Попутный ветер

Мартовской ночью, сырой и промозглой, я стояла совсем одна среди рыхлых сугробов и великих могил на Ваганьковском кладбище. Над головой в кромешной тьме раскачивались деревья, любой шорох и скрип сводил с ума, и в какую бы сторону я не глядела, взгляд упирался в могильные плиты.
    Ветер, занёсший меня сюда, не был тем ветром романтики и странствий, который рвался из-под колёс пассажирского поезда «Владивосток-Москва», где в плацкартном вагоне мне пришлось провести два дня. Не был он привычным ледяным северным или долгожданным знойным южным. Нет, это был лёгкий попутный ветерок, один из тех, который часто дует нам в спину на протяжении жизни. И которому мы легко подчиняемся, даже не задумываясь о том, куда вместе с ним летим.
    В Москве я была проездом. Побарахтавшись в «волне прибоя», бушующей у железнодорожных касс, вечером оказалась на Комсомольской площади. Уныло поглядывая в сторону метро, спрятала билет на утренний поезд в сумку и растерялась. Впереди маячила перспектива ночёвки неизвестно где и непонятно как. Вот тогда-то и дохнул на меня попутный ветер из трубы репродуктора:
    - Уважаемые москвичи и гости столицы! Через пять минут от станции метро «Комсомольская» отправится экскурсионный автобус. С ним вы можете посетить исторические места нашего города и насладиться незабываемыми впечатлениями. Время в пути - шесть часов. Автобус «Икарус» ожидает вас у входа.
     Я взглянула на часы и к одиннадцати прибавила шесть. Получилось пять утра. Неплохо! Ещё через несколько минут, автобус уже мчался по ночной Москве, а я дремала, откинувшись на мягкую спинку сиденья. Но, боже, какая ж я была наивная! Не спать бы мне, а бежать без оглядки. Ибо не похоже всё это было на экскурсию, а напоминало безумный полёт во сне и тьме с редкими проблесками сознания, где я слышала примерно следующее:
    - Собор Василия Блаженного! Кто желает – может выйти. Стоянка двадцать минут.
    Разбуженная, я тревожно приоткрывала один глаз и в оттаявшее окно пыталась разглядеть великое историческое прошлое. Гаснущим сознанием замечала трёх человек, бредущих во тьме от автобуса к храму. Так продолжалось примерно до двух часов ночи, пока вдруг не услышала:
     - Ваганьковское кладбище! Оставшиеся - на выход.
    От неожиданности открылись оба глаза. А в голове промелькнуло:
     - Нет, только не это. Какой-то злой рок. Не хочу.
     Я даже не пошевелилась, но назойливый голос гида продолжал жужжать:
     - Граждане, последняя остановка, оставшиеся - на выход.
     Не поняв толком, кто такие "оставшиеся", я поднялась и вышла из автобуса. Возле кладбищенской решётки переминались с ноги на ногу пятеро. Гид был уже там. Дождавшись меня, он зажёг фонарь и открыл дверь. И, полусонная, я шагнула во тьму, в этот опасный сумеречный мир неосвещённого кладбища.
   
    ***
   
    Мир мёртвых ночью оказался зловещим. Когда внезапно из тьмы выступили контуры храма Воскресения Словущего, я струсила и с перепугу бросилась прочь, к выходу. Но опоздала. Перед моим носом калитка со страшным грохотом захлопнулась, спугнув стаю ворон и галок с колокольни, а за кладбищенской оградой вдруг тронулся с места «Икарус». И, что самое страшное, без водителя и пассажиров.
    Но даже это меня не задержало. Я с остервенением рвала ручку дверцы, пока не услышала за спиной:
     - Гражданка, ключи у меня. Не отставайте от группы, а то заблудитесь. Автобус придет за нами через час.
    Он ответил на все мои мысли, и я оглянулась. Группа людей расплылась бесформенным пятном. Меня ждали.
    Когда я вернулась, тусклый свет фонаря упал на фигуру с рупором. Я ужаснулась, а он отвернулся. Безжизненное лицо, отвратительная торжествующая усмешка.
     - Итак, коротко повторю для тех, кто не слышал, - объявил гид, - храм построен в начале девятнадцатого века по проекту архитектора Григорьева. Настенная живопись в интерьере выполнена в конце девятнадцатого века при участии Нестерова, иконостасы конца XIX, начала XX веков. А теперь следуйте за мной, и вы увидите две самые знаменитые могилы: Высоцкого и Есенина.
     Толпа теней тронулась с места. Я пристроилась в хвост. Гид что-то рассказывал, но я не слышала. Шум ветра обволакивал, ноги вязли в ноздреватом снегу, сапоги промокли и в них захлюпала вода. Что-то давило на мозг, поле зрение сужалось, голова побаливала, и в ней крутились мысли:
    "Автобус пустой.
    Пассажиры исчезли.
    Были остановки, это помню...
    Некоторые выходили смотреть. Тоже помню.
    Стоп, а назад возвращались?
    Ничего не помню. Наверное, нет.
    Надо забыть, мне показалось.
    Слишком мнительная.
    Идут - же люди и слушают.
    А он им всё рассказывает и рассказывает...
    И оглядывается на меня.
    Оглядывается и ухмыляется.
    Опять я за своё.
    Всё, хватит себя накручивать. Лучше подберусь ближе и послушаю, о чём он вещает."
    Тем временем тени уже окружили могилу Есенина. Гид почему-то охрип и, задрав на подбородок шарф и спустив на глаза козырёк норковой шапки, сообщил:
    - А рядом с его могилой похоронена Галина Бениславская, которой он не отвечал взаимностью. Через год после его смерти она пришла, села на могилу и закурила. Потом написала записку: «Самоубилась здесь, хотя знаю, что после этого еще больше собак будут вешать на Есенина. Но и ему, и мне - все равно. В этой могиле для меня все самое дорогое». Затем вытащила револьвер и выстрелила в висок. Осечка. Отметила карандашом в записке. И так ещё четыре раза. Только шестой выстрел ранил её, и она всю ночь пролежала на могиле, истекая кровью. При жизни её звали его Ангелом-хранителем. Теперь им хорошо.
     - А говорят, что вечной любви не бывает, - заметила дама в шубе из нутрии.
    - Врут, мадам, нагло врут, теперь вы ВСЁ узнаете, - загадочно пообещал гид, которого почему-то скрючило почти пополам, и как-то странно на нём заболтались брюки и дублёнка. Он уже прятал в шарф почти всё лицо, а потому очень неразборчиво промычал:
     - Все за мной! Не отставать!
    И быстро свернул куда-то в сторону.
    За ним – я.
    Потом остальные.
    Я шла, на удивление, легко. Передо мной маячила только спина гида, который беспрестанно оглядывался. По бокам мелькали деревья и памятники. Но поразительна была скорость, с которой они улетали назад.
    И тогда я оглянулась.
    И ужаснулась.
    Ни людей. Ни теней.
    Вокруг лишь бескрайнее кладбище, где со скоростью экспресса я лечу за гидом.
   
     ***
   
    Наконец, долетев до какого-то холмика, занесённого снегом, гид пропал, а я, ударившись о ствол дерева, упала на могильную плиту и потеряла сознание. Когда очнулась - услышала голоса.
    - Как же нам поступить, - размышлял мужской голос, - в таком виде её не возьмёшь.
    - Мы обещали. Он не простит, - тихо отозвался женский.
    - Душу-то только оглушило. Не отлетела она. Боюсь, ничего не получится.
    - Может, подождём?
    - Тоже нельзя. Время упустим и опоздаем. Накроют поутру могилку-то плитой. Нонче слышал, как могильщики договаривались. Ищи потом другую.
    Вспомнив, что существует поверье, по которому камень могильный закрывает вход в потусторонний мир, я задрожала. Очевидно, это стало заметно, потому как повисло гробовое молчание.
    Тем временем ветер усилился, и на моё распростёртое тело посыпались ветки вместе с клочьями снега. Спина закоченела, а ноги будто перестали существовать.
    Увидев, что я не шевелюсь, мужской голос продолжил:
     - Раз так случилось, пусть ОН к ней выйдет.
    Я разлепила чуть-чуть глаза и в тот же момент увидела два облачка, исчезающих в заснеженном холме. И опять потеряла сознание.
     В моё второе пришествие на лицо уже тихо ложились снежинки. Я открыла глаза. Между ветвями чернело низкое небо, а в ногах струилось голубоватое облачко.
     Стало страшно и веки непроизвольно сомкнулись.
    - Ну вот, опять мы вместе, моя дорогая Синица. Ещё немного времени пройдёт, и я тебя заберу.
     - Но я не хочу! Оставь меня в покое! – взорвалась я, но из горла вырвался лишь хрип.
    Синица! Как давно меня так не называли!
    Прошла целая вечность с той шальной весны, когда шёл фильм «Попутного ветра Синяя птица!». Каждый день после уроков я швыряла портфель, просила у мамы десять копеек и бежала на детский сеанс, который шёл до того дня, пока не иссякли зрители. Иногда видела там ЕГО. А после обеда садилась за гаммы. Вот тогда-то в открытое окно и летала ветка сирени вместе с просьбой-приказом:
    - Спой!
    Воображая себя Радмилой Караклаич, я затягивала:
   
    Чайки за кормой верны кораблю,
     Как ветра облакам.
     Трудно в первый раз сказать я люблю,
     Так любовь нелегка.
   
    Первая волна ещё не волна,
     Шторм придёт, погоди.
     Первая любовь легка и нежна,
     Что там ждёт впереди?
   
     Море позовёт и мне пропоёт,
     Свой заветный мотив.
     Первая любовь придёт и уйдёт,
     Как прилив и отлив.
   
     Уж не знаю, хорошо ли, плохо ли я пела, только благодарней слушателя не было. Так я сначала стала Синей Птицей, которая вскоре трансформировалась в Синицу.
   
     Саня и Синица
   
    Саню боялись и не любили все: и дети, и взрослые. Казалось, слава первого хулигана пришла к нему с рождения. И надо же тому случиться, что именно его посадили со мной за парту в тот день, для кого-то счастливый, а для меня роковой, когда я стала школьницей.
    Я не знала, как дальше жить. Отворачивалась, прятала тетрадки и отвечала односложно: да…, нет…. Правда, и он больше угрюмо молчал.
    Но это продолжалось недолго. Вскоре совместный школьный быт растопил лёд отчуждения. Потом были контрольные и сочинения, которые Саня смело списывал, и подсказки на уроках. А потом, в какой-то миг я вдруг поняла, что являюсь авторитетом для хулигана.
     Сначала это нравилось. Ко мне за помощью бегали и учителя, и родители, и соседи. Но в старших классах всё переменилось.
     Я по уши влюбилась в другого мальчика, который даже не глядел в мою сторону. И в этом был виноват Саня. Его обожание превратилось в фобию, а моя дружба незаметно переросла в ненависть. Отделаться от Сани было сложно. С упорством маньяка он сопровождал меня всюду. Но однажды, проследив за моим влюблённым взглядом, он вдруг сказал:
     - Знаешь, Синица, похоже, у нас с тобой разные пути. Я кивнула, подумав про себя «наконец-то свершилось!» А Саня, усмехнувшись, добавил:
    - Но в какие бы разные стороны мы не пошли – обязательно встретимся.
    После школы он попал в тюрьму, а я выскочила замуж за первого встречного, с которым тут же и разошлась.
    Казалось, на этом история про Саню и Синицу должна закончиться. Но не тут-то было.
    Отсидев срок, Саня вышел на свободу, когда в нашу жизнь уже врывались роковые девяностые.
    Вот тогда-то в моей квартире и задребезжал звонок…
    Как и несколько лет назад за окном улыбался май. Дурманящий запах сирени плыл волнами в прозрачном воздухе, а комнату заливало солнцем. Я подошла к двери. Хотела спросить:
     - Кто?
    Но почему-то передумала. Минутку постояла, прислушиваясь к тишине. И открыла.
    Саня. Я почему-то и не удивилась, и не поздоровалась. А лишь, молча, разглядывала. Это был он, и в то же время - не он. Те же светлые вихры, но аккуратно приглажены, та же худоба, но вот глаза… Глаза другие. Весёлых, вечно стреляющих по сторонам глаз, уже не существовало. А в этих появился сквозняк, и не было даже намёка на улыбку. Одежда дорогая и безвкусная: малиновый пиджак с цветастой рубашкой. Рядом стояли два накачанных кинг-конга. Окинув мрачным взглядом мой застиранный ситцевый халат, Саня поинтересовался:
     - Так и будем стоять в дверях? Может, пригласишь?
    - Зачем?
     - Ну, всё же одноклассники. Посидим, вспомним былое. А это тебе.
    И он вытянул из-за спины букет сирени.
     - Ты не меняешься, Саня. Мою, что ли, обломал? Хорошо, проходи.
    Кивнув кинг-конгам, Саня переступил порог и оглядел комнату. В ней мало что изменилось. Всё так же каждый час выскакивала кукушка из массивных старинных часов с тяжёлыми гирями, а у стены скучало пианино. На нём-то и задержался Санин взгляд, и, как мне показалось, там мелькнуло что-то тоскливое.
    - Сыграешь?
     Я не ответила. Просто, молча, открыла крышку.
    -Чайки за кормой верны кораблю
    Как ветрам облака…
    Но дальше не смогла. Крутанулась на вертящемся стуле.
    - Ты зачем пришёл-то?
     - Выходи за меня. Я не умею говорить красиво. Ты - единственная. И у меня никого, кроме тебя, нет.
    Я знала, что его родители умерли в нищете. Их похоронили соседи, собрав с миру по нитке жалкие крохи. А его даже не было на похоронах. Как не было вообще в городе. И только через какое-то время на могилах возникли помпезные памятники и чёрная кованая цепь.
    Нельзя сказать, что я не догадывалась, зачем он здесь, но, тем не менее, предложение застало врасплох и привело мысли в беспорядок. Не будь этого, разве бы я не уловила тот ветерок, который неожиданно задул мне в спину, подталкивая в неизвестность?
     Но одиночество, весна, и та другая, неведомая жизнь, которую на блюдечке преподнёс Саня, затмили разум. Правда, проскользнули какие-то невесёлые мысли, что он бандит. Но это были тогда всего лишь слухи.
     - Хорошо. Я согласна. Только не жди от меня африканских страстей. Я на них неспособна.
    Он подошёл и взял моё лицо в ладони.
     - Африканские страсти не нужны. Мне нужен тёплый дом и близкий человек. Мне нужна ты, Синица.
   
     ***
   
    Прошлое восстало как призрак, едва он заговорил. Открывать глаза не хотелось, но я превозмогла страх. Снежинки по-прежнему падали на лицо, не тая. А сизое облачко колыхалось уже над головой.
     - Сейчас увидишь мои владения, Синица. Но пока ты здесь временно. Душа ещё не готова. Но я уверен - останешься.
    После этих слов неизвестная сила оторвала меня от плиты и подбросила ввысь. И я вдруг запорхала над кладбищем. А внизу, на могильной плите, увидела ещё одну себя.
    Моя новая сущность была словно соткана из тумана. Таким же был и Саня. А также множество других теней. Они летали над кладбищем, как толпа на Арбате в праздничный день.
     - Когда начнёт светать, мы уйдём назад, - заметив моё удивление, пояснил Саня,- редко кто остаётся. Только, если люди просят о помощи. Либо, наоборот, нужно их наказать или забрать с собой. Ночь – царство мёртвых, а день – живых.
    - Зачем вы здесь?
    - По разным причинам. Обрати внимание, одни тени светлые, а другие почти слились с ночью. Светлых мало. Они покидают рай не слишком охотно. Только затем, чтобы помочь. Видишь, тень - это бывший протоиерей Валентин Амфитеатров. Вон его могилка. Там и сейчас кто-то молится и просит о помощи.
     - А тёмные?
     - Тёмные из преисподней.
    - Значит и ты?
    - Да. Там не так уж и плохо. Ты удивишься, когда узнаешь.
    - Но я не хочу ТУДА.
    - Не смеши. Ты не найдёшь и двух отличий от своей жизни. Лишь климат другой. ТАМ всегда жарко.
    И Саня засмеялся. Но как-то нехорошо. Я бы даже сказала - злобно.
    Летать мне нравилось. С высоты земля казалось такою, как на экране кинотеатра, если сидеть в первом ряду в тёплом зале.
    И началась эйфория. Безумное ощущение лёгкости, простора и восторга. Я кувыркалась, подскакивала, камнем падала вниз. Тени расступались, а Саня смеялся.
    Потом мы полетели прочь от кладбища. И под нами размахнулся мегаполис. Эта чёрная бездна с огненными ручьями автострад и с диким блеском иллюминаций.
    - Вот он, мой ад. Я живу и работаю здесь, - прокричал Саня,- но только живые об этом не знают.
    Потом мы вновь запорхали над кладбищем. Над тем местом, где когда - то убили Саню и где он стрелял... в меня.
   
     Саня и Синица
   
    А случилось это через пару лет после свадьбы.
    Вообще-то я сидела всегда дома, если он ехал по делам. Но в тот день, он как-то странно посмотрел в мою сторону и приказал:
    - Собирайся. Мне нужно в Москву. И ты поедешь со мной.
    И опять, я даже не подумала противиться, хотя в этот раз явственно ощутила шелест попутного ветра за спиной. Ведь заныла душа, затосковало сердце. Мелькнули и пропали нехорошие мысли. Одним словом, ехать не хотелось. Почему бы не прислушаться к внутреннему голосу и не сказаться больной? Так нет. Я постаралась успокоиться и отмахнулась от дурных предчувствий. И через час уже мчалась в бумере по московскому тракту в сопровождении трёх иномарок и взвода вооружённых кинг–конгов.
    Когда замаячило Ваганьково, солнце исчезло, мазнув по небесам кровавым цветом. Позади осталась пыльная дорога, прощальная желтизна августовских полей и таинственный сумрак перелесков. Впереди лишь мрачный погост, да кладбищенские липы и тополя с шумом, прохладой и тревожным карканьем ворон.
    Мы пробирались в медвежий угол – к оврагам Ваганьковского ручья.
    В старину это был даже не ручьей, а речка Студенец, левый приток Москвы-реки, вытекавший из родничка с чистой, студёной водицей. И славилась та речушка на всю белокаменную. А рядом раскинулось по холмам сельцо Ваганьково, куда свезли из царских палат псарей, да комедиантов (ваганов). Бойкое то местечко было, да весёлое. Гулял здесь до упаду московский люд.
    Гулял до той поры, пока беда в ворота не постучала. И была та беда черна и страшна, а потому Чумой называлась. Вот тогда-то по указу Сената и стали свозить мёртвых в Ваганьково и хоронить в братских могилах. Так появилось кладбище. Ручей же ушёл под землю, оставив овраги. И закрепилась со сталинских времён за теми оврагами зловещая, дурная слава.
    - Саня, зачем мы здесь?
    - Стрелка.
    - Почему на кладбище?
     - Кто останется в живых - тот закопает погибших. Если не договоримся. Таков уговор.
    Саня скосил глаза и, увидев, что я затряслась, успокоил:
     - Не трусь, Синица. Я же не идиот. Это московские, очень серьёзные люди. Им надо уступить.
     - Саня, ты никогда мне не рассказывал про свои дела. А сегодня почему-то взял с собой.
     Он усмехнулся и вытащил револьвер.
    - Плохо же ты меня знаешь, Синица.
     - Саня, догадалась. Я – единственная.
    Он грубо схватил за руку.
     - Да. И ты будешь со мной всегда и везде. В горе и радости. В раю и в аду. Сегодня всё слишком серьёзно.
    - Ты ненормальный, Саня.
     Он сжал мои пальцы.
    - Больно. Пусти.
    - Вот также и мне.
    На дне оврага стелился туман. Плотные, зеленоватые клубки медленно раскручивались.
    Кинг - конги обшарили всё что можно, но вокруг - ни души.
     «Туман какой-то странный» - мелькнуло, - «и почему-то только в этом овраге».
    Я всегда была наблюдательна. Но никогда не умела делать выводы. Так и сейчас. Саня же думал о предстоящей стрелке и ничего подозрительного не замечал.
    Пригорок, на котором мы стояли, зарос заячьей капусткой, как лицо бородой. Рядом тянулся на волю тополь. Где-то внизу бродили кинг-конги. И вдруг они стали исчезать. Один за другим. Туман поглощал кинг-конгов, как королевская кобра кроликов. А Саня увидел это слишком поздно.
     - Стойте, скоты безмозглые!
    Размахивая револьвером, он бросился вслед, пытаясь остановить. Но не сумел, запутавшись в тумане. А дальше, как в немом кино.
    Выстрел. Свист пули. Треск раненого тополя за моей спиной. Зелёные облака у ног.
    И тогда я очнулась.
    И перекрестилась.
    И зашептала:
    - Отче наш, иже еси на небеси.
    - Да святится имя твоё…
    Туман вдруг задрожал и замер. Попятился назад. В овраге обнажилось дно. И ни тумана, ни кинг-конгов, ни Сани.
   
     ***
    
    Овраг, заваленный грязным снегом и прошлогодней пожухлой листвой, убегал куда-то за кладбище.
    - Нам пора. Скоро рассвет, - твёрдо произнёс Саня, - но душа твоя не отлетела, как я того желал. Поэтому, войдёшь по-другому.
     - Куда? Как? – испугалась я.
     - Ты уже знаешь.
    В мгновение ока я оказалась внизу на знакомом пригорке. Рядом шумел голыми ветками раненый тополь. А Саня пропал.
    И вот, стою я совершенно одна среди рыхлых сугробов и великих могил, пытаясь осмыслить случившееся. Но не тут-то было.
    Внезапно, как и тогда, в овраге заклубился зеленоватый туман, который быстро начал подниматься и подползать к моим ногам. И как только он стал выше тополя, открылся коридор, из которого вышел Саня.
    Я потрогала его. Он был живой: из плоти и крови. Такой же, как и много лет назад, молодой, светловолосый и красивый. Заметив моё недоумение, Саня рассмеялся.
     - Ты ж не видела меня мёртвым, Синица. Тени лишь те, что умирают. Туда можно уйти и живым, но лишь немногие находят вход. И знают выход. Пойдём же скорее. Скоро запоют петухи. Некоторые ненормальные москвичи разводят кур на балконах.
    И он протянул мне руку.
    И я подала свою.
    Но тут вскрикнул петух и трижды ударил колокол.
    И я вздрогнула.
    И перекрестилась.
    И зашептала:
     - Отче наш, иже еси на небеси
     - Да святится имя твоё…
    И вдруг услышала:
     - Уважаемые пассажиры и гости столицы. Мы прибыли на Комсомольскую площадь. Наша экскурсия закончена. Просьба освободить салон.
    Я открыла глаза. В широких окнах брезжил синий рассвет. Пассажиры зевали, и протирая глаза, вяло двигались к выходу. Некоторые уже бежали к метро.
    - Вот оно что! Оказывается, я спала.
    Схватила сумку и с облегчением выскочила. Холодный воздух ударил в нос. Скоро поезд. Прощай Москва. И спасибо за науку. Не забыть теперь о попутном ветре!
    Пыталась махнуть на прощанье рукой. Но с трудом разжала пальцы. На холодной ладони смятая гроздь. Сирень! Привет от Сани.
Чайки за кормой верны кораблю...
     - Я жду, Синица! – шепнул прохожий.
   


Рецензии