Красота - это зверская сила!

Весна была весной даже в лесу. Конечно, в лесу она не такая, как в городе. В городе она как-то живее, ярче. Звонко падают с крыш на прохожих сосульки, весело бегут сточные воды, пьянит свежий запах помоек, грациозно объезжают ямы на асфальте водители, а дворники массово уходят в отпуск.
Лесная весна поскромнее. Но звери радуются весенней перемене ничуть не меньше, а даже больше, чем люди.
Но есть в Лесу одно существо, которое не радуется вместе со всеми.
Это Лиса. Именно сейчас, когда у всех было праздничное весеннее настроение, ее мучил тот самый проклятый вопрос, который задавал один персонаж великого человеческого писателя Достоевского. «Знаете ли вы, - спрашивал он, - что это такое, когда человеку уже некуда пойти?» И вот теперь она задавала суровому мирозданию примерно тот же вопрос, но с женской спецификой: «Знаешь ли ты, мироздание, что это такое, когда уже не в чем пойти?»
Потому что для всех весна – праздник, а для Лисы – линька. Ее гордость и радость, ее прекрасная шуба теперь превратилась в лысеющую, обвисшую клоками  свалявшейся шерсти шкуру. Выйти в такой в звери было нельзя, а без нее тем более. Вы только представьте себе как бы целиком побритую лесу. Это голый тушканчик какой-то. Вот почему в этот прекрасный день, когда невозможно усидеть дома, Лиса сидела дома и печально смотрела в окно. Шуба была первой, но не единственной причиной ее глубокой депрессии. Второй причиной был ежегодный  весенний бал, который устраивали звери завтра и на который она пойти не могла.
Третьей причиной был Верблюд.  К нему весна пришла не одна, а со своей верной спутницей – любовью. Неудивительно, что взор его пал на красавицу Лису, к тому же одинокую. Но произошла это именно тогда, когда Лиса была совершенно не готова ответить на пылкое верблюжье чувство. Из-за первой причины – шубы. То есть ее отсутствия.
Верблюд ухаживал за Лисой интеллигентно. Он появлялся под окном на закате с букетиком вербы и вздыхал. Иногда он робко поднимал влажные фиолетовые глаза и шевелил губами. Лысая Лиса пряталась за шторкой. Верблюд ждал, неторопливо переминаясь, и автоматически, веточка за веточкой, съедал вербу. Когда поднималась бледная луна, он печально уходил в ночь.
Лиса бросалась в постель и томилась горячими чувствами и горькими мыслями.
Ей нравился Верблюд. Ей нравились его большие, рабочие, мозолистые ноги, его восточная учтивость, глубокие, как море, и печальные глаза. Но раньше он ей просто нравился как Верблюд, а теперь – как мужчина. Даже два его горба казались ей признаком достатка и надежности. У кого еще такие сбережения? В то же время Лиса понимала: пройдет весна – пройдет любовь. Но как, как она покажется ему в таком виде? Она вставала, смотрела в окно. На дворе, освещенном луной, лежала недоеденная веточка вербы. Даже у этой дурацкой вербы были сережки! Да кто бы на нее без этих сережек внимание-то обратил? «А у меня ни сережек, ни шубы, ни простого звериного счастья, а жизнь проходит», -  и от острой жалости к себе Лиса начинала тихо поскуливать.
Страдания, как известно, очищают. Во всяком случае, они прочистили лисьи мозги, и перед рассветом в них родилась счастливая мысль. Лиса натянула ненавистную шубу и побежала в деревню. Подкравшись к курятнику, она тихонько постучала в дверь. К счастью, куры еще спали, и дверь открыл Петух, готовившийся к торжественной церемонии утреннего вызова солнца.
- Тебе чего? – удивился он.
- Прости меня, грешную, Петя, - запела Лиса, - нет мне обороны от напастей, некому меня, сиротинушку, пожалеть, дозволь, голубчик, душу тебе излить, на злую судьбину мою пожалиться. Припомни, Петенька, нашу-то жизнь прежнюю, молодость нашу веселую, да не гони меня в ночь сырую, дай слово сказать заветное…
Выслушав заветное слово, Петух с трудом, но добрался до сути проблемы.
- Понял. А чем я-то помочь могу? – сказал он.
И тогда Лиса тихо-тихо, чтобы ни одна дура-курица не подслушала, изложила ему свою слезную просьбу.
Петух подумал.
- Нет, - сказал он. – Свои дать не могу. Сама понимаешь, служба у меня ответственная, дресс-код нарушать нельзя. Как я в таком виде солнце вызывать буду? А вот куриных наберу тебе сколько хочешь. Покрасишь – не хуже моих будут.
Через полчаса Лиса бежала в Лес с целым мешком куриных перьев. Целый день она разбирала перья, красила их  гуашевыми красками, прикрепляла к старой шубе глиной, смешанной для клейкости и крепости с птичьим пометом, и веревочками. И вот, дрожа от творческого нетерпения и сердечной тревоги, она надела наряд и подошла к зеркалу. И охнула. Такой красоты она никогда не видела! Душевные муки и бессонные ночи были вознаграждены.
И когда Лиса, чуть опоздав для полноты триумфа, появилась на балу, воцарилось оглушительно   мертвое молчание, в котором читались  восхищение,  преклонение, шок и, что уж скрывать, зависть.
А потом раздались восклицательные предложения и отдельные слова,  которые покрыли ее слоем шоколада с золотыми блестками. Даже Кот, которого было трудно удивить, пробормотал: «Это прямо Рио-де-Жанейро какое-то…»  Вопрос с королевой бала был решен. Ах, как она танцевала! Как, с ласковым и чуть снисходительным кивком, она подавала лапу кавалеру! Как она была элегантна! Как  очаровательна была ее улыбка! Как красиво она обмахивалась веером из перьев!
Верблюд издалека наблюдал за ее торжеством и вздыхал. А потом потихоньку удалился в лес, чтобы, как он про себя думал, «просыпать жемчуг слез на могилу надежды». Впрочем, далеко он не ушел, а бродил рядом.
Всех так захватило веселье, что никто не заметил, как на солнце набежала тучка. Очнулись, когда пролился короткий весенний ливень.
Он кончился быстро, словно оборвался, и зверей ожидало новое потрясение. Посреди поляны стояла несчастная Лиса, похожая на голого тушканчика. Мокрые куриные перья лежали на траве в разводах смытой краски.
И раздался, сначала тихо, а потом все громче, смех. Заржал Волк, загоготал Осел, закашлял Барсук, захрюкал Кабан, захихикали Заяц с Зайчихой, заколыхался, еле сдерживаясь, Медведь… Казалось, сладкий, кружащий  голову близостью счастья весенний воздух сгустился в горький туман позора и унижения.
И вдруг смех прекратился. Рядом с Лисой встал Верблюд. Он возложил на лысую голову сжавшейся в комочек Лисы бедный венок из первых весенних цветов, тех самых, невзрачных, желтых с лиловым. Он подогнул в поклоне передние ноги и сказал:
- Ты нежная и ранимая, королева. Твои печали и радости в моем сердце. Прости их за недостойное тебя поведение.
И опять все повернулось вокруг. Туман рассеялся.
- Ты это… извини, короче, - сказал Волк.
Подошел Медведь, откашлялся и проговорил:
- Я, значит, от лица нас всех ответственно заявляю: мы одна семья. В семье, понимаешь, всякое бывает. И каждый должен признать. Правильно я говорю?
И все стали говорить, что да, он правильно говорит, и все-все к ней, к Лисе, относятся как к родной, а Верблюд – настоящий мужик, за ним как за каменной стеной, ну это, конечно, их личное дело, а вообще как было бы хорошо еще один праздник устроить, по такому-то поводу… И Лиса подняла голову, и улыбнулась, и уткнулась в мохнатый надежный бок Верблюда, осушив слезы.


Рецензии