Русы. Часть3

Вырвался с Преславы чудом воевода Волк. Вырвался, обманув болгар предателей. Вырвался хитростью, пустив слух, что будет стоять до конца и зарезав коней. А сам скрытно построил ладьи, и пока науськанные Византией болгары штурмовали город, он выплыл и пожег их суда, скученные в узкой гавани.

Цимисхий сидел в кресле. Маленькие ладони Феофано гладили его мускулистые бедра. Она плакала - и ее черные глаза в слезах еще красивее.
 - Ты, ты, мой царь, должен сидеть на троне. Ты - а не этот жирный старый солдафон.
 - Продолжай, - Цимисхий не сводил с нее взгляда своих проницательных маслянистых глаз. Кого ты думаешь обмануть, глупая шлюха? Ты, видно, спутала меня с сосунком Романом, который и баб-то до тебя не видел? Или со старым Никифором, воякой до мозга костей, не разумеющим в бабьих интригах.
 - Я открою тебе дверь ночью, - зашептала Феофано, смотря снизу вверх. - Ты его убьешь - и мы будем вместе править.
 - Я, - жестко поправил Цимисхий, - я буду править.
 - Конечно, мой царь, - опустила глаза Феофано, но Цимисхий заметил тень неудовольствия и досады на ее лице. Миг - и она снова улыбнулась." Ее надо убить, - холодно подумал Цимисхий. - Потом"
 - Да, любовь моя, сегодня все свершится, - его глаза, чистые и ясные, и Феофано верит. - Я буду править, а ты займешь место рядом со мной.
 - Да, любовь моя, да, - Феофано захотела подняться с колен, чтоб поцеловать Цимисхия в губы, но жесткая ладонь императора нагнула ее вниз. Туда, где, разбуженная ручками Феофано,  гордо стояла плоть василевса, будущего василевса и мужа. Стояла как стяг Визаантии, их империи. Губы Феофано капризно съежились, как в них ткнули твердым. Ее голова заездила. Цимисхий, откинувшись в кресле, думал. Думал, пока искусные губы Феофано не заставили забыть обо всем. Он выгнулся и, хрюкнув, выбросил вспышку пламени в волшебный рот Феофано.
 - Прощай, любовь моя, мне будет тебя не хватать, - проворковала Феофано, и Цимисхий почти поверил ей. Почти...
 - Мне тоже будет тебя не хватать, - криво усмехнувшись, устало пошел к выходу Цимисхий.
Феофано метнулась к кувшину с вином. Она пила и пила, разбавляя вязкий вкус императора, будущего императора. Все случится сегодня, и они вместе будут править. А к вкусу Феофано привыкнет.
Шли русы, отмахивая кривую пути. Скакали, с союзниками, уграми да печенегами, примкнувшими к князю. Вспарывали ладьями волны, с надутыми парусами и грозными воями, сердито смотрящими вдаль. Горе вам, болгары, горе. Опять прыгнул барс и продрал когтями, мстя за измену. Опять звенят в бедной Болгарии мечи - да какие звенят, лучшие в мире. Опять гибнут сыны Болгарии пачками - за что? Хотелось бы знать. И тысячи копыт трамбуют болгарскую землю, превращая ее в камень. И там, где раньше была трава, осталась лишь треснутая бурая корка. Там, где раньше лились девичьи звонкие песни, лишь гадко каркали вороны. И шумно срывались с деревьев, грузно хлопая крыльями, пережравшиеся и ленивые.

Святослав пересек границу империи, Византии. И пересек не скрытно, таясь и боясь, как грабитель-кочевник - нет. Что кусит и уберется - от гнева ромейского. Пришел, будто к себе домой, бросив ромеям резкое:
 - Иду на вы!
И кинулся разорять Фракию с Македонией, превращая плодородные кладовки империи в раздавленное яйцо. Все забирая, все угоняя, пробуя новых девок - белозубых, смуглых и крепконогих. Вот и взят на копье Филипопполь - и ярость русов сожгла город, выплеснувшись на улицы беспощадной резней. За то, что не сдались сразу; за то, что многие братья остались лежать на проклятых стенах. Но и того показалось князю мало. И захрипела на кольях знать, через сутки лишь затихая, роняя головы в бок с вылезшим с плеча острием. А где остальные защитники? Остальные лежали в поле - и в их стеклянных глазах отражалось синее небо. Некому было их хоронить - всех забрал князь с собой. И все были рады, купив жизнь в обмен на службу у князя. Судьба воина переменчива - и в такие мгновения понимаешь ее истинную ценность. И все торопились купить свою жизнь, поспешно кивая - ведь жесткий князь мог передумать и приказать врыть новые колы, сияющие девственно белым острием, ждущим алую кровь. И по княжьему приказу пару дюжих дружинников поднимут тебя враз и опустят ласково, словно жинку, на кол. Кто виноват, что князь русов все побеждает? И что сейчас стоит присяга, данная ромеям? Ромеи далеко, а кол вот он, рядом. Да пошли вы, ромеи, со своей клятвой - наши задницы не для того придуманы, чтоб их протыкали колом. И войско князя раздулось, как обрюхаченная румяная девка, новым пополнением - и князь пошел дальше, опустив свою жадную длань на благородное беззащитное  тело империи.
Лицо Цимисхия сковали тревожные складки. Все, все не так - а будущее казалось таким радужным. А сейчас? Казна пуста, войско в Малой Азии, усмиряет бунт, Оттон германский, тот еще коршун, готов вцепиться в Италию. Да еще рус, проклятый рус, наступил крепкой ногой на горло. Да, все было прекрасно. Феофано, пряча глаза, открыла дверь в царскую опочивальню, и Цимисхий, проникнув бесшумно, попытался все сделать быстро, с удара. Чтоб не встретиться с последним взглядом императора, чтоб не тревожил тот взгляд во снах, как плата за измену. И у Цимисхия получилось - Никифор лишь крякнул раз под его мечом. Крякнул, схватив скрюченной ладонью воздух. И стало тихо, несмотря на вскрик побелевшей Феофано. И вязко-красная лужа поползла с обмякшего Никифора, как живая - Цимисхий оттолкнул Феофано и вылетел прочь.
Потом были казни - в угоду толпе. Он, Цимисхий, справедливый василевс, жестко карал убийц Никифора. Сколько он убил своих сообщников - пятьдесят, сто? Скоро толпе понадобилось еще - да пожалуйста. Новая плоть зачвякала под мечами. Но чернь, вонючая чернь, не унималась и роптала, слухами отравляя воздух. И этот смрад расползался по городу, будоража неокрепшие умы толпы. Самые языкастые были схвачены и переломаны в мешки с костями - но это не помогло. И кто-то пьяный первый  с надрывом крикнул:
 - Шлюха!
И Цимисхий отправил блудницу Феофано в монастырь, под дождем гнилых яблок черни. Он вспомнил ее прощальный взгляд, обращенный к нему с проклятием. И он, бесстрашный вояка и лучший поединщик империи, тогда поежился. Может - змея-Феофано виновата в несчастиях империи? Может - ее надо было просто утопить за ее проклятия? Цимисхий не знал - а чернь все не унималась. Она, подлая чернь, при жизни ненавидевшая Никифора, вдруг возопила о его благородстве. Благородстве, у этого солдафона - Цимисхий кисло усмехнулся. Что ж, толпа уважает лишь плетку и меч. И она его получит, если через неделю не заткнется. Если, заплевав имя шлюхи, не стихнет. Если...

Цимисхий встал. Ему срочно нужна победа, быстрая и блестящая. Чтоб усидеть на троне, чтоб льстиво заткнулись все - героев боготворят. Нужна победа над русом - хотя это намного легче сказать, чем сделать. Цимисхий видел этих дикарей в бою и поразился их стойкости и мужеству. Будь ты проклят, рус - Цимисхий отшвырнул кубок с вином, разбудив глазастую юную наложницу, и приказал отправить на руса армию. Азия подождет, рус важней. Тем более - нахмурился Цимисхий - послы царя русов уже встретились с Оттоном и заключили мир. Варвар умен, очень умен - с грустью подумал Цимисхий
Вот и все - ненужные боле уловки забыты. Забыты улыбки послов, натужные и фальшивые. Забыт вечный мир - и года не продержался. Все забыто. Сошлись два сильнейших противника - Русь и Византия. И старушка Европа притихла, выжидая. Кто?! Кто победит в этой сече - ромейский змей или русский барс? Как выжидал, посмеиваясь на троне, хитрый Оттон, готовясь накинуться на проигравшего. Или победившего, но смертельно ослабленного. А в этом сомнений нет - даже если его заклятый враг, Византия, сломит незнающих поражений русов, то победа ей встанет слишком дорого. И дай бог половина войска ромеев, а то и две трети, останутся там, в поле, остывать в обнимку с русами. А вот тут-то Оттон разгуляется. Без колебаний вопьется он в бок поредевшей и раненной ромейской армии. Сберегая свою - ведь русы за него сделают самое трудное. А ежели выиграют русы - что ж, Европы хватит на двоих. Тем более со Святославом можно договориться, в отличие от подонков-ромеев. Рус держит слово, хоть и варвар по крови. Варвар - хм, этот варвар на голову честнее и благороднее византийских ублюдков, мечтающих отравить его, императора германцев. Оттон, все прикинув, повеселел. Как ни крути, а византийцам придется туго, очень туго. И он, Оттон Первый, постарается сделать так, что им станет еще хуже. Такой шанс упускать нельзя - ромеи должны быть разбиты, стерты с лица земли. А там, глядишь, новый заговор - и император ромеев, нынешний, улетит на кончике меча в лучший мир. Цимисхий плохой сосед - смелый, дерзкий и жадный. И хороший вояка - нахмурился Оттон. Нет, он не должен сидеть на троне - с таким спать спокойно не будешь. Ну да ладно, византийское кресло как проклято, и никто не смог удержаться долго. И он, Цимисхий, не сможет. Не простят ему родственники убитого Никифора, как пить дать не простят. Ведь родственники все могущественны и влиятельны, и их не обманешь сказкой о шлюхе-бунтарке. Шлюха - лишь кость для толпы. И рано или поздно Цимисхия убьют, лучше - рано. И на престол сядет новый император, желательно  смирный, сонный и глупый. И он, Оттон, будет диктовать свою волю тишайшему соседу и понемногу сжирать византийский пирог. А может - и не понемногу, и попробуй ромеи поспорить. Тем более - как показало время - ромеи плохо управляются со столь большой территорией. Плохо - а он, Оттон, сможет гораздо лучше. У ромеев земли слишком много,  пора поделиться. Что ж, подождем, сберегая силы. Лазутчики прискакали, потные и грязные, на подкосившихся от усталости и дальней дороги ногах -  сошлись под Аркадиополем в первый раз ромеи и русы. 
 - Ну! - Взревел Оттон, весь превратившись в слух.
Лазутчики, вытянувшись, забубнили. Катафракты ударили в левый фланг княжьего войска - и вдребезги разнесли угров и печенегов, союзников князя. Что можно ожидать от трусливых псов, попавших под каток лучшей конницы мира? Кто они без поддержки русов, угры и печенеги? Пыль, песок под ногами. Потому катафракты просто впечатались в лоб, бесхитростно и убойно - и союзники князя сгинули. Растаяли бурым последним снегом в тисках Варды Склира. Только самым быстрым удалось свернуть с разгона картафактов и спрятаться за линию ало-щитных русов. Победа византийцев в самом начале боя? Скорее нет - покачал головой Оттон. Ну лишился князь несколько тысяч ненадежных и слабых союзников - только и всего.
 - Дальше, - кивнул он лазутчикам.
Сам Святослав под Аркадиополем, в той же битве, когда опьяненные легкой победой картафакты взяли разгон на русов, быстро поставил на место железную конницу ромеев. Византийцам не помогло ничего - ни катафракты, ни численный перевес. Все было как всегда - конница ромеев пошла, пехота затопала сзади. Казалось - с тарана русы прогнутся. Но скакавшая грозно конница, ударившись в стену русов, вдруг встала. Встала под рев копейщиков, всадивших ей в пасть занозы. И конница, наглотавшись копий, пробив первые три ряда русов, взвилась на дыбы и опрокинулась на своих. А копейщики, сжав железными кулаками древки, все шпиговали всадников, умирая под градом копыт. И как не тужилась подбежавшая на выручку ромейская пехота - русы, словно вкопанные по пояс, стояли. И войско ромеев, завязнув, ничего не могло с этим поделать. Ничего - как ни орали, выпучивая белки глаз, командиры. Как ни харкала кровью пехота, щедро накормленная мечом Святослава. А русы, раскачиваясь рядами, толкнули. И неуклюжая, сбитая в кучу бочка ромеев перевернулась. Проворные русы, умевшие биться не только в строю, но и поодиночке, легко вспарывали брюхо неповоротливой грузной массе. Как шакалы валят бизона, вдесятеро тяжелее себя. И ромеи дрогнули и побежали, подставляя беззащитные спины под копья, стрелы, мечи. И лишь военный гений Варды Склира, выпустившего в бой последний резерв, позволил ромеям избежать разгрома. И Варда Склир, привыкший к победам, вознес молитвы богам за столь удачный исход той битвы - ведь русам оставалось чуть-чуть,чтоб превратить лучшую армию мира в кроваво- вывернутые ошметки, облепленные вороньем. Чуть-чуть - чтоб искупать гордый стяг империи в горькой реке поражения. Но и так пощечина, отвешенная византийцам, эхом разнеслась по империи. И от высокомерия ромеев не осталось и следа.
И Оттон хохотал, звякнув серебром о мрамор смышленным и резвым лазутчикам. Хохотал до слез, как в дни юности, когда смех честный и в полную силу, настоящий.

И они дали дань русам, ту дань, что твердо назвал Святослав. Не споря, опустив глаза в землю, мечтая, чтоб дерзкий царь тавроскифов убрался куда подальше. Но, видя давящий взгляд Святослава, многоопытные послы поняли - этот не уйдет никуда, как никуда не уйдут с ним широкоплечие голубоглазые великаны. И пусть лазутчики донесли, что угры с печенегами, испугавшись тяжелой битвы, оставили князя,  одного взгляда на оставшихся варваров-русов хватит, чтоб понял даже дурак - империя  здесь больше не хозяйка и царица. Пока здесь стоят они, русы. Непонятно - все примечали послы, удивляясь этим большим детям. Наивным, бесстрашным, умеющим хохотать в лицо смерти, нарушающим весь расклад Европы. И Византия попробовала забыть ту битву - так надо. И Лев Диакон, придворный историк Византии, напишет, что ромеи выиграли, убив двадцать тысяч русов, сами потеряв лишь пятьдесят человек. Двадцать тысяч и пятьдесят!!!! Врешь ты все, византийская крыса, врешь. Русам надо было быть опоенными зельем, парализованными, или голыми и безоружными кидаться на копья, чтоб, потеряв столько, убить всего пол сотни. Сивый бред - и только олух мог в это поверить. И еще, Лев Диакон. Проигравшим не дают дани, и на павших воинов тоже. Проигравшим не дают шляться по своей земле, как по базару - а русы шлялись и буянили. Проигравших заковывают в цепи и отправляют на рудники и галеры. Поэтому мы и верим нашим историкам, утверждавшим, что Святослав под Адриаполем разбил лучшую армию мира. Разбил и заставил бояться. Ну да ладно, мир праху византийского щелкопера, Льва Диакона


Рецензии