Рукопись, найденная у памятника Бэру

Рукопись, найденная у памятника Бэру (сохранившийся фрагмент)


Адвокатская контора А. Иоффе
Петроградъ, Зверинская, 6 *
1916 г.


В ЗАЩИТУ ПЕССИМИЗМА
Для начала, дамы и господа, я хотел бы напомнить не только о том факте, что мы сплошь употребляем слова с не вполне ясным для нас самих или окружающих значением, но и пытаемся с помощью этих семантических уродцев решать какие-то задачи, практически, интеллектуально или экзистенциально важные – не так уж важно, существенных различий тут нет. В силу этих причин понятны даже странные эмоционально окрашенные сбои в работах серьезных авторов, пример чего являет последняя фраза Логико-философского трактата г. Витгенштейна, да и весь этот трактат целиком, не говоря о странном поведении самого г-на Витгенштейна. Поэтому воспользуюсь правом, которое мне косвенно дает г. Иларий Путнэм в рамках своей блестящей теории разделения языкового труда и буду говорить от лица того самого меньшинства, которое знает, как на самом деле нужно пользоваться тем языком, на котором говорит социальное большинство.
Поэтому, дамы и господа, я не буду зачитывать ни одного определения из  толковых словарей – они предназначены для широкой публики, а значит, заведомо не только склонны к упрощению, но проективно антиципируют, учитывают ее понимание слов. Также я не буду оглашать определений из специальных словарей, поскольку наличие и в них слов с размытым объемом и содержанием столь велико, что это признается даже в простейших учебниках логики, которые и стоило бы сейчас цитировать. Уверен, что многие из вас категорически отказались бы считать оптимизмом героический смех перед лицом неизбежной смерти, как нам предлагает г. Ф. Нитче. А все вы на уровне бытовой интуиции все равно уже приписали интересующему нас слову некоторое значение, скорее всего, озаботившись при этом размыть и объем, и содержание, как и было сказано.
Несомненно одно – пессимизм говорит о плохости чего-либо, причем придает этому качеству устойчивый и неслучайный характер. Далее идет дискурсивный разброд и непристойная игра словами, приносящая вреда больше, чем подростковое рукоблудие, о пагубности которого написал в своем недавнем исследовании г. Юдин.
Для нас очевидно, что пессимизм метафизического толка, каким мы находим его у Шопенгауэра, Гартмана и огромного числа их подражателей и комментаторов, серьезного будущего не имеет. Надежды человечества по познанию мира сместились в область наук социальных, а значит и пессимизм, и его антагонист (вопрос о том, имеется ли здесь настоящий антагонизм, предполагаем осветить ниже) теперь связаны не столько с метафизикой, сколько с наукой об общественном поведении и всеми дисциплинами, так или иначе граничащими с нею.
То, что постоянно и не задумываясь о смысле, называют пессимизмом, распадается для начала на две разные, хоть и связанные между собой области: эмоционально-личностную и объективно-социальную.
Первая связана прежде всего с эмоциональным состоянием, как недавно блестяще показал наш ученый, Филипп Филиппович Савельев, взгляды которого я не стану пересказывать. При этом эмоциональной оценке подвергается только сама наличная ситуация, какие-либо предположения о будущем, тоже эмоционально окрашенные, здесь необязательны, стихийны и чаще всего даже простого научного анализа не выдерживают, если только не являются всем известными банальностями. Так, судебно-медицинский эксперт может удивляться нелепому способу убийства и предполагать, что будет с телом, после завершения освидетельствования и составления акта, но никаких существенных выводов относительно будущего он не делает – и было бы странно, если бы они были сделаны.
Таким образом, речь идет о психологических или, если кому-то угодно, моральных явлениях, связанных с экзистенцией, ситуативностью человеческого бытия, но не более того. Три модальности (негативная, индифферентная и позитивная) выступают здесь с предсказуемой регулярностью. Как показал г. Р.Барт, можно восхищаться или недоумевать перед самурайским безразличием к смерти – к пониманию сущности оптимизма или пессимизма нас это не приближает. Речь идет о стойкости, пусть даже интересной своей культурной обусловленностью – но не более. Равным образом совет «смотреть более весело» относится к поведению, которое может даже в ряде случаев иметь некоторые социальные последствия, но никак не затрагивает реальность. Пессимизм или оптимизм могут иметь место только тогда, когда имеется перспектива будущего. Это, если угодно, своего рода ожидание.
Именно поэтому г. Шопенгауэр, прежде чем начать свои знаменитые эскапады, потрудился подробно обосновать, почему этот мир скорее плох, чем хорош и заслуживает такого подчас хулиганского в нем поведения. С этим обоснованием можно спорить, но это действительно обоснование в самом точном значении слова, тщательное и качественно сделанное. После этого ты получаешь моральное право ругать своего пуделя, называя его «человек». Можно не читать ни г. Шопенгауэра, ни других уважаемых авторов, даже вторичных и малоинтересных, но в таком случае первейшим следствием будет исчезновение как фактического, так и морального права не только критиковать подобные работы, но и вообще говорить на данные темы нечто серьезное и претендовать, чтобы тебя слушали опять же, серьезно .
Подлинный пессимизм (ибо называть пессимизмом и оптимизмом настроение субъекта мы считаем грубой ошибкой, простительной только обывателю) или оптимизм связан с прогнозированием социальной ситуации. Невзирая на увеличение числа социологических концепций, методы, ими предлагаемые очень часто похожи один на другой или друг друга дополняют, что свидетельствует о формировании единого метода постижения общества. Радоваться и расстраиваться можно не только осознав актуальную ситуацию, но объяснив закономерности ее возникновения, степень неизбежности, место в уже известных (или только открываемых законов), а затем – что будет в будущем именно благодаря действию этих законов. С достаточно быстрым развитием общей теории систем прогнозирование делается все более точным, а значит и вопросы вроде «а что я тогда буду делать» все чаще будут получать достаточно точные ответы, а люди будут либо стремиться к их получению, либо всеми силами от этого бежать. Социальная реальность, которую г. Дюркгейм несколько поспешно назвал богом, не поменяется никак. Не буду вдаваться в интересный вопрос о значимости для общества поступков отдельного лица, вопрос, столь интересно и ясно рассмотренный в работах В. Киршбаума ** . Если человек обладает достаточно высокой интеллектуальной культурой, а разметка «картины будущего» у него не получается, то наибольшее, что он может позволить себе – интуиция, причем с оговоркой, что это именно она. Такой субъект находится в положении, которое правильнее всего было бы назвать реализмом, когда перспектива и будущего, и всей картины социального мира не видна отчетливо (относительно общества как системы фундаментально важны лишь два вопроса: как устроено и как будет меняться). Подлинная ее, интуиции, роль, конечно, в научных вопросах, не нулевая, но и не столь большая, чтобы претендовать на равное положение наряду с разными видами интеллектуального анализа. Когда задача прогнозирования будет решена, человек может себе позволить окрасить свои выводы и ожидания определенной эмоцией и даже сопроводить эмотивно фундированным поведением. В отличие от пессимиста, реалист по разным причинам не вполне владеет техникой прогнозирования и социального анализа (или не смог добиться серьезных результатов), а потому изучает прежде всего наличную ситуацию, стремясь увеличить свое знание. В меру рационального понимания он также свободен в оценке познанного как плохого или хорошего, иногда нейтрального. Но дефицит знания не дает права на пессимизм или оптимизм, под которым просто нет гносеологического фундамента, а есть, например, гнилые доски дамских капризов. Таким образом, человек, имеющий репутацию, допустим, пессимиста, на упрек в пессимизме представит рациональный анализ будущей ситуации или ситуации настоящей, но имеющей признаки порождения последствий, то пессимизм оказывается стоящим на твердом фундаменте научности, а упреки – столь же действенными, как обращенные, например, к орбитам небесных тел или туберкулезным микобактериям. Возможно, из-за столь явно меняющейся ситуации и перехода оптимизма и пессимизма в разряд феноменов гносеологических от самих этих слов следовало бы отказаться, что на практике, разумеется, сделать будет трудно. Перед лицом развивающегося социального знания у специалистов все реже будет встречаться беспричинная радость (традиционный оптимизм) или мрачность (классический пессимизм) так как будет наличествовать последовательная мотивация и оправдывающее обоснование. Равным образом, крики «хочу» или «не хочу» перед лицом рационально обоснованной реальности все менее и менее будут приниматься во внимание.
Нельзя не согласиться с мнением г. В. Успенского, что капризы женского типа («хочу, чтобы этого не было», «хочу, чтоб Анна Каренина не погибла», «Хочу, чтобы появилось седьмое измерение»), обозначенные им как «закон женской логики Колмогорова» («Если я хочу, чтобы нечто было так, то это нечто уже таковым является») не принимается нами во внимание. А частота проявления подобного поведения будет, несомненно, учащаться, учитывая, что точность и полнота прогнозирования все чаще будут шокировать и оскорблять романтиков и дилетантов (впрочем, и вполне порядочных людей тоже – по той банальной причине, что люди постоянно делают странную подстановку, приучены к ней с детства, полагая, что общество обязательно устроено по законам логики и подчиняется им, о чем не так давно было подробно написано в книге г. Пелипенко, вышедшей столь малым тиражом, что ни в одной библиотеке найти ее никому не удалось), даже независимо от пола недовольного субъекта. Возможна и такая вещь, как инверсия эмоций (впрочем, нестрогость в их появлении – вещь заведомо известная), и даже отказ от принятия результатов прогнозирования, что, разумеется, их никак не отменяет, а скорее свидетельствует в пользу их правильности. Но называть результаты научного анализа оптимистическими или пессимистическими – обычное риторико-софистическое (не забудем, что г. Шопенгауэру принадлежит едва ли не первая в европейской истории кгига, как с помощью языка манипулировать собеседником и добиваться того, что необходимо тебе самому) умножение слов с сопутствующим эффектом завышенной валидности. Хотя, в социальных науках нередки ситуации, когда для осознания чего-то потребно стоическое безразличие или просто стойкость, образующая с названием философско-жизненного стиля забавную омонимическую пару. В результате перед нами или обычный повседневный конструкт, часто не соответствующий Оккамову лезвию, или….. [текст обрывается, сохраняются только отдельные фрагменты].
Выполнение некоторых предикатов, входящих в высказывания указанного типа, ставит вопрос не только о местности этих предикатов, но и подлинной (что значит, полностью и исчерпывающе описанной) структуре ситуации, вынуждающей субъекта подчиниться дискурсным требованиям и произнести фразу, сделать высказывание, если угодно….. Валентность… Предложение с предикатными актантами….Коннотации….Управление поведением….ехтерев……авлов…я сигнальная система…..предвосхищающий ответ…. ой сессии…интенсиональные миры….обаяние с  сомнительной подлинности…..итериев подлинности, возможно, нет……лько религиозная вера задает устойчивую онтоло…интеллектуальный скандал….Михаил Зав……
…………………..
"Так! Это так! И всегда только так!"-
Провозглашал восклицательный знак.
Но приходил вопросительный знак.
И говорил: "Ну, а если не так?"
И результат был всегда одинаков:
Тут же толпа восклицательных знаков,
Громко вопя: "Да погибнет наш враг!"-
Шла истреблять вопросительный знак.
Видел он всякие страсти-мордасти:
Гнули в дугу его, рвали на части,
Делали все чтоб исчез он...Никак
Не исчезал вопросительный знак.
И не какого с ним не было сладу,
Вечно он спрашивал: "Разве так надо?
Что это значит? Зачем? Почему?"
"Знаешь...Уйди!- говорили ему.
Не уходил. Дожидался ответа.
Слышал вокруг: "Ну к чему тебе это!"
Высох. Согнулся от всех передряг
Умер? Нет... Жив вопросительный знак. ***

*Данный фрагмент найден при разборе бумажных завалов фонда К. Бэра Библиотеки Академии наук. Как связать предположительную датировку данного черновика, явно тезисного, с упоминанием в нем самых разных названий и имен – такой задачи мы перед собой не ставим и публикуем фрагмент в его изначальном виде. Краеведы на добровольных началах предоставили нам сведения, что бланк несомненно принадлежит указанному адвокату, умершему в 1917 году от разрыва аневризмы аорты; факт этой смерти остался закреплен в книге вскрытий, случайно сохранившейся в архиве.
**О ком идет речь, установить не удалось, не исключено, что это какой-то личный знакомый А. Иоффе, если, конечно, текст писал сам Иоффе, а не кто-то другой, позаимствовавший бланк адвокатской конторы.
Один из разбиравших бумаги предположил, что означенный Киршбаум мог использовать псевдоним, например, боясь осуждения из-за того, что его работы были слишком смелы для прежнего общества, к примеру, могли содержать отрицание значимости морали и морального абсолютизма. В этом случае поиски делаются бесполезными.
*** Данное стихотворение, как выяснилось позже, принадлежит вполне реальному автору, так что требует постановки значка копирайта. Автор данного отрывка явно не намеревался выдать его за свое. Публикаторы полагают, что стихотворение (или его фрагмент) предполагалось к использованию в какой-то части неоконченной речи.
 


Рецензии