Дом Кошкина. Часть 3. Ковальские. Глава первая

Глава первая

„Kurt und Marie marschieren“! — чеканным шагом бьется в ушах. „Курт и Мари маршируют”! — бой барабанов стучит в висках. „Kurt und Marie marschieren”! — звонко гудит, надрываясь, труба. „Курт и Мари маршируют”! — знай язык своего врага!

„Ленин говорил, — удерживая меня за локоть, нашептывает Маша, — хочешь победить врага, выучи его язык”!

„Их язык”, — поддакивает Женька, указывая на колонну бодро сквозь нас марширующей немецкой детворы.    

„Нечего с ними миндальничать! — грубо обрывает Лидия Борисовна. — Это поколение нам придется истребить”!

„И наступит жизнь счастливая и благополучная, — мечтательно на нас глядя и по-кошачьи улыбаясь, мурлычет Степан”.

В сторонке, шурша заезженными звуками граммофонной пластинки, картаво вопит разбитый патефон:

„Знай язык своего врага! Думай, как враг! Действуй, как враг! Только так ты сможешь победить”!

Я подскочил в кровати и протёр глаза. Расплываясь в разноцветных кругах и растворяясь в черноте наглухо заставненных окон, из настенного коврика все еще выплывали безликие колонны. Чертов немецкий язык. Теперь он мне уже снится!

Неожиданно холодный, до грязи по колено дождливый октябрь с первыми ночными заморозками загнал нас с Машей на печь и она, раскрыв на первой странице принесенную Женькой немецкую азбуку, принялась за мое обучение. Пока безуспешно. Две недели зубрю я эти кривые слова, но через минуту все напрочь забываю. И только проклятая фраза „Kurt und Marie marschieren”, написанная под картинкой с изображением бодро марширующих и одетых в гитлеровскую форму немецких школьников, пулеметным гнездом закрепилась в моей голове и там, заняв оборону и отстреливаясь чужими буквами, не пускает запомнить больше ничего. Неужели я такой бестолковый?!

Закутавшись в одеяло, я босыми ногами прошлепал к печи, раскрыл створку и подбросил пару полешек. Работникам управы выдали по одной машине дров, но на всю зиму этого, конечно же, мало. Нужно две. Наверняка не хватит, ведь частью с бабой Галей поделиться пришлось. Хотя Степан сказал, что-нибудь да придумает.

Я подбросил еще немного. Матери скоро вставать, пусть в доме будет теплее. И Маше, тихонько посапывающей на печи, тоже. Огонёк разгорелся и, нырнув назад в постель, я, заложив руки за голову, уставился в потолок.

После того, как немцы укатили на восток, в городе вдруг стало как-то тихо и даже спокойно. Словаки без лишней надобности из казарм не высовывались и людям жить особо не мешали. Наверное, потому что шинелей на всех не хватало. Гитлер обещал к седьмому ноября взять Москву и все зимнее обмундирование в срочном порядке везли на фронт. А словаков немцы, как всегда, обделили. Даже курево с семи сигарет в день сократили до двух. Но те, похоже, не горевали. Казалось, словацкие вояки сами были рады, что немцы из города убрались.

Фронт растянулся от Карелии до Кавказских гор, обнажив многокилометровые прорехи в немецкой обороне, сквозь которые одна за другой в тыл врага проникали все новые и новые советские диверсионные группы. Лидии Борисовне сообщили, что наш инструктор уже здесь и надо вывести его в город. Из Тетеревки. 

Пришлось опять обращаться к Кватырке. Он все потайные тропки из города и назад знает. Казик вызвался идти с ним, но тут Степан распереживался. Хотя и понимал, что одному Кватырке идти нельзя.

„Ты, Изя, сначала Казику дай с ними поговорить, — напутствовал его Степан, — сам вперед не лезь. Ты человек, конечно, хороший, но они-то этого не знают. Как увидят твою, так сказать, антисоцияльную внешность, так и в ажиотацию впасть могут. А ежели еще и зубами железными засветишь, того и гляди — пристрелят тебя паны комиссары с переляку. Они же, поди, все на нервах. Шутка ли? Столько километров по немецким тылам шлёндраться. И Казика мне сбереги. Не попадитесь. Добро”? 
 
„Ажитация, Степан. Ажитация! — усмехаясь, поправлял его Кватырка. — Да ты не менжуйся. Я буржуев через советские кордоны в Бессарабию водил. А через словаков и подавно пройду. Тем более, как выясняется не сильно-то им и хотелось. Ловить кого-то”.

Вечером, получив инструкции от Лидии Борисовны, они ушли. Эх, как бы я хотел пойти вместе с ними! Ночью. Через посты и кордоны. Таясь, как настоящий контрабандист! Но Степан... Он бы ни за что не отпустил. Сам бы поперся, а меня оставил. Конечно! Казику в январе уже семнадцать будет! Степан с ним, как со взрослым. А меня за мальчишку держит! Но ведь я сделал не меньше! Хотя... Так, как Казик... Швайкой в сердце... Я бы, наверное, еще не смог…

Я повернулся на бок и зарылся носом в подушку. Придется ждать утра. Потом к Генке и в крайний дом на Подольской. Двухэтажный. На четыре квартиры. В нем раньше евреи жили. Теперь пустой. Там, под видом выселенца из Трояновского района будет жить инструктор.

Под Трояновом германские власти организовали для фольксдойче административный округ Хегевальд, а всех, кто не немец из домов выгнали и идите куда хотите. Украинская администрация решила помочь и потребовала у жилищного отдела тысячу ордеров на расселение. Герр Пройсс возмутился и сказал, что не даст. Но мать, с ним поговорив, все же упросила. Сказала, зима идет. Если людям не помочь — голод, холод и болезни их убьют. Герр Пройсс благим заступничеством матери неожиданно умилился, вероятно, вспомнив, что именно она уберегла его племянника от скитаний, и велел выдать пятьсот ордеров, старательно пытаясь разыграть при этом благороднейшее великодушие.

Заняться расселением он поручил Степану лично, намекнув, что надеется на его честность и выражает уверенность, что квартиры не будут розданы за взятки, как это было два месяца назад, из-за чего жилищный отдел был выведен из ведомства украинской администрации и передан немецкой. Прежнего начальника за хабарство расстреляли.

Полешки негромко потрескивали в печи, и в доме снова стало тепло и уютно. Я на секундочку закрыл глаза...

Черт! Проспал! Уже девять утра! Мать ушла тихо и Маша еще дрыхнет! Никто не разбудил! Хотя при чем здесь они... Сам виноват! Ставни наглухо закрыл, чтоб тепло не уходило и теперь непонятно — утро уже или все еще ночь. А чтоб разбудили — не предупредил. Хотел тихонько уйти. Проклятье! Быстро одеваться и к Генке! Умоюсь по дороге дождем.

Вот Генка молодец! Стоит на улице под козырьком подъезда, мерзнет, но терпеливо ждет. Хоть бы побурчал, что ли? Нет, даже не возмущается. Понимает, если я и опоздал, то не нарочно. Ладно. Теперь скорей на Подол.

— Степан велел в дом сразу не заходить, — напомнил я Генке, — там столик есть. Во дворе. За ним сядем, осмотримся. Если все хорошо, они нас сами позовут.

Кутаясь в воротник старого тонкого пальтишка, Генка согласно кивнул.

Долго сидеть за столиком не пришлось. Дверь подъезда приоткрылась, из-за нее выглянул улыбающийся Казик и поманил рукой. Взбежав на второй этаж, мы вошли в квартиру.

— Проходите в комнату, бойцы. Я вас чаем напою, — приветливо улыбнувшись, Лидия Борисовна поспешила на кухню, неся в руках и прижимая к себе старый нечищеный примус.

В комнате пахло свежим пшеничным хлебом. Нарезанный осьмушками, он лежал на тарелке посередине стола, возле которой стояла открытая банка тушенки. Орудуя кончиками ножей, Степан, Сторожук и, по всей видимости, инструктор аккуратно вытаскивали из нее кусочки мяса с застывшим на них жирком и тонко вымазывали на хлеб. Гость поднял глаза, оглядел нас и с удивлением повернулся к Степану.

— Они же еще мальчишки! — вырвалось у него.

— Может и мальцы, — набитым ртом прочавкал Степан, — зато битые уже. А за одного битого, сам знаешь, двух небитых дают.

— Давайте, хлопцы, к столу, — позвал Сторожук, — как раз вовремя. Без вас знакомство не начинали. Решили гостя сначала накормить и чаем напоить. И вы угощайтесь.

Подсев к столу, я исподтишка оглядел инструктора.  И этот мальчишками нас назвал? А сам-то? Да ему не больше двадцати пяти. Как и Сторожуку. Так при усах Сторожук даже старше выглядит. Я-то думал, придет старый опытный человек. Хотя бы как Остап Андреевич. А этот... Хотя его волосы... Наверное,  когда-то черные, теперь они были густо разбавлены сединой, совершенно невязавшейся с его молодым лицом.

— Константин, — представился он.

— Николай, — стараясь ему подражать, я назвался полным именем. Генка тоже.

— Будем знакомы, — улыбнулся инструктор и, обращаясь ко всем, сходу продолжил, — я, как вы знаете, прислан в ваш город наладить связь с группами настоящих советских патриотов...

— Кхе-кхе, — кашлянув, перебил его Степан.

— С группами патриотов, — поправил себя инструктор, — в городе их уже несколько и они успешно действуют. Кстати, Степан Феодосьевич. Перед приходом ребят мы говорили об этом, и я не понял — чем вам слово „советские” не угодило? Все мы граждане Страны Советов и за одно дело воюем...

— Да вот не совсем так, — покачал головой Степан, — враг у нас общий — это верно. Только вот дела разные. Вы, большевики, за советскую власть боретесь, которую у вас Гитлер отобрать хочет. А мы, украинский народ, за родную землю. Нам советская власть ни к чему.

— Но, тем не менее, воевать с захватчиками вы поднялись вместе с нами, большевиками, — удивленно возразил инструктор.

— Эх, Костя, — вздохнул Степан, — да против Гитлера — не то, что с большевиком, я с самим чёртом под ручку пойду! Лишь бы только фашистскую заразу выжечь. Чтоб ни следа, ни запаха от нее не осталось!

— Вы, товарищ Константин, не удивляйтесь, — поспешила пояснить Лидия Борисовна насупившемуся в недоумении инструктору, — вы здесь человек новый и с обстановкой еще не знакомый. Поймите. Люди растеряны. Брошенными себя считают. И во многом они правы. Их доверие к советской власти снова завоевывать придется. И не лозунгами, а делами. Я сама месяц назад пламенными речами выражаться пыталась. Так вот здесь это ни к чему. Лозунги только озлобление у людей вызывают. 

— Лидия Борисовна правильно говорит, — поддержал ее Сторожук.

— А вам, Степан Феодосьевич, насчет Ваших убеждений скажу, — поставив чайник с кипятком на стол и почему-то лукаво улыбаясь, повернулась к нему докторша, — не думаете ли вы, что пришло время избавиться от провинциального мышления, отказаться от локально-хуторянских интересов и, наконец, объединиться вокруг одной всенародной освободительной идеи?

— Ха-ха-ха, — рассмеялся Степан, — умеете же вы красиво переврать! Прочитали, значит, книги Сциборского, которые я вам давал? Только он о национальной идее говорил...

— Не важно, о чем он там говорил, — отмахнулась Лидия Борисовна, — но в целом слова правильные и к моменту подходящие. Главное, верно их использовать.

— В этом вы мастер. Не спорю, — все еще ухмыляясь, согласился Степан, — ладно. Давайте о деле. Продолжай, Костя. Лидия Борисовна всё потом объяснит.

Инструктор, явно смущенный еще непонятной ему обстановкой, благодарно посмотрел на докторшу, видимо признав в ней настоящего союзника и, недоверчиво поглядывая на Степана, заговорил вновь.

— Итак, мне поручено связаться с несколькими группами. В том числе и с вашей. Одна уже довольно успешно действует и результаты ее деятельности впечатляют. За короткий срок им удалось провести ряд диверсий. Подрыв городской водокачки, разрушение железнодорожного полотна Житомир — Бердичев, поджог Андрушёвских продовольственных складов и даже завербовать эсэсовского офицера им удалось! — бодро отрапортовал Константин, но тут же вновь смутился, не совсем понимая, почему мы не радуемся вместе с ним.

Вот же прислали желторотика на нашу голову! Да он, наверное, лейтенантик всего. Не старше. Не инструктор, а одно название. Какая к черту водокачка! Она как стояла, так и стоит!

— Это откуда такие сведения? — подозрительно глядя на инструктора, спросил Степан.

— Мне так было сказано. Перед заброской, — неуверенно пробурчал Константин и, почему-то схватив стоявший под столом портфель, крепко прижал его к себе.

— Сказано, значит? Слушай меня сюда, добрый человек...

Я затаил дыхание от внезапно охватившего меня беспокойства. Когда Степан говорил „добрый человек” обычно это не сулило его собеседнику ничего хорошего.

— Городская водокачка как качала воду, так и качает. Это раз, — продолжал Степан, — дальше. Никакой железнодорожной ветки на Бердичев нет, и в помине не было. На Звягель есть. На Киев тоже. А вот на Бердичев никак не имеется. Как можно взорвать то, чего нет? А? И Андрушёвские склады целёхоньки. Их, конечно, хорошо обворовали и мы даже знаем кто. Только это точно не подполье. Так что это за группа такая? Липовая.

— Честно говоря, эту информацию не успели проверить, — обескуражено промямлил инструктор.

— Выходит, не зная броду, бросили тебя, Костя, в воду? А ты и рад стараться о липовых подвигах нам краснобайничать. Как ты должен с ними связаться?
 
— Разглашать подробности данного приказа не имею права, — весь подобравшись, твердо ответил инструктор.

— О, как! Военная тайна, значит? — ехидно ухмыляясь и повышая голос почти до крика, рявкнул Степан. — Твое начальство тебя непроверенной информацией снабдило, а ты ее нам всучил? Теперь еще с какой-то подозрительной группой связать нас хочешь. А если это ловушка гестапо? Возьмут тебя там под белы рученьки, тут ты нас и сдашь! Нет уж! Я своими хлопцами из-за поспешных и глупых приказов твоего руководства рисковать не собираюсь! Дешевле тебя сразу пристрелить! Юрко!
 
Громыхнув опрокинутым стулом, Сторожук подскочил, выхватил из кобуры пистолет и направил его на инструктора.

— Успокойтесь, друзья! — Лидия Борисовна метнулась к столу, умоляюще заглянула в глаза Сторожука и, мягко обняв державшую пистолет руку, заставила его опустить оружие. Затем, повернувшись лицом к инструктору, мягким доверительным голосом произнесла. — Степан Феодосьевич прав. Это без сомнений ловушка. И мы не можем допустить, чтобы вы, Костя, слепо выполняя приказ, попали в руки гестапо. Это смертельная угроза для всех нас. Так что, либо мы сотрудничаем без оговорок, либо нам все же придется пустить вас в расход. Я предупреждала. Здесь не фронт. Бездумно по чьей-то указке умирать никто не пойдет. Тут люди бьются за жизнь, а не за геройскую смерть.

Жестокие слова, так мягко и обыденно произнесенные женщиной, еще минуту назад казавшейся верным союзником, совершенно обескуражили инструктора. Константин побледнел и сквозь зубы процедил:

— Даже если я попаду в руки гестапо, от меня ничего не добьются. Я кандидат в члены партии! Приказ не нарушу!

— Кандидат! — протяжно повторил за ним Степан. — Знаешь, сколько таких кандидатов сейчас немцам сапоги лижут? Тьма и трошки! Но ты, конечно, не такой. Да, Костя? А давай я тебе про гестапо расскажу. Мы там с Казимиром бывали и кое-что видали. Тебя там сначала „по-детски” пытать будут. В кабинетик пригласят, водочкой напоят. Селедочки на закуску поднесут. Солененькой такой. Страсть. Ешь от пуза. Не согласишься сотрудничать сразу? Так ничего. Ругаться не станут. Наоборот. В персональный подвал препроводят. Так сказать, номер люкс.

Степан встал из-за стола, прошелся по комнате и, подкурив папиросу, продолжил.

— В этом подвале тебя ванна освежающая ожидать будет. Воды по самые, как бы так покультурней сказать, пихвы. Ножны значит, — проведя рукой чуть ниже пояса, пояснил он, — постоишь там без сна денька два. А сесть нельзя. Вода с головой укроет. Утопиться захочешь — не дадут. И не мечтай. Наблюдать будут зорко. Тут еще сушнячок от водочки с селедочкой даст о себе знать. А воды хоть и море кругом, а пить-то нельзя. Крысы дохлые плавают, да блохи скочуть. Катаклизма желудка в полной гарантии. Со всеми вытекающими из расстроенного организма последствиями. Да-да, Костя. В буквальном смысле вытекающими. Но это еще для детишек. Дальше будет по-взрослому, — продолжая словесно издеваться, с совершенно серьёзным лицом рассказывал Степан. — Начнут с пальцев. Медленно так пилить будут. Лобзиком. Чтоб царапал побольней да косточку рвал. Один пальчик за другим. Зеленкой прижигать будут. Чтоб кровью преждевременно не истек. Такой вот в гестапо кружок по интересам. Выпиливание и выжигание. А дальше. Руки и ноги кувалдой переломают, глаза ложкой вынут и только тогда на Сенный рынок свезут. Там на лавочке твои мучения и закончатся. Нет, они тебе предложат, конечно, всего этого избежать. Но ведь ты не согласишься. Ты же у нас кандидат! Уверен, что сможешь все это выдержать? А, Костя? Ох, упаси Господь...

Степан трижды перекрестился и вопросительно уставился на инструктора.

— Что вы мне предлагаете? — все еще обдумывая слова Степана, тихо спросил инструктор.

— На время забыть об отданных Вам приказах, быть с нами откровенным и в город не высовываться, — четко ответила Лидия Борисовна, — а мы пока сами разберемся, что это за липовая группа такая. Но нам нужна вся информация. Без утайки. Идет? Поймите, Костя, мы друзья и хотим вам помочь.

— Хорошо. Убедили. Адрес — Бассейная, два. Там я должен встретиться с агентом по кличке „Поп” и передать деньги на подкуп офицера, — нехотя выдавил из себя инструктор.

— Вот те на! — пряча пистолет в кобуру, воскликнул Сторожук. — Лидия Борисовна! Это же адрес Скойбиды! Дом прямо за костёлом! Я вам докладывал.

— Да. Помню, — согласилась докторша, — поясните Косте, что это за Скойбида такой.

— Месяц назад к нам в руки попала расписка о сотрудничестве с гестапо подписанная неким Скойбидой Пэ Вэ. Нашли мы его. По домовым книгам. Последили немного. Выяснилось. Человек непримечательный. Работает дворником при гестапо. Ни в чем таком замечен не был. Вот мы и решили, что он эту расписку написал, чтоб на работу устроиться. Так мы его в покое оставили. Мало ли, кто какие расписки писал. Так вот. Вместе с ним в доме проживает его сестра с сожителем. Неким Попенко. Вероятно, он и есть этот Ваш агент „Поп”, хотя в городе кличка у него другая, — взглянув на докторшу, Сторожук вдруг стеснительно улыбнулся.

— И какая же, — уловив смущенный взгляд Сторожука, поинтересовалась Лидия Борисовна.

— Попкой его зовут, — ответил Степан вместо Юрка, — дважды судим. Второй раз за гвалт. Женщину снасильничал. С уголовниками связь не поддерживает. Вернее, они с ним. Опущенный он. Загуляли над ним в тюрьме. Потому и кличка — Попка. Сведения точные. От знающих людей.

— А как имя Скойбиды? — спросил инструктор.

— Пэ Вэ. Пантелеймон Васильевич.

— Похоже, он и есть второй агент, — поделился догадкой Константин, — кличка „Талимон”. Думаете, они работают на гестапо?

— Трудно сказать. Еще надо придумать, как это проверить. История с подкупом меня смущает. Подкупить эсэсовского офицера? Что-то маловероятно. Сколько денег-то запросили?

— Много, Степан Феодосьевич. Пятьдесят тысяч рублей.

— Это как посмотреть. Для простого человека, может и много. А вот эсесовца подкупить, маловато будет. К тому же немецкий знать надо. Что же они его, через переводчика вербовали? Сомнительно все. Как считаете, Лидия Борисовна?

— Как они поддерживали связь? — обратилась докторша к Константину.

— Радиограммы нам слали. Регулярно. В определенные часы. Получали задания и докладывали об исполнении. Хотя теперь понятно, что это была всего лишь радиоигра. Они знали шифр и точный почерк „пианиста”, понимаете? Поэтому никто не догадался... А когда три недели назад получили сообщение о возможной вербовке немецкого офицера, мое начальство от радости аж до потолка запрыгало. Но тут встал вопрос, как передать деньги. Все кадры задействованы...

— Понятно. Десять дней на подготовку и отправили вас, — перебив инструктора, Лидия Борисовна закончила предложение вместо него, — выходит, первое задание? Хорошо, хоть вообще дошли. Повезло.

— А руководство, которое до потолка прыгало, я так понимаю, НКВД? — поинтересовался Степан.

— Да, — кивнул Константин, — еще до оккупации областными комитетами партии были созданы подпольные и партизанские отряды с общим партийным руководством. Однако кроме них в тылу врага появились стихийно возникшие и никем неуправляемые группы народного сопротивления. Такие, как ваша. Сами по себе. Без связи и единого командования. Устранить все эти недочёты — задача, возложенная на четвертое управление НКВД. Партизанское управление.

— По крылышко к НКВД, значит. Ну-ну, — недовольно пробурчал Степан, — как бы они нас потом этим крылышком сами не придушили...

— Раз знали шифр и почерк, — размышляла Лидия Борисовна, — значит, без гестапо точно не обошлось. Но почему запросили так мало денег? Пятьдесят тысяч на подкуп эсэсовского офицера? Смешно и неправдоподобно. Не думаю, что в гестапо этого не понимали. Какой-то самодеятельностью попахивает. Опять же — немецкий язык. Владеет им кто-нибудь из них или нет — это надо выяснить. Если окажется, что нет, то получается, что сначала им пришлось бы завербовать переводчика, а о нем ни слова. Имя этого офицера известно?

— Да, — кивнул Константин, — адъютант шефа окружного гестапо оберштурмфюрер Гудехус.

— Вот те здрасьте! Говорылы-балакалы, силы та й заплакалы! — Степан громко хлопнул себя по коленям и рассмеялся. — Да той Гудехус уже месяц как в могильном склепе гниет! Кого же они подкупить хотели? Мертвеца? Вот группа, так группа! Надо бы с ними поближе познакомиться. Аж самому интересно…

— За домом могут следить гестаповские агенты, — возразила Лидия Борисовна, — соваться туда опасно.

— А если с шумом, гамом да по закону? — отозвался Сторожук. — Напишем сами себе анонимный донос, мол, в районе улиц Бассейная, Воздвиженская и Кооперативная скрываются еврейские бандиты. Это мой участок. Так что организовать полицейскую облаву я просто обязан. Вот под шумок мы их дом и обыщем. И допросим, как следует. Даже, если их прикрывает гестапо, к нам какие претензии? Бдительно несем службу и точка. А? Как вам план?

— Про евреев лучше не писать, — вдруг отозвался сидевший в углу Генка.

 Наевшись вдоволь настоящего пшеничного хлеба, испеченного моей матерью из муки от перемолотого зерна, принесенного Кватыркой; добавив к нему полбанки тушенки и напившись чаю, он, вытянув ноги и поглаживая живот, довольно развалился на диване, разглядывая нас сквозь смешные круглые очки.

— Евреев в городе осталось ровно триста сорок человек, — пояснил он, — это мы с Колей и Казиком в газете „Голос Волыни” прочитали, когда там результаты переписи населения напечатали. И все они в гетто. Верно, Коля?

— Да, — согласился я, — Женька сказал, двести сорок три человека работают на фабрике, двенадцать в еврейском совете, остальные члены семей. Всего ровно триста сорок.

— А поляками только семнадцать процентов жителей города записались, — добавил от себя Казик, — хотя до войны было сорок. Так что сработала твоя идея, дядя Степан.

— А то! — подхватил он. — Поляком сейчас опасно быть. Так что, Генка, ты насчет евреев говорил?

— А то, что пересчитать триста сорок человек пяти минут хватит. И это первое, что немцы прикажут сделать. Зачем им целую облаву разрешать? Поэтому в фальшивом доносе лучше написать, что сбежали правонарушители из трудового лагеря. Их там много и никто их не считал. Тем более лагерь на Чудновской, а это два шага от Бассейной.

— Молодец. Соображаешь, — подойдя к Генке и похлопав его по плечу, похвалил Степан, — что скажете, Лидия Борисовна?

— Давайте попробуем. Только дом хорошенько обыщите. Возможно там рация. Если вы ее найдете, допросите этих мнимых агентов с пристрастием. Колите любыми методами. Пока их не забрали. Если они, действительно, работают на гестапо, немцы обязательно их у вас отберут. А дальше, по возможности, желательно их ликвидировать.

— А женщину?

— Она, возможно, тоже связана с ними. Так что, по обстоятельствам.

— Хорошо. Мы со Сторожуком все обдумаем, — согласился Степан, — а теперь давайте-ка по одному расходиться. Ты, Костя, пока отдыхай. Еды мы тебе принесли. Отъедайся. И перестань уже обниматься с портфелем. Все и так давно догадались, что деньги у тебя там. Спрятать его желательно. А то знаешь... Тиха украинская ночь, но...  Да, и еще. Спросить хотел. Так из любопытства. Можешь не отвечать. Ты где поседеть успел? Молодой еще вроде...

— На Северном фронте… Финны батальон наш зажали. В лесочке… Боеприпасов ноль. А без патронов винтовка, сами знаете — палка. Пришлось штыки пристегнуть, и на прорыв. Прямо через вражеские укрепления. Не знаю сколькие добежали, но один окоп сумели мы взять. Да только тут наша авиация подлетела и давай окоп этот бомбить. Они ведь не знали, что мы там... Так что... Погибли почти все. Весь батальон...

— Успел повоевать, значит... А поседел в штыковой или от бомбежки?

— Не знаю. Не было у меня времени в зеркальце смотреться.

— Ну да, ну да, — пробормотал Степан, — извини. Глупый вопрос задал. Ну, ты отдыхай, Костя. И еще раз извини за поначалу не очень вежливый прием. Война, понимаешь. Нервы...

— А вы с Лидией Борисовной, действительно, пустили бы меня в расход, если бы что-то пошло не так? — Константин посмотрел на Степана и, дожидаясь ответа, перевел взгляд на докторшу.

— А вы хотели, чтобы я вслепую рискнула жизнями этих мальчиков? — кивнув в нашу сторону, ответила Лидия Борисовна вопросом на вопрос.
 
— Я понимаю...

— Это хорошо, Костя, что мы друг друга поняли. Значит, недоразумений между нами больше нет.

Лидия Борисовна снова мягко улыбнулась и, пожав инструктору руку, со всеми распрощалась. По одному с интервалом в десять минут мы покинули пустующий дом вслед за ней.


Рецензии
Боялась, что их после казни обера в начале этой главы арестуют.. Но все обошлось. Неорганизованно все как-то, хотя как оно могло быть по тем временам. Доверия нет, сколько людей убили и продолжают убивать.

Идагалатея   03.12.2017 00:37     Заявить о нарушении
Не арестовали именно потому что неорганизованно все. Подполье, которое действовало по линии обкома партии, было разгромлено в первые же дни войны. Предатель просто передал заранее составленные списки и все. А списки то откуда? Само НКВД их составляло, когда оставляли в городе подполье. А здесь стихийно возникшая группа, нигде не зфиксированная и никому не известная. Досье ни на кого нет. Поэтому и поймать их сложно. Разве что с поличным. Поэтому и существует недоверие к новым людям. 21 руководитель подпольных ячеек, повешенных на пл. Розы Люксембург в этом веский аргумент. Степану, да и никому другому, совсем не хочется болтаться в петле на том же месте. Поэтому тотальное недоверие и перестраховка. Тем более ответственность за подростков тоже на нем.

Сергей Курфюрстов   03.12.2017 08:07   Заявить о нарушении
Насчет подполья я прочла. Надеюсь сегодня прочесть до конца, если не отвлекут))

Идагалатея   03.12.2017 10:02   Заявить о нарушении
На это произведение написано 5 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.