хлопнула напарницу по плечу, хохотнув, - А, ерунда, мы с Колькой, тоже мне режиссёры интригующие, придумали загадку-подсказку. Сначала-то, ух! как здорово наша придумка понравилась, а потом глядь, особенно после записки  шаманской, вы и без нас справляетесь, не гнётесь. Кстати, милой уже понял. Встретитесь, он и объяснит. 

Светка наклонила голову, пряча улыбку. Еле сдерживаясь, чтобы не засмеяться, вперемежку с предательским фырканьем, она спросила:

- Вам там заняться нечем? развлекаетесь?


- У, дочка, земными стандартами мыслишь! Один из нас сейчас полмира поливает да молнии мечет, а другой, сколько их паршивцев набралось у нас? – ага, тринадцатый на плот лезет, морячков с купальщиками из воды вытягивает,  – хором разрушили подруги Светкино подозрение в легкомыслии небесных тружеников.

Светка хитро прищурилась.

- Только, только… если честно… ха-ха-ха, ну додумалась спросить святых: только честно! Извините, земная я.

- Бабульки слегка засмущавшись, продолжили её вопрос, - За баловство от Вышестоящего не влетает?

- Ага.

-  Сначала, было дело, снимал стружку за самодеятельность. Потом, видит, в жизнь вашу собственно не лезем, рукой махнул:  «Что взять с обрусевших еврея и грека? – русского хоть режь, а поперёк инструкции, пусть по краю, но пропрёт». Ох, грехи наши тяжкие! – не с головы сочинил раб божий Николай:

«Мужик что бык: втемяшится
В башку какая блажь –
Колом её оттудова
Не выбьешь…»

Электричка стала замедлять ход. Бабульки по очереди, погладив спящего малыша по голове, тихо провещали:

- Спи, сынок, ты счастливый – у тебя есть не родная,  но настоящая мама. Когда тебе будет плохо, ты устанешь, ослабнешь верой в то чему и кому верил, ты всегда сможешь спрятать своё лицо в её коленях. Нам пора, - сказали они Светлане. – Вот угощайтесь яблочками, белым наливом. Знаем, встречают тебя там, донесут.

Она удивилась:

- Не антоновка?


- Э, милая, антоновка сладкая, да ядрёная, с кислинкой, пусть малыш и родня чистым сахаром побалуются.

Шустрая пронырливая бабёнка, сидящая на лавке за спинами подруг, любопытным ухом подслушивала их разговор с самого начала, но практичный мозг хозяйки, так и не сообразил о чём конкретно речь. Однако, факты, белый налив в не сезон и таком количестве, привели к мысли: старые хрычёвки приторговывают яблоками. Появление милиционера в дальнем конце вагона навеяло её  предприимчивому уму идею разжиться фруктом задёшево. Она вклинилась головой между оренбургскими платками бабуль и грозящим говорком поставила мат их спекулятивной  деятельности:

- Не отдадите кило пять по сходной цене, сдам вас менту барыжницы.

Николай сокрушился голосом полным кротости и сердечной боли:

- Тебе бы, Климовна, после того, как сын чудом на озере спасся, задуматься, от денег к людям поворотиться, а Боге я уж не прошу, хоть в малом измениться. Мамоне ты поклоняешься, овца заблудшая.

Электричка остановилась. Климовна, забелев от страха лицом,  рванула в тамбур, где с шипением разъехались спасительные  двери. Друзья-подруги, попрощавшись без комментариев короткой речи пастыря, покинули Светлану. Она прильнула к окну – вдруг святые попутчики, как дадут свечой в небо – дел-то у них вечность разгребай, не разгребёшь, да  и позабавиться они не промах. Нет, не улетели, на платформе ей прощально махали руками лихой моряк в бушлате, широченных клёшах, бескозырке с надписью «Черноморский флот» и заджинсованный  с ног до головы весёлый старикан. Светка, догадавшись: это они, послала им вместе с улыбкой воздушный поцелуй.



*  *  *  *  *



  Сын, смутившись от множества глаз, смотрящих на него, уткнулся лицом в ноги Светланы. Она взяла его на руки. Мальчик, ища защиты от непривычного ему внимания стольких  незнакомых, непроизвольно испугано спросил:

- Мама, кто они? Почему они так смотрят на меня?


Мама, слово столь обычное, когда она есть, когда ты каждый день растёшь под её крылом, не задумываясь, говоришь: «Мам, я не хочу кашу», «Мамуль, я на танцы», «Мама, спешу, улетаю сегодня вечером», но до того часа, пока не получишь телеграмму: «мама умерла тчк тетя маша». Всё – возвращается слух: ты слышишь из прошлого её тревоги; глаза по памяти замечают, как она постарела, как махала рукой с перрона, а ты не представлял, что видишь её в последний раз; всполошенная совесть мечется, впивается в тебя – только всё, поздно: «… умерла тчк…».


Светка задохнулась этим словом: мама. Её первый раз в жизни назвали мамой, не ученики мамой-Светой, а сын, сын, пусть не родной, но сын! И его слово: мама, произнесённое пока инстинктивно, от детского испуга, взрывало её сердце, где жила проплакавшая не одну ночь, измученная тоской женщина-мать, для которой жизнь обретает полный смысл, когда её назовут: мама. Светка не заплакала, не заревела, она, вслед за судорожным выдохом, полыхнула счастьем, радостью и ещё, я же не женщина, тем более, мать, чёрт знает какими восторгами. Через дрожащий от волнения смех она успокоила сына:

- Не бойся, привыкай, это твои родные, сынок.

Чуть отстранившись, он недоверчиво спросил:

- Они – все, все мои родные?

- Да, да, да! У тебя теперь есть бабушки, дедушки, тёти, братья, сёстры.

- И они все мои?

- Да, а ты их.


Осторожно повернув голову, он быстро взглянул на новоявленных родственников и, тут же нырнув к уху Светланы, обеспокоенно прошептал:

- Что это за тётя? она смотрела, как ты, когда увидела меня в первый раз.

Светка, подмигнув матери – мол, потерпите, ещё, подождите, таинственным голосом проговорила:

- Уж эта тётя, всем тётям тётя: она моя мама и твоя бабушка.

- Он забеспокоился, - Нам сейчас влетит?

- За что?

- Дядя Ваня похожее говорил, если приходил пьяненький: «Уж моя жена всем жёнам жена – возьмётся пилить – одни опилки останутся». – За тем он, тоном побывавшего в похожих переделках, добавил, - Ничего, не бойся, рядом с ней милиционер стоит.

Светка, представив укрощение «милиционером» скорой на расправу мамы-бабули, засмеялась.

- Вот и хорошо, раз тебе с милиционером ничего не страшно. Давай с родственниками знакомиться? А милиционер, ко всему, твой дедушка.

- Правда?!

- Да! Пойдёшь к нему на руки?

- Ещё бы!

- Светлана, с весёлой укоризной сказала отцу, - Дед, чего ждёшь? – принимай внука!

Баба-Люда не обиделась, образно выражаясь, поставленная дочерью на ступеньку для космонавта №2. – Ладно, -  благосклонно подумала она, - всё же Володеньке сколько пришлось с горькой ношей письма ходить, терпеть и молчать – заслужил. От меня внук не уйдёт, набалую всласть. На лето его из их холодрыги заберу – и пусть попробуют пикнуть. Впрочем, Туманов вообще голоса не имеет – в тундру смоется, а Светочка по-матерински поймёт, согласится, что мальчику солнышко, фрукты-овощи нужны. Однако разум и великодушие одно, а сила женской натуры другое. В момент передачи приза судьбы она бесцеремонно завладела внуком, который поражённый покорной бездеятельностью милиционера, обречённо подумав: и опилок не останется, испуганно пискнул: мама! Родственники (на корабле бунт? – о, дерзостные! посмели роптать?) несмело возмутились: «О, мамуля! О, бабуля!». Иваныч, чувствуя поддержку общественности, взял под козырёк:

- Туманова Людмила Сергеевна?

- Та, прижав к себе внука, с язвительным кокетством напомнила, - Раньше Вы меня Людочкой называли.

- Я на службе, поэтому наши личные отношения и моё отношение к Вам никак не помешают не оставить незамеченным нарушение Вами общественного порядка.

- Чмокнув внука в щёку, Людмила задушевно поведала правду вещей, как старший товарищ детсадовского возраста объясняет товарищу из группы помладше, например, откуда дети берутся, - Не бойся меня – я твоя бабушка. А вот эти крикуны у меня по струнке ходят, но от радости, что ты сегодня к нам приехал, я их прощаю. – Для демонстрации абсолютной власти и силы, которая его держит на руках и целует, она сдвинула товарищу подполковнику фуражку на затылок и дала лёгкого щелчка. Жена дяди Вани со своими опилками и даже зловредный барбос из соседнего подъезда потеряли для мальчугана свой устрашающий ореол – милиционера по лбу щёлкнуть, скажу вам, не на мужа орать или за штанину цапнуть. Он посмотрел на Светлану и, запинаясь, пролепетал, - И… моя… моя … ма...мама?

- Людмила засмеялась, - Шучу, шучу! Я всех, всех и тебя люблю!

Он вдруг погладил её по щеке.

- Я понял – ты хорошая – от тебя больницей пахнет. Когда я приходил с тётей Машей в больницу к маме, врачи хорошо говорили со мной, вкусненьким угощали, давали слушать, как бьётся сердце. Они добрые. Только от этого запаха мне и грустно – мама умерла. - Людмила заплакала. – Не плачь, Света сказала по секрету, что мама в неё ушла – так надо, и теперь у меня две мамы. Тут же без перехода, по-детски непосредственно, он спросил, - Зачем ты так духами намазюкалась? Если бы не они, я бы унюхал сразу больницу.   

Нервы покинули врача-психиатра. Медленно выговаривая, - Я от волнения, что иду тебя встречать, вытряхнула на себя весь пузырёк, - Сергеевна залилась слезами.

Родственники затолкались вокруг Сергеевны и Светки. Одну утешали, другую обнимали и целовали, приветственно тормошили неожиданного внука, племянника и братана. Павлуша, впитавший принципы героев бабулиных (по линии отца) романов, имел  мнение, что мужчина не должен в выражении эмоций уподобляться визгливому щенку, снисходительно посматривал на них со стороны, точно старик на резвящуюся молодёжь. Непозволительно не сказать, отмеченное ещё Тумановым благородство души племяша, осаждало желание  заносчивости, свойственной молодым натурам, словесно осуждать взрослых, кудахчущих, как наивные дочки мелкопоместных дворян, жадно внимающие рассказам кузенов, утомлённых жизнью какого-нибудь Парижа. Однако всему есть предел. Мальчишеское взяло верх, и он, полный возмущения, протиснулся к захватчице-бабуле.

-  Да спустите вы его на землю! дайте братанам обняться! Родственника – мужика! позорите – по рукам таскаете, шагу ступить не даёте.


Муж Елены, Вениамин, внутренне возликовал. Вернулся он из командировки ночным поездом и, теперь томимый недосыпом, усугублённым строгим наказом жены: «Бодро держись! Откуда мальчик может знать, что лицо у тебя кислое не от безразличия к нему, а потому, что ты, бессовестный (лапочка моя!) до утра мне спать не давал»,  старался не выпадать из нарочитой конгениальности остальным. Появление лидера без свиты, следующей в кильватере его эмоций, позволяло ослабить напряжение. Он даже по-котярски разочек зажмурил глаза, не справившись с выплывающими, по-своему эпическими, полотнами беспощадного торжества Ленки, обрушившей переплавленные в страсть тоску и томление по своему мужу, вернувшемуся, согласно её ощущениям, практически из кругосветного плавания (всего-то три дня скитальца не было дома, а мужика чуть на смерть не затоптала!). Скованность ума прострацией вследствие упомянутых приятных изнурений отступила. Веня, принявший без колебаний, мещанской брезгливости плод душевного подвига свояка, как законного племянника, искренне жалея затисканного парнишку, заодно не упуская шанс поскорее закруглить официальную часть, активно поддержал сына:

- Действительно, остыньте, пусть мужики пообщаются. Паренёк уж точно сообразил, что здесь и живым, пожалуй, не выберешься из потока вашей любви. – По тактильному же каналу связи он незаметно послал сообщение Ленке ладонью через её ягодицу, - Ты, давай, моя горячая, сплотись плечо к плечу с мужем, поддержи, а уж отблагодарить за солидарность и сочувствие моему измождённому состоянию  у меня не заржавеет!

Отзывчивая, понимающая Ленка, как и Светка, ценила, берегла своего старательного старателя. Она чутко улавливала сигналы пределов его возможностей и, выражаясь языком электриков, защищала от пиков напряжения Венину энергетическую систему. Пыхнув в него неостывшим ещё с ночи взглядом, Елена усовестила свекровь, которая особенно ретиво осыпала вниманием и ласками  свалившегося, не иначе! по воле небес, внука. Она (свекровь, Изольда Витольдовна), ещё тогда…


Для ясности, что там было тогда, вернёмся в тот вечер, к спящему на диване Туманову и приникшей к нему Светке.


Туманову снился сон. Идёт дождь. Они в пустом чреве ИЛ-76. Его голова на коленях Светки. Он спит, но всё видит и слышит. По опущенной грузовой рампе заезжает «Волга». Выходит Фёдор и подаёт Светке букет роз, усыпанный каплями дождя.

- Намаялся парень, целуй не целуй - не разбудишь. Ты его по шее мокрыми цветами поводи. Знаешь, бывало, осенью на посту в карауле задубеешь от сырости и холода, а тебе за шиворот раз капля! – ух противно, мёртвого и того бы передёрнуло.

Она берёт один цветок  и стряхивает влагу ему на шею и  лицо. Губы почему-то  чувствуют у капель солоноватый вкус.

Странно, - думает он, - шёл солёный дождь?

Над ним склоняется Виолетта и насмешливо говорит:

- Хватит мужика поливать. Смотри, как языком машет, слёзы твои хватает. Захлебнётся ненароком суженый. Буди, никуда твоя вонючка чумазая не денется. У, проходимец, натрескался коньяка вот и дрыхнет. Дай-ка я его. Туманов явственно ощущает несколько профессионально отвешенных пощёчин и просыпается. Приоткрыв глаза, он видит Светку.


Он не закричал, не схватил её в объятья. Он, чуть касаясь, провёл пальцами по её щеке и тихо сказал:

- Света, я успел.

- Я решила, я решила… но я надеялась… ты вернёшься до того…того… , - дрожащим голосом начала она, но не договорив, заревела.

- Так, я смотрю, вы один другого стоите. Эту психопатку, видно, тоже не мешает обработать, взбодрином, - послышался сбоку диагноз Сергеевны. У неё была своя метода в работе с пациентами, впадающими в усиленное раздражение психической сферы или плаксивость. Нет, конечно, по щекам при исполнении она никого не хлестала, но сейчас с Тумановым можно было не церемониться, а дочурке шутливой угрозой сбить слезливый настрой.

Светка плакала, но Туманов уже был в своей колее; с души отлетела тяжесть. Прижав к себе Светку, он выразил ноту протеста:


 - Не позволю пьяной матери избивать дочку, которая, на её счастье, ко всему моя жена. Вообще, что за ухватки у родственников? папуля то в глаз, то в ухо норовит кулак приладить; мамуля спящего зятя по мордасам отделала, да мало ей, хочет и дочку взгреть!

- Паразит ты замызганный, думаешь, легко мне смотреть, как доченька над тобой изводится, слёзы льёт? Он, значит, отлёживаться будет, а мы сердца надрывать? Жалко кровиночку, да, видишь, прорвало её как.

Светка не унималась.

Людмила подмигнула зятю.

- Ладно, не трону твоё сокровище. Давай, мы её в ванной запрём, а сами коньяк прикончим, нервы мне успокоим. - Она потянула Светку за плечо. – Пошли, мешаешь расслабиться, там свой дырявый водопровод угомонишь, тогда и к нам: милости просим!

Светка замерла и намертво закогтилась на милом, задёргав головой, отметая столь бездушное, безумно преступное предложение родной матери.

- Ага, - протянула недобро мамуля, - мне, что, как в фильме «Начало» руки предложить тебе отмахнуть? Есть у нас дома медицинская пила, есть – шутники из хирургического отделения в честь профессионального праздника подарили.

Метода сработала! Светка медленно повернула голову, на её лице забрезжила жалостливая улыбка, сменившаяся нервным смехом. Туманов, заорав: закрепляю успех! впился в губы ненаглядной.


О, где, где те слова, что способны описать цунами чувств, обрушившееся на влюблённых, смерч, закрутивший их сердца, бабахнувший вулкан страстей, в сравнении с которым катастрофа на острове Кракатау жалкая хлопушка?! Нет их! Вы просто вспомните своё  и всё поймёте.


За спинами троицы послышался растерянный голос Иваныча:

- Что здесь происходит? он вернулся? Я задержался – у нас труп.

 Людмила окончательно освободилась от гнетущего подспудного страха: если он не успеет, то, что её подменённые таблетки? – ничто!  – Светка, с её характером, могла шагнуть в окно, в огонь, на нож. Она, обмякнув, медленно опустившись на пол, откинулась спиной на ничего не слышащих счастливцев, захохотала. Тыча рукой в мужа, Сергеевна, вперемежку со смехом выдавливала слова:

- Это у вас труп, а у нас - вот он, голубчик! видишь, как с дочкой управляется.


Картина, поверьте, впечатляла. Голубчик, не делая поправок на присутствие тёщи, впрочем, как и доченька, метался поцелуями по лицу Светки, периодически с силой прижимая к себе. Пронзённые летящими от губ к губам, от тела к телу разрядами стремительно барабанящих сердец, появись хоть десять папуль, они бы не услышали. Спаситель на семейном диване, конечно, одним своим присутствием выметал из души Иваныча тяжкие мысли, что и у жены, однако, остатки ревности, побочные проявления любви к дочери, в некоторой степени радость отравляли. Уголок памяти, хранящий виснувшую зелёную дочурочку Светулечку на зелёном дружочке, разбуженный текущими событиями с оттенком дежавю, отвернул его глаза в сторону. Выбранная подсознанием сторона весьма, весьма оказалась подходящей. В незатейливом натюрморте на столе: розы в эмалированном ведре, оранжевые очистки в сковороде, вилка с наколотой долькой апельсина, доминировала этикетка армянского коньяка. Не задаваясь анализом, почему его слегка подразозлила неполнота содержимого, он уже было приложился к горлышку, но звонок телефона остановил процесс перетекания пятизвёздочной влаги. Не ставя бутылку на стол, Иванович снял трубку, автоматически рабочим голосом сказал:

- Туманов слушает.

- В трубке стонал, укорял, стыдил, одновременно униженно просил Михалыч, - Соседи, вы, совесть-то имейте – жалеть стариков надо, уважать их мелкие страстишки. Что вы в большой комнате толчётесь? – я через раз врубаюсь в ситуацию! - шли бы на кухню. Так или иначе, да правда дойдёт до меня. К чему секретничать?

- Иваныч с задушевно-страдальческим тоном выдохнул в трубку, - Михалыч, коньяк будешь?

- Какой? - живо, с нотами знатока, сомелье, поинтересовался преданный поклонник «Солнцедара» и прочих родственных по классу бормотух (водка – редкий случай, результат тайных  комбинаций с семейными деньгами, не в счёт).

- Армянский.

- Сколько звёздочек? – несколько подошеломил он разборчивостью Иваныча.

-  Тот, услужливо сосчитал, - Пять!

- Боже мой! – захлебнулся восторгом Михалыч, - это же группа коньяков КВ! пять лет выдержки! Нектар! Этакое наслаждение, едрёныч! на прилавках наших фиг увидишь, лишь у Натана по блату можно достать.

- Ошеломление отпустило, тов. подполковник подрезал угрозой восхищения коньячного эстета, - Или моментально спускаешься к нам или я тебя на пятнадцать суток пристрою - без заявлений, вызовов наряда, так – для профилактики.

- Сорри! лечу! – послушно отрапортовал он, ввернув из лести английское извинение – кое-что выучил, запомнил, не зря трусь возле отдушины!

Почти тут же закукарекал звонок в прихожей. Иваныч, озадаченный космической скоростью передвижения соседа,  оставаясь с бутылкой в руке, распахнул дверь. На площадке стояли Натан и Роза.      

- Извините, - смущаясь, сказала она, - добрый вечер, мы на минуточку.

- Из-за их спин послышалось категоричное уведомление Михалыча, - Это они, случайные гости, на минуточку, а я-то, я-то! по личному вызову хозяина, до полного истощения гостеприимства.

Снизу кто-то закричал, - Подождите, не закрывайте, и я к вам!

- Натан, залился восторгом, - Розочка, тебе несказанно везёт – это тот молодой человек, что на девочек моих страха нагнал!

- Розочка маленькой девочкой захлопала в ладоши, - Я самая счастливая, я самая счастливая – столько подарков!

- Натан взял под локоток появившегося Фёдора, - Вот, разрешите представить, Федя, благороднейшей души человек! Он таксист, привёз вашего изгнанника из самой Москвы!

Ошалевший Иваныч глотнул коньяка, оставив без внимания трагический стон Михалыча, подумал, принял ещё и коротко пригласил, - Прошу!


Людмила, заслышав посторонние голоса, шлёпнула Светку по попе и, как коренная станичница с Дона, усовестила, - Будя с вас, и так все подсолнухи изломали! Народ в горницу идёт.



Первым в горницу просочился Михалыч. Мысленно послав коньяку: адью! – мало шансов – сильно забрало Иваныча волнение чувств! он, для закрепления полноправия своего присутствия, с тонкостью дипломата стал аргументировать историческими долгами Тумановых и привязанностью к их младшенькой:

- Людочка Сергеевна, Светочка! рад, искренне рад старик счастливому заключению истории! Да как же не радоваться мне? сколько мы с Катериной выручали молодых-то, приглядывали за детками. Я когда колясочку с тобой катал под окнами – ни-ни – пива в рот не брал! Эх, своих-то не случилось завести – вы нам как родные росли. Раньше не говорил, сердце материнское не хотел тревожить, а теперь-то можно – давно было - спас я тогда Светочку! Мамочка спешила, не заметила, коляску под краем навеса оставила, прямо под сосульками. - Роза, услыхав  ужасное откровение, сжала руку Натана и приоткрыла рот, словно собираясь на лету проглотить ледяную беду. - Я сам, признаюсь, сначала не заметил, да вдруг как кто-то в сердце толкнул, в ухо дунул: убери! Я лишь Светочку откатил – бах! шлеп! – на то место ледышки слетели. Видите, и я на что-то в жизни сгодился, старый выпивоха. – Роза пошатнулась и повисла на муже, её субтильная нервная система не снесла страшной истории. У Туманова (зятя) нервы были повыносливее, он не повис на Светке, но и не упустил подвернувшийся случай легально вернуть её в крепкие объятия  и хорошенько приложиться к щёчке.  Профессионализм Сергеевне не изменял никогда. Отвесив зятю лёгкий подзатыльник (да потерпи ты стервец, успеешь, недолго осталось, до дочки добраться!), командным голосом приказала:

- Володя, влей ей коньяка! – затем, схватив Михалыча за ухо, она, поцеловав его, с нежной грустью усовестила, - Что ж ты соседушка мне пациентку растревожил? она и без тебя со своей восприимчивостью нервных событий всё успокоительное в аптеках повыпивала и съела.

Натан, привыкший к крайней экзальтированности супруги, спокойно проассистировал Иванычу. Перехватив скорбный взгляд Михалыча, проводивший из-под руки Сергеевны добрую дозу благоуханного лекарства, он многозначительно похлопал ладонью по сумке, висевшей на плече.

Коньяк подействовал мгновенно. Роза порозовела и, точно дойдя до земли обетованной, задыхаясь от счастья, призналась:

- Никогда, никогда у меня не было подобного дня рождения! Простите меня, простите! Федя рассказал Натанчику о вас, он мне, и я упросила, ах как мне неудобно! сходить к вам посмотреть и поздравить молодых. О, какая романтичная история, она так перекликается с нашей молодостью! – Резко сменив патетические тона на беспокойные, она завертела головой. – А где Федя?

- Фёдор, откликнувшись из прихожей, - Здесь, здесь! иду, - присоединился к компании. Встретив удивлённый взгляд Туманова: мы ж когда расстались! он, взмахнув руками, обращаясь ко всем сразу, с удивлением сказал, - Представляете, еду, вдруг свет фар выхватывает из темноты бабулю. Бабушки, конечно не редкость, в Красную книгу не занесены, только время не прогулочное и сзади от города лишь светлая полоска на облаках, впереди сплошной мрак.

«Лекарство» работало! Роза улыбнулась, как сектант-хлыст перед самоистязанием бичом. Она почуяла: моя тема, новая содрогающая история! Прикрыв одной рукой рот Фёдору, забрала другой бутылку у Иваныча, бодро хлебнула из горлышка и резко выдохнула: продолжай! Михалыч, запереживав, - Обнадёжил Натан, а ну у него в сумке ширпотреб какой? – евреи, они, экономичные ребята, - пискнув: мерси! и добавив, оправдывая грубую бестактность: нервы ни к чёрту! деликатно забрал коньяк, не касаясь губ (культура никому не чужда) принял приятную по объёму дозу и вернул бутылку.

Фёдр продолжил:

- Я остановился, сдал назад спросить: может подвезти? – Настроение хорошее, приглашаю, - Садитесь, на шашечки не смотрите, доставлю за спасибо куда надо! – Она смеётся, - Благодарствуем, я шустрая, до Хатанги скакну, глазом моргнуть не успеешь. – Эх, бабуля, - покаялся ей, - профутболил, с девчатами прогулял я всю географию! не помню где такая. – Она, - Сейчас вспомнишь, чего ты, точно, забыл. Давай, твой атлас путей-дорог посмотрим. – Полез, достал, смотрю – исчезла бабуля! Только знаете, ни страха суеверного, не удивления не было, а в голове охнуло: ты же ни телефона, ни адреса не дал не взял! Развернулся я и назад рванул. Еду. Чувствую, во мне будто кто-то облегчённо вздохнул, как человек избежавший неверного шага, способного принести беду в жизнь неизвестных ему людей. На душе светло, хорошо стало - аж запел мамину любимую: «Ой, рябина кудрявая…».

- Туманов, повторив эхом: «Ой, рябина кудрявая…», задумчиво продолжил, - и моей мамы…

Армянский коньяк, несмотря на безоговорочное признание лучшим коньяком в мире, при достаточном переборе действовал, как и самый непритязательный алкогольный напиток. Ко всему, воспарившая на брендиевых парах гражданская совесть Розы, затенила мистический дух истории, заставив её зарыдать и неверно расставить акценты, - Товарищи, товарищи он мог погибнуть в аварии! Надо найти бабушку! Надо ей грамоту от ГАИ вручить! – Вцепившись в мужа, затрясла его за грудки, - Натанчик, у тебя связи, позвони, они все тебе должны – пусть помогут! – Резко отпустив его, пробормотав: дура, он же милиционер, бросилась к Иванычу, - Товарищ подполковник, умоляю! объявите всесоюзный розыск!

- Подполковник, аккуратно забрав бутылку, поставил её на стол и доверительно, словно они были одни, поделился соображениями по поводу её запроса, - Профессиональное чутьё мне подсказывает, что бабуля гоп-стопила на дороге, применяя способности внушения своим жертвам нужного ей поведения. Но с Фёдором вышла осечка, что-то или кто-то помешал, отчего пожилая налётчица быстро и незаметно скрылась. Поверьте, я знаю психологию преступников, она скоро проявит себя, и мы её повяжем. В случае убедительности её доводов в своей невиновности и самых добрых намерений, мы вручим ей грамоту.   
Пружина, сжатая в груди Туманова получила свободу, камни с души бесследно улетели, заклинание, звучащее всю дорогу: я успею! выскочило саднящей занозой. Он рухнул на диван, захохотав, - Да, да, да! грамоту, грамоту обязательно! – Резко оборвав смех, встал и, обведя всех взглядом, назидательно произнёс, - Искать, вручать не торопитесь – вы уж мне поверьте.

Роза медленно, со скоростью башни орудий главного калибра линкора, повернулась и, упёрши перст в Туманова, застыла. Успев зловеще произнести: «Он её…», она отрубилась, подхваченная  бдительным мужем. Натан, безусловно, был тренированным по этой части, но сегодня Розочка превысила лимит эмоциональных пиков, от чего его разум, оставляя втуне профессию хозяйки дома, дал сбой, жалобно пискнув: скорую!  Людмила, сама почувствовавшая холодок, прошмыгнувший в груди от слов зятя, показав за спиной ему кулак, участливо спросила: «Вы, 03 вызывали?», Склонившись над обморочной, она посмотрела на Натана, потом на Розу, махнув ладонью туда-сюда перед её лицом – мол, не возражаете, если я так подружку по щекам? Тот, подобострастно задёргал головой – ради бога, чем хотите и по любому месту, только в чувство приведите! Людмила привычно отработала кистью руки слева направо животворящий приём. Розочка открыла глаза и заплакала.

- Я вломилась в ваш дом, я испортила вам праздник. Простите меня, простите!

- Слабоумная от счастья Светка нырнула под руку матери и, подходяще для своего мироощущения, успокоила бедняжку, - Что Вы, что Вы, лучше не бывает! Вы такая оригиналка - обхохочешься.

- Туманов, пристроившись Светке под бок, подхватил в своём ключе, - Факт! преснятина бы была сплошная: папа-мама - охи-ахи. Эта (он, чисто, желая обозначить объект, приложился к вожделенной щёчке) висла бы на шее, да ревела, как заблудившаяся коза. А так-то, Вы, подобно метеориту, бабахнувшему  по деревенской улице и взбодрившему её серый скучный вечер, смели своим жизнеутверждающим присутствием подступающую скуку тягучей семейной беседы.

Роза оживилась, ибо лесть, даже  прозрачная тень её, даёт сто очков вперёд самому передовому кардиостимулятору. – Правда, я такая яркая? – с игривой застенчивостью спросила она.

- Он, на вираже куража, было, хотел блеснуть личным знакомством с бабулей, но почувствовав подзатыльник благоразумия, прикусил язык, энергично её заверив, - Пусть с меня снимут все северные надбавки, если это лживая лесть!

О! отрицание лести лестью, скажу я вам, сравнимо с заменой ложки сахара на килограмм. Роза ожила, так сказать, стебель налился жизненными токами и принял вертикальное положение.               

Фёдор чувствовал себя неуютно. – Кто же знал, что моя дорожная история отправит в аут нервную матрону? - думал он, - Хотел ведь только адрес, номер телефона отдать и назад.   

Видя его смущение, она схватила его за руки.

- Фёдор, бросьте зряшное самоедство, меня, ха-ха! «Колобок» и тот до мороза по коже продирает. Представляете, пока все серии «Тени исчезают в полдень» смотрела так вся изревелась. А…

 Натан постучал пальцем по наручным часам.

- Роза Исааковна, Вам не кажется, что незваные гости давно перешли в разряд бесчинствующих оккупантов?

- Михалыч вновь проявил дипломатический талант и отменную  логику, взяв на себя обязанности пресс-секретаря Тумановых, - Какие оккупанты? что за напраслина?! я быстро смекнул: розы, коньяк – ваши. Кто ещё в нашем городе и такой час мог облагодетельствовать парня подобной дефицитной экзотикой? Ни-кто – кроме Вас.

- Светка, ущипнув Туманова за бок, издевательски стрельнула ему в ухо, - Побирушка! нищеброд!

Душа его взвилась «шизым орлом под облакы» – она, она, рядом она, его Светка, прежняя Светка! – остальное не имеет значения. – Хохотнув про себя, - Глупышка! самая дикая фантазия не подскажет тебе, чем можно меня отшить, – Туманов медленно положил ей руку на талию и нежно прижал к себе.

Иваныч отметив приятное для дочки рукоприкладство и отсвет  торжества победителя на лице зятя, с грустью подумал, - Успел – спасибо, но что ты скажешь, когда узнаешь правду?


Натана, по мягкости характера уступившего просьбе жены, сопровождало чувство неловкости. Он непроизвольно отмечал и принимал на свой счёт взгляд, вздох, выражение лиц хозяев, мнящимися ему отражением их мыслей: «Спасибо за подарки, участие, только, ох, не во время вы пришли! Пора и честь знать». Тень печали в глазах Владимира Ивановича заставила его, лишь махнуть рукой, минуя возражения скромности: «Ах, это пустяки, как можно было оставить без соучастия молодого человека в таком невыносимом положении!», твёрдо сказал, - Роза, нам пора. – Хлопнув ладонью себя по лбу, он, смущённо пробормотав, - Ну это уж совсем совести на съедение бы было, - извлёк из сумки бутылку коньяка - сестру первой.   

- Хотя Михалыч одобрительно охнул, он понимал, что Липкины и Фёдор отчалят, и оставаться здесь будет крайне неуютно. Скользнув прощальным взглядом по продукту солнечной Армении, всевернейший раб богини Любопытства, опередил протесты вежливости Тумановых-старших, - И я уж за компанию пойду. Всем спасибо! а вам молодые совет да любовь!

- Иваныч, сказав: минутку, принес с кухни стопки. Роза, состроив страдальческую мину, пробасила, - Хозяин, извиняйте, в завязке я, слово дала. – Все прыснули. Натан ужаснулся, - Розочка, неужели я ошибался? это не спонтанный запой?  Иваныч, пресекая прения, поднял руку и наполнил три рюмки. – Надеюсь, всем понятно моё логичное самоуправство? – спросил он, смотря на Людмилу. Та демонстративно прижалась к свободному боку зятя и показала язык. Проигнорировав посыл жены: у, жадина-говядина! – проинструктировал Михалыча, - Катерине скажешь: был по моему личному настоятельному приглашению, под мою ответственность.    

- Фёдор, пока звучали под посошок прощальные благодарственные речи, на конец-то отдал Туманову свои московские координаты. Только сейчас сложив в одно: неожиданный туман, видение матери за лобовым стеклом, таинственную бабулю, он понял: всё не напрасно! Взяв Светлану за руку, он тихо сказал, - Я знаю: всё будет хорошо.



В нашей истории не напишешь: «Тумановы остались одни» - не та пьеса. В комнате были заряженные до проскакивания искр конденсаторы, перекаченные сжатым воздухом баллоны, на вентилях которых подрагивали напряжённые пальцы Тумановых, перенасыщенных волнениями. Естественно, первым готов был сорваться зять, находящийся в неведении причин своих мытарств. И Светка, как ни любила, Сергеевна, Иваныч, как ни верили: нет, не отступит, боялись увидеть в его глазах от услышанной правды мелькания плана отступления. Опьянение мига: он успел! он вернулся! прошло, сменившись ожиданием, пусть возможно, рокового для дочери, ответа. Любит, конечно, парень, безумно любит, но и не такими диагнозами  охлаждал разум пыл сердец. Как говорится: «Ничего личного – голый прагматизм здорового мужика: хочу иметь здоровую жену. Что там за туманом времени у вашей Тумановой, какой исход, мне ждать - не резон. Извините, молодость бывает однажды». Светка боялась, страшилась остаться с ним наедине. В тоже время, и за одним столом с родителями сказать правду, видя их опущенные глаза, наворачивающиеся слёзы она не могла найти сил. Людмила приняла решение, подсказанное (не слишком созвучное ситуации определение, но уж так есть) удачным  обстоятельством: зять... да, чёрт с ним, кто б он не был! всеми статьями соответствовал (не знаю, правда, или нет) требованиям французских женщин к мужчинам: мужик должен быть зол, волосат и вонюч. Сергеевна тоном озабоченной обязанностями хозяйки, достав из шкафа полотенце, сказала парню, - Мы тут, пока порядок наведём, к ужину стол накроем, а ты марш в ванную, пыль странствий смывать.

Светка облегчённо выдохнула, получив наркоз маленькой отсрочки, остановки. Она не обманывалась, понимала – это ненадолго, но мысленно отвечала себе, - Пусть, знаю, но только не сейчас. Прижавшись к матери, борясь с бухающим сердцем, еле проговорила, – Мама, мне страшно.

Мать погладила её по голове.

- Знаю, доченька, знаю – у самой душа изнылась. Только, лучше не тянуть, разрубить узел махом и жить дальше.

- Когда выйдет?

- Нет, прямо сейчас идёшь к нему спинку потереть.

Светка застыла.

- Чего молчишь? Он же муж твой, обычное дело.

Лицо бедняжки заалело. Ладно встать, переборов страх, лицом к лицу наедине, но с голым, когда вдобавок моральные табу шепчут: там папуля с мамулей, вы тут ни-ни – запрещено!   

- Нет, мама, - придушенно засипела она, - мы же не расписаны.

- Людмила саркастически хохотнула, - А на даче, что, были?  Вернулись  домой, глазищи твои сияли: газовую плиту бери да поджигай.

- Светка, прижатая к стене, извернулась, - Вы сами нас туда запёрли!

- Ой, мерзавка! что-то тогда ты не укоряла заточением в нашу загородную Бастилию.

 Людмила, до боли жалела дочь, но надо, надо было вводить обезболивающе, разжигая в ней злость, ярость, любую эмоцию,  забивающую страх. Светка кинулась к отцу.

- Папа, - захрипела она, давя крик, - ведь ты нас привёз на дачу, скажи ей!

Он обнял дочь, прижал к себе.

- Помнишь, я тебе говорил: взял – значит отдай? Подумай, какая разница: когда? В жизни можно петлять, уходить в сторону, но то, чего не избежать, не обойти.

- Мамуля язвительно засмеялась, - Своему тёрла? - тёрла. А зять, разве не свой? – свой. Вы тут сюсюкайтесь, а я пошла – чего мужику выгибаться, мучиться. Силы-то у него хватает, рука тяжёлая (специально для Светки она, как бы поскребла ягодицу), но спину самому тереть одно неудобно.


Ружьё на стене выстрелило! Поражённая зятем полупопица тёщи сыграла свою роль. Видно само провидение водило рукой автора в первой книге, преодолевая его нежелание вставлять в текст непонятно откуда влетевшую в голову фривольность молодого человека. Вот, вот практический пример для наших недалёких умов, что «кирпич ни с того ни с сего… никому и никогда  на голову не свалится» (Михаил Афанасьевич, самое сердечное спасибо за цитатку!)!  Теперь остаётся дождаться, как аукнется зятю шлёпок по выдающемуся месту женщин, притягательному для мужчин, и круг замкнётся.


Помните, Светлана Владимировна, ваш безжалостный показательный эксперимент с бедной девочкой на первом уроке? Помните ваше самодовольное: есть! попала? Что ж, и  мамуля попала!   


Светка заметила (сидела в молодом сердечке занозка ревности!) скребущее движение мамули там, где побывала пятерня дружка ненаглядного. Это был толчок, по значению равный мизерному усилию мышки в сказке «Репка», повлиявший на достижение победы в борьбе с упрямым корнеплодом. Освободившись от рук отца, Светка, бросив на мать взгляд брызжущий ненавистью, нарочито спокойно направилась в ванную. Долго ждать не пришлось: послышался звук отменной пощёчины, падение голого тела в ещё пустой ванне под аккомпанемент стона оборванной струны занавески.

Людмила довольно потёрла руки.

- Замечательный зачин беседы при любом исходе. Не ожидала от дочурки такой безжалостной прыти. Вся в меня зараза!

Налив в рюмку коньяк, поднесла Иванычу, с интересом разглядывающего её, коротко приказав, - Пей! дошла очередь до тебя.

Хотя ни он, ни она и в мыслях при любой ссоре не допускали пускать в ход руки (разве на словах, как большинство разгорячённых пар, шипели чисто риторические угрозы: придушу, укокошу, вышвырну в окно, ночью башку твою тупую отрежу и т. п.) Иваныч, учитывая неординарность событий, чуть откинулся на спинку стула.

Людмила, проследив, как он, не спуская с неё глаз, опрокинул рюмку, сладенько заюлила около него.

-  Глупыш, - запела она ему в ухо, - испугался? Людочка не перестроилась и на прежних нотках обратилась к тебе. Покаяться хочу в том, за что экс? вице? зятька в ванной сокрушили.

Профессиональный ум Иваныча дёрнулся, запутался в версиях и отразил свою растерянность чуть отвисшей челюстью хозяина. Мужской ум, вернув челюсть на место, самоуверенно хохотнув: разыгрывает, споткнувшись о вопрос: за что тогда доченька парнишечку вальнула? запаниковал. Здравый смысл солидно забубнил, - Да бред, полноте, бред! – здесь не сосед – муж дочки! по возрасту сын!

Прочитав в глазах мужа все за и против, она обиженно спросила, - Вариант: он её потискал в приливе радости, вы не допускаете?

Он, образно говоря, полез на ежа сзади, - Конкретизируйте: потискал - в смысле пощупал?


Они понимали, напряжение от вопроса: что там, в ванной? растёт,  отчего, они как во время секса (чем выше накал страсти и ближе апофеоз, тем большую невообразимую фигню несут партнёр и партнёрша), говорили друг другу несуразные глупые вещи. Но, так как, тема имела реальную подоплёку, Иваныча несло куда сильнее супруги и безжалостнее к себе.


Людмила напустила на лицо задумчивый вид.

- Понимаешь, - сказала она нараспев со сладострастными оттенками голоса палача, умиляющегося перед жертвой качественно намыленной им верёвкой, - он такой придумщик, что мне трудно развести одно понятие от другого.

- Иваныч, точно собираясь пристрелить рецидивистку лису, зажатую в угол с последней курицей в зубах, ощеряясь, обронил, - Я помогу. Разведём.

- Попробуй, - подразнила она, - он по попе меня треснул. Злой был, хотел на ком-то отыграться.

Накрученные нервы Людмилы бросили её лицо к лицу мужа. – Ты, тупой баран, - зашипела она, - позорный мент (ах, как ей хотелось сделать ему больнее! хотелось – и всё, абсолютно не осознавая за что), алкаш (сунула под нос пустую рюмку), ты…  Товарищ подполковник, увидев вблизи родное, любимое лицо, глаза, в которые не мог наглядеться, набежавшие слёзы, впился в её губы похлеще, чем Туманов в Светкины. В голове рявкнули остатки дремучего питекантропа: «Вали её на шкуры, те из ванной ещё нескоро выйдут!» и он, поддавшись зову предков, не разлепляя губ, потащил Людмилу вдоль стола, увлёкая на диван. Страстный порыв, свидетельство неугасимой любви и желанности был прерван толи тягучим криком, толи воем, донёсшимся из ванной.



Краткое описание произошедших событий в санузле, который, возможно, станет для Светки или лобным местом, или дверью, сорванной с клетки безысходного одиночества.
 

Светка стремительно вошла в ванную. Голый Туманов сидел в эмалированной купальне, обняв одной рукой колени, а другой, то включал, то выключал воду, отрешённо смотря на послушную струйку. Неожиданное появление несравненной Светланы Владимировны кинуло страдальца вверх. Воодушевлённый явлением ненаглядной, о своей обнажённости  он забыл. По устройству человека, некоторые наружные органы в стрессовых ситуациях могут напрягаться, расширяться, дыбиться или иным образом реагировать на внешние раздражители. У Туманова случилась достаточно заметная реакция, по сути, комплимент, знак глубокой симпатии. Однако, как говаривал один мой знакомый, лом в доме штука полезная, но если он предательски от ваших  шагов по хлипкому полу съезжает по стене вам на ногу, то о его положительных качествах уже как-то не философствуешь. 

Тумановский салют (это символ всех твоих глубоких переживаний, похотливый котяра?!), страх услышать бьющие болью слова, стыд за сомнения, мысли, что он может предать её, шлепок по маминой попе, всё, всё накопившееся в ней, гнетущее её, разбуженная ревностью злость,  спровоцированная матерью, сжались в дрожащую от напряжения пружину, которая распрямившись, влепилась в милого  низвергающей пощёчиной. Мощи спонтанного  удара Светика Туманов не снёс. Он обрушился срезанной серпом травой, успев ухватить налету занавеску, струна которой, лопнув, издала упомянутый выше звук. В голове загудело, точно он попал внутрь благовеста на престольный праздник и, чтобы там подскочить, броситься расспрашивать: а, позвольте, за что?  было, признаться, не до того.    

Светка, честно говоря, сама не поняла, что грохнулся Туманов при её активном, корректнее будет: непосредственном участии и недоумевающее смотрела то на свою ладошку, наливающуюся цветом алой зари и пекущей болью, то на голого дружка сердечного с бессмысленно выпученными глазами. Сообразив: мамочка моя, что я сделала! кинулась к нему, совсем не замечая ванны, упёршись в её борт, завалилась по инерции через край на Туманова. Тепло родного, исцелованного тысячу раз тела любимой, рухнувшей на него так неожиданно и одновременно характерно для его сумасшедшей Светки, выплавило из него два слова: почему? за что? Она приподняла голову, икнула, захрипела перехваченным подступающими слезами горлом и, припав к Туманову, заревела. 

 - У меня… онкология…не хотела тебя, тебя…, - выдавила она из себя страшную для неё правду.

Он молчал.

Светкина душа полетела вниз – он не кинулся утешать! он думает, взвешивает  – это расчёт, а где расчёт, там нет любви – всплыло из взбаламученной памяти лохматое от времени изречение. В ту же секунду она противоходом душе взлетела вверх. Ярость Туманова, вскипевшая от… (от чего, узнаем позже) выбросила их на кафель пола. Несколько незаботливо (отшвырнув -  рука написать не поднимается) двинув Светку к стиральной машине, взвыв, он рванул к родителям в зал. Она чудом, сообразив: голым же побежал! успела его перехватить полотенцем, как в детской игре в лошадку, только, не через шею под мышки, просто по низу живота, вылетела следом лихим ямщиком. Взрыв копытами палас, коняшка замерла перед переполошенными, вскочившими солдатиками тещей и тестем. Неясное им негодование в нём кипело и размахивало руками, пытаясь обрести речь. Светка, боднув от резкой остановки его в спину, спешно расправила вожжи-полотенце до размеров мини-юбки. Туманов машинально (неприлично - трусы из-за растянутой резинки съехали) подтянул полотенце повыше. Папуля с мамулей обмерли, заметив потухшие глаза дочери. И тут зять, вытолкнув воздух, заорал:

- Я вас после свадьбы убью, грохну! Дам на дочь в подвенечном платье посмотреть, а потом грохну! У-у-у, не могли справиться с этой… с вашей… с моей…, - он запнулся, не находя под контролем подспудного благоговения перед Светочкой Владимировной необидного для неё статуса.

Натянутые струны нервов внутри Иваныча и Людмилы смолкли – главное (обёртка слов не имеет значения) сказано. Впрочем, если для Иваныча это был конец мучительным дням, то женская мудрость Сергеевны ждала услышать от зятя  один психологический нюанс, без которого после заявленной свадьбы, со временем, очень даже возможно,  зародятся в нём разрушающие счастье дочери сомнение и сожаление: хватит ли меня? не поступил ли я тогда, как наивный романтик?

  Между тем, потрясая сжатым кулаком: и так ясно кто она такая! Туманов продолжил гвоздить тёщу и тестя, - Из-за вас… - Здесь он допёр, что трибунит в одной набедренной повязке. Перехватив полотенце, бросил через плечо Светке, - Быстро штаны мужу! Я ещё с тобой разберусь! – Из-за вас столько не написано, не получено писем, мы столько были друг без друга, безвозвратно ушли секунды, минуты, часы, которые я мог быть возле Светика!

Людмила вскочила. – Вот чего, каких слов я ждала! – звенела радость в её сердце. - Он не вопил через рупор оскорблённого мужского самолюбия: «Как вы смогли подумать, что Я, Я, брошу мою любовь?!», только боль и злая досада: из-за такой ерунды всё могло рухнуть!

Медленно встав, тёща (да, да, да! теперь, определённо, тёща!) подошла к неистовствующему зятю и, бросив ему короткое: заткнись! поцеловала в щёку. О, сколько нежности, любви, благодарности несло, казалось бы, резкое, грубое слово! Туманов, поперхнувшись его сладкозвучной начинкой, смолк, затем, глядя на тестя из-за плеча Сергеевны и грозя вытянутой рукой, словно поясняя ему: если бы не эта добрая женщина, я бы разговаривал с тобой по-другому, дал наказ:

- Завтра приложите максимум усилий, призовёте всех, кто может помочь, чтобы нас расписали без всяких законных проволочек. Хватит, столько потеряно времени безвозвратно!

Лицо его вдруг поплыло мороженым на июльском солнце. Почувствовав щипок за попу, он услышал божественный, усмиряющий любую бурю в душе, исполненный истомой и любовью голос Светика:

- Ты, эксгибиционист бесстыжий, наденешь штаны или нет?



Понятно, за стол сели они поздноватенько. По этой причине я не буду мучить их тела и души, обессиленные нервотрепательным вечером, диалогами, не несущими чего-либо нового. Единственно приведу (бесспорно, важное) короткое выступление Туманова.


Туманов, после лаконичного тоста Иваныча: «Ну!… а, и так всем всё ясно, выпьем!», позволив народу, и себе в том числе, закусить, освятив поцелуем рдеющие от счастья щёчки прильнувшей к нему Светки, встал. Его лицо было серьёзно. Взяв в свою руку ладонь Светланы, Туманов обратился к родителям:

- Вы понимаете, что сейчас мы несколько другие, чем тогда, когда я орал перед вами без штанов. Мы поуспокоились, эмоциональные пики сгладились, и трезвые мысли не забиваются криками чувств. - Видно волнуясь, он дёрнулся, чтобы найти губами успокоение на той же щёчке Владимировны. Вроде  пошёл в наклон, остановился, подумав: как-то это, наверное, подрывает доверие ко мне, махнув рукой: мол, им не привыкать, да и сами виноваты – сделали дочку, точно мёдом на мой вкус намазанную! степенно отлил поцелуй. В прежнее, вертикальное, положение вернулся совсем другой человек – целеустремлённый, твердо убеждённый в своих делах и мыслях. – Людмила Сергеевна, Владимир Иванович, - продолжил он, - поставьте крест на остатках ваших вполне понятных переживаний: ну взял из жалости горячих чувств, а поостынет – станет обузой во всём виноватой. Её… - он запнулся, боясь причинить Светлане боль, даже одним упоминанием её болезни, непроизвольно сжав до боли ей руку, мотнул головой, - довольно! к чёрту клятвы! она – моя жена.   
 

Как сказал бы герой какого-нибудь романа о сельской жизни: «Ну, Иваныч и Сергеевна, дочка теперича, всё, ломоть отрезанный, готовьте приданное!».


Казалось, точка поставлена, можно садиться, но Туманов стоял. Он замер, явственно услышав, словно вернулся в тот миг в купе Татьяны, её слова, прозвучавшие эхом: «Ребёнка от тебя хочу, ребёнка от тебя…, ребёнка…». Туманов не думал утаивать случившееся, даже малюсенькой мысли не допускал, будучи абсолютно уверенным: Света меня поймёт. Это совесть Туманова была в замешательстве. Она растерялась, она не предполагала, что правда, на страже которой она стояла, встретит другую правду, куда более разрушительную. Выходило, она против своей воли толкала Туманова на торг: «Давай, самый подходящий момент, как говорят на Востоке: баш на баш – они тебе болячку, ты: сам не знаю, вышло такое дело, не понял и как». Сергеевна, не сводящая с него глаз, напряглась. Материнское сердце тукнуло в грудь: «Что-то не досказано!». Всё, не относящееся к болезни дочери, лежало за пределами её переживаний, и застывший Туманов взметал в душе Людмилы вполне нормальное и одновременно дикое подозрение: «Он опомнился! борется с остатками благородства и сейчас скажет…». Он, прочитав по глазам Сергеевны её жуткую догадку, вышел из-за стола, встал позади Светланы и, положив руки ей на плечи, сказал:

- Нет, Людмила Сергеевна, от Светы я не отступлюсь, здесь другая история. Сегодня я хотел умолчать о ней, впечатлений и без того достаточно. Считая, между родственниками не должно быть тайн, думал завтра пред всеми всё рассказать.

- Иваныч, измотанный нагрузками не для мужского мозга, выдал чисто профессиональное предположение, - Сорвался в дороге? грохнул кого-то?

- Людмила только-только выдохнула, а тут, версия объясняющая верность зятька. - Как сама не догадалась? – пронеслось у неё в голове, - ему Светик теперь дороже всего: никакой заочницы искать не надо – она и напишет, и передачку пришлёт. -  После следующего рассуждения, - А умрёт доченька, тогда другую дурочку найдёт, - Людмила Сергеевна брызнула слезами.


Слава богу, Туманов телепатическими способностями не обладал, иначе бы, задохнувшись ранящими сердце мыслями тёщи,  грохнулся бы на пол замертво. Впрочем, перевалили бы его годочки за сороковой рубеж, уж так нервосразительно он со своим здоровьем не поступил бы. Наверняка жизненный опыт осадил бы его гордыню, насмешливо и поучительно указав: «Сергеевна мать, дружок, и в своих переживаниях за судьбу дочери она любой вариант на пробу возьмёт».

Гипотетический смертоубивец попытался отринуть возмущенной рукой столь дикое подозрение тестя, но его ладони, его ладони накрепко прикипели к горячим, нежным плечикам Светика. Да это было и невозможно! даже услышь он заявление ТАСС: «Гражданин Туманов лишён права на презумпцию невиновности», его руки остались бы на вожделенных покатостях и округлостях, ибо через них он слал беспрерывно любимой сигнал: «Я не сомневаюсь, ты поймёшь меня!». Хотя момент очень серьёзный, только в жизни обычно одно неотделимо от другого и по горячему каналу «ладони-плечики» текли в обе стороны томящие желанием  токи.

Туманов, яростно замотав головой, вдруг (как он смог? где нашёл сил?) отодрал руки от Светика, сел на стул и (а, понятно) перетащил её к себе на колени. Крепко обняв, точно пытаясь почувствовать, не выдаст ли какая жилочка, дрогнув, горький крик сердца хозяйки: он мне изменил! если Света промолчит. Туманов поднял глаза на родителей и негромко сказал:

- В дороге у меня была связь с женщиной.

Людмиле вновь полегчало. Откинувшись на спинку стула, она шлёпнула ладонью по плечу Иваныча.

- Ну что вы за народ мужики?! – осуждающе удивилась она, - вас хоть на расстрел веди, а увидите бабёнку смазливую, тут же заверещите: она, она моё последнее желание! – Посмотрев на притихшую дочь, ошеломлённую правдой, истекающей изменой, она засмеялась. – Светлана Владимировна, дышите глубже, не принимайте единичный случай, порождённый экстремальными условиями, за систему.

Светка дёрнулась, но Туманов так сжал её, что она, пискнув, обмякла, отдаваясь в лапы нахлынувшего сострадания к себе  несчастной. Разочек всхлипнув, Светик плаксиво приказала:

- Рассказывай!


Ожидая первых слов Туманова, Светка замерла в напряжённом состоянии, как белка в дупле, завидев шныряющую по соседнему дереву куницу. Сергеевна, тронутая грустью от вида затаившейся дочери, жалела её, но жалость мамули больше походила на понимание бывалого бойца, видящего страх в глазах новобранца перед началом атаки. В целом душевное состояние мамули имело полное равновесие. Зять (мужик, ох, мужик!) доченьку любит и, разруби ты её хоть напополам, ни одну половинку не бросит, отчего  его мелкий блуд воспринимался  ошибочно применённым междометием в важном послании. - Ко всему, - мудро рассудила она, - мы ещё не знаем причину, побудившую его в столь душевной переполошённости осчастливить пока нам неизвестную женщину, быть может, очень несчастную. Иваныч, убеждённый зятем в непоколебимости своего решения, признаюсь, старался радостью за дочь отгородиться от назойливых звуков струнки ревности, задетой неожиданным дорожным адюльтером, однако страдальческое личико Светулечки нагоняло слезу, и они нет-нет да ранили сердце. Не передать, как он любил дочь! Я упоминал, что не меньше он боготворил и Елену, но та упорхнула из дома, а  Светка, будучи ещё под рукой, без сопротивления позволяла папуле  топить себя в ласках. Он внешне обозначил местью отцовские страдания, налив коньяка лишь в свою рюмку. Понятное дело, мелкий демарш ревнивца Туманов не заметил, не понял и, вообще, ему было не до рюмки для храбрости. Тёща, заметив злонамеренный обнос зятя мстительной рукой Иваныча, наполнила рюмочку до краёв, отодрав руку от Светки, подала усмехнувшись:

- Выпей, собьёт напряжение, никуда твоя суженая не убежит. Морду может расцарапать, почувствовав враньё или что некоторые моменты ты описываешь хотя бы со слабыми оттенками удовольствия. 

Вот уж точно, женщины ничего не делают и не говорят просто так. Сергеевна целенаправленно подкатила коньяк зятю для придачи большей свободы языку и откровенным чувствам, ради максимального совпадения «как это у меня случилось» и «как было на самом деле». Впрочем, старалась она напрасно, Туманов прекрасно понимал значение мельчайшей подробности и боялся упустить что-нибудь из рассказанного Татьяной.

От рюмки он отказался. Светка откуда-то из-под его щеки ядовито прошипела:

- Пей, алкаш и бабник.

Людмила подмигнула зятю и указала глазами на Светку, как бы говоря:

- Чуешь? змеюка-то твоя оттаивает, отогрелась на груди маленько, покусывать начала.

Туманов скосив глаза на Светку, дрыгнул ногой, надеясь, что она поднимет голову и подарит «свет своих очей». Шиш тебе! Не меняя позиции, серо-голубоглазая рептилия отреагировала приказом с прежними интонациями:

- Рассказывай, дрыгальщик блудливый!


Прервали Туманова дважды. Первый раз, когда слушатели дружно воскликнули: «Тебя могли убить!», а второй раз, почти в самом конце, он пережидал всхлипывания Сергеевны и Светика.


Иваныч стукнул пустой рюмкой по столу.

- Правильно поступил – ты человека спас. Я бы тоже не оставил её в купе одну.

Людмиле, было не до откровений папули. Её материнское сердце смотрело дальше порядочного и смелого поступка зятя. Вытирая слёзы, она с едва заметным укором спросила:

- Ты адрес записал? У тебя где-то будет расти дитё, твоё дитё, Туманов. Соображаешь? Таня, получается сирота. А случись что с ней? Господи, да я с ума схожу от этой мысли – ребёнок в детдом пойдёт при живом отце!

Светка медленно покинула колени Туманова, поникшего головой от дошедшей только сейчас, совершённой непростительной ошибки. Встав за его спиной и обняв его за шею, она твёрдо возразила матери:

- Он не Туманова, он наш ребёнок – его и мой.

Туманов, услышав в словах Светланы не прощение, не оправдание, а только что осознанное жизненное правило: «Так и должно быть!», прижался щекой к её руке.


Его девочка повзрослела, поднялась на новую ступеньку женской мудрости, вступив на которую, понимаешь, что бывает, стараясь остаться безгреховным, ты совершаешь не прощаемый Богом грех. Я не знаю, смогла ли юная девичья душа, свободная от груза роковой болезни, шагнуть так высоко. Но это не важно, это уже рассуждения, главное – она поднялась.



Иваныч потрепал Людмилу по плечу и с насмешливой снисходительностью сказал:

- Эх, вы бы без меня все здесь изревелись. Радуйтесь, ваш папуля мент и для него раскрутить подобное дело – тьфу! - обычная работа.

 Людмила, вскочив, затрясла его за грудки.

- Я тебе поиздеваюсь, ментяра позорный, давай адрес немедленно!

- Он, поддержанный женой в стремлении взбодрить молодых, погнал «театр» дальше. - Зять, Светка, Людка, - засмеялся Иваныч, - вы совсем не соображаете! У нас на любое движение справка нужна. Человек, лежи он парализованный век в постели, буквально обрастает справками, анкетами, бланками прописки и прочей кучей бумаг. Стоит пометить человечка на мизерном талончике, и он, вздумай шмыгнуть хоть в глухомань глухоманьскую, отыщется. У нас молоденький сержант в общежитии живёт, в свободное время рисованием увлекается. Недавно рассказывал:

- Сижу, портрет девушки пишу. Раз, на палитру таракан забегает. В нашем ковчеге их пруд пруди. Я его, получите отметочку о прибытии, тюк кончиком кисточки – жёлтую печать поставил. Через несколько дней, в туалете, вижу, мой квартирант с жёлтым бубновым тузом на спине, подоконник полирует. Увидел меня, усищами зашевелил, приветствует, значит:

- Кого я вижу, гражданин начальник!   

- Извините, ЗК пруссак, я при исполнении. По какой надобности шастаете за пределами места заключения?

- Откинулся я. С корешами гуляю.

- Предъявите справку об освобождении. Не имеете? потеряли? Тогда Вы не вольный человек, а беглый бродяжничающий таракан.

Он на хода. Вижу, дам предупредительный вверх, уйдёт! Ну и навскидку тресь по нему «Наукой и жизнью». Смотрю, нормально вышло, на подоконнике справка о смерти получилась. Документ есть? есть! Дело закрыто.

Людмила ткнула в него указующим перстом.

- Ошибаешься, дело не закрыто! Ты говори, как найти живого человека, не ахинею о беглом таракане неси.

Иваныч, ухватив жену за руку и применив слегка облагороженный элемент приёма САМБО, плюхнул её к себе на колени. Поудобнее устроив Людмилу, он ласково осадил порыв к немедленным поискам:

- Людмила Сергеевна, дети – не мыльные пузыри – говорят, через девять месяцев родятся. Не переживайте, времени у нас предостаточно. Потом, у нас все карты на руках: место работы, дата рейса поезда Архангельск – Москва, имя проводницы. Помнится, мы по одному ботинку преступника вычислили.

Она взъерошила его небогатую шевелюру.

- Холмс, Вы, постарайтесь поаккуратнее розыск провести. Бедная девочка, начни ею органы откровенно интересоваться, запросто может подумать: «Не Тумановы ли меня ищут, чтобы ребёночка прибрать? Вдруг у них с детьми не получается, а я одиночка, с деньгами негусто, да и сила за ними стоит – вся милиция». Сама себя накрутит, убедит и в такую даль убежит, что искать замучаетесь.

- Иваныч, понимая страхи Светланы, поспешил замазать бестактность жены, - Ох, насочиняла! Светка своих нам нарожает, на целый детсад хватит!

- Людмила покраснев, мысленно ругнула себя, – Хороша мамаша, распустила язык! – Возмущённо махнув рукой, она как бы задыхаясь от наивности мужа, поучительно сказала, - Света-то, о чём говорить, нарожает, да ты  только ни бельмеса женщин не знаешь, тем более мамочку, для которой дитё – это всё, что у неё есть, что спасло её. Уж, поверь, у матерей от природы звериное чутьё на малейшую опасность, хоть реальную, хоть надуманную, самую невероятную, порождённую страхом возможности потерять дитё.



Иваныч незаметно ущипнул жену, посылая укор, - Хватит, специалист по душевным болезням, уходим от этой темы. Дочку пожалей!

- Она, резво соскочив с коленей, образно говоря, накрыла козырную даму треф козырным тузом, насмешливо спросив прильнувшую к Туманову Светку, - Ты думаешь мужика спать укладывать? или мы его на диван вернём, где ему привычнее.

 - Туманов заныл, - Пустите разочек на кровати поночевать, я с мая месяца только нары знаю, да верблюжий спальник. Мне хотя бы на краешке полежать, насладиться чистым постельным комплектом – и тем доволен безмерно буду.

- Светка, прячась от невесёлых мыслей, разбуженных тягостным для неё разговором, подхватила игру, робко поинтересовавшись, - В перечне предметов, входящих в комплект, даже сноски нет: «Жена прилагается по требованию потребителя»?

- Видите ли, милочка, будучи полностью уверенным в опытности местного персонала и его предусмотрительности, я посчитал обидным для него напоминание о вложении в набор такой пустяшной мелочи.

- Ах, вот как! не пункт №1, а мелочь. Тогда, – она показала рукой на дверь своей комнаты, - эта мелочь останется на своей полке.

 - Мамуля загорелась гневом, - Это так ты материнские уроки с советами усвоила? Мужик играется с ней, тешится, а она кобылицей норовистой скачет!

- Иваныч не упустил случай, пусть и в домашнем спектакле, вывести ревность на авансцену, позволив ей выразиться без салонных тонкостей, - Я за дочку вам головы поотрываю!



*  *  *  *  *


Я не буду, выражаясь языком военных, описывать передислокацию семейных воинских частей. Ежу понятно, папуля с мамулей расквартировались  на диване, уступив подразделению молодых свою постоянную позицию.


Туманов, опережая пробуждение притихшей тягостной темы,  повёл себя агрессивно. Сжав лицо Светланы в ладонях, он послал взглядом голодного волчары сообщение-приказ: разговоров не будет! Светка, пустив по телу томно-игривую волну (наверное, испугалась), со сбивчивым дыханием спросила:

- Почему сопишь? у тебя насморк?

- Мне теснит грудь месть! Я сейчас буду тебе мстить! мстить за каждый день без тебя, за каждое неполученное письмо!

- Это не опасно? – со сладострастными нотками в испуге  выдохнула она.

- Для тебя  нет. Мужиков, хлюпиков-инфарктников, случается, в морг увозят. Не надейся, я не из слабаков – сердце железное.

Светка медленно обняла его за шею. Она сама не хотела разговоров. Она хотела, пусть на время, забыть, всё забыть. Хотелось лететь, видеть одно небо, не возвращаться и мыслью к земле, полной тревог и неизвестного будущего. Притянув Туманова к себе, полная предвкушений долгого сладостного полёта, птица,  воодушевляя его на взлёт, призналась на ушко в своей уверенности, что вся его конструкция соответствует стойкому сердцу.


Вскоре, до лиц, перемещённых на диван, стали настойчиво проникать радостные визгливые крики летящей птицы и прямо-таки каннибальские рыки мстителя. Иваныч сходу отреагировал на проникновенные акустические волны. Казалось, он  попал в лапы невидимого  истязателя. Он вертелся, нырял головой под подушку, пытаясь ослабить звуки, терзающие отцовский эгоизм. Сергеевну, напротив, раздирал смех. При каждом наборе высоты голоса дочери, она плюхалась лицом в подушку, перемалывая сдавленными зубами хохот в пфуканья и прысканья. Отдышавшись, она, толкая локтём Иваныча, еле-еле справляясь с новым накатом смеха, восхищённо спрашивала:


- Слышишь? слышишь? вот, Светка даёт! Вот, зять пятилетку за три года выполняет!

Иванович, лишённый сочувствия тонкой душе любящего отца, вскакивал с дивана, но настигнутый новым криком дочурки, зажав уши, снова нырял под пуховую глушилку. Людмила, протиснувшись в его укрытие, с весёлой мстительностью шипела:

- Ага, вертишься. Забыл, конечно, давно было, нашла, что вспомнить, как Людка верещала на весь дом? Жалел, добавляла она в голос слезу, моих мамочку с папочкой за перегородкой?

Он вновь вскакивал, пытаясь следовать решению Чацкого: « Бегу, не оглянусь, пойду искать по свету…», но  Сергеевна, ловко ухватив беглеца за трусы, с обидой и злостью удивлялась предупреждением:

-  Куда? вдруг и меня поголосить потянет?

Видя его округлившиеся со психу глаза, клеймящие возмущением: ну, вы бабы! шипя задавленным смехом и раскинув руки, падала на спину.
 

Момент наступления тишины на диване заметили не сразу. Первой учуяла перемену Сергеевна. Толкнув Иваныча в зад коленом, она придушенным голосом зашелестела в его укрытие из подушки и одеяла:

- Володька, вылезай, отбой воздушной тревоги. Пока у них то да сё, давай на кухню, выпьем, закусим, а там, гляди, на сытый желудок мигом заснём. Или ты до утра хочешь пытку терпеть? Смотри, можем не успеть, сил у зятя не то что на дочку, на весь микрорайон хватит.

- Иваныч, задетый фантастическими возможностями зятя гипотетически распространёнными женой далее дочурки ненаглядной, глухо вознегодовал из пастельного блиндажа, - Ты специально меня изводишь?

- Людмила примиряюще заворковала, - Глупенький, о тебе забочусь. Давай, давай, пошли, тебе нервный тонус необходимо сбить. Я ведь не проктолог, знаю с какой стороны подходить к решению проблемы.

Доверившись профессиональному опыту жены, он выполз из укрытия, но на всякий случай пофильтровал неясные шумы дома. Убедившись, что молодые вроде бы умиротворились, Иваныч следом за Людмилой шмыгнул на кухню.


После рюмочки коньяка, гнетущий оттенок событий исчез. А, для закрепления успеха, без промедления осушив вторую, он почувствовал себя, точно, вышел на свет  после блужданий во мраке. Мир уже виделся ему таким, какой он есть. Всё закономерно. Дочери вырастают, встречают своих мужчин и… Здесь, отдадим ему должное уважение, Иваныч прихлопнул лишние рассуждения чистосердечным признанием, - Люда права! в молодости фанерные перегородки нам представляются каменной стеной. Победа разума при непосредственной помощи коньяка, проследовавшего в нужном направлении горячим ручейком, вернула ему ощущения просто уставшего мужика с разыгравшимся аппетитом, разбуженным доброй стопкой. Иваныч, ловко подхватив вилкой кружок колбасы, направил его в приоткрытый рот. Увы, чуть не дойдя до цели, рука замерла – в кухню шустро заскочил Туманов. Уверенный в беспробудном сне тёщи и тестя, а классический приём киношников – полоска света под дверью - свет забыли выключить, он приветственных речей не готовил. Медленно ушедшие вверх брови выдавали одно удивление: я думал, вы спите. Тёща услужливо помогла зятю освоиться в новой  компании:

- За водичкой пришёл? Я же вам графинчик поставила, апельсины положила. Не заметили?             

Туманов отрицательно задёргал головой. Потом, будто не слышал слов о предусмотрительности Сергеевны, озабоченно пояснил, - Света пить захотела.

-  Иваныч на удивление себе (кто-кто, а уж он был меньше всех  склонен шутить) бухнул из «Чапаева», - Понятно, брат Митька помирает -  ухи просит.

Страхи Людмилы мгновенно ожили, сжав её сердце. Любое слово, связанное со смертью, даже как сейчас в шутке, касающееся дочери, нарушали хрупкий покой матери. Иваныч никогда не слышал таких умоляющих, унизительных для неё интонаций, когда она, медленно подойдя к Туманову, еле сдерживая увлажнившие глаза слёзы, спросила дрожащим голосом:
 

- Ты её не бросишь? ты никогда не бросишь нашу Светочку? – Закрыв лицо руками, Людмила,  захлёбываясь вздохом, проговорила, - Она отравиться решила. Я таблетки подменила, Туманов.

Туманов отвёл руки Людмилы от лица. Посмотрев обоим в глаза, он спокойно сказал, - Вы последний раз спросили - я последний раз ответил: нет. Что решила Света, я знал.

- Сама, значит, призналась, - выразил вслух свою догадку Иваныч.

- Да нет, - задумчиво ответил Туманов, - одна бабуля, в Хатанге, когда я в пургу на снегу барахтался, предупредила, чтобы не разлёживался, торопился. Время точное указала…

- Двадцать – ноль-ноль, - опередила его Сергеевна.

- Она и к вам…,  - он замялся, подбирая обычное слово, для явления необычной бабули, но подумав: ничего, старушенция поймёт, закончил, - приходила?

- Людмила невесело усмехнулась, - Материнское сердце без чудес, беду чует. Уж твоя-то бабушка это точно знает – не за чем ей приходить. – Резко схватив Туманова за руку, и впившись глазами в его лицо, она дрожащим от волнения голосом потребовала, - Скажи, скажи: к тебе, к Феде – она же? Что будет со Светой – говорила?


- Он хотел соврать, но ему показалось, да нет же! он точно видел, как перед самым носом появился здоровенный кулак с наколкой: надпись СЕВЕР под половинкой солнца. С трудом проглотив комок в горле,  Туманов прохрипел, - Нет.

- Иваныч, жалея Людмилу, резко прекратил потустороннюю тему,  - Вы ещё спиритический сеанс устройте! Там доченька от засухи гибнет, а вы тут религиозной пропагандой занимаетесь.

Туманов про себя невесело усмехнулся, - Увидели бы кулачище, товарищ подполковник, атеизма бы у Вас поубавилось. Из вежливости, постояв немного, как бы говоря: ещё есть вопросы?  переминаясь с ноги на ногу, он застенчиво спросил, торопливо пояснив причину своей спешки, - Я, наверное,  пойду? Светик, может быть, меня ищет, в милицию звонит.

Иваныч мстительно ухмыльнувшись, поделился забавной мыслью, возбуждённой опрометчивой шуткой зятя, - Слушайте, чего ей попусту звонить? Давайте-ка я гостя заморского опять на нары сопровожу. Минут пять, слово офицера, дам с доченькой помурлыкать.

Людмила, признательная мужчинам за смену тягостной темы, включилась в игру, правда, на стороне Володеньки:

- Умница! Ты, вот что, паспорт проверь у нашего прохвоста. Веры-то ему никакой нет, не ровен час, взялся за старое – с чужими документами расхаживать, – она довольно потёрла руки. – Глядишь, третья звёздочка на погон прилетит! Принципиальность служебная, если не поперёк мнения начальства, ох, как ценится.

- Туманов тяжело вздохнул, - Кого винить? – сам выбрал дочку милицейскую! Пойду я, с женой попрощаюсь, полюбуюсь проворной моей, как она узелок в КПЗ мне собирать будет.

- Иваныч с ехидинкой начал, - Собирайтесь, только не…

Людмила, без особого труда, угадав ядовитую просьбу: только не очень громко, закрыла неисправимому ревнивцу рот ладошкой, махнув зятю рукой:  выкатывайся! 


Светка приподнялась на локте и протянула дрожащую руку к вошедшему Туманову. На её лице отражалась борьба боли и фальшивого трагизма, не различимая при деликатном свете  ночника. Резко уронив руку, она плюхнулась спиной на постель, просипев, - Кувшин его пуст, я умираю. Туманов опустился на колени. Пробравшись под одеялом губами к  лодыжке девы, погибающей от жажды, заскулил, продвигаясь поцелуями к пальчикам, - Там была засада. Я растерялся. Забыл, зачем пришёл. Прости, прости. – Когда его губы покинули пятый пальчик, Светка бесцеремонно сунула ему под нос другую ногу, похвалив, - Мне нравится Ваш самобытный талант рассказчика, продолжайте. – Дойдя до седьмого по счёту пальчика, Туманов замер. - Что это? я слышу… о, какая гнусность! я изливаюсь нежностью и страданиями, оправдываюсь, а она, она трескает под шумок апельсин! – Его запинка Светке однозначно не понравилась. Пошевелив ступнёй, мол, давай там, без остановок, она, чавкая сочной мякотью оранжевой дольки, прошамкала, - Освящай, освящай. Последний оближешь, можешь повторить, шибко мне твоя жалостливая история по сердцу. – Прекратив жевать, развязно пригрозила, -  Не вздумай укусить, лягну - год будешь ходить в гипсе. Вдруг ноги Светланы напряглись, а когда пальчики стали обмякать, словно отогретые солнцем лепестки цветка, схваченые первым заморозком,  он услышал её тихий  плач. Метнувшись вперёд, он увлёк за собой одеяло. Пробравшись к её лицу через мешанину складок, обрушился поцелуями. Одеяло упрямилось, лезло под губы, прятало лицо любимой. Туманов резко выпрямившись, отбросил его в ноги. Ладонь Светланы легла ему на грудь. Всхлипывая, роняя слёзы в  волосы, она призналась:

- Я всё слышала, почти всё. Когда ты ушёл за водой, я засмеялась, уверенная, что родители, скорее всего, отсиживаются на кухне, и тебя ожидает весёлая встреча. Вспомнив и увидев, что графин с водой,  апельсины рядом, на тумбочке, пошла за тобой, для поддержки. – Резко приподнявшись, смотря ему в глаза с мольбой, страхом, надеждой, спросила, - Ты меня не бросишь?

Придерживая рукой, он медленно опустил Светлану на подушку.

- Ты плохо подслушивала. Говорю и тебе - последний раз: нет.         


Нет, достаточно. Подведу черту под событиями того вечера одним эпизодом.

Вклинившись между Светкой и Тумановым, обняв их за плечи, Изольда Витольдовна восхищённо сказала:


- Ну, Светка, мужик у тебя орёл! душа-человек! Ты его турнула, горем заморочила, а он блатату отбрил, горе женское понял, не струсил. Верил он в тебя, верил! не сомневался в сердце твоём. Уж, прости Господи, какая из меня верующая – в семье большевик большевиком погонял. Как матушку мою дворянку занесло в этот «Смольный» - чёрту одному известно. Уж поверьте, там, - она посмотрела на потолок, - поставили галочку на против вашей фамилии – добро добром аукнется.



*  *  *  *  *
 


Из комнаты Светланы, где братаны игрались железной дорогой, послышалось восклицание Павлуши, - Ух, ты, у тебя две мамы! – Взрослые прислушались. Вскоре опять донёсся его голос, - Брось, не плачь, таких везунчиков, как ты, один на миллион. Ты, брат, верь мне! Я, знаешь, жизнь-то эту повидал, насмотрелся всякого. Кто-кто, а Павел Вениаминович, вот так, словами не разбрасывается. – Он добавил задушевности, - Ты держись меня. Я тёртый калач, я ситуации на сто шагов вперёд прорезаю. – Племяш, не хочешь, да засмеёшься, с уморительным лукавством, чуть понизив громкость, предложил не на словах, а на деле, показать свою жизненную оборотистость:

- Видишь железную дорогу?

– Угу, - с лёгкой завистью, шмыгнув носом, ответил малой.

– Хочешь такую?

- Хочу. Но вдруг у нас денег нет. Знаешь, как мы с мамой жили?

- Как?

- Один раз я услышал разговор соседок. Одна, говорит: «Вот Таньке доля досталась – раньше ничего не видела, и сейчас  с хлеба на воду перебивается. Да молодец, сынишка в рванье, да голодный не ходит». А дядя Ваня любил говорить: «Не жили богато - не фиг начинать!».

- Племяш, заботливо успокоил, - Выкинь из головы грустные мотивы прошлой жизни. Родители твои на севера завербованные. Там говорят, длинные рубли.

- Длинные-длинные?

- Да, очень! – пошёл фантазировать Павлуша, отталкиваясь от сразившего его самого небывалого прилагательного относительно денег. – С нашим пришёл в магазин – отдал – и всё, хорошо сдачи дадут. А с северным не так! – Продавец, - С Вас девяносто копеек. – Ты ножницами чик по линии,  отрезал короткий рубль, - Возьмите, пожалуйста! – Продавец, - Ваша сдача десять копеек. – А, здорово?

- Да-а-а-а, - восхищённо протянул младший братан.

- Ты не беспокойся, тебе отец десять таких купит. Он ради тебя последние штаны продаст!

- У него одни штаны?! – ужаснулся малой.

- Киса, не хлещите себя ушами по щекам!

Здесь Павлуша внутренне едва не задохнулся от счастья, сообразив, что вот он сладостный миг, подаренный судьбой, его блистательный бенефис, когда он может явить миру свою эрудицию, владение живым словом! Бабулины труды не пропали, дали всходы!

- Я - не киса, и уши нормальные, - с обидой возразил братан.

- Дружище, не обижайся, я шучу, так один жулик говорил. Эх, завидую тебе, вся жизнь впереди, всё ново, свежо, тянет и увлекает! Я-то, брат, конечно ещё не утратил интереса к жизни, но, знаешь, всё-таки уже не так ярок для меня мир. Года, братишка, опыт, испытания судьбы дают свой отпечаток. Послушай, стихи  прямо про меня написаны. - Он с фальшивой грустью пропел, - Всё прошло, как  с белых яблонь дым. - К нему вернулась деловитость. – Впрочем, закончим с железной дорогой.

- Малыш, оказалось, был не лишён логики, - Мне папа купит. Ножницами чикнет раз-другой и купит.

- Мы мужики? – сурово спросил Павел.

- Мужики, - согласился братан.

- Тогда, раз я, именно я, обещал тебе такую же, то я должен слово держать и доказать, что могу это. Согласен?

- Я – мужик, я согласен. А как ты её достанешь? у тебя есть длинный рубль?

- Павел прищёлкнул пальцами, - Что деньги? – пыль! обманчивый и губящий души мираж! – В его голосе, дырявя ткань игры, прорезалась детская хвастливость, - Мне деньги не нужны – их мне заменяет ум и собачий нюх!

- Ты – кобель! – с гордостью явил свою догадливость малой.

- Почему? – Павлуша  был откровенно растерян и обижен, неожиданной дедукцией нового родственника.

- В нашем доме, одна тётя, с третьего этажа, часто кричала своему мужу: «У, кобелина, уже унюхал, побежал!».

- А, - оживился он от примера, не  относящегося к его деловым качествам, - понятно, только слишком прямолинейный вывод. Ладно, слушай мой план. Сейчас я подойду к твоему отцу и скажу, что место рядом с тётей Светой моё. Он тут же вскочит и убежит покупать железную дорогу. Всё.

Глаза малыша округлись. Павлуша, было слышно, похлопал его по плечу.               

- Да, дружище, примерно в твои годы, я проделал именно такую штуку и, как видишь, вот она железная дорога. Согласен, поистрепалась немного – время никого не жалеет, хотя я её очень берёгу, но доказательство на лицо.

Малой откровенно заревновал, - Твоё место?

- Извини, должен открыть тебе тайну: долгие годы я имел сжигающую меня влюблённость в тётю Свету, твою маму. Понимая, не те мои года, я прямо вырвал её из своего сердца, чтобы отдать твоему отцу за железную дорогу. Немного подло, понимаю, только меня оправдывает искренняя рана на груди от былой любви.

- Брательник с ужасом в голосе попросил, - Покажи.

- Заросла, снаружи не видно, а там, внутри, ещё дотлевает боль.

- Благородство малыша взяло верх над ревностью, - Мы вместе её будем любить, мне не жалко.

Вдруг он безутешно заревел. Светлана вскочила со стула. Мать, перехватив её, ласково сказала, - Не спеши, сначала послушай, может ничего серьёзного, разберутся сами. На каждый плач, дочка, не набегаешься. Светлана, пересилив порыв - бежать и спасать дитятко ненаглядное, села на краешек стула. Елена, толкнула сестру плечом, - Не бойся, квочка, не заклюют. – Она подняла палец вверх, - О, слушай! мой краснобай говорит.   

- Ты чего? – не видя причины, удивился племяш.

- У меня не будет железной дороги.

- Ты мне не веришь?

- Верю. Папа мой на Севере.

- Увлёкся, заигрался, - с обидой на свою болтливую голову подумал про себя Павлуша, - надо что-то придумать. – Его осенило, - Я знал, что нет, я проверял тебя: наш ты парень или нет?

- Братан резко оборвал плач, испугавшись: вдруг я не прошёл проверку? дрожащим голосом спросил, - Я наш?

- Экзаменатор звучно шлёпнул испытуемого по плечу, - Наш, тысяча чертей, наш! От меня тебе подарок: железная дорога. – К нему снова вернулся кураж, - Не надо благодарностей! Бери, бери, я, брат, вышел из этого возраста. У меня теперь другие игрушки. – Вспомнив сказку о Мюнхгаузене, день назад услышанную по радио, он ввернул, как ему показалось,  очень кстати слова правдивого барона: «Шпага, седло и штопор – вот настоящие друзья путешественника!». 

Елена и Светлана, навалившись друг на друга, зажали ладонями рты, чтобы не заржать степными кобылицами. Павлуша, впрочем,  и остальных сразил своими новыми друзьями не меньше, чем сестёр.

Малой, по жизни, используем первую часть поговорки дяди Вани, богато не живал и лёгкость получения даров от судьбы, особенно таких, царских по размаху, как германская железная дорога, подвергал сомнению и проверке. Несколько волнуясь, он озабоченно спросил:

- Сейчас бабушка Изольда из садика твою сестру, Свету, приведёт, а вдруг она запретит.

Пашка хохотнул.

- Светка? запретит? да она мне по гроб жизни должна, что я умолил всех назвать её именем тёти Светы. Соображаешь? именем твоей мамы! Так что, она и тебе должна, а значит – никаких возражений с её стороны не будет. – Не менее веским аргументом, чем облагодетельствование сестрёнки святым именем своей давней любви, он, с его точки зрения, в прах рассеял сомнения братана, - Ты, ещё пойми, она же девчонка, ей наши колёса-малёса – глупость последняя, мужские детские причуды. Она вся в кухню и тряпки-ляпки погружена. Одно слово – женщина!

Монолог прозвучал достаточно убедительный, однако, малыш выложил, куда более весомый лаконичный контраргумент:

- Родители разрешат?

- Племяш с уважением и  оттенком сочувствия ответил мудрому родственнику, - Да, смотрю я, действительно, подержала тебя жизнь в рамках, не баловала. – Отринув минор, вдарил искренней патетикой, - Классный ты мужик! вдумчивый, не жадный до чужого. Наш, парень, наш! – На секунду задумавшись, весело и воодушевленно поставил точку в его сомнениях, - Чудак! они, для тебя, и чтобы пожалели?

Как подтверждение, выдавая себя в подслушивании их разговора, Елена с Веней прокричали, - Дарим, дарим! Наш парень!

Прокукарекал звонок. В прихожей появились долгожданные Изольда Витольдовна и Света-младшая. Племянница,  поприветствовав тётю коротким поцелуем и «здрасьте!» (собственно, чего церемонии разводить? недавно виделись), деловито поинтересовалась: где он? Оставив без внимания бабулино смущённо-укоризненное: Света и, упрекнув себя, - Глупая, конечно в тётиной комнате, - направилась к мальчишкам.


Надо отметить, что заслышав голос сестренки, «тёртый калач», образно выражаясь, слегка зачерствел, точнее, удаль молодецкая сменилась напряжённостью лица.


Света-младшая протянула руку, - Света. Сказала один в один с той интонацией, как и Елена, Туманову в тот уже далёкий вечер. Новоявленный родственник молчал. Нет, девочка ему понравилась, очень, только все её движения, взгляд, голос невольно внушали мысль: она здесь главная,  она видит нас насквозь и любая наша проделка ей будет известна. Отвечать даме молчанием неприлично, однако, дама осталась довольной. – Я его, безусловно, впечатлила, и это куда важнее цыплячьего писка, к примеру, Коля-Петя, - отметила она. Дабы, не оставлять юношу в смятении, кузина одарила его благосклонностью, - Ты мне понравился. Не люблю болтунов. – Посмотрев строго на брата, Света, демонстративно не замечая рельсовые пути и паровозные составы, спросила, - Чем без меня здесь занимались? - Павлуша, задетый отправленным в его адрес признанием сестры о несимпатии к говорливым мальчикам, сделал робкую попытку, хотя бы при братане, преодолеть необъяснимый трепет перед сестрой-малявкой, её деспотическое доминирование. Начав пренебрежительно, с насмешкой, - Не видишь?... – он, внутренне недоумевая, - я старше, старше её! почему она командует мной, как хочет? - заискивающе растёкся объяснением, - мы, Светочка, в паровозики играем.


Павлуша был не трус. Он отчаянно сражался с любым противником во дворе и школе; давя природный страх перед высотой, карабкался к вершинам старых берёз у реки; на спор ввязывался в самые отчаянные авантюры. Он был достойным сыном мальчишеской поры. Но! Но ещё не понимал, как и одноклассники Светки, что в его сестре уже проснулась ЖЕНЩИНА. Он страдал, мучился от невозможности постичь секрета  своей сестры.



Светочка тронула ножкой паровозик.

- Ты бы, большой ведь дядя, лучше бы подарил железку эту брату. – И, откровенно копируя бабулю, взмахнула руками, - Вырастут, а ума, что у малых детей.

- Большой дядя от радости, что обставил сестру, позволил себе завуалированную грубость, - Извините, Светлана Вениаминовна, без Вас обошлись. Я предложил – родители согласились и разрешили.

Светлане Вениаминовне пришлось не по нутру пренебрежение её правом вето. Но значительно сильнее её ранила упущенная возможность первой, своей царственной ручкой, осыпать нового родственника щедротами. Взглянув испепеляюще на брата, Светочка, сдержав закипевшую злость обиженной до самого сердца женщины, истекла ядовитой насмешкой, - Умру – не встану - наш мужик научился включать стиральную машинку! – Фразу, полную презрения к способностям мужчин, она подхватила в детском саду, ненароком услышав разговор воспитательниц о своих бестолковых супругах.

- Павлуша пропустил удар. Не разглядев истинного смысла в словах, обидных для его самолюбия, он высокомерно фыркнул, - Подумаешь, машинка! Её и братан запросто включит!

- Братан печально вздохнув, - У нас не было машинки. Мама руками стирала, - заплакал.

- Светочка (помните, назначить виновного и спустить всех собак?), бросив брату: ты во всём виноват! взяла за руку плачущего малыша, - Пойдём, мы купили с бабушкой любимый мамин пломбир. Любишь пломбир, мороженое такое?

- Он, всхлипывая, признался, - Не знаю. Мама говорила, что у нас мороженое не продают.


Светлана не выдержала, сбросив руку матери, рванула к сыну. Схватив его на руки, прижала к себе, хотела что-то сказать, но слёзы опередили слова. Мальчик, отклонившись, посмотрел ей в лицо.

- Почему ты плачешь?

- Это не я. Я радуюсь. Плачет мама-Таня, от радости, что ты будешь есть мороженое.

- Правда?

- Правда. Я же говорила тебе: у тебя две мамы. Только больше никому это не говори – это наш секрет. Секрет твой, мой и папы. Хорошо?

- Да.

- Стараясь увести сына от тревожащего его образа умершей матери, Светлана таинственно спросила, - Домой прилетим, оленину будешь есть?

- Буду! и моржатину буду и хариуса буду!

- Ого, сколько ты знаешь! – удивилась Светлана.

- Он с гордостью открыл причину глубоких познаний, - Мне мама много рассказывала и читала о Севере, о Чукотке. Я песца знаю, белого медведя, знаю, как небо светится ночью, что там страшные пурги.

Светлана до боли сжала зубы, давя рвущиеся наружи рыдания. Слёзы текли по щекам. Сын вытирал их ладошкой, испуганно спрашивая и успокаивая, - Мама, мамочка, ты боишься пург? Ты их боишься? не бойся, там мой папка! – Светлана не отвечала. Она поняла, что Татьяна, зная о неминуемом приближении смерти,   больше для себя, чем для сына, хотела узнать, представить какой он край земли, где обязательно (от него не откажутся!) будет жить её сын.
    

Племянница, тяжело вздохнув, всплеснула руками.

- Вижу, здесь ничего никому доверить не возможно! Этот, - она строго посмотрела на брата, - мелет разную чепуху, нервирует подрастающего родственника; мама прибежала, не лучше, сама ревёт на каждом шагу. – Дёрнув Светлану за платье, она непререкаемым тоном сказала, - Вы, взрослые, садитесь себе за стол, обсуждайте новость. Мы, молодёжь, будем здесь, мороженое есть, свои дела разговаривать. Не волнуйтесь,  Светлана Владимировна, у нас точно, Ваш сынуля больше реветь не станет.

Светлана заулыбалась. Её всегда смешила ненаигранная взрослость племянницы. Отпустив сына с рук, она спросила, - Знаешь, кого ты мне очень-очень напоминаешь?

- Светка-маленькая слегка ощетинилась. Она считала взрослых людьми далеко не такими серьёзными, как они о себе думают, и часто болтающими полный вздор. Насупившись, девочка недобро хмыкнула, - Кого?

Светлана присела перед ней. Она не сомневалась, сейчас от её признания,  глаза строгой дамочки вспыхнут огоньками счастья:  да, я  такая!

- У меня была ученица, Ольга – староста класса, моего класса, просто замечательная девочка. И, знаешь, мне не стыдно признаться, я иногда робела перед ней, слушалась её. Такая не по годам взрослая и мудрая была моя Оля. Вы с ней жуть, как похожи! Иногда засижусь с ребятами по разными делам допоздна, она строго посмотрит на меня и скажет: «Светлана Владимировна, идите домой, всех дел не переделать, надо о здоровье думать». В классе её все уважали и слушались. Вот какая девочка. – Светлана нарочно построила речь, пронизывая её уважением и восхищением к своей бывшей ученице. Она знала слабые места женского сердца.

Светлана в своих ожиданиях на счёт огоньков чуточку ошиблась. Глазки Светы-маленькой, слов нет, заискрились, но сама она вся, казалось, выросла… нет! она прямо упёрлась головой в потолок! – Ага! – ликовало её сердечко, - я, она стала перечислять качества Ольги, ставшей в миг образцом, кумиром, вот какая я! Олю слушалась учительница! Учительница – это вам не мама-папа-бабушка! – это, это… - Светочка задохнулась высотой  мнения тёти  Светы о достоинствах её особы.

Сама не ведая, тётя не польстила ей, она водрузила на её головку королевскую корону! А, по словам Светланы, слава богу, племянница этих слов не слышала, королева вне подозрений и, воспользуюсь уже классической литературой: подчинённый перед лицом начальника (королева, вам, что, не начальник?) должен быть трепетен! О, нечастный брат! сам не зная того, он в глазах сестрёнки был сброшен с мизерного пьедестала родственника, дающего хоть какие-то права, в массу подданных, имеющих одно право – право быть лояльными. 

 «Опустившись на землю», ЕЁ ВЕЛИЧЕСТВО поцеловало тётю в щёку. Но чего больше несли заалевшие уста ребёнка, искренней благодарности или признаков монаршей признательности: «Я не забуду Вашей услуги и верности в столь тяжкое для меня и страны время», я не знаю. Хотя, она тут же дала знак, что Светлана первая фаворитка, таинственно зашептав на ушко дворцовую тайну:

- Бабуля наша, Изольда Витольдовна, ох как бубнила, что её отправили с вокзала в садик за внучкой, за мной конечно. Маму передразнивала: «Вам, мама, на свежем воздухе надо больше  бывать. Вы за книгами своими света белого не видите. Мы всё приготовим, а тут и вы со Светочкой». Я ей на её ду-ду-ду, - Вы, бабушка, прекратите свои рыдания. Вы потом всё, что без Вас говорили, выжмите из мамы до капли. – Она, - Ты молодая и не понимаешь, что для женщины живой разговор,  против ля-ля-ля, как там было. – Посмотрев на мальчишек – не подслушивают? – Светочка продолжила, - Бабуля бубнила, но я видела, что она грустная и задумчивая.


Глубоковато меня затащило. И совесть, знаете ли, пощипывать начинает: «У тебя  в тундре, может быть уже и в Посёлке, с полным обрушением чувств и переживаний Туманов ненаглядную с сыном ждёт не дождётся, а ты в пояснительные воспоминания зарылся, упиваясь новой подрастающей Светкой в образе её племянницы. Ты, давай, с одной сначала разберись, а потом представляй, какой хочешь, персонаж, разбирая его на косточки, как в хрестоматии». Возразить нечего, самое главное обозначу, и отправимся к исстрадавшемуся Туманову. Да, только немного вернусь назад.
 



Собственно, говорить здесь много ни к чему. О встрече Туманова с Татьяной все родственники знали, и появление Светланы с сыном, ими громом с ясного неба не воспринялось. Больше было печали,  сочувствия нелёгкой судьбе Тани. Изольда Витольдовна, хотя про себя негодовала: «Нашли, кого за внучкой сплавить! Вон, Веника (это она так сына за его, пусть краткосрочные, но  частые командировки прозвала) лучше бы отправили вместе с Леночкой-людоедкой (людоедка – за отметки её яростных зубок на многострадальном теле бедного сыночка). Уж кому, а им, после бурной ночной «встречи на Эльбе», в самый раз прогулки на свежем воздухе», только негодовала, так, по мелкой женской обиде. Всю дорогу в садик и обратно вздыхало и охало в её голове, - Не мои романы бумажные - здесь сама жизнь насочиняла, в один клубок сплела судьбы. Страшно подумать, окажись Туманов чистоплюем трусливым, а? Всё, раздавила бы, эта же самая жизнь девчонку! А Светланка? Придут анализы, да что бумажка!  Людкин обожатель не струсит, позвонит, случись, не дай бог! и положительный результат, вперёд документа правду узнаем. Так то сыночек есть, а не было бы? – плюс этот крестом  мог бы стать и на годах её и на вере в надежду. А теперь есть ради кого бороться, верить наперекор самым зловещим знакам.


Шла наша Изольда Витольдовна с невесёлыми думами, слушая вполуха детсадовские новости внучки,  прерываемые вопросами о новом родственнике, выдававших нетерпение,  поскорее увидеть его, и рассуждала:

- Вот Люда с Володей, какая пара, какие люди – все уважают! Сами статные, не хочешь, да засмотришься. Сватья, просто, красавица. Правда, характер у неё психованный, Иванычу за любовь и терпение его орденов надо надавать больше, чем Брежневу. Признаться, Витольдовна считала всех психиатров – довольно-таки тронутыми, а наркологов любителями «плеснуть за галстук» по малейшему поводу. По её словам: «Профессия, она, своих по духу привлекает или накладывает соответствующий отпечаток». И девчата их, не красавицы, а ладные, что орехи, умницы, да видишь, судьба какая одной вышла. - Здесь она перескочила на сына. – Ой, не могу! у Венечки моего, прямо кроваво-романтическая завязка с Ленкой вышла. Мамуля моя, дворянка, своей наукой галантных обхождений, подсобила. Внучку как-то говорит, - У Вас, Вениамин, замечаю я, отношения с дамами не ладятся. Знаете почему? – Очень они мне нужны! – буркнул он. – Зря Вы сердитесь. В Вашем возрасте девочки ещё никому, конечно, из вполне нормальных, всегда нужны и интересны. Спросите лучше почему? – Тот, лишь бы отвязалась буржуйка въедливая, - Почему? – Любезный мой внук, запомните, гимназистки очень любят, когда их тискают и не оставляют без внимания их прелести. – Внучок, бах! челюсть на грудь, - Да, да дружок, ко всему при этом, порядочные девочки уравновешивают природные законы звонкими пощёчинами и самым наиискреннейшим возмущением. – Ну, сынуля мой, конечно,  сразу не побежал на улицу налаживать дружеские отношения с девочками, руководствуясь жизненной мудростью дореволюционной посетительницы курсов благородных девиц, только в памяти у него до нужного времени разговор затаился. Именно затаился! Повстречалась ему Леночка Туманова. Он уже не мальчик-семиклассник, да всё, как-то робеет, больше хорошим отношением, словами, и то вяловато, с девушками обращается. Не чувствуется в нём мужская природа. Он понимает, сам не рад. Нет, не подумайте, что мечтает, как некоторые, девчат по кустам таскать и щупать в тёмных углах, а, просто, по-хорошему, посмелее быть. Тут оно и рвануло в нужный час. Ухватил он там её, за что не помню. Ха-ха-ха, по-хорошему! А, Ленку до того, видела как-то раз, случайно. Глаз у меня от природы – рентген! Ну, думаю, эта, если мужа по любви загребёт, она его по  ночам до коленок стирать будет. В глазах у неё этакая ****инка, нужная женщинам, правильная в этом деле, играет. Ладно, значит, полоснула она дерзкого крепко, кипит. Веньку же, допустим за грудь, когда её хапнул дурной, сам не знает по какой силе принудительной, бабах! – озарило – люблю! Та же сила неведомая – на! круг спасательный – он ей, вместо извиваний о прощении,  бабушкино откровение выдал. Ленка, хап, хап, воздух, бряк на скамейку. Он думал, припадок случился, а она хохотать. Была бы беременная, без повитухи бы родила. Резко замолчав, встала и голосом государыни семейно-державной приказывает: пошли! – Веничка, - Куда? – С родителями знакомиться. Или замуж передумал брать? – Венька её за руки, - Леночка! – Та, - Но-но! только визуально, следуй за мной! – Ну, мы, девки, гадины! Идёт впереди него, всеми частями своими играет (танцами, как и сестра, занималась). Веничка смотрит, из-за дрожи телесной, ногу куда, как ставить, толком не соображает. Одно слово, зачарованный. Домой к ним пришли. Родители на месте. Ленка в него пальцем, - Слушайте важное сообщение! – Венька от обалдения совсем ум потерял, вернее наглости, ха-ха-ха! хорошей набрался, говорит, - Она теперь не Туманова, а (фамилия наша) Великосвятская! – Отец моего единоверного из поповичей был. Как их семейку, в большевиков перековавшуюся, не выкосили в лихие времена, сам чёрт не знает, повезло.
               


Моему деду по материнской линии то же повезло-пронесло. Зимами хаживал он из своей Ярославской губернии в Питер на заработки. И доставил однажды с берегов Невы бабуле моей бесценный подарок – швейную машинку «Зингер». Если с чем современным сравнить по цене и полезности, то, для примера, какой-нибудь навороченный кроссовер и рядом не валялся. Марья Абрамовна (жена,  бабуля моя) рада радёшенька: семья, одних детей шесть человек, причём четыре девки, на всех платьев, штанов не накупишься. Теперь-то: отрез материи купил; руки дело знают; крути машинку, шей – сплошная экономия! Недолго радовались. Начала наша Советска Власть с кулаками-мироедами бороться, изводить на корню классового врага. Логика, конечно, была в насильственном мероприятии: еже ли  одну половину людишек обобрать и барахлишко их поделить между другой половиной, то тут, хочешь не хочешь, а заживёшь куда богаче против прежнего. Взялись за дело горячо, только с явным кулаком, у которого лошадей табун, изба справная, батраки – дело понятное, а как со скрытым элементом быть? Сам вопрос решился! – нашлись не равнодушные люди, верные помощники. Здесь-то и запахло дедуле моему Соловками крепко. Один односельчанин, верный адепт новой власти, правда, из зависти, шепнул комиссии: «У Ворошилова-то, «Зингер» имеется! Разве можно этакую дорогущую машину бедняку купить? Нет! Без есплутотаторства, знамо дело, никуды, не вытянуть своим горбом». - Ему – спасибо, деда – за жабры – объясни природу обогащения. Надо сказать, ярославский мужик славился своей изворотливостью, а когда тебе наган под нос, да грозят этапом на северный форпост православия, тут голова у любого заработает. Не помню как, давно бабушка рассказывала, выкрутился деда Миша – шиш им! – отягчающих аргументов не хватило. А машинка до сих пор жива, гонит строчку и, жаль говорить не умеет, помнит, как в Питер перебрались, помнит блокадный Ленинград, победный салют над Невой, бабушкины слёзы над извещением из военкомата: «Ваш сын числится без вести пропавшим», как получала бабуля за трудовые заслуги подарок, отрез на платье,  от товарища  Жданова. Много чего помнит. Жаль, мы мало помним, знаем. А,  тех, кто ушёл, нам уже, опомнившись, не вернуть, не расспросить.



Бабулину пластинку «По волне моей памяти» остановила внучка.

- Баб, баб, я вспомнила, как мама говорила, что тётя Света очень любит молочный пломбир.

- Изольда Витольдовна, выбитая из седла приятных для сердца воспоминаний, сердито уличила Светочку в хитрости, - Ты со мной в дипломатию не играй, скажи прямо: так мороженого хочется!

Внучка не обиделась. Она понимала, глупо тратит время на враньё: я не о себе забочусь, я о тёте Свете, если они подошли к кинотеатру «РОДИНА», единственному месту в их районе, где можно купить в этот час любимое лакомство. Прямо смотря в глаза бабуле, Светочка, отметая экивоки, обозначила серьёзность момента:

- Здесь и сейчас не купим, больше нигде не купим.    

Бабуля обожала, как она её называла от глубины чувств, маленькую выдру и посчитала бы себя спятившей, ответь она отказом: в другой раз, нас ждут. Однако, для проверки успехов освоения выдрой азов математики, строго спросила:

- Всех сосчитала?

- Ты меня уважаешь? – отмела она сомнения бабули сакраментальным вопросом, постоянно задаваемым находящимся под градусом дворником своей собачке весьма загадочной породы, но с однозначным выражением морды: угостить даму не желаете?



*  *  *  *  *


- Дружище, мне самой приятно и волнительно в твоих воспоминаниях…
- Светлана Владимировна, виноват, чувствую, что крепко причалился. Дёргаюсь, вот-вот, кажется, последнее предложение -  и заключительные слова, да опять зарываюсь. Уж мне ли не понимать силы Вашего стремления в Посёлок! Рублю швартовы!


Собственно, всё, что тогда говорили за столом Тумановы и Великосвятские, можно выразить словами Изольды Витольдовны:  «Не родной? - глупости какие! Всякий ребёнок, случись  беда,  родной, твой, наш, любимый и дорогой!».



*  *  *  *  *


Последний страшный сон Светланы.

О, не знай сих страшных снов
Ты, моя Светлана!
 Жуковский В. А.


Сын, залитый впечатлениями, как та поршневая ручка по самое перо, долго не поддавался сну. Прижавшись к Светлане, словно отгоняя сомнения, что это именно так, загибая пальчики, перечислял новых родственников. Получив горячее заверение о своём полноправном положении в этом списке, он замирал. Через секунду, в который раз, доставал коробку с железной дорогой, рассматривал полустёртые, когда-то яркие, картинки  и, счастливо вздохнув, ставил в кресле рядом с собой.

Светлана взяла Сына за руку.

- В следующий раз мы с папой купим тебе новую. Есть такой магазин «Лейпциг», там каких только дорог нет.

- Сын с испугом и укоризной запротестовал, - Мамочка, нет, её же мне Павлуша со Светочкой подарили и тётя Лена с дядей Веней!

- Светлана успокоила, - Мы ведь её не будем выбрасывать. Мы ещё одну купим, новую.

Сын стал серьёзным. Помолчав, он выдал мудрое объяснение второй дороги, как излишества, - Дядя Володя Чернов, охотник и рыбак, из соседнего подъезда говорил: «Прикуривать от спички у костра – это мотовство».

Светлана, подумав про себя, - Сколько же вам с Таней досталось, - заплакала.
Он прижался к её руке щекой.

- Мамочка, не плачь, ну почему ты так часто плачешь? ведь у вас теперь есть я, а ты не умрёшь.

Светлана напряглась, закусила губу и, выдохнув, торопливо сказала, - Давай я расскажу мою любимую в детстве сказку о Мальчише.

- Я знаю её. Дядя Ваня один раз пришёл и говорит: «Пошли мультик смотреть, как наши будут буржуинов крошить». – Лукаво улыбнувшись, сын поделился своей наблюдательностью, - Дядя Ваня часто  меня к себе забирал, когда детские передачи шли, но иногда хитрил.

- Хитрил? зачем? – с шутливым недоверием удивилась Светлана.

- Да, да, хитрил, - зашептал сын. – Когда тётя Маша собиралась его до опилок пилить, он специально меня приводил, чтобы она на меня отвлеклась. Правда, ему всё равно попадало, но не так сильно. Тётя Маша всегда мне была рада, только, если он пытался спрятаться за мной, она стыдила его: «Хорош хозяин, гостя привёл, а что вместо конфет вчера купил?».

Светлана засмеялась. Он прижался к ней, забравшись под руку. Повозившись, устроившись удобно, довольный, что развеселил маму, сказал, - Рассказывай, слушаю.


На середине сказки о смелых мальчишах, сон, подкравшийся в тени переживаний за Кибальчиша, победил уставшего реального мальчиша. 



*  *  *  *  *



Сын мог рассказать Светлане много и смешного и грустного, но быть свидетелем одной истории, на его счастье, по воле судьбы ему не пришлось.


Минутной стрелке оставалось пройти половину пути, чтобы встать рядом с часовой на границе вечера и ночи. Татьяна ложилась спать. Раздался звонок. Она поспешила в прихожую, опередить новую трель, переживая за сон сына, недавно перенесшего тяжёлую простуду. Торопливо открыв дверь, она оказалась лицом к лицу с одним блудливым ухажёром, вроде бы давно исчезнувшим из их города. Оттеснив её грудью внутрь, он, закрыл дверь на ключ, бросив затем его в угол, где стояла обувь. Татьяна хотела поднять ключ; его рука остановила её, притянув к себе.

- Танечка, брось, не торопись, такая встреча, а ты не рада! – укорил он с обидой.

- Уходи, у меня сын спит, - зло прошипела она.

- Ух, ты! как в кино – сыном защищается. Не бойся, не разбудим – мы быстро и тихо. Помнишь, как тогда, а? Давай, вспомним. Видишь, адресок случайно узнал, идти далеко к тебе, а гляди, не пожалел натруженных ног.

Таня испугалась. Она не знала, что делать, - Подниму шум, крикну соседей – сына испугаю, да и потом ещё хуже будет: моментально разнесут, что ко мне мужики опять ходят. Здесь не сына разбудить, здесь потом потихоньку столько ему о мне наговорят. Дать, чего хочет, и выпроводить? – не слаще – конец, уступишь, не отвяжутся. Она мало надеялась и всё же попросила:

- Уходи. Я тебе ничего не должна. Что было, то у всех бывает. Пожалуйста, уходи.

- Танюха, да ты что, я же из чистой дружбы к тебе, от радости. Года четыре тебя не видел!


Хотя, как у Зойки, мороженой трески у Татьяны за спиной не было, зато за стеной жил пенсионер дядя Ваня, и имелось удивительное конструктивное решение расположения электрощита со счётчиком в прихожей. Важный прибор, вмурованный в стену, отделялся от собрата в смежной прихожей другой квартиры тоненькой перегородкой, через которою, звуки свободно гуляли, заходили в гости и начисто устраняли оттенок подслушивания, окажись кто рядом с ними. Пенсионерам, как известно, спится неважно. Собственно, чего отлёживаться, если впереди лёжка маячит вечная. Вот и, бродя по квартире, услышал он разговор соседки со старым, горящим желанием, другом. Будь дядя Ваня помоложе, он бы бросился, кинулся, стал бы ломиться и грозить, движимый добром на плечах силушки немереной. Конечно, кто б спорил, да годы кардинально меняют местами слова в поговорке: сила есть – ума не надо. Дядя Ваня подошёл к Татьяниной двери, аккуратненько вставил ключик, находившийся у них с тётей Машей на всякий случай, медленно повернув. Открыв тихонько дверь, просочился в прихожую, взяв в правую руку имеющуюся при нём пешню – палку с острой железкой на конце лунки во льду на рыбалке долбить.


Для справки: пешни разные бывают, с некоторыми можно не то что лунки проходить, а в первой шеренге фаланги А. Македонского супротивника теснить.       


Татьяна от безвыходности стояла с низко опущенной головой и закрытыми ладонями глазами. Зайди сосед  и менее аккуратно, вряд ли она бы услышала среди отчаянности чувств. Мужчина же, ощутив приток свежего воздуха, резко повернулся и мгновенно согнулся пополам от выполненного «жёлтого в середину». Проще говоря, от короткого сильного точного удара ручкой пешни по центру его сладострастной вселенной.

Для закрепления успеха д. Ваня, без гневно-брезгливого монолога (в фильмах, любимый приём выразить презрение к негодяю),  засадил вдогонку по его башке детской табуреточкой (удобная вещь с обувью управляться).
Нет, нет, не до смерти (господи, да что ему кабану будет от лёгкой деревяшки!), для ошеломления и полнейшего введения в обескураживание.

Теперь и поговорить можно. Сын проснётся – дяде плохо стало,  занесли, за жизнь боремся. Да, Татьяна, как в известной ремарке написано: безмолвствовала. Она видела, понимала – спасена, а остальное (лишь бы сына не разбудили) кроме благодарности неравнодушному соседу не рождало. 

Подправив движение тела для расположения на полу в позе «на спине», он упёр острие пешни в потерпевший центр. Бесстрастным голосом предупредил:

- Ты, конечно, можешь вырваться и нас победить, но только без целых яиц. Думаю, победа со слезами на глазах для тебя не утешение. – Чуть нажав на рыбацкий ледокол, для демонстрации его значения, как иглы для Кощея, он в тех же тонах поведал роковую историю с вытекающими последствиями, - В своё время я за «колоски» побывал на нарах. Дело давнее, да тянется с той поры за одним человеком должок передо мной. Точно, судьба! - привела его дорога век доживать в наш город. – Наклонившись к нему, д. Ваня еле слышно пояснил о ком речь. Нежданный гость, видно из уважения к обозначенному старичку, собрал расслабленные черты лица в уважительную маску.

Дядя Ваня, дядя Ваня – Иван Гаврилович он.

Так вот, Иван Гаврилович продолжил, - Воры в законе, конечно, не пионеры – всем ребятам примеры, но законы блюдут свои строго. Долг у них, без всякой игры слов, вопрос жизни и смерти. Выручил я тогда его крепко, так крепко, что себя УДО лишил, а начальника лагеря дырки для новой звезды. Соображаешь, что с тобой станется, вдруг, объявись я перед ним, пожалюсь, что по слабости своей от годов не могу охранить женщину одинокую с мальцом от одного фраера с корешами его? – Тот утвердительно дёрнул головой. – Ладушки, подводим черту, неважно кто, если побеспокоит Татьяну, на перо посадят тебя.



*  *  *  *  *



Пока я повествовал, Светлана уснула. Уснула… вернее, утомлённость переполошенного событиями её существа переборола страх предчувствия, что явится именно этот сон. Он приходил редко, но всплывающие в памяти обрывки жуткого видения несколько дней сжимали болью сердце, леденили душу ужасом обречённости.

Счастье теснит ей грудь, перехватывая дыхание. Она беременна. Светлана видит плод, как он растёт, превращается в маленького человечка – её ребёнка. Ему не терпится к маме. Он бузит, стучит ножками в живот, упирается в него ручками, лукаво и весело поглядывая на маму. Она разговаривает с ним, поёт ему песенки, просит потерпеть, жалеть маму, дать ей хоть минутку покоя. Он ненадолго затихает в своём красно-розовом гнёздышке. Но силы, идущие от мамы по пуповине, вновь подхватывают его. Светлана испуганно шепчет, - Осторожно, ты запутаешься и можешь задохнуться, это опасно. – Он смеётся, - Что ты, мама, я сильный и смелый как папа. Когда я вырасту, я тоже догоню солнце!

Вдруг ребёнок сворачивается калачиком, прячет головку в коленях. Светлана зовёт его, но он только вздрагивает, судорожно сжимая ручки. Теплый зоревый свет вокруг него мутнеет от тысяч белёсых точек. Их с каждой секундой появляется больше и больше. Из них начинают выползать тонкие белые нити. Они не торопливы, не мечутся в поисках своей добычи, они знают - она здесь. Они появились не случайно, они терпеливо ждали, чтобы не дать «плоду сняться с ветки нечервивым». Одни начинают размеренно опутывать ребёнка виток за витком, другие прошивать тельце. Постепенно он исчезает в белом коконе из нитевидных тварей. Светлана кричит, колотит ладонями по животу. Она чувствуют – он жив, надо только размотать, разорвать хищные тенеты.

Но в жутком сне, с известным Светлане исходом, когда она должна по чудовищному сценарию безнадёжно выдохнуть: он умер, появилась Виолетта.

От жара невидимого пламени её волосы горят, одежда покрывается жёлтыми пятнами, которые затем порыжев, мгновенно чернеют под язычками разноцветного огня. Кожа вздувается волдырями, коробится угольной коркой. Виолетта, скрежеща зубами от невыносимой боли, падает на колени рядом со Светланой. Крик мечется внутри её снедаемого жаром тела, но выпустить его нельзя – он заберёт силы. Виолетта  проникает к младенцу почти горящими руками, рвёт мерзкие нити. Твари бросаются в атаку, но касаясь обуглившейся кожи, корчатся, падают, рассыпаются в прах испепелённые жаром. Покончив с последней смертельной нитью, со стоном, больше похожим на рык, Виолетта заваливается на бок. Появляется старческая морщинистая рука, с невидимого лица на обезображенное тело падают слезы. Светлана ничего кроме них не видит, но понимает: над её спасительницей склонился Бог. Под его пальцами и влажными звёздочками от слёз исчезает изуродованная пеклом кожа. Над Виолеттой пробегает голубая прозрачная волна, оставляя после себя ослепительно белое, прекрасное своим совершенством тело молодой женщины. Бог говорит:

- Бедная моя девочка, как же тебе было больно! Я чувствовал то же, что и ты. Я пропускал твою боль через себя. Я боролся с ней как обычный земной человек. И ты была земной, настоящей живой женщиной. Иначе нельзя, только живой огонь живого тела был способен спасти её ребёнка.

У Светланы начинаются схватки. Бог, смеясь, подталкивает Виолетту к Светлане, - Давай, принимай крестника, а я пошёл – негоже мужику при таких делах толкаться.

Влетают, запыхавшиеся от бега, Надежда и Волгина. – Смотри, - говорят они друг другу, - один есть. Раз Виолетта принимала – вырастет, лётчиком станет! – Волгина подталкивает Надежду к Светке, - Я после тебя, поучусь, пробел у меня в женских знаниях. – У Фёдоровны на руках появляется младенец. - Она кричит, - Светка, девочка, чур, врачом будет! -  Ой, ой, ой, - заходится от новых схваток Светка, - Наташа! - Наталья Васильевна медлит, потом со смущением говорит, - Света, геолог получится, я проект уже написала, а Магадан утвердил, но с условием: родится мальчик у Тумановой, оформить как разведчика недр золотых. – Светка кричит, - Ох, ой, ай, мерзавцы! все вы полевики мерзавцы! принимай, принимай! – Волгина, показывая малыша Светлане, захлёбывается восторгом, - Ого! ты глянь, глянь до чего здоровущий! Он нам всю Чукотку вдоль и поперёк исходит, все сопки перевернёт!

Из маленького облачка выходит, незнакомая Светке худенькая женщина. По её лицу трудно определить возраст, но, хотя хрипловатый, голос выдаёт молодость лет, – Всё? отстрелялась наша Светка? Ай, девка, молодец! Не зря мы старались. А, Виолетта? – Виолетта, подаёт ей ребёнка, - Держи, Лизавета,  слышишь, как стучит его сердечко? Оно стучит благодаря и тебе.

Мимо них начинают идти какие-то люди. Светлана узнаёт  пассажиров своего рейса. Они дружно повторяют, - Светлана Владимировна, просыпайтесь, скоро на посадку пойдём. Сосед,  напротив, через проход, протягивает ей яблоко. – Странно, - удивляется она, - я его среди пассажиров не видела, и лицо незнакомое. – Он ласково говорит, - Бери, бери, не отравленное. – Улыбнувшись, облегчённо вздохнув, и спрашивает, и радуется за неё, - А, замечательный сон?! 


Она открыла глаза. Сын спал, обхватив руками коробку с драгоценной игрушкой. Светлана попыталась вспомнить виденное во сне, но мелькающие кадрами кино картины, вроде бы остановившись – посмотрите меня, пожалуйста! - рассыпались, таяли, ничего не оставляя в памяти. Только пробегающее в груди волной млеющее чувство, словно доносимый ветерком аромат далёких нагретых полднем лугов, казалось, нашёптывало, - Счастье там было, счастье. Верь, сон не обманет. - Светлана вспомнила, - Яблоко, мне дали яблоко! – Тот час она почувствовала приятное покалывание правой ладони. Медленно, страшась: вдруг сон продолжается? скосила глаза на  руку. Сердце упало - пусто. – Светлана Владимировна, - донеслось сквозь овладевающее ею огорчение, - возьмите, вовремя увидел, а то бы на пол скатилось. – Она повернула голову. Отец одной из учениц её класса, сидящий там, где недавно сидел незнакомец, положил ей на ладонь зелёно-жёлтое яблоко. Запах антоновки мягко коснулся обоняния, точно слегка укорял, - Засомневалась, не поверила?         



Представляю непритязательные рассуждения, дабы дать Светлане Владимировне освоиться на почве реальности, созерцая в своей руке знак из иллюзорного мира снов. 

Если посмотреть на жизнь человека глазами геометрии, уровня класса шестого, точнее темы о параллельных прямых и прямых их пересекающих, можно представить, что человек существует в системе упомянутых линий. Он беспрерывно движется от линии - старт к линии - финиш, ограниченный линиями запретов, разумного поведения и прочими пределами в роде: «твоя свобода кончается там, где начинается моя свобода». При пересечении любой из линий, она мгновенно превращаются в стартовую черту. А, как  же иначе? Мы чего-то достигли, но, не успокоившись, жмём дальше. Пересекли запретную линию – побег - закон и мораль выходят на след; совесть гонит назад; впереди ждёт неоднозначный финиш. Понятное дело, вариантов здесь тьма-тьмущая. Человек, он, весьма деятельный, беспокойный и изобретательный организм. Некоторые индивидуумы, пока от дома до работы два квартала пройдут, столько пересекут линий, что, возьмись их чертить, рука отсохнет. Правда, часто человек, неосознанно являясь жертвой менталитета, традиций, ничего, по его мнению, не пересекает, а делает как все или по образу мысли  героя Антона Павловича из рассказа «Злоумышленник»: «Ну! Уж сколько лет всей деревней гайки отвинчиваем, и хранил господь, а тут крушение… людей убил…». Другое дело, когда обстоятельства заставляют вас пересечь не то, что двойную сплошную, а шагнуть за линию, которая тут же становится финишем. Не будем обсуждать мысли о грехе, крике совести: ты подумал(ла) о … ? Всё, человек один на один с собой, он принял решение от бессилия найти выход или не видя его, из-за кажущейся громады беды. Ему себя уже не остановить. Он может медлить, борясь с естественным, заложенным природой, чувством самосохранения, но он шагнёт. Единственный, кто может его остановить, это другой человек. Согласен, данное утверждение несколько спорное, и, допустим, произошедшая на его глазах страшная авария, увиденная с карниза девятого этажа, или взрыв газа в соседней квартире прорвут темноту безысходности, вернут ногу, занесённую над бездной, но это дело случая. Не подумайте, что я собираюсь забраться в дебри психоанализа суицидального состояния, отнюдь, я только хочу контрастнее оттенить стремление Туманова и значение всех, даже, казалось,  совсем пропащих людей, встретившихся ему на пути к своей Светке. Если бы не они,  не было бы ни Светки, ни её счастливого финиша. Оговорюсь, не последнего.


Чем больше рябили жёлтые круги, рисуемые концами лопастей винтов, тем суетливее и непоследовательнее вела себя Светка. Сын, видя крайне возбуждённое состояние мамы, послушно следовал её восклицаниям, осуждениям собственной заполошенности и череде взаимоисключающих просьб. Пассажиры, готовые по команде стюардесс рвануть к выходу, видя сумбурные сборы Светланы Владимировны, шутливо успокаивали её, - Пожалейте нас, Светлана Владимировна, если Туманов увидит Вас, он так взлетит по трапу, такую закупорку устроит, что нам и через час отсюда будет не выбраться! Ко всему он не один, там, кажется, Вас весь класс встречает. Ох, точно, через форточку у пилотов в кабине вылезать придётся! Ха-ха-ха, смотрите! он, и правда, сюда стремится, да девчата его держат, уговаривают потерпеть. Наверное, что-то задумали, сюрприз приготовили, а ему невтерпёж. О, как буксует, всё – смирился.

Светка встала. Поныряв головой в разные стороны, она увидела в иллюминаторе между креслами, головами фрагмент полушубка ненаглядного, стреноженного её девчатами. Сердце запрыгало на пределе возможности, одновременно радуясь, что волнующий хозяйку объект обозначился лишь малой частью меховой спецодежды. – Слава аорте! – мелькала между частыми ударами его мысль, - она не увидела лица. Знаю, знаю, нафантазировала бы, что он смотрит на меня, что любовь бьёт к Светочке из каждого глаза фонтаном, он рвётся ко мне. – Сердце ёкнуло насмешкой, - Знаю я эти глаза, нахальные и бесстыжие. На износ заставляют работать, несчастная девочка, кажется, забывает в такие мгновения о наличии у неё мозга.

Светка почувствовала мягкий толчок в бедро, словно кто-то осторожно маленьким камушком прикоснулся. Она машинально сунула руку в карман пальто и  достала ключи от квартиры. На тонкой короткой цепочке закачался брелок, тот самый пеликен. Возможно от возбуждённой нервности, ей послышалось укоряющее бурчание, - О, духи! даже мой весёлый нрав не выдерживает такой болтанки. Светка, интересно смотреть, как я вниз головой мотаюсь? Тресни моя моржовая кость, ты догадаешься или нет, положить меня на свою ладошку? Вообще-то я дитя веселья, а приходится, чуть ли не камлать над тобой. Так, во-первых, сядь. – Светка опустилась в кресло. – Теперь положи меня на ладошку. Дождался, резец - мой отец, покой, не мотаюсь, обрёл твердь. Во-вторых, расстегни экык (сыну) кухлянку, жарко в вашей железной яранге. – Светка последовала приказу. – Молодец, нэвыскэт (женщина), послушная. Теперь рассуди, зачем тебе толкаться, сыну носом в ноги дядям-тётям клевать? Самолёт (чего только я на ваших материках не повидал!), не электричка, на полустанке, минуту не стоит. Слезайте, граждане, приехали, конец, - Охотный ряд, Охотный ряд. Мать Моржиха, что я несу! Укачало, однако, киткит (немного).

Граждане, видно подсознательно почувствовав приглашение от песни Визбора, засуетились. Светка, подвергнувшись общему оживлению, дёрнулась. Пеликен её урезонил, - Не суетись. Рано. Хозяйка яранги начнёт выгонять всех в тундру, тогда приготовься, сыну кухлянку застегни и, как последний пройдёт, на выход. – Улыбка божка стала ещё шире. – Выйдешь, и - предстанет важенка с оленёнком во всей красе!


Светлана с сыном ступили на площадку трапа. Туманов, отпущенный девчатами, рванул по ступенькам вверх. Он, усадив сына на оду руку, обняв другой Светлану, тихо сказал, -  Смотрите. – Часть ребят и девчат, стоявшие неровной шеренгой, подняли скрываемые за спинами картонки. Светлана, опережая набегающие слёзы, успела прочитать: О Т Р И Ц А Т Е Л Ь Н Ы Й !               
   

               
               

   


Рецензии