Дороги, судьбы, судьи...

  До сих пор не могу взять в толк, что же толкнуло меня тем злополучным ноябрьским вечером отправиться пешком, да ещё на ночь глядя, к месту своего временного приюта. Ведь мог бы, мог плюнуть на впустую прошедший день, на халатность и безалаберность администрации захолустного автовокзала, да и шмыгнуть в один их ближайших рейсовых автобусов, что ежечасно, без проколов и задержек, отправляются назад, в столицу! И приехал бы снова через недельку, уже будучи натасканным горьким опытом по части ненадёжности расписаний маршрутов по раздрызганным дорогам не только Ч…го района… Ан нет, заартачился перед самим собой и сыграл в принципиальность…
 
 Однако по порядку. Той осенью я был откомандирован в один сельскохозяйственный объект для составления его агрохимической карты. Для чего это нужно – совсем из другой оперы, и суть вовсе не здесь. Однако следует отметить, что работа не на день и даже не на два: в иных хозяйствах ковыряются месяцами. Благодаря старанию тамошнего агронома, ночевать я приходил в частный дом – ветхую избёнку полувековой постройки, в которой хозяйствовала одна пожилая крестьянка. На выходные законно убирался в родные пенаты, а по понедельникам с новыми силами впрягался во благо многострадального отечественного агропрома. В иные дни недели институтская бухгалтерия столь же законно не пропускала на оплату стоимость проездов к месту работы. Автобусы в Ч… ходили почти ежечасно, а вот оттуда в нужное мне село — трижды в сутки.
 
  И угораздило же меня в тот понедельник отправиться как раз впритык, чтобы успеть на последний рейс — семь тридцать вечера! Ничего не подозревая, я спокойно пошелестел в неуютном и гулком зале ожидания газеткой, нехотя поднялся и сунул в кассовое окошечко необходимую для проезда сумму…
Да, в первую очередь виноват был я сам: не уточнил загодя, соответствуют ли действительности намалёванные на деревянной табличке времена отправления с Ч…го вокзала. Всё происходило в середине 90-х, когда действительное было настолько далеко от желаемого, что даже табличные указания врали напропалую. В общем, тот самый последний рейс уже с год был как отменён. Ну а то, что там, где-то, кем-то и когда-то написано…
 
 Ругаться и качать права было бессмысленно: не у себя дома, да и аргументов у другой стороны имелось в большинстве. Оставались два варианта: либо быстренько приобрести билет домой, пока и тут не пронесло, — да скорей под тёплое одеяло; либо, презрев обстоятельства, двинуться бодрым и независимым шагом к месту назначения — деревянной избёнке на краю села, своему временному пристанищу командированного. Расстояния было километров под тридцать, примерно столько же мне было тогда лет, и потому логика чисел нашёптывала, что с мелкими перебежками я покрою весь путь часам к одиннадцати. А уж если и подбросят добрые люди за баранкой, то, можно сказать, вспоминать этот день буду с теплотой и гордым сознанием исполненного долга.
 
 Итак, жребий был брошен, словно камень из пращи; трасса была асфальтированная, и потому вероятность автостопа казалась весьма реальной. Первые километра три, как и следовало, покрылись едва ли не вприпрыжку; по ходу нагнал одного мужичонку из местных в классической экипировке (ватник плюс кирзовые прохаря), который, как оказалось, двигал со мной в одном направлении, разве что обстоятельства, вынудившие его на такое действо, оказались не столь прозаичными: загуляв на выходные в райметрополии, не рассчитал силёнок и теперь всеми возможными добирался к родимому порогу аки блудный сын на покаяние. Воистину, как говаривал один сатирик, настоящий праздник — это когда не помнишь, как он прошёл…
И хотя с каким-никаким, а всё ж попутчиком двигаться, возможно, и показалось бы веселее, мои расчёты на автостоп рухнули: в темноте, двое, да ещё один с явными признаками духовного упадка (я, разумеется, имею в виду не себя, грешного), — впустить таких к себе могли только разве те, кто нас от таких оберегает. Как в доказательство сего факта пробегавшие мимо немногочисленные автоединицы, как мне чудилось, лишь прибавляли газку, обдавая нас галогенными сполохами и выхлопным угаром. Я бы, конечно, поднажал в скорости, да видя плачевное состояние попутчика, амуниция которого могла спасать от холода, но никак не способствовала качественным изменениям в позитивную сторону, сделать это не решился. Бросить же его одного на дороге не позволяла бродяжья этика: пусть и напоминал он скорее беглого каторжанина, да ещё с жестокой похмелюги, копошащиеся в недрах души флюиды совести всё время удерживали от соблазна рвануть без оглядки и притвориться глухонемым.
 
 Ко всему вдобавок, через какое-то время припустило с небес: поначалу захлопали редкие, но тяжёлые капли, затем постепенно стало дробить всё чаще и яростнее. Занялся ветер, причём казалось, что поддувало со всех сторон. На попутчика было жалко смотреть: он по ходу всё чаще останавливался, чтобы перевести дух и прокашляться. Стало очевидно, что на пару с ним мне в казавшуюся теперь такой милой и уютной избёнку на цыплячьих ножках не добраться и к утру. Мы отошли под худой навес какой-то заброшенной остановки, где я снял с себя рюкзачок и достал из него самую драгоценную на тот момент штуковину — сорокоградусную настойку «Лимонная». Должен сказать, что подобные предметы я старался всегда иметь при себе именно для таких случаев. Работа в полевых условиях сопряжена с разными неожиданностями, и прежде всего в отношении погоды. И потому арсенал подобного рода нередко оказывает весьма существенную подмогу, и прежде всего морального толка. Доказательством сему послужила перемена в попутчике: от одного вида сего прозрачного предмета он перестал кашлять и натужно кряхтеть, а лексикон его, до того момента носивший характер откровенного пессимизма, сделался куда более задушевным и, можно даже сказать, лиричным, насколько это могло быть применимо к сложившейся ситуации. Во всяком случае, после нескольких глотков он переменился настолько, что безо всяких прелюдий и наставлений двинул дальше (вернее, поначалу в обратном направлении, и я не без труда развернул его полукругом), причём уже мне пришлось некоторое время шуровать на ним вдогонку.
 
 Уж не знаю, отложилась ли в памяти моего попутчика та промозглая одиссея, но тогда, без сомнения, я казался ему ангелом-спасителем, свалившимся с небес. Его можно было понять: оказаться за десятки вёрст от родного дома в чистом поле, да еще в такой погодной свистопляске, без гроша в кармане и какой-нибудь поддержки, — и тут откуда не возьмись добрый молодец с таким симпатичным рюкзачком! Чем не благословение свыше!..
 
 Я тоже приложился к горлышку, и ледяное поветрие с хлещущими по лицу каплями показались уже не столь свирепыми; какое-то время нас окрыляла вера в собственные силы, и, разумеется, тот факт, что в рюкзачке ещё булькает. Мы даже перестали махать обгонявшим «болидам» и даже пытались острословить им вслед, — каждый по-своему. Не то чтобы нам сделалось море по колено; ситуация требовала некой экспрессивной разрядки, чтобы разогнать как следует кровь по венам и не дать сложившимся обстоятельствам сыграть злую роль в этом, надо признать, курьёзном и далеко не шуточном происшествии.
 
 Между тем содержимое драгоценного сосуда неумолимо убывало, и когда оставалось сделать по глотку и отчаянным героическим жестом швырнуть лимонку в придорожную канаву, рядом неожиданно притормозил «жигулёнок». Не веря своим глазам, мы, словно боясь спугнуть находившихся внутри, утихомирили свой пыл и смиренно назвали пункт назначения. В ответ щёлкнула дверка салона, и двое враз притихших пилигрима неловко забрались на заднее сиденье. В машине сидел только один человек — женщина за рулём, закутанная в пуховую шаль. Она сказала, что подбросит нас, не доезжая километров трёх до нашего села. Мы облегчённо вздохнули и довольно перемигнулись: есть, дескать добрые люди на белом свете. Лишь сев в машину, я ощутил, насколько нам с погодкой не подфартило: по крыше барабанило так, что голоса хозяйки почти не было слышно. Да и сама она, как сразу стало заметно, отнюдь не выказывала тягу к общению, и это тоже было понятно: двое промокших и нетверёзых, непонятно откуда тут оказавшихся, не могли считаться приятными дорожными собеседниками. Нам оставалось лишь возблагодарить Госпожу Удачу за такую милость, ибо только спустя несколько минут я по-настоящему осознал, насколько серьёзным могло оказаться наше положение. Глядя в окошко на пробегавшие мимо деревья и кусты, было хорошо заметно, как их трепало в разные стороны, легковушку также норовило подкузьмить и отшвырнуть в кювет, поэтому ехали мы не быстрее ломовых дрог. Включённая печка здорово разморила моего попутчика, и через некоторое время он уже совсем по-детски сопел, кивая головой, будто бы во всём соглашаясь с невидимым собеседником. Меня же так и подмывало спросить у хозяйки, не опасается ли она случайных незнакомцев, невесть каким образом оказавшихся на этом убогом большаке и в такое время, но из опасения отвлечь её хотя бы на миг, а также из-за шума мотора и внешней стихии, я не осмеливался подать голос.
 
 Не могу сказать, сколько времени мы просидели в ехавшей машине, пока она не остановилась на какой-то деревенской развилке. Хозяйка, полуобернувшись, сообщила, что ей направо, дом в полусотне метрах, а если мы хотим переждать непогоду, можем посидеть у неё в сенях. Видимо, наш вид всё-таки внушал не только опасение. Напарник заохал и рассыпался в словах благодарности. Он, по-видимому, не особенно торопился к себе домой после нескольких дней отсутствия. Я также представил, как буду колотить в окошко своего командировочного пристанища в кромешной тьме, когда наконец-таки доберусь туда, и потому с колебанием согласился на предложение теперь уже со стороны попутчика, ибо хозяйка к тому времени остановила машину возле калитки и пошла открывать изнутри ворота.
 
 Только лишь присев на деревянную скамеечку в сенях, я ощутил, насколько умотался в этот злокозненный вечер. Ноги гудели, словно к ним подключили электрогенератор, голова начинала раскалываться, во рту пересохло. Выпитое быстро улетучилось, оставив после себя лёгкую муторную тошноту. Через некоторое время хозяйка вынесла нам в сени чайник с кипятком, две кружки и баночку с малиновым вареньем. «Всё, чем могу», — как-то отстранённо и невыразительно прозвучал её голос. Я поднял глаза и поражённо обмер, забыв даже поблагодарить.
 
 Существует бесконечное множество критериев в определении женской красоты. Выставлять свои аргументы в пользу того или иного признака было бы не к месту и, в конце концов, бессмысленно. Однако в данном случае хотелось бы кое-что уточнить и заодно привести пример неоспоримого. Ибо женщина, стоявшая перед нами, была изумительно хороша собой. Сняв с себя шаль, которая больше походила на старушечий салоп, она теперь была с непокрытой головой. Слегка вьющиеся льняные волосы ниспадали до плеч, затеняя часть лица и тем самым придавая ему ту ауру загадочности, что так любят культивировать многие представительницы дамского сословия. Но здесь подобное сравнение было неуместным: хозяйка нисколько не романтизировалась перед нами, просто делая то, что считала нужным. Выражение «правильные черты лица» всегда казалось мне пошлым и декадентским; у хозяйки же они были сродни классическим, каковыми их изображали на полотнах и барельефах античные и ренессансные труженики камня и полотен. Ничего вызывающего и скрадывающего: идеальные элементы и пропорции, в своём сочетании представляющие удивительный образ той самой естественной женской красоты, что порой ещё встречается в наших деревнях, и которая сводила с ума не одно поколение нас, мужиков, своей колдовской силой и услаждающей властью, заставляя совершать непредсказуемые и чудовищные ошибки, приводящие к безумию и полному душевному коллапсу саморазрушения. Я не исключаю здесь наслоённую цивилизованным миром инфраструктуру, направленную на совершенствование женской красоты в виде фитнессов, искусства визажа, ультрафиолета и прочего. Просто, как мне тогда казалось, появись наша спасительница на любом из топ-подиумов даже в той телогрейке, что обвисала с плеч моего попутчика, все тамошние изнурённые диетами модели и отлакированные кутюрье отпали бы в осадок. Она уложила бы их на месте именно своей естественной природной красотой, суть которой заключается в универсальной приспособленности к любому внешнему фактору, будь то демонстрационный зал или же приполярная тундра.
 
 И всё же с первого взгляда было заметно, что какая-то невидимая, но ощутимая сила давила на хозяйку, что-то негативное просматривалось в каждом ей жесте. И это выражалось не просто в отстранённости и нежелании разговаривать. Было такое ощущение, словно присутствуешь на переговорах во вражеской цитадели, и тебя обслуживают из политкорректности, как и подобает в условиях временного перемирия. Попутчик мой и вовсе скукожился, неподвижно застыв на скамеечке и уставившись в дощатый пол. Через какое-то время и мне почему-то захотелось обратно на дорогу, хотя небесные хляби продолжали неистовствовать. Согревшись кипятком, я медленно поднялся и громко поблагодарил хозяйку, которая ушла куда-то вовнутрь дома. Она не отозвалась, и я, пожав отсыревшими плечами, растворил дверь и вышел на улицу. Попутчик двинул за мной.
 
 Когда мы снова оказались на трассе, я поинтересовался у него, не знает ли он этой женщины (как-никак из местных всё-таки!) Он глубоко вздохнул и покивал головой: «Как не знать… Правда, последний раз видел давным-давно. Год назад про неё весь район судачил». «И чего такого она сотворила?» — продолжал допытываться я.

  «Да просто мужика своего на тот свет отправила. Не верится, да?» «Вон оно что… Так почему она здесь, а не где полагается?» «Суд оправдал. Убийство в состоянии… как его… психического эффекта…» «Аффекта, может?» «Ну… наверно, я не спец в таких наворотах. В общем, муженёк деньгу лопатой огребал, жили они в столице. Она-то отсюдова родом, выскочила за него ещё как школу закончила. Несмышлёныш девка была. Ну, а тот налево ходок был — будь здоров. Двое ребятишек имелось, однако… Вот и огрела его как-то по кумполу, застав с кралей прямо в своей койке. И всё бы обошлось, да тюкнулся мужик случайно затылком об острый уголок, да и отчалил навеки… Вот такие дела. Оправдать — оправдали, только прав материнских лишили, детишек свекрови под опеку оформили…»
 
 «Да уж… И чего людям всё не хватает? Вот ты бы ходил от неё? Такую бы на руках носить, а не глазом косить…»  «Ха! Я к таким и на версту подойти стерегусь. Чтоб знал, так с самого начала от машины бы скакнул подальше…»   
 
 Некоторое время шли молча, затем попутчик, прокашляв, тихо произнёс: «А ещё я слыхал, ждёт она решения здешнего протоиерея, чтоб на постриг монашеский, значит, отправиться. Куда-то далеко, аж на Валдай…» 
 
 К сожалению, его имя за давностью выпало у меня из памяти. Да и не встречались мы больше. Когда дошагали, наконец, к месту назначения, молча ударили по рукам и разбрелись каждый в свою сторону.

  Была ещё ночь, когда я подходил к избушке на краю села. Ветер с дождём продолжали бесноваться дуэтом, хлеща по чему ни попадя. Я присел на корточки под дровяным навесом. В груди щемило, а к горлу подкатывал комок. Хотелось вернуться к тому домику и ещё раз увидеть эту женщину, сказать ей что-нибудь утешительное, пожелать, наконец, всех благ… Но кто я такой, имею ли какое-то на это право? Поймёт ли она истинный мой душевный порыв? И впрямь, в человеческих отношениях господствуют законы оптики: чем ближе какое-то явление непосредственно к твоей персоне, тем оно и важнее для тебя. Может, в этом и кроется главная причина нашего эгоизма и равнодушия к чужим судьбам…
 
 Я медленно поднялся и направился стучать в окошко. Хозяйка, как и большинство пожилых деревенских людей, поднималась очень рано…


2016


Рецензии
Не веселая история, но хочется узнать дальнейшую судьбу этой красивой женщины. С уважением.

Александр Шевчук2   18.04.2019 07:23     Заявить о нарушении
Увы!.. Но большое спасибо за комментарий! Всех Вам благ!

Виталий Шелестов   09.05.2019 16:58   Заявить о нарушении
На это произведение написано 6 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.