Фарцовщик

1

Евгений Воскобойников, Женька, молодой инженер, всего два с небольшим года тому пришёл по распределеиию в наш НИИ после окончания вуза. Отличиться на научной и исследовательской ниве за это время он не сумел, зато успел схлопотать несколько выговоров за опоздания и уход с работы ранее положенного срока. У нас с этим строго. Отдел кадров зорко бдит, периодически устраивает проверки – ловит нарушителей перед началом работы и в конце рабочего дня. Так новый директор всерьёз решил укреплять производственную дисциплину.

В лаборатории к Женьке относились снисходительно, знали, что поручить ему ответственную работу нельзя – себе дороже. Вовремя не сделает, а что сделает, скорее всего придётся переделывать. Переделывать за кем-то никто не любит и придётся работу делать с самого начала, а время – упущено. Поэтому Женьку использовали в должности, как говорится, “быть на подхвате”. Он заполнял таблицы, делал простенькие расчёты, рисовал демонстрационные графики и плакаты для защиты отчётов. Тщеславным Женька не был, и такая не престижная и не ответственная роль ему нравилась. Ему хотелось поменьше работать и находиться в НИИ. Заведующий нашей лабораторией, человек пожилой и мягкий, докладных начальству на Женьку не писал, знал, (Женька этого ни от кого не скрывал) что работа ему не нравится; он собирается спокойно доработать положенные по закону три года и уволиться.
 
Женат Женька не был. Жил он один в однокомнатной квартире, доставшейся ему от бабушки. Бабушка заблаговременно его в ней прописала. Высокий, симпатичный, спортивный, юморной, жил он, как казалось нам, жизнью молодого повесы – одевался модно, со вкусом, любил ходить по ресторанам. Сослуживцы удивлялись как можно на девяносто рублей в месяц так жить. Родители ни академики, ни профессора, обыкновенные инженеры, тысячи не зарабатывали, помогать ему не могли. Но то было время всеобщего дефицита, и он в нём крутился и крутился довольно успешно. За глаза его прозвали фарцовщиком, хотя такое прозвище вряд ли ему подходило.

Сачком Женька был отменным, причём во всём. Обычно осенью научных работников десантировали в подшефные колхозы и совхозы на помощь селянам в уборке урожая картофеля, моркови, помидоров; в овощехранилища – на переборку и упаковку овощей, более ли менее пригодных для продажи. От нашего отдела ездили все, включая руководителей. Колхозный бригадир выдавал задание на день, и мы вкалывали, так как работа была по принципу: быстрее выполнишь, быстрее домой уедешь. Женька не вкалывал, продвигался по грядке еле-еле. Женщины, более ловкие в таких делах, кончали свою работу раньше и потом скопом ему помогали. Домой все уезжали с полными сетками отборных овощей, купленных по государственным ценам. Женька всегда уезжал пустым, ничего себе не брал. Ему говорили, чтобы взял хоть для родителей, если самому не нужно, но он отмахивался: “Не маленькие, сами на базаре купят что им надо.”

Весною, когда начинал таять снег, нас выводили на соседние улицы разбрасывать сугробы и долбить лёд для более быстрой очистки города. Люди в окрестности НИИ жили в частных, неблагоустроенных домах. Воду набирали в колонках, а мусор собирали в контейнеры, которые зимой не опорожнялись и переполнялись, и жители вываливали мусор и помои на улицу в сугробы, зная, что научные работники весной разгребут. Интересную можно было наблюдать картину. Известный учёный, доктор наук, лауреат Ленинской премии долбит ломом лёд с застывшим дерьмом, а рядом стоит Женька, облокотившись на широкую лопату, и с интересом наблюдает, как доктор наук вкалывает.

Положительным у Женьки было то, что он не был жмотом. Никогда не торговался по поводу сбора денег на подарки коллегам в дни рождения или женщинам – на 8-ое Марта. Давал с лёгкостью, хотя некоторые с такой кислой миной лезли в кошелёк и расставались со своей заныканной от жены трёшкой или пятёркой, что уже ничего не хотелось у них брать. А Женька часто приносил в лабораторию к чаю печенье, конфеты, тортики, пирожки. Покупал на свои кровные. По дороге на работу заглядывал в булочную и брал, что приглянется, из-за чего иногда и опаздывал. Брал не только для себя – для всех, поэтому, когда было можно, мы его покрывали. Никаких авторитетов он не признавал, со всеми общался одинакого вежливо, но любил подтрунивать и хохмить. Делал, однако, это беззлобно, мягко, и на него не обижались.

Я был всего на пару лет старше Женьки, и со мною у него сложились более близкие, более откровенные отношения. Не дружеские, но, наверно, можно назвать приятельские. Началось с моего увлечения книгами. Рядовому покупателю в книжных магазинах купить приличную книгу было невозможно. Очень приличную – тяжелее в несколько раз, потому что очень приличные либо издавались мизерными тиражами – всего несколько тысяч на многомиллионную армию читателей и собирателей, либо вообще не издавались, а сохранились лишь в дореволюционных изданиях. Но всё-таки хорошую книгу найти было можно. Существовали неплохие букинистические магазины, в которые люди сдавали на комиссию старинные и редкие книги, но чтобы что-то купить, нужны были знакомства, иными словами, блат. Достаточна бывала шоколадка, коробка конфет, духи, деньги, – зависело от ценности книги и уровня знакомства. Но основным местом поиска книг были книжные чёрные рынки. На чёрном рынке можно было достать почти всё, но с огромной переплатой или с более или менее равноценным обменом. В настоящее время чёрные рынки не существуют – изжили себя, как класс. Сейчас издаётся всё и в требуемом количестве; хороших книг, наконец, стали издавать больше, чем было читателей.

Поехал однажды я за книгой, которую долго и безуспешно разыскивал, на книжный рынок. Он обычно собирался по выходным дням у загороднего парка. Приехал. Огромная толпа любителей издалека, с пригорка, напоминала большой муравейник, в котором небольшие фигурки хаотично перемещались в различных направлениях, создавая наглядный пример броуновского движения. Влившись в толпу, хожу, смотрю по сторонам на разложенные на подстилках, в раскрытых чемоданах и сумках книги, выспрашиваю нужную. Ба! Вдруг вижу: крутится Женька, просматривает списки предлагаемых на обмен или продажу книг, здоровается со многими, ведёт себя, как закоренелый завсегдатай.
– Женька, привет! – позвал я его. – Что ты здесь делаешь?
– Привет, Слава (меня так зовут)! Я-то здесь маленький бизнес делаю, а ты-то что здесь делаешь? Ищешь что или продать хочешь?

Я сказал, что ищу, и Женька безошибочно указал на человека, стоявшего у дерева с огромным баулом, битком набитым книгами. Мужичок с внешностью, совершенно не обезображенной интеллектом, держал в руках два списка. В одном – что у него есть, в другом – что ищет сам. Я удивился, что у него в списках только серьёзные книги; ещё раз удивился, когда на мой запрос он стал детально рассказывать мне об авторе, его философских воззрениях, истории написания книги и так далее и тому подобное. Да, внешность, действительно бывает обманчива, подумал радостно я, увидев в списке предмет моего давнего поиска. Однако философ-мужичок оказался не так-то прост, загнул за книгу цену в примерно половину моей месячной зарплаты. Увидев моё удивление, он предложил отдать её в обмен на другую книгу, которая, как позже выяснилось, ещё реже и дороже нужной мне. Отрывать такие деньги от семейного бюджета было непозволительно. Я огорчённо отошёл от мужичка и стал искать глазами Женьку, что при огромном количестве людей было весьма не просто.

– Слава, ну как? – вдруг обратился ко мне Женька.
Он сам меня нашёл, точнее, он меня и не терял из виду. Занимаясь своим делом, он следил за моей реакцией в разговоре с мужичком, к которому сам меня и направил.
– Нет, Женька, книга мне не по зубам, – печально вздохнул я, – не ожидал, что книги стоят так дорого, а на обмен нужной книги у меня нет.
– Мужик, к которому я тебя направил, тёртый калач, настоящий книжный жучок. С ним дело иметь трудно, но я направил тебя к нему специально, чтобы ты кое-что уразумел. Надеюсь, старик, ты понял, что книжный рынок это Клондайк? – улыбнулся Женька. – Настоящая золотоносная жила. Копай себе и копай, набивай карман башлями.
– Не понял! – искренне удивился я. – Здесь скорее можно все деньги оставить – столько хороших книг, глаза просто разбегаются. Я в жизни в магазинах ничего подобного не видал. Да и не во всякой библиотеке такие встретишь.
– Ну, старик, если ты не врубился, придётся тебе популярно объяснить.

Женька рассказал как книголюбы обмениваются книгами. Напрямую книги для обмена чаще всего не подходят. Например, кто-то ищет “Опыты” Мишеля Монтеня – какой-либо том, а тот, у кого этот обменный томик имеется, ищёт томик “Сравнительных жизнеописаний” Плутарха, которого у первого нет. Но такой том имеется у третьего книголюба, которому не нужны книги первых двух. Напрямую они обменяться не могут. И тогда, чтобы состыковать все обмены и при этом получить выигрыш, так называемый “навар”, приходится продумывать чуть ли не десятиходовые комбинации. Женька привёл мне пример последней своей многоходовки, в которую были вовлечены не только книги, но и другие коллекционные предметы, и сказал какой он при этом получил навар. Эту комбинацию я даже приближённо не в состоянии повторить. Действительно, навар может кратно превосходить зарплату и не только начинающего инженера.
 
– Женька! – воскликнул я, уяснив суть дела. – Так ты – талант, если можешь в уме разрабатывать такие многоходовые комбинации. Если бы ты серьёзно относился к работе, с такими данными, можно было бы легко сделать кандидатскую... Ты бы получил хорошую должность и зарплату и жил бы себе припеваючи. Да что там диссертация! С твоей головой министром или даже премьер-министром быть. С нашими природными ресурсами ты бы такие обмены с другими странами сотворил, – мы бы жили лучше всех в мире.

– Знаешь что, Слава? – Женька посерьёзнел. – Мне не нравится работа в НИИ. Я не думал и не хотел поступать в политехнический. Родители – инженеры, уговорили. Ты думаешь, я здесь суечусь ради денег? Нет деньги, конечно, нужны. Ходить в кабаки, а не в столовки, модные шмотки на барахолке покупать – на всё нужны башли, приличные башли. Но для меня главное: работа ума, разработка многоходовых комбинаций. Очень люблю решать головоломки, шахматные задачки. Хорошо, профессионально играю в шахматы и карты, но не в игры, где всё зависит от чистого везения, а где надо подумать: преферанс, например. Конечно, играю на деньги, иначе нет смысла – баловство, необдуманный риск. Комбинаторика моя стихия. Люблю комбинировать. Когда удаётся завершить сложную обменную комбинацию, получаю огромное, ни с чем не сравнимое, удовлетворение. Поверь: в такие моменты о деньгах даже не думаю.

С Женькой мне повезло, он помог немного пополнить мою библиотечку. Денег лишних, он божился, с меня не брал. Брал столько, говорил он, за сколько ему самому досталось – ни копейки лишней. И я ему верил. Мы немного теснее сошлись, и он меня как-то пригласил после работы к себе домой. Его квартирка была обставлена, как хороший музейный зал: увешана картинами и иконами. Он говорил, что картины ряда известных художников: Айвазовского, Шишкина, Левитана и даже Шагала, подлинные, а иконы – старинные XVII – XVIII веков. Я в этих делах ничего не понимаю, пришлось поверить на слово. Антресоли в квартире забиты различными скдаднями, серебряными, с эмалью – тоже старинными и ценными. Книжный шкаф полностью набит редкими книгами дореволюционных и довоенных изданий.

– Жень, откуда всё это? – спросил я, буквально ошеломлённый таким богатством. – Это ведь целое состояние.
– Старик, думать, комбинировать надо, – улыбаясь ответил он, – кроме любителей книг есть ещё коллекционеры икон, картин, марок, монет. Всё надо держать в голове. Я никаких записей не делаю, на бумагу не полагаюсь. Когда всё держишь в голове и перед сном начинаешь продумывать, то ночью возникают различные и самые неожиданные комбинации, которые днём в голову не приходят – много отвлекающих факторов.

Мне не пришло в голову сравнивать тогда Женькины мозги с электронно-вычислительной машиной, поскольку о современных персональных компьютерах тогда ещё и мыслить мы не могли, а с громоздкими машинами, совершающими всего каких-то пару сотен тысяч операций в секунду, его светлую “министерскую” голову сравнивать было грешно. Однако я понял, что кличка “фарцовщик” ему абсолютно не подходит. Он не спекулировал на толкучке дефицитными шмотками, а зарабатывал своим умом: находил сложные многоходовые комбинации взаимообмена предметами, имеющими некую духовную или коллекционную ценность, после завершения которых каждый участник процесса чувствовал себя полностью удовлетворённым.

2

Доработал бы Женька спокойно последний год, как он называл, барщины и ушёл бы в свободное плавание по играм и комбинациям-махинациям, пока милиция не остановила бы за тунеядство, но он вдруг законфликтовал с комсомольской организацией, вернее, с её секретарём. Работала в нашей лаборатории Валентина Коростылёва – молодая тучная девица, килограммов под сто двадцать. Её разнесло после родов, и она ничего не могла поделать с лишним весом. Была бы проблема только с лишним весом – было бы полбеды, но основная проблема заключалась в том, что она была карьеристкой, и ей хотелось выпендриться перед начальством, показать себя идейной, настоящим строителем коммунизма. Для достижения поставленной цели она хотела после выхода по возрасту из комсомола сразу стать членом коммунистической партии. Её избрали секретарём комсомольской организации НИИ. При ней анекдоты на политические темы лучше было не рассказывать. “Это недостойно звания советского человека!” – было её излюбленной фразой.

Валентина с огромным удовольствием сметала выпечку, приносимую Женькой, но его самого недолюбливала. Я, конечно, никому не рассказал, чем занимается Женька. Он меня об этом даже и не просил. Ему, думаю, было на это наплевать, но я решил: лучше, если об этом никто не будет знать и, в частности, Валентина. Если бы она узнала о его бизнесе, непременно бы заложила. И не известно, чем дело бы обернулось? Возможно, не миновать ему тюрьмы, что, думаю, было бы к лучшему. Валентина, конечно, догадывалась, что он каким-то, не совсем честным (по тем временам!) образом прирабатывает. Собственно говоря, прозвищем “фарцовщик” наградила его она, – уж очень явно было, что живёт Женька не только на свои трудовые. Однако доподлинно она этого не знала. А вдруг помогают родители?.. дедушки с бабушками?.. Пыталась она вынюхать у коллег, но никто не знал; проследить самой –  лишний вес не позволял. Поэтому вопрос о его нетрудовых доходах бездоказательно она не поднимала, к тому же халявные пирожки и тортики, купленные хоть и за нетрудовые деньги, ей всё-таки нравились.
 
Нелюбовь к Женьке у Валентины, по-моему, возникла через несколько месяцев после его выхода на работу. Шеф лаборатории сидел в отдельном кабинете, но часто наведывался в нашу комнату, смотрел как продвигаются дела, помогал, консультировал. Как-то он заглянул к нам, и у него вдруг прихватило сердце. Шеф схватился рукой за грудь и присел. К нему мигом подскочила одна сотрудница и предложила валидол. За ней повскакивали остальные и с участливым видом тоже подошли к шефу. Не поленилась поднять свой толстый зад Валентина и растолкала им собравшихся вокруг шефа. Тот закинул в рот таблетку валидола, посидел пару минут и успокоил всех, сказав, что всё в порядке. Вопрос, казалось, был полностью исчерпан, но сотрудники не разошлись по местам, а стали наперебой что-то ему советовать. Большинство советов абсолютно ненужных, шло от Валентины. Единственным, кто не подошёл к шефу, был Женька. Это от пристальных глаз комсомольского вожака не ускользнуло. Когда шеф вышел, она на него наехала.

– Вот такие как ты, Евгений, пройдут мимо умирающего, истекающего кровью человека, и не помогут. Стыдно тебе должно быть.
– Что-то я не понял, – ответил язвительно Женька, – а кто здесь был истекающим кровью или умирающим?.. У меня родители по нескольку раз на день хватаются за сердце, пососут валидол, – и всё в порядке. А вот такие, якобы жалостливые, пробивающиеся в первые ряды, чтобы их заметили и отметили, кажется, преследуют иные цели.
– Тоже мне комсомолец! – сразу перевела разговор на другую тему Валентина. – Никакой общественной работой не занимаешься. Нужно тебе дать комсомольское поручение, чтобы ты занялся чем-то полезным, а не только болтологией, – сказала она и с насупленным видом села на место.
Валентина озлобилась на Женьку и решила приобщить его к общественной работе, которая ему была нужна, как зайцу стоп-сигнал. Она это прекрасно видела и понимала, но очень хотела ему насолить. Состоялось комсомольское собрание, на котором в числе прочих рассматривался вопрос о не участии молодого сотрудника Евгения Воскобойникова в комсомольской жизни НИИ, в отлынивании от общественной работы. Женька признался мне, что сперва хотел просто послать всех к чертям, бросить на стол комсомольский билет и уйти с собрания, но потом передумал.
 Подумал: если милиция его вдруг прищучит, заступиться будет некому. А так худо-бедно получит положительную характеристику с места работы. Он открутился от предложения войти в редколлегию стенной газеты, от шефства над классом подшефной школы, но согласился стать членом добровольной народной дружины. Такая работа не требовала больших затрат времени. Обычно дружинники выходили на дежурство один – два раза в месяц, крутились пару часов по парку или улицам, рассказывали свежие новости и анекдоты, затем отмечались в опорном милицейском пункте и разбегались по домам. За несколько дежурств в рабочие дни либо за одно в выходные дружинники получали на работе отгул на целый день, либо могли приплюсовать к очередному отпуску три дополнительных дня. Женьке это подходило, было на руку. За день отгула он проворачивал столько дел, на которые у него обычно уходила неделя вечеров. Кроме дежурств по улицам района, дружинников привлекали следить за порядком на праздничных мероприятиях, проводимых в НИИ.

На празднование Нового года профсоюзная организация обычно устраивала в институте праздничную ёлку для детей и внуков сотрудников. Всё как и положено: с Дедом Морозом, Снегурочкой и подарками за счёт профсоюза. Ёлка устанавливалась в актовом зале, который находится у нас на втором этаже. Высота потолков там метров шесть, три огромных окна с высокими подоконниками, от пола метра полтора. Детей с родителями, дедушками и бабушками всегда набиралось много. Чтобы увеличить свободное пространство для игр, викторин и хороводов, из зала выносили в коридор сбитые в ряды стулья. Несколько одиночных стульев оставляли в углах, чтобы пожилые люди или беременные мамаши, не упуская из виду своих чад, могли присесть на пару минут передохнуть.
 
Встреча Нового 1978 года... У меня детей ещё не было, и я на детском празднике, понятно, не присутствовал. Что там случилось знаю только со слов коллег. Женьке пришлось дежурить, следить за порядком в зале и не пускать с улицы посторонних. Всё шло своим чередом, хорошо. Дети веселились, читали стихотворения, отгадывали загадки, пели, танцевали, получали призы. Довольные родители, бабушки и дедушки установили ряды стульев у открытых настежь входных дверей, плотно расселись и наблюдали за происходящим в зале. Веселье было в самом разгаре, и, наконец, настал кульминационный момент, которого дети всегда так ждут с нетерпением. Под руководством Снегурочки они несколько раз прокричали: “Дед Мороз, приходи! Дед Мороз, приходи, нам подарки принеси!”
 
И Дед Мороз ввалился с огромным мешком подарков. Потом все прокричали: “Ёлочка, зажгись!” Ёлочка, однако, не зажглась, но случилось короткое замыкание; потолок, обклеенный обоями, вспыхнул, ёлка загорелась; огонь стал быстро распространяться по залу. Образовался едкий удушливый дым. Возникла паника, дети и взрослые бросились к выходу. А там, за дверями, ряды стульев, на которых сидят родители и пожилые, неповоротливые бабушки и дедушки. Под натиском толпы стулья с сидящими опрокинулись. На выходе – давка, крики, истерические вопли. Женька с ещё одним дружинником находились в зале. Крепкий, сообразительный Женька не растерялся, схватил стул и стал разбивать им окна. Затем взрослые и дети по стульям взбирались на подоконники и выпрыгивали на улицу. Второй этаж, высота не ахти какая. Зима в тот год была снежная, снегу намело много, сугробы метра в полтора.

Женька бегал от окна к окну, помогал, подсаживал детей и взрослых, с маленькими сам становился на стул и, держа их за ручки, опускал как можно ниже. Дети постарше без боязни сигали вниз. Взрослые, находящиеся на улице, старались ловить прыгнувших, помогали вылезать им из сугробов. Дышать становилось всё тяжелее. Несколько детей потеряли сознание и лежали на полу в зале. Второй дружинник поднимал их и передавал Женьке, а тот, стоя на стуле, сбрасывал их вниз.
В зале уже почти никого не оставалось. Уже слышны были сирены мчавшихся пожарных машин. Второй дружинник крикнул Женьке, что пора спасаться самим.

И вдруг около одного окна Женька сквозь дым увидел Валентину с ребёнком. Она не могла ни сама взобраться со стула на подоконник, ни подсадить трёхлетнего сына. Женька разглядел, что она не только толста, но ещё и беременна. Ситуация критичная: в любой момент потолочная балка могла обрушиться и погрести под собою оставшихся в зале. Видя это, второй дружинник влез на подоконник и крикнул Женьке, что балка вот-вот рухнет, чтобы он немедленно выпрыгивал. Сам он уже был готов к прыжку на улицу. Женька ответил, что в зале ещё беременная женщина с маленьким ребёнком, и попросил товарища ему помочь, но тот вернуться в зал не решился и выпрыгнул в окно. Женька один подскочил к Валентине, сперва схватил малыша, поднял на вытянутые руки и вытолкнул в окно, потом взялся за Валентину. Но восемь с лишком пудов живого веса поддавались с огромным трудом. Женька надрывался и задыхался. Казалось, мышцы и жилы лопнут, сердце не выдержит. Всё-таки его усилия увенчались успехом, он сумел поставить её на подоконник. Но Валентина сплоховала: несколько решающих секунд перед прыжком она колебалась, и они были утеряны. С улицы было слышно, как Женька кричал ей, чтобы прыгала быстрее... Эти несколько секунд её колебаний и стоили ему жизни. Она, наконец, прыгнула, и в этот момент обрушилась балка.

После трагедии некоторые дети и взрослые оказались с глубокими порезами от оконных стёкол, с сотрясениями мозга, переломами рук, ног, рёбер, полученными при давке на выходе из зала. Но погиб только Женька, один только он – Евгений Воскобойников, которого несправедливо, за глаза, называли фарцовщиком...
Теперь большой портрет снисходительно улыбающегося Женьки в траурной рамке висит и будет висеть в нашей комнате, пока мы, знавшие его, здесь работаем. С портрета он как бы смотрит с укором и говорит: “Вот ты, Валентина, сказала, что я пройду мимо истекающего кровью человека и не помогу. Видишь: помог! Помогать надо не показушно, а когда это действительно требуется!”

А Валентина изменилась в корне: вскоре освободилась от всех общественных нагрузок, сбросила килограммов сорок, в обеденный перерыв, чуть перекусив, стала выходить на прогулку, причём в любую погоду; стала лояльно относиться к политическим анекдотам, в ряды коммунистической партии вступать передумала. Родившегося же через несколько месяцев после трагедии второго сына назвала она Евгением.
А я вот думаю: если бы Валентина тогда каким-либо образом узнала, чем занимается Женька, заложила, и его бы посадили, то он остался бы жив... но мы так и не узнали бы какой парень работал рядом с нами...


Рецензии
Очень непростой парень этот Женя... был.

Сашка Серагов   24.02.2019 21:48     Заявить о нарушении
На это произведение написаны 4 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.