Часть I. Грехи отцов. Глава 1. Да покоится с миром

    В Казанском соборе было людно. Пахло ладаном, горячим воском и свежеокрашенной тканью. Внутреннее убранство сильно отличалось от обыденного. В центре собора Под огромным пурпурным балдахином, который венчала императорская корона, поддерживаемая двумя ярко белыми ангелами, на ступенчатом катафалке располагался крытый синим бархатом большой закрытый гроб.

    По бокам катафалка стояли стражи -латники в средневековых доспехах, по одну сторону в черных, по другую в белых, — по три с каждой стороны. Латниками были одеты шесть капитанов гвардии. Ниже них на следующем уступе располагались шесть камер-юнкеров и шесть камер-пажей в траурных черных сутанах, еще ниже двенадцать пажей и двенадцать подпрапорщиков.

    Тяжелые черно-лиловые траурные портьеры закрывали окна. Балдахин с катафалком и гробом были освещены ровным светом. Все остальное пространство было затемнено, освященное только паникадилами стоящими полукругом.

Был день тринадцатого марта тысяча восемьсот двадцать шестого года — день похорон почившего в Бозе императора Александра Павловича.

Для участия в похоронной процессии собирались выборные лица всех сословий российской империи, — депутации от губерний всея Великая и Малыя и Белыя России, царства Польского и княжества Финляндского, дипломатический корпус и венценосные особы союзных государств. Огромная масса народа всех степеней и званий, но отличить принца Оранского или Великого Князя Михаила Павловича, от Купца первой гильдии Антонова — депутата от купечества рязанской губернии было крайне затруднительно, ибо на всех участниках церемониала были накинуты специально пошитые к этому случаю одинаковые траурные епанчи. Отличались нарядами только специальные церемониальные лица и духовенство.

Вновь входящие подходили к паникадилам, воспаляли свечи и отходили в темноту притворов, за колонны и в левый и правый нефы, направляемые герольдами и занимая указанное им место. Центр собора оставался при этом свободным. Откуда то из алтарной части раздавался звук оркестра играющего траурные гимны и марши, создающего соответствующую случаю атмосферу и одновременно позволяя публике переговариваться между собой не нарушая торжественности момента в ожидании начала церемонии.

В правом нефе рядом с могилой Михаила Илларионовича Кутузова у самой портьеры, закрывающей окна, стояли два монаха. По черным рясам и камилавкам с намётками в них можно было узнать иноков священнического звания. Впрочем их практически не было видно на фоне траурных портьер, так что стоящие рядом между колонн нефа купцы первой гильдии рязанец Антонов и москвич Ананиев переговариваясь между собой, не догадывались, что их могут слышать.

Купцы были знакомы между собой давно имели сношения по коммерции, и были кумовьями. Поэтому и оказались здесь вдвоем, укрывшись от пестрой публики высшего света.

— А ведь сказывают гроб то пуст, — заметил Антонов, делая особенное ударение на последнем слове и подчеркивая его многозначительность, — А государь, говорят живехонек, в отставку подался и живет теперь себе помещиком где то в Малороссии. Так-то, кто же его отпустит?, вот весь этот комидиасьен и устроили.

— У нас говорят тож, — подал голос степенный Ананиев, -токма гроб не пустой вовсе, а положен там фельдъегерь погибший, на государя похожий. Вот давеча мне приказчик мой сказывал. Он при свите государя в Таганроге при обер шенке* поставщиком состоял, — Ананиев запнулся на минуту пережидая особенно громкий и торжественный аккорд траурного марша и продолжил, — Так около того времени, когда о кончине государя объявлено было, вышел случай один. Приказчик мой тому случаю самоличный свидетель оказался. Сидел он как то в кабаке, что в Поперечном переулке близ Елизаветинской. Среди всей компании был один фельдъегерь фамилией Масков. Так вот Масков этот раньше других на квартиру засобирался, ибо наутро ему ехать с пакетом в Питербурх. И во хмелю то был не сильно. Но только вышел, закричали на улице «Ой убили», «караул», «квартального», «дохтура». Приказчик мой с компанией на улицу, выбежал, а Масков то замертво на углу Елизаветинской развалился. Экипаж из Поперечного на Елизоветенскую выворачивал, да и задел хмельного человека…

— Да оно дело то частое, — прервал рассказ приятеля Антонов, — вот у нас тож случай был… Но рассказывать не стал, дослушать приятеля оказалось интереснее, чем рассказывать своё и он нетерпеливо спросил, — ну да чем там дело то кончилось?

Ананиев, сбитый с мысли несколько помедлив продолжил:

— Ну так вот, — лежит этот Масков замертво, народ
* обер шенк — придворный чин, заведующий всеми вопросами по поставке и распоряжению винами.

вокруг собрался. И тут монахи из Афоно-Ильинского подворья, что на Елизаветинской рядом совсем с тем местом, и с ними нехристь татарин, вот странная кумпания тьфу на них Госпорди, — Ананиев перекрестился, поправил сползающую на бок епанчу и заговорил снова, — Татарин этот вроде как лекарем был. Он Маскова за шею потрогал и говорит «Живой еще». Монахи подхватили сердешного и на подворье и уволокли квартального не дождавшись. Народ потихоньку разошелся… Только вот Маскова того с той поры никто не видывал, помер говорят и дело с концом. А надо сказать фельдъегерь тот на государя покойного зело похож был. Вот и смекай, не этот ли самый Масков во гробе обретается?

- Ой ой, грех то какой, запричитал Антонов.

Один из стоящих за купцами монахов, чернобородый, с большими симметричными проседями в висках и темным взглядом из под чёрных лохматых бровей, наклонился к уху другого, имеющего бороду светлого волоса, смотрящего на происходящее удивленными круглыми светло серыми глазами, прошептал:

— Ну вот, Саша, — шила в мешке не утаишь. Что замечательно все от первого до последнего слова чистая выдумка, и при этом почти правда, — так редко бывает. Впрочем не беспокойся такие байки всегда бродят в народе не могут они ничего знать доподлинно.

Светлобородый с удивлением посмотрел на чернобородого, но как не подмывало его расспросить товарища подробнее делать этого не стал. Только вздохнул и тихим голосом вымолвил:

— Эх Паша, Паша, а ведь и правда, грех это.

В этот миг раздался сперва выстрел из орудия, а затем удар колокола, возвещающих открытие церемонии похорон. На катафалк взошли трое генерал адъютантов и трое флигель адъютантов. Они с трудом подняли тяжелый гроб и медленно принялись спускать его с катафалка. Затем в такт траурному маршу вынесли гроб из собора, и установили на траурную колесницу.

Катафалк окружило духовенство, обмахивая кадилами гроб, адъютантов и всё окружающее пространство. Каждение продолжалось несколько минут, затем началась короткая лития, после которой под грохот пушек, стреляющих каждую минуту и печальный перезвон колоколов траурная процессия тронулась по Невскому проспекту в сторону Петропавловской крепости.
Колесница, запряженная шестериком вороных лошадей, была окружена камер юнкерами и пажами несущими зажженные факелы и цепью солдат из лейб гвардии Семёновского полка. Впереди процессии шли лакеи, камер лакеи, официанты, и прочая подобная придворная публика. Далее вели двух лошадей императора Александра, бывших с ним в Таганроге, следом солдаты разных полков несли знамена российских провинций, царств и областей России, траурные знамена. За знаменосцами ехали верхом латники в золотых доспехах и шёл строй латников в доспехах черных. За ними вели двух верховых лошадей, бывших с покойным в Париже и состоящие сейчас в Петербурге на почетном пансионе. Замыкали шествие делегации от различных разрядов жителей империи среди которых была и делегация купечества с уже знакомыми нам Ананиевым и Антоновым.

Перед самой колесницей колыхались хоругви многочисленной делегации от духовенства. Дым от кадильниц густо окутывал расшитые серебром и золотом фелони и митры высших иерархов епархий и митрополий, белые и черные камилавки духовенства ранга пониже и скромные скуфейки служек и монахов несших хоругви и знамена. Но двух иеромонахов, так нескромно подслушавших беседу неосторожных купцов не было с ними.

И дело было даже не в том, что им было совершенно ни к чему попадаться на глаза шествующей сразу следом за колесницей императорской фамилии во главе с новоиспеченным императором Николаем Первым — братом усопшего, в компании с герцогами и принцессами Вюртембергскими, Великими князьями и двумя императрицами, — матерью и вдовой почившего венценосца. Никто не смог бы узнать в бородатых клириках хорошо знакомых им людей. И не потому, что даже видеть знакомые и даже родные лица одному из иноков было невыносимо больно. Все уже было пережито, переговорено и выплакано. Дело было прежде всего в том, что эти люди твердо договорились в преть всегда исполнять задуманное и идти до конца во всех начинаниях своих. Когда то очень давно семнадцатилетний юноша и тринадцатилетний отрок поклялись принести в многострадальную Россию свободу, равенство, братство и благоденствие для всех и всегда быть вместе на этом трудном пути. Но обещания своего не исполнили. Отрок стал императором и не решился сделать то, о чем грезили тогда их молодые и горячие умы. А юноша, оставив эфемерные мечтания, превратился в слугу Государя и боевого генерала.

Две одинокие черные фигуры двигались в сторону Александро-Невской Лавры по совершенно пустынному проспекту. Никому не было до них дела, никто не смотрел им в след. И некому было удивиться странному их поведению, когда остановившись ровно посередине Аничкова моста они трижды перекрестились и пропели «Аминь» и продолжили путь дальше к лавре, где путешествующие иеромонахи имели временную резиденцию. Почти все городские жители и приезжие заполнили сейчас специально построенные вдоль траурного маршрута трибуны и помосты, чтобы проводить в последний путь своего императора. В той же части проспекта по которой шли иноки было совершенно пусто и ничего не мешало их тихой беседе.
— Ты понял, Саша, почему именно на Аничковом мосту я выбрал место для молитвы? — спросил чернобородый несколько странным тоном, без всякого намека на какие либо эмоции.
— Да, Паша, это ровно середина между двумя могилами, твоей и моей, — так же спокойно ответил приятелю светлобородый.
— А ведь меня Саша вот так же в закрытом гробу хоронили. Софья хотела открыть, да отговорили ее. Тот бедолага, что лежит сейчас в фамильном склепе был на меня сильно похож, но провонял изрядно, -чернобородый грустно рассмеялся, — Да ты и сам ведь был там, верно?
— Да не мог не отдать последнего долга старому другу. Мы с Лизанькой к самому погребению приехали, — отвечал монах которого собеседник называл фамильярно и по светски Сашей, взгляд его был отрешенный, как будто наполненный глубокой тоской.
— А я вот так же после панихиды ушел, только шел я тогда аккурат в направлении противоположном на Васильевский, квартировал там в доходном доме купца Акимова. Тяжело умирать, Саша, но еще тяжелее жить после смерти. Помнишь, я обещал тебе рассказать свою историю. Сегодня этот день пришел.


Рецензии
Хорошо написано. Полностью представила обстановку и время.
Многих авторов читаю, учусь, а у некоторых перенимаю опыт написания, раскрытие сюжета и тд. Вы наверное один из немногих авторов у которого стоит поучиться.

Милена Злухарова 2   20.07.2017 15:17     Заявить о нарушении
Учится нужно у Толстого, Достоевского, Гоголя, Пушкина. У меня учиться не нужно. Сам вижу, что крайне несовершенен...

Сергей Большой   21.07.2017 09:25   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.