Куда глядят монументы

Сергей Ильич и его друг Борис Иванович играли в шахматы, На самом деле уже не играли, а просто беседовали за шахматным столиком. Скорый и неизбежный финал шахматной партии был ясен обоим, Сергей Ильич традиционно проигрывал. Но он не спешил укладывать многострадального чёрного короля к ногам обступивших его нахрапистых белых фигур, тянул ради самочувствия друга – чем дольше тот будет находиться в состоянии победного эндшпиля, тем лучше. И домой Борис поедет, напевая под нос «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью». И перед сном у него будет нормальное давление. И сны у него будут розовые. И утром он весело прокричит в телефонную трубку: «А как я виртуозно вчера твоего ферзя уконтрапупил, а?»

Сам же Сергей Ильич не видел ничего зазорного в том, что он, махровый гуманитарий, знаток Эсхила и Софокла, постоянно проигрывает в шахматы профессиональному математику, заведующему кафедрой и доктору наук.

Правда, он проигрывал ему и раньше, до всех этих титулов и учёных степеней.
Лет семьдесят назад, будучи ещё пацанами-первоклашками, они жили в двухэтажном дощатом доме на окраине Ленинграда в Старой Деревне. Серёжкин отец на войне не был. Он работал на оборонном заводе и имел «бронь», которая, однако, не спасла его от смерти. В первую же блокадную зиму он пропал где-то на улицах города. И никто не знает, был ли виной тому шальной вражеский снаряд, голодная смерть или бандит в подворотне, охотник за продуктовыми карточками.
.
Борькин же отец, дядя Ваня, всю войну провёл на передовой, однако же вернулся домой невредимым. с руками-ногами и даже с подарками. Сыну Борьке он подарил губную гармошку в яркой коробочке. На крышке коробочки браво маршировали немецкие солдаты в касках, а сбоку от них вышагивал офицер, играющий на губной гармошке. Эту фашистскую коробочку Борька и Серёжка сразу же сожгли и пепел растоптали. А на гармошке, сидя за домом в большой воронке от снаряда, пытались по очереди выдуть мелодии «Чижик-пыжик, где ты был?» и «Цыплёнок жареный, цыплёнок пареный».

А ещё дядя Ваня купил сыну шахматы. Шахматная доска только называлась доской. На самом деле это была картонка, обклеенная бумагой. Шахматные фигурки были простенькие, деревянные, покрытые чёрным или бесцветным лаком. Для приятелей игра в шахматы стала продолжением тех игр в войну, что они с утра до вечера вели на руинах разбитых домов. И названия фигур у них отличались от тех, что печатались в этюдах детских газет. Так, слоны в их дворе назывались офицерами, ладьи турами, а ферзь – королевой. Мальчишкам было обидно, что эти деревянные воины выстраиваются перед сражением совершенно безликие. Друзья, как смогли, исправили эту несправедливость, и налепили своему воинству пластилиновые рты, носы, а главное, глаза.

Вообще-то для игрушек дети это всегда маленькие боги, наделяющие их игрушечными душами и придумывающие для них игрушечную жизнь. У Борьки и Серёжки, кроме самодельных пистолетов и автоматов, других игрушек не было. Потому-то и прозрели в их руках деревянные шахматные болванчики.

Дальше – больше. Какое же сражение без подвигов и героев? А на шахматной доске пешки и фигуры сходились стенка на стенку, побивали друг друга, ставили королю шах или даже мат, частенько погибали. И в шахматах подвиги должны отмечаться наградой. К сожалению, у шахматных воинов не было широкой груди под ордена, но приятели и тут нашли выход. Они нахлобучили своим воинам большие пластилиновые шляпы, что-то среднее между старинными треуголками и бабскими кокошниками. На эти шляпы они и стали лепить ордена – цветные пластилиновые шарики. Не остались без орденов и боевые кони, только вместо шляп друзья налепили им большие пластилиновые гривы.

- Борис, помнишь, как мы лепили своим бойцам глаза и ордена из пластилина?
- Прекрасно помню. Однажды батя надумал сыграть со мной в шахматы. И увидал всё это пластилиновое великолепие. Он очень рассердился. Содрал весь этот парад-маскарад, отмыл все фигуры в тёплой воде с мылом. Сказал, что мы не в шахматы играем, а гоняемся за наградами.

Борис Иванович достал из портфеля курительную трубку, коробку с табаком и принялся обстоятельно набивать трубку. По комнате поплыл сладковатый терпкий аромат дорогого табака. «Как запах настоящего шоколада», - подумал Сергей Ильич. Припомнился случай, когда он читал лекцию на кондитерской фабрике. Директор фабрики, прощаясь в своём кабинете, открыл сейф и подарил ему какую-то редкую книгу. Уже сидя в полупустом троллейбусе, Сергей Ильич решил полистать эту книгу и достал её из портфеля. От книги по морозному воздуху салона поплыл сильный ароматный запах. Вот его волны достигли заднего сиденья, там проснулся мужичок в кепочке из кожзаменителя и сказал на весь троллейбус:
- Вот так хорошим табаком пах настоящий довоенный шоколад!
И снова уснул.

Отчего два таких разных продукта имеют похожий запах, Сергей Ильич до сих пор не знал. Общими у них были только элитарное качество и дороговизна. Но мало ли на свете дорогих и качественных продуктов?

Набив трубку, Борис Иванович отправился курить на лестничную площадку, хотя его никто об этом и не просил. Сергей Ильич откинулся в кресле и прикрыл глаза. Играли они, как обычно, без часов, поэтому не имело значения, сколько он продумает над очередным ходом. Воспоминания о давних пластилиновых глазах и орденах позабавили его.

Сергей Ильич представил себя мальчишкой - большеголовый, рахитичный блокадный пацан в штанах с лямками, перешитых из маминой довоенной юбки. Затем студент - прыщавый, узкоплечий, в застиранном лыжном костюме, которого всерьёз не воспринимала ни одна студентка на филологическом факультете. Аспирант, бледный книжный червь в дешёвом костюме с лоснящимися локтями... Потом друг Боря как-то втянул его сначала в туристические вылазки выходного дня, затем в серьёзные горные походы. И откуда что взялось - появились и мышцы, и раздавшиеся в ширину плечи. И любимая женщина, жена... К пятидесяти годам он имел в своём активе не только  научные труды, знание четырёх языков, хорошо оплачиваемую должность и состоявшихся успешных потомков, но и внешность светского льва с роскошной серебряной гривой и в дорогих, сшитых по мерке костюмах, галстуках и рубашках от кутюр. С дорогими запонками.
Чем старше он становился, тем импозантней выглядел. Ему частенько звонили из мэрии, приглашали на разнообразные дипломатические приёмы и светские пати. Включали его и в делегации, представлявшие город за рубежом. В Европах он обзавёлся массой знакомых, регулярно присылавших ему поздравительные открытки к Новому Году и к Рождеству. Один из них, Вольфганг Кайль, отставной адмирал, главный редактор журнала "Naval Forces", как-то сказал ему:
- Мой отец воевал под Ленинградом. Он сказал мне - никогда не воюйте с русскими.
- Это говорил ещё Бисмарк.
- Я знаю. Но Бисмарк  это монумент во всемирной истории, а мой отец - простой солдат, который мёрз в окопах на Пулковских высотах. Для меня это самый непререкаемый первоисточник.

Сергей Ильич вынырнул из своих воспоминаний. Играют они теперь с другом за шахматным столиком, инкрустированным уральскими самоцветами. И фигуры на нём не чета былым деревяшкам – резная слоновая кость да чёрный авантюрин, на поверхности которого мерцают золотые искры.

Внезапно по телу Сергея Ильича прошла судорога. Нет, не судорога – от темечка до пяток прокатилась какая-то непонятная волна вибрации. Он никогда раньше не испытывал ничего подобного и испугался. Открыл глаза, пошевелил пальцами рук и ног – слушаются безупречно. Встал, покрутил головой, сказал громко «эквилибристика» - никаких отклонений. Взглянул на шахматные фигуры и вздрогнул. Оказывается, его храбрый король не пропадает в западне, окружённый белыми киллерами, а смело и мудро оттягивает на себя бестолковое белое воинство. Оставшиеся на доске чёрные фигуры расчётливо расположились на дальних клетках и напряглись в ожидании своего часа. Сергей Ильич увидел весь эндшпиль вперёд ходов на двадцать, хотя никогда раньше не мог рассчитать больше двух-трёх ходов. Когда в комнату вернулся Борис Иванович, весь пропахший ароматным дымом, Сергей Ильич начал свой победный эндшпиль, как поётся в песне Высоцкого, «оттолкнувшись ногой от Урала».

Для начала он пожертвовал одну за другой три фигуры. Борис Иванович воспринял это как предсмертную агонию команды противника, но напевать под нос перестал. И жертвы, кряхтя, принял, чтобы понапрасну не терять свои фигуры. И тут выяснилось, что капкан вокруг чёрного короля рассосался, а белый король, напротив, беспечно оставленный своей гвардией под слабой защитой двух пешек, оказался в центре батальных страстей.

- А король-то голый, - пошутил Сергей Ильич и планомерно, шаг за шагом, довёл партию до победного конца. Обескураженный Борис Иванович смотрел на доску, где было густо его белых фигур и совсем мало чёрных и, тем не менее, его король получил мат. На его глазах случилось нечто, что он воспринимал не иначе, как чудо.
- Ну, Серёга, - бормотал он, - прямо Фанфан-Тюльпан и семь самураев в одном флаконе…

Вечером Сергей Ильич позвонил другу:
- Как ты там? Как давление?
- Ты не поверишь – давление как у юного ковбоя. Сижу, разбираю нашу партию и летаю в облаках от восторга, какой ты мне показательный мордобой устроил! Потрясающий этюд! Не возражаешь, если я пошлю запись этого эндшпиля в «Шахматы вокруг света»? Пусть пацаны поучатся.
- Не возражаю. – У Сергея Ильича отлегло от сердца. Всё-таки он переживал за друга.

Утром в понедельник, как обычно, он пришёл в офис за час до начала работы. Его издательство помимо всевозможных книг, словарей, справочников, атласов, рекламных буклетов выпускало три журнала. И всё это хозяйство сейчас едва держится на плаву – неумолимо движется к закату золотой век бумажного носителя. Прогресс с неотвратимостью асфальтового катка перемалывает на своём пути устаревшие достижения человеческого разума. С хрустом металла, стекла, пластика, костей… Давно исчезли медные самовары, бензиновые примусы и коптящие керосинки, ламповые телевизоры и радиоприёмники, плёночные магнитофоны и фотоаппараты, бухгалтерские счёты и арифмометры… Теперь вот пришла очередь бумажной книги.
 
Но не всё так однозначно. Никто уже не пишет стихов при свечах, но в каждом доме свечи имеются. И не только на случай проблем с электричеством. Иногда при свечах пьют хорошие вина и поют старинные романсы. Или старые студенческие песни. Под гитару.
Сегодня у Сергея Ильича в голове роится полно идей – как их издательству не просто выжить, а расправить крылья и взлететь, ещё много лет побыть на гребне делового успеха. Чтобы, как в былые годы, постоянно звонили телефоны, по коридору носились взмыленные сотрудники, не было отбоя от заказчиков рекламы, не хватало времени на перекуры и кофе… И чтобы его стол был завален горой бумаг, писем, пакетов…
Сергей Ильич взглянул на жалкую кучку утренней корреспонденции и сразу же увидел большой красный конверт.

«Опять…» - пронеслось в его голове. В это время в кабинет заглянул совершенно лысый Илюша Репкин, их штатный фотограф, и по совместительству, остряк и анекдотист.
- Илья Ефимович, заходи! – крикнул ему Сергей Ильич.

Почти полный тёзка знаменитого живописца Ильи Ефимовича Репина Илюша Репкин был коренаст, одет в видавшую виды замшевую куртку и мешковатые вельветовые штаны. И повсюду таскал с собой потёртый кожаный кофр с фотоаппаратурой.
- Чем порадуешь, Илюша? – спросил Сергей Ильич. – На носу туристический сезон. Снова будем пичкать гостей города старыми фотоальбомами?
- А что делать?… - тяжко вздохнул Репкин. - Все достопримечательности тысячу раз сфотографированы со всех мыслимых ракурсов. С земли, с крыш, с дирижабля, с вертолёта, с квадрокоптера… Пора переквалифицироваться в управдомы.
- Сколько в городе монументов? – спросил Сергей Ильич.
- Много. Только императоров и фельдмаршалов десятка полтора наберётся.
- И куда они все смотрят?
- В каком смысле?
- В прямом. У них же у всех есть глаза. Пусть бронзовые, чугунные, мраморные, но они ведь куда-то смотрят. Ты задумывался, куда глядят монументы?
- Зачем мне это?
- Затем, что ты не какой-нибудь уличный халтурщик. Ты художник, творец. Прикинь, какой фотоальбом можно состряпать: «Куда глядят монументы». В левой части разворота вид на сам монумент. А справа – кусок улицы, на который он вынужден пялиться сотни лет. Или снимок издалека ему в затылок с панорамой, открывающейся его взору. По-моему, такого ещё не было.
- Точно не было. Хорошая идея. – глазки у Репкина загорелись.
- Это потянет за собой массу хлопот, да не беда, сдюжим. Понадобится операторский кран, я договорюсь с киностудией об аренде. Ещё нужен будет квадрокоптер.
- Зачем?
- А как ты поведаешь нам, куда смотрит ангел на Александровской колонне? Сам полезешь? Короче, иди, составь список объектов для первого альбома.
Сияющий Илюша, подхватив кофр и смешно косолапя, засеменил к дверям. Остановился.
- Начну с Медного всадника. И дам две картинки – куда глядит Пётр и куда глядит его лошадь. Каково?
- Про змею не забудь, - бросил ему Сергей Ильич.
- Какую змею?
- Которая под копытами.
- А что она может там видеть, кроме царских тапочек да конских яиц?
- Вот и сфотографируй. Может так случиться, что эта змея станет звездой твоего альбома… Обыватель непредсказуем. Независимо от того, откуда он сошёл – с поезда на Витебском вокзале или с круизного лайнера в Гавани. Как бы не пришлось нам делать эту змею хедлайнером и выносить на обложку. Заодно с царскими тапочками и конскими яйцами.

Сергей Ильич откинулся в кресле. В 10 часов будет обычная для понедельника оперативка. Соберутся главные редакторы журналов, заведующие отделами, руководители типографии. И он обрушит на их головы массу новых идей. Он сейчас видел и знал столько, что временами самому становилось не по себе. Чего только стоит приснившаяся ему ночью картина мироздания… Звёздная материя, чёрные дыры, тёмная энергия… Да никакой тёмной энергии нет! Всё это выдумки яйцеголовых теоретиков. От бессилия, от незнания Истины. Придумали искусственную модель, чтобы хоть как-то объяснить наблюдаемую реальность. На самом деле есть огромные энергетические тоннели, пронизывающие Космос… Он обязательно напишет статью об этом. И подпишется «Дилетант». Разумеется, столпы науки даже не заметят статью в каком-то молодёжном научно-популярном журнале. Иначе чего будут стоить их многотомные академические труды, их звания и должности? Но кто-нибудь из молодых прочтёт и задумается. И с годами проникнется и докажет, что эта модель идеально описывает наблюдаемые процессы. А со временем перевернёт всю нынешнюю физику. И философию. И математику. Всё нынешнее миропонимание…

Он открыл глаза. Перед ним опять стоял Репкин. Фотограф весь светился, ни дать, ни взять ходячий софит из его студии в подвале.
- Сергей Ильич! Какая богатая идея! Я тут прикинул, я вокруг одной только Екатерины с её хахалями могу сварганить полновесную фотосессию!
- Илюша, охолонь, не жадничай. Для начала спланируй первый альбом – забойный, ударный, скандальный, на грани фола. Остальные идеи складывай в папку, Работы хватит не на один год. И подумай, как защитить идею. В мире тысячи истуканов – королей, генералов, композиторов, писателей… Акулы тур-бизнеса схватятся за нашу идею. Шут с ними, мы не гордые… Пусть только платят денежки. Защитимся зонтичными патентами.
- Какими патентами?
- Ступай к юристу, он тебе объяснит.

Оставшись один, Сергей Ильич потянулся к почте, первым делом взял красный конверт. Эти конверты вот уже два месяца приходили по понедельникам. Без обратного адреса, без какого-либо сопроводительного письма. В каждом конверте только одна картонка-паспарту с наклеенным листом-акварелью. И на всех картинках только Питер. Набережные каналов, рек и речушек, соборы, дворцы, парки – всё то же самое, что и на фотографиях Илюши Репкина. И всё в акварельной романтической дымке, как и в работах сотен других акварелистов. Но в этих листах из красных конвертов было какое-то своё непостижимое обаяние игры света и тени. Они будто подхватывали зрителя лёгкой музыкальной волной, уносили в розовато-голубоватые воздушные сферы то ли забытого детства, то ли непознанного рая. Сотни раз виденные гордые шпили и строгие проспекты плыли по воздуху подобно невесомым парусникам, наполняя душу зрителя мистическим светом и неземными мелодиями.

Взяв в руки конверт, Сергей Ильич вдруг понял многое о таинственном художнике. Он мысленным взором чётко увидел его имя, отчество и фамилию. А ещё, что он старик, ему за восемьдесят. Но всё ещё ощущает себя мальчишкой, носит короткие курточки и рюкзачок, до сих пор бегает за автобусами и трамваями. У него два взрослых сына-спортсмена, весьма практичные невестки и толковые внуки. Его жена – властная, ироничная, сохранившая многое от внешности былой первой красавицы конструкторского отдела. И все вместе они считают художника чудаком. Если не сказать юродивым или старым клоуном. Не смотря на то, что он работал математиком, защитил кандидатскую и печатал статьи в солидном научном журнале.

Сергей Ильич каким-то образом увидел даже огрехи в диссертации художника. И понял, что математика для того была ради хлеба насущного, а вот акварель… Сильнейшие комплексы не позволяют ему громко заявить о себе, вот и шлёт анонимно свои шедевры. Да ничего, теперь мы его явим миру. И вздрогнут искусствоведы. И оживут любители живописи. И прагматичные невестки, эти ушлые бизнес-вумен, станут, как говорится, ему «ноги мыть и воду пить». И жена его, седовласая королева кухни, вдруг осознает, что бывший начальник их конструкторского отдела всего лишь жалкий мужичок-червячок с удочкой на одной из акварелей её знаменитого мужа. Держись, Всеволод Витальевич, я уже лечу за тобой!

Сергей Ильич вскрыл конверт. На очередной картинке была изображена городская улица ранним утром. Измайловский проспект. Белые облака и яркая голубизна между ними. Бежевые, жёлтые, красные мазки – это верхние этажи домов освещённые солнцем. Эмпирея – праздник огня и света, обиталище древнегреческих богов и раннехристианских святых... А ниже сплошные фиолетово-синие тени – фасады домов, машины, люди… Размытые формы, мерцающие лиловые блики, зыбкие образы ирреального мира… Ускользающие тени… Синий мрак…

И вот он уже не генеральный директор издательства Сергей Ильич Потапов, а боец местной противовоздушной обороны Надя Суетова, получившая увольнительную и топающая домой по Измайловскому проспекту ранним мартовским утром 1942 года. Она несёт в вещмешке сухой паёк – осьмушку чёрного хлеба и прессованный бледно-розовый брикет киселя. А ещё плитку настоящего шоколада. Шоколад вчера за ужином раздал старшина. И наказал больше одной дольки в день не есть. Но её соседка по казарме, Мафтуна Назарова, съела сразу всю плитку. И через некоторое время с ней случился припадок – она начала дико хохотать, носиться по узкому проходу между трёхъярусными железными кроватями, хватать подвернувшихся под руку девчонок и требовать, чтобы те танцевали с ней вальс. Потом её начало тошнить. Приступы рвоты сотрясали щуплое девичье тело, извергая изо рта коричневые пузыри и слизь. Прибежал старшина, связал несчастную полотенцами, усадил. И стал вливать ей в рот воду из большого медного чайника.
Оглядел столпившихся вокруг перепуганных девчонок, по-отечески ласково сказал:
- Ну что, бойцыцы, дуры бестолковые? Просил же вас больше дольки не есть… В следующий раз буду по дольке и выдавать.

И всё-таки хорошо, что старшина выдал им сразу по плитке. Надя отнесёт шоколад маме и расскажет про Мафтуну. Мама мудрая, будет класть под язык малюсенький кусочек шоколада и долго-долго сосать. И выживет. Ещё в вещмешке лежали две пачки махорки, они входят в обязательное солдатское довольствие. Мама на толкучке обменяет их на сухари. Или на сладкую землю с пожарища разбомбленных Бадаевских складов.
И тут Надя увидела, как навстречу ей едет колонна мертвецов.

А дело было так. Всю голодную зиму специальные команды собирали по городу замёрзшие трупы. Тех бедолаг, кого смерть настигла в районе от Фонтанки до Обводного канала и от Екатерингофки до Витебского, свозили в Троицкий собор на углу Измайловского и Москвиной. Первых мерзляков укладывали на пол. Потом пришлось складывать штабелями. К весне в этих страшных смёрзшихся штабелях уже было много сотен окоченевших тел. Было решено, пока окончательно не потеплело, отправить их на Пискарёвку. Там уже гремели взрывы, готовили рвы для братских могил.

У старшего лейтенанта Волкова был в распоряжении взвод нестроевых доходяг и семь грузовиков - пять полуторок ГАЗ-ММ и две трёхтонки ЗИС-5. И приказ: уложиться в один световой день. Как с этим управиться, он себе не представлял. Выручил один из шоферов, он на своей полуторке возил продукты по Ладоге, точнее, по Военно-автомобильной дороге № 101(102).
- Товарищ старший лейтенант, вы этих жмуриков на попа ставьте, один к одному. Так больше в кузов влезет. Потом их верёвкой обхватим, чтобы не вываливались. Мы так говяжьи и свиные туши возим. Только брезентом прикрываем, чтобы народ не дразнить.
Волков повеселел, он понял, что за несколько ходок теперь управится. Верёвки его старички где-то раздобыли, а вот брезента не было. Да не беда, обойдёмся…

И вот уже первая колонна готова. Те весёлые довоенные люди, которые прежде суетливо семенили по тротуарам этого города, висли на подножках переполненных трамваев, переругивались в очередях за балтийской корюшкой, пили газированную воду и ели эскимо на палочке в парках, теперь в последний раз ехали по знакомым полупустым улицам. И каждый в позе и с гримасой, в каких его настигла и заморозила смерть.

Боец МПВО Надя Суетова увидела скорбную колонну и не сразу поняла, что это такое. Война, блокада… Она, вчерашняя школьница, за несколько месяцев много раз видела смерть и не то, чтобы привыкла, а как-то задубела, покрылась невидимым панцирем, защищавшим её от потрясений. И тут вдруг эта колонна… Подумалось: этой колонне надо бы после войны проходить по Дворцовой площади, открывая военный парад. И по Красной площади в Москве… И по главным площадям и улицам всех городов в мире…

А Сергей Ильич уже стоял в кузове одной из этих машин и стеклянными глазами своего замёрзшего в сугробе отца смотрел на проплывающий мимо город. Вот какой-то очкарик на тротуаре снял с головы шапку и замер. Рядом перекрестилась женщина с зелёной противогазной сумкой через плечо. Вот взял под козырёк худощавый командир в чёрной флотской шинели… В одном кузове с Сергеем Ильичом стояли две женщины с отрезанными ягодицами. Обеих подобрали на Курляндской улице. Он даже видел этого негодяя – одноногий сапожник с чёрной кирзовой сумкой в руках. Красивое лицо, чёрные вьющиеся волосы, голубые глаза… Порода… Его зарежут летом 46-го года на Барахолке, что будет шуметь на берегу Обводного канала. На глазах бронзового Сталина, что стоит у вокзала…

В кабинет Сергея Ильича собирались люди на оперативку. Переговаривались вполголоса – шеф сидел, прикрыв глаза, перед ним на столе лежала акварель. Когда все уселись, Репкин громко кашлянул. Сергей Ильич не шелохнулся, не поднял век.
Он покинул этот мир.


Рецензии
Очень живой рассказ, хоть и заканчивается грустно. Много, много жизни - забавной, трогательной, сложной - разной, в каждой строчке. Прочла с удовольствием! Здоровья Вам, вдохновения! Буду читать непременно))

Даша Куцыгина   25.04.2017 02:35     Заявить о нарушении
Спасибо, Даша! Берегите себя!

Геннадий Сердитов   25.04.2017 13:20   Заявить о нарушении
Весьма недурственная вещица вышла из-под Вашего пера, Геннадий...

Якоб Рэдз 2   27.03.2018 12:33   Заявить о нарушении
На это произведение написано 5 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.