Ев. от Люсильды. Глава 15. Обутая в красное

 Алина бросила кисть и отошла к стене, глядя в глаза своему творению. Едва ли каждый смог бы выдержать этот взор. С картины на нее глядела, в окружении черных псов и мрачных теней, озаренная светом полной Луны, гордая богиня ночи Геката. Королева ведьм, мрака, ночных видений, повелительница ядовитых растений, призраков и полуночных мятежных духов, покровительница колдовства, совершающегося под покровом тьмы, и прародительница чародеек очаровывала своей изысканной экзотической красотой, но ее глаза заставили странника содрогнуться.
 
— Дьяволица дорог, демонесса сумрака, мрачных пещер и перекрестков, – вздохнул Сергей. – Время от времени хорошего яду – он навевает приятные сны. И немножко яду по пробуждении, чтобы приятнее было смотреть на мир, – сказал он, вставая рядом с художницей и протягивая ей чашку горячего кофе с капелькой коньяка.
— Не дьяволица – богиня, – ответила девушка, принимая лекарственный эликсир бодрости и забвения. – Заратустра проснулся? Ничего не забыл в дупле?*
— Когда я был маленьким, то сам забрался в дупло старого дерева и прожил там несколько дней, питаясь медом диких лесных пчел, – ответил Сергей машинально, потому что мозг его закипел от обилия вариантов расшифровки слов прекрасной художницы; (С одной стороны в голове у него мелькали ассоциации с ведьмовским развратным катреном из Фауста, а с другой – он пытался припомнить, что по этому поводу сказал Заратустра). – Не вижу разницы.
— Разница в том, что высшие арихидемоны – это ангелы, созданные самим Богом, а богиня ночи Геката, – дочь титанов Перса и Астерии.
— Тогда напрашивается мысль, – «Кто создал самих титанов и Бога»?
— Вот потому-то живых настоящих богов и старались предать забвению, разрушая их храмы, – они ставят под сомнение само определение христианского абсолюта.
— Иными словами, и доказательство Канта является недействительным, вследствие того, что Бог не является тем, выше чего невозможно помыслить.*
— Ага.
— Не думаю, что ты нарисовала ее просто так, – сказал странник, чувствуя легкую эйфорию, – в его кофе коньяка было почти столько же, сколько воды.
— Просто так ничего не бывает, – с грустью в голосе сказала Алина. – Это… икона. Но она мне не нравится. Оставишь ее пока у себя?
— Конечно. Ты уже покидаешь меня?
— А ты чего ожидал? Думаешь, что я отдамся тебе после первой же пьянки?
— Ничего не думаю, – печально сказал Сергей, глядя в пустую чашку. – Давай тогда хотя бы позавтракаем...
 Алина в задумчивости прошлась по комнате, села на край дивана.
— Геката – не только богиня ночи, сумасшествия и перекрестков, – сказала она. – Ей подвластны пределы; любые пределы, пороги, перекрестки, границы, – места силы, где смыкается физическое и потустороннее. Она охраняет врата в запредельное, или, иным словами – у нее все ключи. Она властна над призраками, может наслать прозрение на людей в образе сумасшествия; если те выдержат, то достойны видеть ее. Она помогает девушкам, которые, как Цирцея и Медея, учатся у неё колдовству.
 Я хочу отомстить; хотела попросить у Гекаты помощи, но каждый раз, когда подхожу слишком близко, мне не хватает духа.
— Рисуя ее, ты чувствуешь, что сходишь с ума?
— Не совсем так. Я даже была бы этому рада. Просто сделать последний мазок – это как спустить курок револьвера, понимаешь меня?
— Думаю, что понимаю, – сказал Сергей, покосившись на ящик стола; благо вчера у него хватило ума использовать старый обрез в качестве убедительного аргумента, а не дедовскую реликвию. – А что, если тебе связаться с ней как-то иначе?
— Ты о жертвоприношении? Убить собаку на перекрестке? Я не способна на подобную гадость.
— Извини, – сказал странник, задумавшись, и потянулся к бутылке.
— Оставь это. Иди ко мне.
 
 Повторного приглашения парню не требовалось, и он с наслаждением окунулся в омут страсти и чувственности. Как нежный зверь он приблизился к вожделенной волчице, вдыхая ее аромат и любуясь открывшейся красотой. Время перестало быть для них значимым, и даже взгляд страшного божества заметно смягчился, глядя, как молодая красивая пара упивается мгновениями познания райского естества своей физической сущности. За окном стемнело так же неистово быстро, как в дурманящем праздном видении, а они все никак не могли насытиться близостью, изредка остужая прохладным вином из погреба жар горячих объятий.
 Ночь – волшебница вдохновений, грез, кошмаров и похоти, на малый час одарила покоем своих счастливых детей, укутав нежно одеялом туманного забытья; но тут же вновь разожгла в них желание, подобное истовой жертве, приносимой на алтарь сладострастия. И если бы захотела Геката, то легко могла бы отнять две юные жизни, одарив их способностью заниматься любовью подобно богам, оргазм которых подобен дюжине людских смертей, ибо не ведали они меры и были, как одержимые...
 
— Я не могу напиться тобой, – шептал Сергей, не отпуская Алину.
— И я не могу оторваться от тебя, – отвечала она ему, все же вставая. – Но за окном уже день, а мне надо к бабульке.
— Приехала ее навестить?
— Преследуя свои корыстные интересы, – сказала художница, одеваясь. – Ну, не грусти. И не провожай меня.
— Ты не исчезнешь?
— Не знаю. Спроси у нее, – Алина, взглянула на свою страшную картину, поцеловала грустного странника и ушла.
 
 Оставшись один, познаватель тут же пришел в себя, стряхнул с плеч любовное наваждение и в состоянии крайней творческой экзальтации заколотил волшебный косяк. Дивное послевкусие сбывшихся эротических грез, усиленное ласковым каннабинолом, возымело эффект мистического шампанского, вознося его к высотам духовных стремлений на пенной волне радостных пузырьков.
 
— И это правильно, – сказал парень, гордо глядя в глаза Гекате. – Ибо, лишь преисполнившись наслаждения, ты можешь полагать о высоком, делиться благодатью с другими и быть положительным; нищий же и страдающий, всегда зол, слаб и завистлив.
 С этими словами он взял деревянный фигурный плинтус и принялся мастерить рамку для страшного колдовского холста.
— Но только в страданиях и лишениях высвобождается истинная духовность, – прозвучал голос в его голове. – Сам по себе опыт страдания может очистить нас и подготовить к получению величайшей духовной награды.
— Кого люблю, тех обличаю и наказываю; бла-бла-бла, – ответил Сергей, довольный тем, как ловко у него все получается. – Это, блин, гребаный парадокс. Вся суть его сводится к тому, что человек – скотина, и без кнута ведет себя чисто по-скотски.
— А разве нет?
— И да, и нет. Возможно, человека надо бить до тех пор, пока он не станет хорошим, но мне это не слишком нравится. Ко всему прочему, мало я вижу среди битых жизнью людей высоко-духовных, скорее встречаются деграданты, садисты и жулики.
— Одни становятся демонами от страданий, другие – ангелами, – изрек голос.
— Что за бред? – возмутился познаватель, покрывая раму быстросохнущим лаком. – Вас послушать, так Земля просто инкубатор для тех или иных.
— Освенцим. Это идеальное место для человека.
— Ну, теперь, мне кажется, ясно, с кем я имею дело, – сказал Сергей. – До черта вас тут таких полоумных сущностей. Позакапывали в сталинские времена в мерзлоту, вот и бродите, нашептываете всякий бред.
— Ты сам череп с кладбища приволок. Зачем?
— Не знаю. Импульс. Захотелось просто.
— Ты некромант.
— Возможно. Но вам что до того? Боитесь?
— Обрати к свету взор. Свет побеждает.
— Свет всегда побеждает. Вопрос только, – чей? Вот, у галактики яркое ядро, но это свита черной дыры сияет, поглощаемая ею. А наше Солнце маленькое и злое порой, но это Солнце!
— В твоем сердце шепчет Лукавый. Ты будешь страдать.
— Нет; все, ты меня достал уже, – с этими словами Сергей выпил стакан коньяка и включил на всю громкость «Т. Rax».
 
 Эти его простейшие первинтивные меры немедленно возымели действие – голос умолк. Правда, минуту спустя с ним начал разговаривать солист группы, кидая короткие едкие реплики, но это было уже не так неприятно.
 
 Вооружившись мебельным степлером, резаком и клеем собственного изготовления, замешанным на дихлорэтане, Сергей бережно и осторожно растянул и закрепил влажную еще картину Алины в красивой сосновой рамке. Метод был, несомненно, варварским, а материал более чем скромным, но получилось вполне достойно.
 
— Сто лет сохнет масло;
Как солнце погасло,
Видна стала карта, –
Приди туда завтра, – пропел покойный Марк Болан, заставив безумного познавателя внимательней изучить холст.
 
 Алина изобразила Гекату, написав прямо на тот пейзаж, над которым начала работу намедни. Опустившийся на картину ночной полумрак, воспетый и возведенный светом Луны в прекрасную страшную сказку, почти до неузнаваемости изменил знакомое место, так, будто прошло несколько десятилетий с момента его написания, но не вперед, а назад. Сразу же за ручьем виднелись давно разрушенный мост и заброшенная дорога, след которой ныне почти был не заметен. Все энергетические линии стремились в том направлении. Странник знал, что дорога эта пересекается в лесу с другой – старым трактом, на котором сложили головы тысячи узников Гулага, валивших лес в суровой тайге. Контора по пересылке заключенных находилась на месте его родной школы – таких строили великое множество, – и, по утверждениям очевидцев, там часто «постреливали» прямо на заднем дворе. Что же творилось в лесах – оставалось только гадать, или верить написанному Солженицыным.
 
 Странник курил трубку и взирал на Гекату, а богиня смотрела в глаза страннику и улыбалась.
 
— Ты знаешь, что делать, – раздался в его голове до боли знакомый прекрасный голос – всего одна фраза, как тогда, в страшном потустороннем бреду, тогда, когда он встретил Лилит и чуть было не свихнулся, услышав Ее.
— Выходит, что Лилит и Геката, это одно лицо? – спросил Сергей непонятно у кого и зачем, в волнении вскакивая на ноги. Он выронил трубку, и пепел рассыпался по ковру, образовав иероглиф «Йод». Еще это было похоже на галактику с двумя рукавами и ярким тлеющим центром. У него нестерпимо зажгло плечо в том месте, где к нему прикоснулась Люси своим острым ногтем во время их первой встречи; там было начертано «Вау».
— Это неправильно, – пробормотал странник. – Все наоборот.
— Все правильно, – эхом ответил некто. – Восторжествует пассивное над активным*.
— Вот уж, нет. Я могу только сотрудничать, но не буду рабом.
— Звание ты уже принял свое. О приближении к Йоду сказано: «Когда же настанет совершенное, тогда то, что отчасти, прекратится». А также: «Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицем к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно, как я познан».
— И что теперь? – спросил познаватель, выбежав на улицу, подальше от злосчастной картины, дьявольских голосов и дурманящего запаха дихлорэтана.
 
 Рядом журчал ручей, послышались приятные завораживающие трели распутных русалок:
— Ты знаешь,
— что делать, –
— Свой нож
— наточи
— И жизни
— горячей
— напейся.
— Дойди до предела,
— Иди и молчи;
— Съешь сердце.
— Не верь,
— Не надейся, – пропели чудные девичьи голоса так нежно и чувственно, что у парня в кровь поступила добрая порция тестостерона.
 
 Вернувшись домой, он достал нож, слегка довел его осилком; проверил, сбрив ряд волосков на руке, и убрал в ножны. Повертев в руке револьвер, вспомнил недавний опыт и решил не искушать больше судьбу – простое ружьишко в лесу куда более уместнее и полезней, чем шикарное и пафосное оружие ближнего боя. Вслед за этим странник собрал рюкзак и снова взглянул на картину, будто ожидая, что Геката вдруг скажет: «Куда это ты на ночь глядя? Подожди до утра». Но богиня ночи молчала, надменно ухмыляясь абсурдности его глупых мыслей.
 
 На крыльце парня ждала собака – неясно, чей вообще ласковый пес, который бегал вокруг в поисках приключений и умудрялся, подлизавшись чуть ли ни к каждому, вызвав умиление, всегда получать разные лакомства. Пес был большой, лохматый, красивый и дружелюбный; он смотрел на странника глазами полными восхищения, преданности, лести и предвкушения неминуемого угощения.
 
— Ну что же – ты сам пришел, – вздохнул Сергей, кидая Марсику бутерброд с колбасой.
 Пес жалостно проскулил в ответ, принимая угощение от Лукавого и виляя хвостом.
 
 Дальше шли они молча, чувствуя оба какую-то странную обреченность. Солнце скрылось за лесом; вспыхнул алый закат. Дорога была нелегкой, но едва пробил полуночный час, показался просвет – широкий безжизненный тракт, давно заброшенный, но почему-то до сих пор не заросший. Даже деревья вокруг выглядели больными, корявыми и обглоданными. Еще более жути добавляло то, что в этом месте недавно случился лесной пожар. Черные березы в свете Луны выглядели весьма жутковато.
 Достав из рюкзака саперную лопатку, странник начал копать. К тому моменту, как яма была готова, пес уже успел доесть все припасенные бутерброды и бегал вокруг, заигрывая, исполненный благодарности. Взглянув в глаза своему палачу, он вдруг внезапно остановился, почувствовал смерть и содрогнулся.
 
 Пес не ушел. Он продолжат стоять и дрожать, смиренно склонив свою голову. Видя все словно в тумане, ощущая страшное дежавю, Сергей достал нож и отрезал Марсику голову. Сделал он это в считанные секунды – так, будто всю жизнь только и занимался обезглавливанием живых существ. Глаза бедного пса глядели еще как живые и плакали, когда безумец вырезал у него сердце и принялся его пожирать.
 Оказалось это очень непросто – сырое сердце жевалось с трудом, – но познаватель справился со своей страшной миссией и закопал останки доброго пса.
 
 В то самое мгновение, когда Сергей проглотил последний кусок собачьего сердца, случилось нечто немыслимое. Он вдруг почувствовал, что тело его приобрело необычную легкость, силы утроились, а голова стала ясной, сделанной, будто из хрусталя – любая мысль могла развиваться, расти, подобно кристаллу, имея доступ ко всей информации на земле. Всему этому сопутствовала эйфория, сходная отдаленно разве что с теми астра-ментальными оргазмами, которые испытывает начинающий свое знакомство с иглой человек.
 Расстояние до дома странник не прошел – пролетел, не испытывая ничуть сожаления о своем кровавом священнодействии.
 
 Уже рдело утро, когда отмывшись от пота и крови, странник предстал перед ликом страшной богини. Геката казалась теперь совершенно живой и улыбалась ему будто любовница. На долю мгновения ему показалось, что на него смотрит Алина, но это было немыслимо – «Неужто сама королева ведьм овладела художницей, чтобы явиться к нему? Полный абсурд».
 
— Я принес тебе жертву, – сказал Сергей, обращаясь к картине.
— Это не жертва была. Жертва – ты. Или ты смеешь думать, что мне нужен собачий труп? – раздался красивый насмешливый голос.
— И в чем тогда смысл?
— Наглый грубый щенок. Ты должен найти Прозерпину. Я видела ее в твоих снах.
— История повторяется? И как я это сделаю? – парировал парень, пытаясь быть саркастичным – страх его улетучился вместе со смертью пса, и это опьяняло подобно победе в жестокой неравной схватке.
— История всегда повторяется. Кружится, кружится по спирали. Карты одни – расклады похожие. Твоя душа – мой призрачный рыцарь. Сослужишь мне службу. Иди и смотри.
 
 Изображение на картине застыло, вновь стало безжизненным, а странник почувствовал, как между пальцев его скользят-утекают прекрасные длинные волосы.
 
— Лилит, – прошептал он, улыбаясь блаженной улыбкой святого, опустился в кресло и крепко уснул.
 
 
                ***WD***
 
 
* Перефразирует Ницше: «Время от времени немного яду — он навевает приятные сны. И побольше яду напоследок, чтобы приятнее было умирать». Алина понимает это и подшучивает над парнем.
* По идее, то, что имеет в виду Сергей, это доказательство не Канта, а философа и богослова Ансельма Кентерберского:
 Бог — это существо, лучше которого нельзя вообразить.
 Идея Бога присутствует в сознании.
 Существо, существующее и в сознании, и в реальности лучше того, которое существует только в сознании.
 Если Бог присутствует только в воображении, тогда мы можем представить лучшее существо — то, которое присутствует и в реальности.
 Мы не можем вообразить что-то лучше Бога.
 Поэтому Бог существует.
* Йод - Хе - Вау, - закон Бога в каббале; Хе - Вау - Йод, - закон Дьявола.
 
 
                ******
Спасибо за фото, Стефани!


Рецензии