Пережизнь

ПЕРЕЖИЗНЬ
Я хотел бы прибавить  еще,  перефразируя слова новобрачного 
Толстого:  "Это  было  так
бессмысленно,   что  не  может   кончиться 
со   смертью".  С  удивительной,
неотразимой  ясностью  я  это   понимаю 
сейчас.  Но,--  опять  переходя  на
австралийский язык,--
это вашего высокоподбородия не кусается."

Георгий Иванов

Вращалась Земля вокруг оси, менялись времена, молодые начинали старится, и Август (вообще-то по всем документам он Августин, наградили верующие родители имечком – красивое, но настолько, что уже слишком; хотя то, что написал самый известный тезка, Август очень ценил. Имя, как книжная полка, с которой лезешь в трамвай – вроде и можно затащить, но неудобно мешает всем и тебе самому заодно) стал замечать какое-то странное явление. Сначала он вообще не мог понять, что именно он начинает видеть, все было как легкий туман, рассеивающийся сразу, как только собираешься вглядеться в него. Потом стало ясно, что его невольные наблюдения касались длины человеческой жизни. Потом стало еще более ясно. Август понял, что всеми затертая цитата из Ницше к этому случаю как раз подходит.
К мысли о существовании «переживших», как она стал их именовать, он подошел не чисто умозрительно, а пронаблюдав за жизнью нескольких близких (там была либо жизнь после тяжелой болезни, либо ярко выраженное долголетие) и попытавшись, как было ему свойственно, придать ей какой-то смысл. В итоге это вылилось в следующего рода схемку, которую можно было бы и вообще не замечать, если бы за ней не стояли придирчивые наблюдения и серьезные размышления.  Некоторые люди живут в гармонии с тем временем, которое им выделено для жизни. Но нередко человек переживает себя, свой срок. Ведь можно пережить эпоху, ближних, научные взгляды, родных и друзей-приятелей. А не есть ли это, собственно то самое? Пережить себя? И нет в этом ничего неизъяснимого и загадочного. Часто это бывает после выздоровления от опасных болезней, так что дальнейшее тянется как-то смутно, неярко, как бы по инерции. Видимо, и сами пережившие это как-то ощущают: тоскуют, обижаются на всех вокруг, лезут с ненужными и совершенно устаревшими советами, пытаясь таким образом научить жить, а в результате отталкивают от себя последних возможных собеседников, так как те подобного вынести не могут. Нелепо активничают. Иногда это бывает при долгожительстве. Вроде все хорошо, все более-менее в порядке, и здоровье так уж сильно не подводит, а гляди ж ты: взаимопонимания никакого, отсюда наступающее одиночество, да и сам переживший начинает ощущать, что живет не вполне понятно зачем. И третий вариант, когда свой срок, свое «вовремя» перешагивает человек молодой или во всяком случае не старый. Тут надо обладать особым «чутьем» что ли (с терминами в этой необычной сфере у Августа было небогато), чтобы увидеть своевременность.
Бывало и такое, что пережившего забирали быстро. Как будто покажут «бяку», но тут же смилуются и дадут конфету. Но чаще все же наоборот. И тут все основные проявления будут присутствовать. Объяснить же происходящее окружающим бесполезно, это опыт, который можно только испытать. Порой пережившие, оказавшиеся за барьером, откровенно опускались. Август полагал, что дело тут не в типично старческих явлениях как таковых, но и во внутреннем переживании этого «забарьерного» состояния с нарастанием безразличия, а может быть, и раздражения со злобой. Ведь не секрет, что человек может и хотеть умереть. Август не отрицал религиозной истины о том, что срок жизни определяется Богом и надо жить, сколько отмерено. Но существование такого вот явления этим не исключалось. Может  быть, это срок даваемый именно для приготовления к смерти, а люди чаще всего используют его для другого? Существование некоего рубежа было столь очевидным, что сомнениям просто не было места. Стоя на панихиде в помещении морга, Август, разглядывая покойного и поражаясь почти полной смене его внешности, услышал, что невзирая на смерть покойного в очень почтенном возрасте, его смерть все равно безвременна. Интересно, подумал Август. – просто издержки риторики или говорившая так думает на самом деле? По его убеждению, покойный был из типичных переживших и покинуть этот мир ему надо было двенадцать лет назад, да кабы еще не раньше.
Август высматривал переживших, старался подметить все признаки перешедших барьер, глаз становился все более наметанным. И все равно результаты оказывались скромными: некоторые признаки оказывались «говорящими» только для самого Августа, кроме него, никто их значимости не прозревал, а собрать единый типовой облик пережившего и вовсе оказалось задачей невыполнимой. Как на некоторых сюрреалистических полотнах, масса вполне узнаваемых кусочков, а в единый облик они не сложены, да и не собираются этого делать. Возможно, причиной было разбиение этого человеческого типа на три разряда, самим же Августом и сделанное, после чего создать единый облик крайне проблематично.
И вот, совершенно внезапно, случилось то, что в подобных случаях и должно происходить. Осознание пришло после смерти друга. Смерть Ильи была в меру нелепой, умерший был на шесть лет младше Августа. Осень, листья, падавшие прямо в могилу, песня «Jamele», которую исполнили по воле умершего (не оркестр, конечно, а просто запись). Сидя в едущем назад, к центру города автобусе, Август сперва ни о чем не думал. Потрясение и все прочее было пережито ранее, когда друг внезапно перестал появляться, отвечать на телефонные звонки, а потом признался, назвав фатальный онкологический диагноз. Так что все периоды примирения с неизбежным концом были уже пройдены, включая и почти полное отсутствие общения в последние недели жизни; то ли друг оказался не таким уж и другом, то ли, как большинство интровертов, в тяжелые минуты стремился к полной закрытости. Пару раз мелькнула, впрочем, мысль о том, что Илья мог оказаться как раз умершим «вовремя», что останься он жить, неизвестно что могло бы произойти. Он вполне мог стать пережившим, и что это могло повлечь? Разрыв отношений, предательство во всех его видах и градациях, подлость и так далее. А теперь ничего не будет, но не будет и перечисленного. Полная гарантия. Август попытался отключиться, чтобы додумать эту мысль позже, когда мысли будут свежее. Надо заранее придумать тост для поминок, на которые Август решил пойти не из-за кладбищенских условностей, а для того, чтобы пообедать – поведение, типичное для стареющих холостяков и вдовцов. Главное, если вдруг начнет быстро пьянеть, контролировать речь, чтобы не проскочила мысль о переживших, ее воспримут как кощунство.
Придя домой после похорон и поминок, во время которых он был спокоен (как ему самому казалось, до неприличия), Август попытался хлопнуть крепкого алкоголя и забыться хоть на какое-то время. Он оглядел комнату, в которой умерший друг так давно уже не был, а теперь не появится никогда, и остро осознал, что вот так уходят из жизни и что именно так наваливается одиночество (с женой Август развелся так давно, что и событие это, как сказано у одного детского поэта, даже не кажется правдой). Что два бокала для шампанского, которые он купил по случаю (недорогой антиквариат) он тоже не увидит, а Августу почему-то хотелось, чтобы увидел и даже выпил из них шампанского или еще чего. Вспомнилось, что его великий тезка, епископ Иппонийский,  сетовал на то, что со смертью друга умерла часть и его самого. А он был прав, нечто именно такое Август сейчас и чувствовал, вплоть до телесных ощущений – как будто вырезали кусок, даже границы мерещились – почти весь правый бок, осталась именно пустота. Впрочем, через несколько месяцев он уже был спокойнее, почему-то стали вспоминаться нехорошие поступки Ильи, да и порывы скорби придавливала мысль о том, что Илье, возможно, как раз не надо было становиться пережившим, а значит, произошло все, конесчно, плохо, но не худшим образом.  Так прошло что-то около трех или четырех месяцев, навалилась не просто масса, а настоящая компостная куча разнообразных проблем,  и вдруг, без связи – может быть, без видимой связи - со смертью и похоронами случился, как говорят психологи, инсайт, а на самом деле это можно назвать как угодно. Август понял всем своим существом, а не только интеллектом, что его жизнь завершилась. Это понимание не просто пришло, оно охватило, окутало Августа, так что никаких сомнений тут просто не могло быть. Абсолютная аксиоматичность. У великого тезки говорилось что-то про «блаженное видение», но это относилось вроде бы только к Богу и к посмертному, а никак не земному состоянию. К пониманию нового для себя факта Август отнесся спокойно, выждал несколько дней, на протяжении которых его разве что всплесками беспокоили воспоминания об Илье. Нет, ничего не уходило, все верно, в невесть откуда полученных «сведениях» не было ни ошибки, ни вранья. Итак, оно закончилось. Или «это»? Как лучше назвать-то…  «Проекты», как теперь любят выражаться, завершены, удачно или нет, а новых уже не будет, и не надо их, не нужны они, они оскорбительны, как плевок на гравированном портрете кладбищенского гранита, как предложение торта умирающему диабетику. Ничего подлинно нового, живого не будет. Он  сейчас как раз переходит в разряд переживших – и ему ли это не понимать! И ничего кафкианского, никакой особой жути в этом нет. По возрасту – как раз третий вариант в им же придуманной трехчастной типологии, средний возраст. Сколько времени займет этот переход, он точно не знал, но полагал, что несколько месяцев, хотя возможны и сюрпризы. То есть жизнь свою он прожил, невзирая на нестарый еще возраст. Но чувствовал он и другое, причем объяснить, откуда эта интуиция пришла, он не может абсолютно. А именно: что сразу его не заберут, что он почему-то останется здесь на долгий срок, возможно, что и 10 лет, и 20, становясь типичным пережившим и разделяя все особенности и неприятности такого бытия.


 
А признаками, они же доказательства того, что он уже в когорте переживших, будет нарастание всяких неувязок, нелепых и дурацких случаев (хорошо, если мелких, кстати), так как Август будет занимать то место в пространстве, которое он занимать уже не должен. Тут лучше бы быть проницаемым, но на него будут именно наталкиваться, что и вызовет постоянные мелкие нелепости, наталкивающие на мысль (если человек еще хочет мыслить), на то, что занимает он место, ему не предназначенное. Но это не единственное, что может поменяться.
Скуку жизни он чувствовал в себе давно, а что должно измениться? Он с интересом стал приглядываться к себе. Ну, бросил курить так как это вдруг перестало приносить удовольствие, а без него привычка атрофируется очень быстро. Вдруг стало отчетливо прорезываться чувство некоторой беззаботности. Августа уже два раза подсидели на службе. Видимо то, что обычно зубастое животное как-то сдало, было замечено и сразу активизировались естественные враги. Один раз примитивной хитростью, сделала это незамужняя, перезрелая баба, поклонница кинематографа как новейшего вида искусства и предмет издевателств всех баб, работавших с нею в отделе, намазывавшая макияж на рожу так, что возникала картина не то кожной болезни, не то следов драки с мордобоем накануне. Второе было сделано ювелирно, не подкопаться. Как болезненно воспринял бы это Август раньше! И как спокойно узнал сейчас. Да, это был тест. Тест на состояние пережитости. И Август его успешно прошел. Ну а поскольку такое событие не может обойтись без изменения точек зрения на окружающий мир, то новых откровений, как приятных, так и нет, нужно непременно ожидать, хотя бы потому, что мир, некоторым образом, начал существовать без него, без Августа. Или частично без него, тут неясно, как и выразиться. Беда в том, что они, эти открытия и откровения, теперь могут показаться совершенно неинтересными.
Все ведь хорошо вовремя.


Рецензии