К столетию февраля 1917 года

Гнусный враг русского народа.


Все мы, непременно, знаем крылатую ленинскую фразу о том, что интеллигенция не мозг нации, а ее дерьмо. Но то – Ленин (коммунист, революционер, вождь мирового пролетариата)…
А какого же мнения об интеллигенции и либералах были в конце XIX – начале ХХ вв. наши русские классики?..
Давайте почитаем:
Ф.И. Тютчев:      
                Напрасный труд! Нет, их не вразумишь:
                Чем либеральней, тем они пошлее;
                Цивилизация для них фетиш,
                Но недоступна им ея идея.
 
                Как перед ней не гнитесь, господа,
                Вам не снискать признанья от Европы:
                В её глазах вы будете всегда,
                Не слуги просвещенья, а холопы.
 
 
А.С. Пушкин:
 
                Ты просвещением свой разум осветил,
                Ты правды чистый лик увидел,
                И нежно чуждые народы возлюбил,
                И мудро свой возненавидел.
                Ты руки потирал от наших неудач,
                С лукавым смехом слушал вести,
                Когда полки бежали вскачь,
                И гибло знамя нашей чести.
 
А. П. Чехов: «Я не верю в нашу интеллигенцию, лицемерную, фальшивую, истеричную, невоспитанную, лживую, не верю даже, когда она страдает и жалуется, ибо её притеснители выходят из её же недр»
 
В. К. Плеве: «Та часть нашей общественности, в общежитии именуемая русской интеллигенцией, имеет одну, преимущественно ей присущую особенность: она принципиально и притом восторженно воспринимает всякую идею, всякий факт, даже слух, направленные к дискредитации государственной, а также духовно православной власти, ко всему же остальному в жизни страны она индифферентна»
 
Е.И. Мартынов (генерал майор царского генштаба, военный историк):«Попробуйте задать нашим интеллигентам вопросы: что такое война, патриотизм, армия, военная специальность, воинская доблесть? Девяносто из ста ответят вам: война — преступление, патриотизм — пережиток старины, армия — главный тормоз прогресса, военная специальность — позорное ремесло, воинская доблесть — проявление глупости и зверства…»
 
П. Б. Струве: «В 60 х годах с их развитием журналистики и публицистики „интеллигенция“ явственно отдаляется от образованного класса, как нечто духовно особое. Замечательно, что наша национальная литература остаётся областью, которую интеллигенция не может захватить. Великие писатели Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Тургенев не носят интеллигентского лика… даже Герцен, несмотря на свой социализм и атеизм, вечно борется в себе с интеллигентским ликом…
…Интеллигенция нашла в народных массах лишь смутные инстинкты, которые говорили далёкими голосами, слившимися в какой то гул. Вместо того, чтобы этот гул претворить систематической воспитательной работой в сознательные членораздельные звуки национальной личности, интеллигенция прицепила к этому гулу свои короткие книжные формулы. Когда гул стих, формулы повисли в воздухе…»
 
В. В. Розанов: «Русская печать и общество, не стой у них поперёк горла "правительство", разорвали бы на клоки Россию, и раздали бы эти клоки соседям даже и не за деньги, а просто за "рюмочку" похвалы. И вот отчего без решительности и колебания нужно прямо становиться на сторону "бездарного правительства", которое все таки одно только все охраняет и оберегает»
 
Н. А. Бердяев: «В русской интеллигенции рационализм сознания сочетается с исключительной эмоциональностью и слабостью самоценной умственной жизни… Сама наука и научный дух не привились у нас, были восприняты не широкими массами интеллигенции, а лишь немногими. Учёные никогда не пользовались у нас особенным уважением и популярностью, и если они были политическими индефферентистами, то сама их наука считалась настоящей…»
 
С. Л. Франк: «Русский интеллигент не знает никаких абсолютных ценностей, кроме критериев, никакой ориентировки в жизни, кроме морального разграничения людей, поступков, состояний на хорошие и дурные, добрые и злые. У нас нужны особые, настойчивые указания, исключительно громкие призывы, которые для большинства звучат всегда несколько неестественно и аффектированно… Ценности теоретические, эстетические, религиозные не имеют власти над сердцем русского интеллигента, ощущаются им смутно и неинтенсивно и, во всяком случае, всегда приносятся им в жертву моральным ценностям… Начиная с восторженного поклонения естествознанию в 60-х годах и кончая самоновейшими научными увлечениями вроде эмпириокритицизма, наша интеллигенция искала в мыслителях и их системах не истины научной, а пользы для жизни, оправдания или освящения какой либо общественно моральной тенденции… Эта характерная особенность русского интеллигентского мышления — неразвитость в нем того, что Ницше называл интеллектуальной совестью — настолько общеизвестна и очевидна, что разногласия может вызвать, собственно, не её констатация, а лишь её оценка.
…Лучи варварского иконобочества, неизменно горящие в интеллигентском сознании…»
 
Н. Я. Данилевский: «Без… народной основы так называемая интеллигенция не что иное, как более или менее многочисленное собрание довольно пустых личностей, получивших извне почерпнутое образование, не переваривших и не усвоивших его, а только перемалывающих в голове, перебалтывающих языком ходячие мысли, находящиеся в ходу в данное время под пошлою этикеткою современных»
 
А. И. Солженицын: «Интеллигенция сумела раскачать Россию до космического взрыва, но не сумела управлять её обломками. Потом, озираясь из эмиграции, сформулировала интеллигенция оправдание себе: оказался "народ — не такой", народ обманул ожидания интеллигенции».
 
интервьюер: Лев Николаевич, вы — интеллигент?
Л. Н.Гумилёв: Боже меня сохрани! Нынешняя интеллигенция — это такая духовная секта. Что характерно: ничего не знают, ничего не умеют, но обо всем судят и совершенно не приемлют инакомыслия.
 
Галина Бениславская (подруга Есенина, в записке Эрлиху): «Интеллигент вы, а не человек, вот что».

И. Л. Солоневич: «Русская интеллигенция есть самый страшный враг русского народа.
Еще Достоевский в своем “Дневнике Писателя” горько жаловался на то, что иностранцы не понимают, не хотят, не могут “понять России: уж такой мы, де, таинственный народ. Достоевский приблизительно прав: действительно, не понимают. И, действительно, не могут понять. Где уж иностранцам, когда наша собственная отечественная литература, вот уже больше ста лет, все пытается “понять народ”, “найти общий язык с народом” и, наконец, проложить какой-то мост через ту пресловутую пропасть, которая вот уже двести лет отделяет “народ” от “интеллигенции.”. Если русская литература за двести лет ее существования не смогла понять собственного народа, то чего уж требовать от злополучных иностранцев? И если русские литераторы и до сих пор не могут понять самих себя, то как же им проникнуться пониманием тех полутораста миллионов рабочих и крестьян, которые в обалдении останавливаются перед интеллектуальными подвигами русской интеллигенции и категорически отказываются следовать за какими бы то ни было пророками, писателями, фельетонистами и даже профессорами. Иностранные пишущие люди изучают Россию по произведениям русских пишущих людей, например, по тому же Достоевскому. Розенберг, например, обсосал Достоевского до последней косточки. Выводы великого русского писателя были положены в основу политики восточного министерства. Результаты нам уже известны.
Кажется, никому еще не пришла в голову очень простая, наивно элементарная мысль: изучать психологию любого народа по фактам его истории, а не по ее писателям. Не по выдумкам писателей, а по делам деловых людей.
Писатели эти никогда ничего своего и копейки за душой не имели, и меняли свои интеллектуальные моды с такой скоростью, с какой уличная девка меняет своих воздыхателей. Очень трудно понять, что полуторастамиллионный народ никак не мог угнаться за этими калейдоскопическими сменами мод, философий, рецептов, программ, отсебятины и блуда. Не мог - если бы и хотел. Но он и не хотел.
Русская интеллигенция была, в самом глубочайшем своем существе недобросовестна. Русский профессор так же добросовестно взывал к революции, как впоследствии эту революцию отринул, и еще впоследствии возвратился на революционную блевотину свою. Русская философствующая интеллигенция не верила даже самой себе. Но так как у русской профессуры никогда ничего собственного за душой не было, то все что нам преподавалось, было основано на германской философии истории, истории философии и истории “философского права, философии морали, - все было взято из немецких шпаргалок. Душа всякого русского профессора была сшита из немецких цитат (здесь и дальше, я говорю только о гуманитарных науках).
 Типичным выразителем интеллигенции был «литератор», человек, объевшийся чужими цитатами и разрушающий во имя их свою собственную жизнь, а также и жизнь своей Родины. Его, этого литератора, съели цитаты. И над его никому не нужной могилой можно было бы начертать эпитафию такого стиля:
 
«Здесь покоится безмозглый прах жертвы собственного словоблудия».
Так как же дошли мы до жизни такой?
О том, до какой именно жизни мы дошли или докатились, говорить, я думаю, не стоит. Жизнь наша, в общем, вполне достаточно ясна и прозрачна: такой жизни у нас со времен Батыя не было. Хотя, вероятно, и во времена Батыя были люди, относившиеся к «новому строю» не без некоторого энтузиазма. В татарском иге наши историки и до сих пор находят кое-какие положительные «достижения». Почему нельзя было находить их семьсот лет тому назад? И семьсот лет тому назад были какие-то «бюрократы», которые были уполномочены татарами на сбор «даней-невыходов». Некоторые основания для энтузиазма у них, вероятно, были.
Нам не нужны ни реакция, ни революция. Нам нужна нормальная жизнь и нормальное развитие страны.
Напомню о том, что все наши историки рассматривали наше прошлое с вольтеровской, шеллингианской, гегельянской, марксисткой и прочих точек зрения. Русская — как-то никому и в голову не приходила. Чересполосица этих точек зрения — а на них обучались целые поколения интеллигенции — автоматически привела к чересполосице в русских мозгах. Дело заключается в том, что из поколения в поколение нам подсовывали не только «завиральные» идеи, а, что еще хуже, — подсовывали и перевранную историческую информацию. Перевранные факты, обобщенные в завиральные идеи, привели к сегодняшнему положению вещей. Сегодняшнее положение вещей ясно до полной бесспорности. Но факты, которые к нему привели, русскими историками перевраны до полной неузнаваемости. Нас сто лет подряд учили: все, что вело к революции, было и умным и честным. Все, что боролось против революции, было и глупым и бесчестным. Сеяли сеятели добрую пшеницу, а вырос чертополох. Словно кто-то, аки тать в нощи, прокрался на русские поля, выцарапал все пшеничные зерна и засеял эти поля терниями и волчцами. В русском общественном сознании получается полный разрыв: следствие оказывается без причин, а причины виснут в воздухе исторического и философического вранья. Вчерашние столпы марксизма ударились — или, как более точно передает этот порыв блатной язык, — «вдарились» в богословие и теперь говорят о «Божьей каре» и о «царстве сатаны». Сто лет подряд нам подсовывали революционно обработанные факты и революционно сконструированные идеи. Те факты, которые говорили против революции, замолчаны совсем. Те идеи, которые боролись против революции, вымазаны столетним слоем дегтя и грязи.
Сто лет подряд публика воспитывалась под влиянием совершенно определенных идей, информации и даже терминов. Как же скинуть со своих счетов и со своих плеч эту столетнюю традицию? И — чем ее заменить? И как быть с тем «умственным багажом», который был накоплен поколениями? Неужели же он так никуда и не годится?
И вот покатились мы со ступеньки на ступеньку. Может быть, и философия Достоевского и его «Бесы», которые так поносили и Плеханов, и Ленин, были не так уж глупы? Может быть, и истошные вопли Розанова не так уж были беспочвенны?
На все эти вопросы никакого ответа у русской интеллигенции нет. А также и не было. Мне пришлось искать самому. Поиски привели к открытию совершенно потрясающей Америки — потрясающей именно потому, что она, как оказалось, лежала под самым носом. Открытие это сводится к тому, что русское прошлое и русское настоящее, русские способы и русские цели надо рассматривать исключительно с русской точки зрения — и ни с какой другой. Как английские — с английской, а патагонские — с патагонской.
Между тем мы двести лет подряд рассматривали нас самих с любой точки зрения, кроме своей собственной: при Петре — с точки зрения Лейбница, потом Адама Смита, потом Вольтера и Дидерота, потом Гегеля и Канта, потом Маркса и Энгельса. Все эти двести лет мы сами рассматривали Россию как захудалое захолустье Европы — «страны святых чудес», самих себя — как недоделанных европейцев, нашу собственную государственность — как исторический скандал.
Русская книжная интеллигенция действовала в этом случае, как действуют китайские компрадоры. Компрадор — это есть китайский купец, который монополизировал сбыт иностранных товаров в Китае. Он категорически против создания китайской промышленности, ибо китайская промышленность означает гибель его монополии. Он монополизировал сбыт американских автомобилей. Но если появятся китайские, то что он будет сбывать? Русская интеллигенция монополизировала сбыт иностранной идеологии в Россию и категорически срывала все попытки оформить наше собственное мировоззрение. Ибо если будет собственное, то куда она станет сбывать своих Вольтеров, Гегелей и Марксов? А ведь больше ничего у нее за душой и нет.
Двести лет подряд мы сами рассматривали Россию с точки зрения Европы. Сейчас в эмиграции группа ученейших русских профессоров перековалась вдребезги — создала «евразийское движение». Там вопрос поставлен совсем уже по-иному: долой Европу! Мы — Азия, мы — наследники Чингисхана, мы должны спасать великий азиатский материк. Ко всем чертям Париж! Катай в Китай! Или в Золотую Орду...
Мое «всемирно-историческое открытие» заключается в том, что нам надо жить своим умом, заниматься своими делами и защищать свои интересы. Пусть всякая за¬граница спасает самое себя, как уж ей Бог на душу положит. Нам надо спасать самих себя, своих детей и свою страну. У нас есть собственная личность, собственное прошлое и собственные задачи. Но для того чтобы нам всем выбраться из нашей сегодняшней дыры и не попасть ни в какую новую, нам надо заново пересмотреть почти все наши привычные понятия, термины и даже знания. Надо, в частности, и в особенности пересмотреть роль нашей революционной интеллигенции, которая сто лет сеяла ненависть и ложь и которая пожала расстрелы — в том числе и свои собственные.
Около ста лет подряд русская революционная, или «прогрессивная» интеллигенция упорно, настойчиво и даже «научно» свергала все, что, по ее просвещенному мнению, надлежало свергать: самодержавие и религию, национальность и государственность, собственность и семью, всякий общественный порядок и всякий сложившийся быт. И когда все, подлежащее свержению, было наконец свергнуто,— интеллигенцию вышибли вон. Частью — за границу, а частью и на тот свет.
В какие тартарары провалился Великий февраль — вот тот самый, который подъял на гребень революционной волны их, «представителей страны», «защитников массы», «избранников народа», вождей «пролетариата», «попечителей и опекунов крестьянства»? Который позволил им, сеятелям и избранникам, вытягиваясь на все свои цыпочки, пищать на весь мир: «всем, всем, всем». Куда делись: страна, массы, народ, пролетарии и крестьяне? Да и были ли они в самом деле? И если были, то как же оставили они своих вождей и избранников, сеятелей и пророков? Как же это все получилось? Да существовал ли в реальности этот народ-богоносец, народ-мессия, народ-социалист? А может быть, его и вовсе не было — одно наваждение? Только проекция интеллигентско-марксистского благородства на черном фоне России?
Часть сеятелей дала ответ и на это: культура и права — это мы. А русский народ есть сволочь. Ибо если бы он сволочью не был, то он пошел бы именно за нами: за Милюковым, Керенским, Скобелевым, Масловым, Черновым, Струве, Плехановым и прочими, и прочими, и прочими.
Нужно все-таки признать честно: положение оказалось до чрезвычайности обидным. Оставалось одно из двух: или признать народ сволочью, или самих себя— идиотами. Первый вариант, даже и в смягченной формулировке «азиатчины», был для сеятелей единственно возможным. Посудите сами: планы воздушных замков были вычислены с такой математической точностью, в строительство социализма были вложены такие лошадиные порции «идеалов», в ниспровержение проклятого старого строя было брошено такое количество всяческого динамита.
Кровавый царский режим — тот по крайней мере разговаривал, и разговаривал вежливо — даже и устами прокуратуры. Были законы, был гласный суд, был адвокат, было «последнее слово подсудимого», которое должно было греметь по всей стране и строить подсудимому «памятник нерукотворный». И действительно гремели и строили. И после обвинительного акта, устроив себе всероссий¬скую рекламу, интеллигентский мученик уходил с гордо поднятой головой, изрекая что-нибудь очень классическое. Вот вроде: «штыками не убить идеи», «правда сильнее булата» и «настанет пора, и оплатится кровь, которую льет он за брата».
Пора действительно настала. Крови же было пролито не очень уж много. По очень глупой практике старорежимных судов — на виселицу шли «безусые энтузиасты», пойманные на убийстве. Властители же дум, идеологически организовывавшие эти убийства, отправлялись «во глубину сибирских руд» — руд, правда, давно уже не было никаких. И где-нибудь на Алтае занимались охотой и размышлениями о собственном благородстве и величии... пока не надоедало. Когда надоедало, и когда ветреная интеллигентская Дульцинея начинала заглядываться на нового Донкихота революционной идеи, мученик забирал свои чемоданы и без особых пересадок перекочевывал то ли в Женеву, то ли в Лондон. А то и в Петербург.
Пытаясь втиснуться в психологию прогрессивной и революционной нашей интеллигенции, я склонен думать, что ощущение острой обиды должно преобладать даже и над остротой шкурного трепета. Свалять такую поистине всемирно-историческую дурищу удается действительно не всякому. Сто лет рыли ямы подвалов и почему-то думали, что вот именно они туда не попадут: попадут другие. Так думали Милюков, Керенский и Троцкий. Так думал и Ягода. Но до них, несколько раньше, точно так же думали Дантон и Робеспьер.
Так закончился круг хронического самоубийства властителей дум русской революционной интеллигенции. Их «теория науки» оказалась совершеннейшим вздором. Их «научные предвидения» окончились совершеннейшим провалом. Их идеологические построения оказались совершеннейшей чепухой.
Весь век нашего так называемого культурного рассвета, начиная от, скажем, Пушкина и кончая, скажем, Милюковым, был пропитан одной и той же общественно-политической тенденцией, заражен одной и той же болезнью. Онегин с его «английским сплином» и Лен¬ский «с душою прямо геттингенской» — вот первые образчики русского образованного класса, оторванного от какой бы то ни было русской действительности.
Мы можем надеяться, что «очищающий огонь революции» вместе с пятьюдесятью миллионами всяких русских людей унес в могилу и великого недоноска русской истории — русскую книжную интеллигенцию со всем ее печатным и непечатным багажом. А вдруг багаж-то как раз и уцелел? И наследственные «гены» Онегиных, Бакуниных, Чернышевских, Рудиных, Писаревых, Щеголевых, Плехановых и Милюковых будут гнить и в крови следующих поколений? И что вековая язва не выжжена даже и революционным «каленым железом»?
Само существование русской интеллигенции, да еще в своем большинстве и марксистской, является какой-то грандиозной — «беспримерной в мировой истории», как теперь любят говорить, — сплошной и нелепой неувязкой. Самый термин возник из латинского глагола «ин теллегере» — понимать. Интеллигенция наша, как теперь это выяснилось с предельной и фактической очевидностью, не понимала решительно ничего. Для обозначения этого нелепого слоя не нашлось слова в русском языке. Для существования этого слоя не нашлось места нигде больше в мире.
Исторический беспризорник русской истории, «исторический межеумок» — по Ключевскому, плод незаконной и не очень уж искренней любви России и Европы, подкидыш обеих культур, русский интеллигент являет собою поистине трагическую фигуру: ему никогда не было где преклонить свою набитую цитатами голову. Он родился подкидышем, — так подкидышем и умер. Отсюда и хроническая «переоценка ценностей», и традиционный обряд сожжения богов и церковки. От этой заблудшей между тремя соснами души иногда веет истинной жутью. Впрочем — истинной жутью все это и кончилось...
Русская интеллигенция, несмотря на весь свой нигилизм, очень любила чинопочитание — правда, чисто идеалистическое. Несмотря на все свое бескорыстие, она не очень уж чуждалась и презренного металла. И, кроме того, приверженность к интеллигентскому ордену давала очень большие деньги, приверженность к старому режиму давала гроши.
Те городовые, которых она, интеллигенция, сотнями и тысячами истребляла из-за каждого угла, действовали, в общем, тоже во имя идеалистических порывов: «за веру, царя и отечество».
Однако есть признаки, постоянно присущие русской интеллигенции в ее основном, решающем слое. Это прежде всего революционность, которая с ходом десятилетий принимала разные формы, выискивала разные формулировки и опиралась на самые разнообразные философские системы, но всегда и во всем стремилась к «свержению». Все, кто стоял вне революции, — автоматически ставил себя и вне интеллигенции.
Вторым характерным признаком интеллигенции является ее книжная ученость— «эрудиция». Это книжная ученость — то есть не знания и навыки настоящего ученого, представителя «точных наук» — вроде Менделеева и Павлова, не есть практическое знание государственности, как у С.Ю. Витте или П.А. Столыпина, не живое знание хозяйства, как у Стахеева или Рябушинского, и не интуитивное познание жизни, как у Блока или Белого. Это есть знание книг, и только книг. И, кроме того, в подавляющем большинстве случаев книг, написанных не в России и по поводам, никакого отношения к русской действительности не имеющим.
Наука о хозяйстве — политическая экономия — считалась совершенно обязательной составной частью интеллигентской учености. И все властители дум русской интеллигенции были в первую очередь философами и политикоэкономами. Самый середняцкий из них мог занять профессорскую кафедру в любом европей¬ском университете. Политикоэкономом был и древнейший литературный родоначальник нашей интеллигенции — товарищ Евгений Онегин:
 
Бранил Гомера, Феокрита;
Зато читал Адама Смита
И был глубокий эконом.
То есть умел судить о том,
Как государство богатеет,
И как живет, и почему
Не нужно золота ему,
Когда простой продукт имеет.
 
Практические результаты онегинской экономической учености с предельной ясностью и краткостью изложены уже и Пушкиным:
 
Отец понять его не мог
И земли отдавал в залог.
 
Онегинские попытки «себе присвоить ум чужой» — с полной потерей своего собственного — привели к окончательной распродаже всей онегинской и его потомков земли.
Онегин, потом, через несколько поколений, Чернышевский, потом, еще через несколько поколений, Ленин — все они были «глубокими экономами», и все они в экономике не понимали ни уха ни рыла. Понимали в свое время Строгановы, потом Губонины, Гучковы, Мальцевы, Стахеевы, Рябушинские — вот все те, кто строил русское хозяйство «не дубьем, а рублем», или, как это несколько иначе формулировал горьковский Яков Маякин, «не палкой и дубьем, а пальцем и умом». Эти реальные строители не имели никакой надобности «земли отдавать в залог» и о политической экономии не имели ни малейшего понятия. «Наука о хозяйстве» — это, к сожалению, одно, а само хозяйство — это совершенно другое.
Русская революционная интеллигенция есть слой второсортных работников книжного (то есть не умственного вообще) труда, оторванных от всякой реальной деятельности и от всяких реальных познаний, слой, посвятивший все свои силы ниспровержению самодержавия и строительству социализма — разного социализма в разные десятилетия, — слой, который больше чем что бы то ни было привел нас к катастрофе — и погиб в ней сам.
Интеллигенция есть чисто русское явление. На констатации этого факта сходились и шестидесятники, и семидесятники, и восьмидесятники и прочие десятские и сотские истории русской общественности. Нигде больше в мире не было ни такого слоя людей, ни такого термина. Единственная группа, которая более или менее похожа на русскую революционную интеллигенцию, это «буржуа леттре» старого режима Франции. Вот те самые, которые свергали реакционных Бурбонов и попали на революционный эшафот. Французские книжники, как и наши, воспитывались на философии и на политической экономии, предавались утопическим мечтаниям и социалистическим прожектам, были охвачены и верой и еще более изуверством, погубили Бурбонов, погубили самих себя, и никак не спасли Францию. Со времени «просветительной философии» и посеянных ею семян «разумного, доброго, вечного» Франция уже полтораста лет катится со ступеньки на ступеньку. Где она остановится — еще неизвестно.
Русская интеллигенция была типично русским явлением. Нужно, следовательно, предположить, что где-то в широких областях русских исторических просторов возникли такие факторы, каких больше нигде не было, и из этих факторов выросло явление, какого тоже больше нигде не было. Русская история не похожа ни на какую другую, как не похожа и русская психология.
Через тридцать люди будут смеяться над суевериями и «теории науки», и марксизма. Мы все — все мы — слишком наполнены беспочвенностью, ненавистью и глупостью, которую наша интеллигенция воспитывала по меньше мере сто лет подряд.
А когда настал великий Февраль, то первое, что сделала свободолюбивая интеллигенция, — это заткнула глотку всей тысяче лет русской истории. Над этой историей стояли цари, а о царях только и можно было говорить: «палачи». В октябре заткнули глотку всем не социалистам, потом всем не большевикам, потом всем большевикам — не ленинцам, потом всем ленинцам — не сталинцам.
Все попытки восточных патриархов подработать малую толику деньжат на продаже на Руси индульгенций не привели ни к чему. Москва платила деньги за эти индульгенции — нельзя же было отпускать патриарших послов с пустыми руками, но никакого дальнейшего хода индульгенции не получили. У московских людей была совесть— забытое нами слово. И Московская Русь знала, что человек — он грешен, но что от греха полтинником откупиться нельзя: нужно покаяние — то есть восстановительная работа совести.
Русский мужик и рабочий всегда прекрасно уживались со всеми своими соседями: и с татарами, и с мордвой. Никому и в голову не приходило резать татарина потому, что он верует в Аллаха, или бурята, потому что у него бог — чурбан. Те идиотские преследования староверов, молокан и прочих «сектантов», которые так запятнали нашу церковную историю, пошли от Никона. Народ как был, так и остался ни при чем. С его точки зрения, «что город, то норов, что деревня, то обычай» — пусть каждый живет при своих. Этой терпимостью проникнута, между прочим, и вся колонизационная история русского народа. Иначе — империя не была бы создана. И вот этой-то терпимости у русской интеллигенции не было и следа.
Из всех наших сеятелей особенного ореола удостоился Белинский, первый официально канонизированный святой интеллигентского ордена и один из первых русских гегельянцев. Я не буду перечислять изломов его «генеральной линии» и «переоценок ценностей» — переоценки были хроническим явлением у всей интеллигенции. Прозвище «неистового Виссариона» было получено им недаром: с одинаковой нетерпимостью он сегодня защищал то, что ругал вчера, и ругал то, что вчера защищал.
Здесь, в этих признаниях, чувствуется первые камни изуверского фундамента русской интеллигенции. С каждым десятилетием этот фундамент рос. Несколько позже Герцен пишет о радикальной русской интеллигенции:
 «У них учреждена своя радикальная инквизиция, свой ценз для идей. Идеи и мысли, удовлетворяющие их требованиям, имеют право гражданства и гласности, другие объявляются еретическими и лишены голоса.»
Как видите, интеллигентские принципы свободы мысли были достаточно точно сформулированы почти сто лет тому назад.
И все эти высказывания вовсе не были случайными — они случайно прорывались в печать, но они отражали глубочайшую сущность русской интеллигенции. Коммунистическая партия, которая составляла если не одну десятую, то, во всяком случае, одну двадцатую населения страны, подавив и поработив остальные девятнадцать двадцатых, во-первых, пришла к необходимости вырезать еще девять десятых, но уже из своей же среды. Истоки инквизиции были, как вы видите, и человеколюбивыми, и научными. Св. Доминик, положивший идеологическую основу этой организации, может быть, и не был сволочью — хотя сумасшедшим он, конечно, был. Как, может быть, не был сволочью и Белинский — он был уродом, «кастрированным человеком», как о нем отзывается Л.Толстой. Но впоследствии, в ходе событий, отцы инквизиции сделали из застенков профессию — точно так же, как советские коммунисты сегодняшнего дня. И оба — и инквизитор, и коммунист — будут говорить о временных неприятностях спасительного процесса, зарабатывать деньги на застенках и чрезвычайках и талдычить о счастье...
Основная идея, которой были посвящены столетние усилия наших сеятелей, была идея равенства — прежде всего экономического, как наиболее близкого и понятного. Этот факт, я думаю, даже и не требует доказательств. Коммунистические идеи Сен-Симона, Фурье, Оуэна, Прудона, Бакунина, Лаврова, Чернышевского, Маркса по очереди владели русскими интеллигентскими мозгами. Тысячи и десятки тысяч томов были написаны именно на эти темы. Все попытки шли именно в этом направлении. Уже Пестель пытался организовывать первые «фаланстеры» — колхозы, по современной терминологии, а кружок Петрашевского, и Достоевский в том числе, попали под суд за попытки организации первой русской комячейки — сен-симонистской, по терминологии тех дней.
Колхозы в более или менее современном смысле были впервые спроектированы Чернышевским (Словарь Брокгауза и Ефрона. Т. 76. С. 635). Общину русская интеллигенция защищала именно как хотя и первобытную, но все же коммунистическую форму землепользования. Маркс считал Чернышевского своим предшественником по теории «экономического материализма», а первый перевод «Капитала» был сделан на русский язык. Здесь историческая линия развития выступает с полной и бесспорной очевидностью.
Но для русской интеллигенции экономическое равенство было только средством. Цель была во всеобщем и универсальном равенстве, равенстве во всем. Достоев¬ский в «Бесах» и в «Легенде о Великом инквизиторе» смотрит на эту идею, как кролик в глаза удава.
Русская интеллигенция, как известно, считала Достоевского хотя и гением, но реакционером.
Русская человеколюбивая и идейная интеллигенция сделала схоластику основным методом научного познания, иезуитизм — основным методом организации и убийство — основным методом борьбы. Сейчас, более или менее благополучно сбежав за границу, марафонские беженцы нашей великой и бескровной делают вид, что все это свалилось как снег на голову. Ведь все они знают, знают точно и наверняка, почище, конечно, чем знаю я. Почему сейчас, завирально и блудливо, как непоправимо нагадившая кошка, они поджимают свои ученые хвосты и делают вид, что уж они-то здесь совершенно ни при чем: с неба свалилось. Нечистый попутал. Русский народ оказался азиатом.
Со своей сумасшедшей головы они валят на русскую здоровую.
Именно интеллигенция возвела убийство в систему политической борьбы. И никогда не забывайте того обстоятельства, о котором все наши историки, все наши публицисты, все наши философы молчат, как воды в рот набравши: систематическая вооруженная охота за носителями и слугами проклятого царского режима началась только после освобождения крестьян. Только после того, как политика монархии грозила вырвать из-под ног властителей дум всю их почву ненависти, злобы, изуверства и партийности. Пока существовало крепостное право и пока ставка на ненависть была реальной ставкой — ни на царей, ни на городовых наша интеллигенция не охотилась. Убивали вовсе не реакционеров — убивали тех, кто грозил интеллигенции эволюцией.
О святых мыслях и святых качествах Белинских, Чернышевских, Лавровых, Плехановых и прочих написаны сотни и тысячи томов. Почти ничего не написано о той прозе жизни, которая скрывалась за пышными вывесками философской полемики. А за вывесками уже давно — почти сто лет подряд — шла та же абсолютно бессовестная, совершенно беспощадная борьба, какая нам сегодня достаточно хорошо известна по примеру лучших ленинских апостолов, дорвавшихся до власти. Грабежи и убийства, провокация и измены, лютая ненависть друг к другу — все это было тем бытом, о котором Ивановы-Разумники и Милюковы-умники предпочитают не говорить ни слова. Ткачевщина и нечаевщина, дегаевщина и азефовщина, убийства из-за политической мести и убийства из-за простого грабежа — все это сплеталось в один кровавый ком.
И в этом коме — как и сейчас в кремлевской банке со скорпионами — ничего нельзя разобрать: чем был Нечаев — только ли сумасшедшим или просто негодяем? Чем был Бакунин — негодяем или сумасшедшим? Почему до сих пор не опубликовано его письмо царю, Александру II, которое он послал из тюрьмы Петропавловской крепости? Историки о нем не говорят ничего, кроме того, что оно «могло бы повредить памяти нашего знаменитого соотечественника». Кому, в конце концов, служил Азеф? Охранке? Партии? Социализму? Или, может быть, только бирже, на которой он спекулировал за счет доходов с кровавых социалистических предприятий? Были ли Бухарин и прочие действительно платными агентами гестапо? А — почему бы и нет? Получил же Ленин деньги от Людендорфа — почему Бухарин не мог получать их от Гиммлера? Получал Савинков деньги от японцев — почему Тухачевский не мог получать их от англичан? И кто кого начал выдавать Сталину раньше: Бухарин— Троцкого или Троцкий — Бухарина? Каменев Зиновьева или Зиновьев Каменева? И за что погибли такие верные псы, как Ягода и Гамарник?
Обо всем этом «историки русской общественной мысли» или промолчали, или промолчат. Ибо это есть реальность и есть жизнь. А они — они витают в томах и цитатах.
Мы все стали жертвами интеллигентского вранья: ученого, профессорского, философского, но все-таки вранья. Наше поколение, захватившее еще клочок нормальной предреволюционной жизни, принимало это вранье: одни слишком серьезно, другие слишком несерьезно. Одни думали: вот это и есть настоящая наука, и вот она приведет нас в рай. Другие — как я, считали все это совершеннейшей ерундой, которая вообще ни к чему привести не может: ну, болтают люди — пусть болтают. В дураках оказались оба: и мой сверстник, и я: «Теория науки» оказалась не только болтовней, безвредной болтовней ученых глупцов и книжных «кастратов», она нас действительно привела — но только не на свободу, а на каторжные работы.
Русская интеллигенция, попавшая в положение исторического ублюдка, питала и воспитывала ненависть, свойственную каждому ублюдку в мире. Быть ни павой ни вороной, ни рыбой ни мясом — тяжело всякому. Но нормально скроенные люди находили все-таки выход в нормальной жизни и нормальной работе — как нашли Боткин и Менделеев, Сеченов и Павлов, как нашли сотни тысяч врачей и инженеров, агрономов и военных.


Рецензии
Добротное произведение.

Понравилась мысль - "русское прошлое и русское настоящее, русские способы и русские цели надо рассматривать исключительно с русской точки зрения — и ни с какой другой. Как английские — с английской, а патагонские — с патагонской".
Перекликается с В. Одоевским - "Если бы рыбы могли писать, то они легко доказали бы, что птицы не могут существовать вне воды, равно и наоборот" (по памяти).

Понравилось, что во всём тексте понятие "интеллигенция" неразрывно в прилагательным "русская", хотя в перечисляемых фамилиях практически не встречаются Ивановы-Петровы-Сидоровы.
И тем не менее - такая интеллигенция, со всем её негативом - именно русская, качество таки русского человека. Неотрывное качество.
Но нехорошее какое то.
Не желанное. Но присущее.

Как говорится - "Русский народ болен чужебесием, своё золото за г... почитает, а чужое г... за золото". И если вслушаться в себя, каждому, искренне перед собой, разве не так и есть?
Почему не женится брат на сестре? Не только из соображений, есть вкоренённое отталкивание. Почему нарцисизм постыден людям?
Почему в конце концов, человек себя из себя не видит, и всегда глядит "из-себя" во вне?

Расширение во вне - присуще всему живому. Оно - залог развития и здоровья. И поэтому русская интеллигенция, необходимое свойство русского человека, принцип расширения и самокритики, русская привычка посмеяться над собой первым - самокритика, взгляд на себя из вне. И подхватить даже чужое, если оно полезно. Ведь и гостеприимство, сосуществование с иными по вере, разве это не добровольное, пытливое расширение себя, как нации, до широты и душевности народа?
Лосев А.Ф. видел в процессе "интеллигенции" именно расширение, расширение личной ответственности за всё больший объём мира, расширение индивидуальных горизонтов.

Другой вопрос - как это расширение производится.
И вот тут автор прав - ни упомянув о христианской вере. Которая адресом своего провозглашения - тоже не русская. К русскому презрительная. Которая сегодня устами патриархов утверждает, что русский народ был - "гугнявым зверем" до прихода чужих просветителей. И чем "наши" сегодняшние проповедники такой то вот веры не интеллигенция в её губительном презрении Руси?

Ан вот суть примирения - Христос сражался с фарисеями.
Окончание статьи показывает отличие расширения русской души за телесные пределы - настоящего, делом... от расширения на словах - фальшивого, фарисейского... презираемого качества "русской интеллигенции".

Но разве испанская инквизиция, разве фашистские душегубки по сути - не их европейские ДЕЛОВЫЕ интеллигенты, по отношению к их же народам, подобные нашим русским либералам с кошмаром даже последней перестройки?

Вредоносность интеллигенции присуща не только русским.
Образно - г...ая субстанция, продукт жизнедеятельности любого народа. Но представьте себе любое живое без отходов. Оно не жизненно.

Поскольку сфера интеллигенции таки мыслящая, не предположить ли мышление любого народа, что происходит не враз, не месяц, а шевелится тысячелетиями, выдвигает идеи партиями, внедряет их революциями, отстаивает их армиями, испытывает свершениями или провалами, критически осматривает смутными годинами...
И в таком мышлении, сию презренную интеллигенцию, таки полезными выбросами - щупальцами зондирования, собирания крупиц информации, выдвигания пусть фантазийных, но вдруг пригодится, вариантов, проектов - во все, вокруг себя, стороны.
Так путник идёт по неизведанной дороге - вслушиваясь и вглядываясь.
Так шахматист проворачивает в голове сотни вариантов и девяносто десять из них отбрасывает, вырабатывая синтез - стратегию.
Так мозг нации=человека не единственной извилиной костенеет, а целой кроной мельчайших ответвлений напрягается, чтобы жило и ширилось всё мыслящее древо, ради успешности организма, им возглавляемого.

На мой взгляд - в мире нет НИЧЕГО лишнего.
По Достоевскому - В любой бестолковщине есть смысл.
Интеллигенция, в историческом для народа, масштабе - его же собственные, народные "детские" мысли, что когда то обуревали подрастающего, частью были выброшены, частью освоены и даже воплощены... и сегодня взрослым человеком, критически вспоминаются. По доброму бы - ведь свои.

Статья очень хороша. Алексей Николаевич, с уважением к Вам...

Владимир Рысинов   04.03.2017 04:44     Заявить о нарушении
Спасибо за прочтение и отзыв. Русь крестил Андрей Первозванный, а не каган Вольдемар. Надо различать Православие и еврейский библейский проект порабощения русского народа. Христос изгнал торгующих из храма. А кто их туда вернул?

Алексей Николаевич Крылов   04.03.2017 10:04   Заявить о нарушении
Да, я об этом же. Христос сражался с фарисеями, которые по его же определению, фарисеи, лецемеры, книжники - ложь и отец лжи, по сходству действа и есть либералы. Опробываются и постоянно отбрасываются.

Владимир Рысинов   04.03.2017 11:14   Заявить о нарушении
Вот рассуждение об интеллигенции не фарисейской...
"Мне кажется,основа постоянных разногласий по отношению к понятию "интеллигент" лежит в его определении.
Так случилось, что с детства для меня это понятие стало высоким, потому что, когда родители о ком-то говорили восхищённо, то называли его истинным интеллигентом.
Потом, когда чуть подрос, стал слышать о "гнилой" интеллигенции, узнал о знаменитой фразе про "г...но нации". И в какой-то момент, запутавшись, спросил отца, почему такой разнобой по отношению к интеллигенции и вообще, - о сути интеллигентности. Поскольку отец умел чётко формулировать, то я услышал следующее.
В его понимании интеллигент - это человек прежде всего обострённой совести, которая никогда не позволит ему совершить что-либо постыдное.
И уже потом идёт воспитание, образование и всё прочее, что влияет на характер внешнего поведения человека.
Поэтому, если человек лишён совести, ничто остальное, по его словам, не даст ему оснований считаться интеллигентным.
Он приводил примеры знакомых мне людей из нашей кубанской казачьей станицы, у которых не было и среднего образования, но которые в Великую Отечественную войну воевали с ним бок о бок и проявляли себя так, что заслуживали глубокое уважение Их он считал интеллигентами, таким же как декабристы, генерал Карбышев...
Позже, когда я работал в Академии наук и был коротко знаком со многими академиками, далеко не каждого из них мог назвать интеллигентом именно исходя, из некоторых их поступков.
Так что, если у человека есть совесть, то остальное при его желании приложится, поскольку твоё поведение в каких-то определённых обстоятельствах сразу покажет интеллигент ты или "дутая кукла".
Для меня, например, такие люди как Вадим Негатуров всегда будут служить примером истинных интеллигентов.
Так что всё дело в критериях этого понятия".
http://www.rospisatel.ru/maksin-int.htm

Владимир Рысинов   05.03.2017 06:03   Заявить о нарушении
Декабристы хотели поставить громадную виселицу в Питере. На ней планировали повесить всю Царскую семью, включая малолетних детей. Войска они вывели на Сенатскую под лозунгом за Константина и Конституцию. Последнюю представляли обманутым ими солдатам как жену Константина. Я с омерзением отношусь к этим декабристам. И Вам не советую звездить пленительным счастьем.

Алексей Николаевич Крылов   05.03.2017 17:44   Заявить о нарушении
Декабристы = масоны. А Негатуров - наш интеллигент.

Владимир Рысинов   05.03.2017 18:27   Заявить о нарушении
Для меня ближе и понятнее подвиг инженера Графтио, офицера Игнатьева, писателя Булгакова, врача Войно-Ясенецкого, митрополита Николая (Ярушевича).

Алексей Николаевич Крылов   05.03.2017 19:05   Заявить о нарушении
Такие есть интеллигенция.
Ближе и понятнее - это субъективное, согласитесь. Ведь Булгаков может быть не понятым с его...
"- Русскому человеку честь - одно только лишнее бремя...
- Двум богам служить нельзя! Невозможно в одно и то же время подметать трамвайные пути и устраивать судьбы каких-то испанских оборванцев! Это никому не удается, доктор, и тем более - людям, которые, вообще отстав в развитии от европейцев лет на 200, до сих пор еще не совсем уверенно застегивают свои собственные штаны!"
С его то взглядом на "собачье сердце" русских людей. С заботой о благородных" из бывших сброшенных "крепостнических" сословий. Киевлянин со спесью о москалях - по большому счёту? Недалеко до перекрытия воды и артобстрелов. Но тем не менее интеллигент - таки.
Не без плохого. Но с критикой не перегнуть бы. Современный широкий гон на интеллигенцию, не из потока ли принижения человеческого сознания, создания "служебных людей" думающих лишь о потреблении. Планомерное давление от "швондеров" и "шариковых"? На высокое - в принципе?

Владимир Рысинов   06.03.2017 02:08   Заявить о нарушении
Вас несколько заносит. Читайте Белую гвардию, Турбиных, что ли. Батум с полки возьмите. Вот где его подвиг. А в собачьем непонятки и озлобленность.

Алексей Николаевич Крылов   06.03.2017 08:45   Заявить о нарушении
Таки да, непонятки и озлобленность. Да и во всех из "русской интеллигенции", есть то и другое. Отношение зависит от нашего взгляда. Но она есть, как явление, эта "русская интеллигенция", предпочитаю не отрицать, но понять её естественность и полезность.
Скажу больше - выговоренная проблема в жизни не приключается, поскольку решена теоретически. Рассказанное заранее, не сбывается. Так пусть же ж говорит эта интеллигенция о самом худшем, что может случиться, чтобы оно не материализовалось в окопах и в революциях.

Владимир Рысинов   06.03.2017 10:19   Заявить о нарушении