Нирвана

               
               

Та зима начала девяностых выдалась особенно лютой и страшной.  Банды делили город, как дети праздничный пирог.
Наша Садовая улица к семи часам вечера становилась тёмной и безлюдной. Редкий прохожий, опасаясь шальной пули, втянув голову в плечи, перебежками добирался до  дома.  Окна моей квартиры  располагались во втором этаже, и как раз напротив их,  взорвали иномарку.  Погибло трое. Я их знала.  Это были:  бывший сосед, бизнесмен Вовка, его любовница и шофёр.
Не  могу сказать,  что кто-нибудь, кроме родных, о них  горевал. Скорее наоборот, когда Вовкины  дружки поставили стол с водкой и закуской прямо на улице,  рядом с учреждением, где я трудилась, наши мужики периодически стали исчезать с рабочего места, возвращаясь через полчаса весёлыми и довольными. Так продолжалось неделю. Начальство закрывало  глаза, потому что зарплату давно не платили, и все  хотели есть. Постоянно, каждую минуту.
У женской части коллектива  были свои тихие радости. Дождавшись, когда вырастет очередь у  ларька, принадлежавшего хлебозаводу, мы немедленно посылали гонца.  Купив две-три буханки ржаного хлеба, ещё горячего и источающего невозможный аромат, резали длинным, острым ножом  на толстые, равные ломти и осторожно посыпали  чёрной солью.
Чёрная соль! Секрет её приготовления знала я одна.  Он родом из весёлого, свободного, озорного, сказочного детства в костромских таёжных  лесах! Рецепт передавался из поколения в поколение и сохранился только в этой русской глубинке.  Я научилась её готовить от  бабушки. Как сейчас, вижу её доброе лицо, когда мы, всей ребячьей толпой вваливались в  скромный домик с резными окошками. Поесть было вечно некогда, и, схватив куски, посыпанные чёрной солью, мы уже через минуту мчались по своим делам,  на ходу расправляясь с ними.  Она готовила чёрную соль с пряными травами: душицей и мятой. Смешивала их с  крупной солью и замоченным ржаным или бородинским хлебом, либо квасной гущей, а затем пережигала на берёзовых дровах в русской печи.  После такой обработки и просеивания  соль приобретала целебные свойства и удивительный вкус.
Угостив однажды  коллег,  которые в первый раз попробовали этот деликатес, я стала вечным его производителем и поставщиком.
Итак, посыпав ржаной, в мелких ровных дырочках, с тёмной хрустящей корочкой и изумительным запахом  хлеб,  слоем блестящих, жгуче-черных  кристалликов, мы вонзили  ещё молодые, крепкие зубы в запашистую мякоть.  И, с нескрываемым наслаждением, растягивая удовольствие,  медленно  откусывали кусочек за кусочком, а по комнате плыл густой  аромат свежевыпеченного хлеба, смешанный с особым, ни на что не похожим запахом, чёрной соли и душистых трав.
Шли дни, а денег всё не было. Некоторые уже падали в обморок прямо на рабочем месте. Вот и я,  тоже, едва вползла на второй этаж.  Малознакомая бухгалтерша, взглянув в моё  опрокинутое лицо и ввалившиеся глаза, догадалась:
- Ты голодна? Сколько дней?
 Я не ответила, но  молчание сказало больше. На следующий день  возле  стола оказалась  сумка.  А в ней картошка, подсолнечное масло и хлеб.   
Наконец,  получив зарплату, я бросилась на рынок.
В самый пик шоковой терапии, главный рынок города был завален продуктами. Зажав в кулаке деньги, я недоумённо смотрела то на них, то на немыслимые цены.  Сквозь дебри беспорядочных мыслей, медленно  пришло понимание простой, как мир, истины.  Нечеловеческое противостояние голода и еды замутило сознание и обрушило  душевный покой.  Голова закружилась, и, так ничего не купив, я устремилась к выходу. 
Я бежала, а навстречу  летели, расплывающиеся в волнах внезапных слёз и распадающиеся на отдельные фрагменты, апельсины, тележки, прилавки и  людской поток, обтекающий  по бокам.
Нет, так жить нельзя, так невозможно… Решение  пришло тотчас и ужаснуло предстоящим. Так ужасает нож в руках убийцы, так поражает камень,  брошенный из-за угла.
Уже на следующий день я стояла перед Главным Буржуем города, чьи торговые точки облепили каждую улицу и площадь,  словно мухи жёлтую липучку. Им оказался обычный,  просто одетый, парень с  симпатичным,  неулыбчивым лицом.  Отбросив пятернёй, упавшие на глаза русые волосы,  он с придыханием процедил:
- Ну,  чё  вы все сюда прётесь?  Ведь здесь не работа, здесь крематорий! Кре-ма-то-рий! Я даже мужиков сюда не беру. Не выдерживают. А только баб.  Русские бабы это ломовые лошади.
Я молчала, ибо  наступив ногой на собственное горло, вошла в нирвану.  Боль, унижение, страдание, как нравственное, так и физическое, перестало  существовать. Я всё слышала, но  будто издалека.
Его серые  глаза смотрели холодно и оценивающе.  Через минуту во взгляде проснулась ирония.  Ясно. Моя хрупкость и интеллигентность не соответствовали критериям  отбора.
- Ладно, работай, если хочешь, а там посмотрим. Люська!- крикнул он,- вот тебе кадр.Принимай.
 Невесть откуда выпрыгнула маленькая, шустрая девчонка  лет восемнадцати, с весёлыми и сияющими карими глазами. С этого момента время вдруг остановилось, затем сгруппировалось и вновь потекло, но в другую, неведомую сторону.
Первый  день в нирване стоит того, чтобы  рассказать подробно.
Пока мы с Люськой, поёживаясь от мороза, тащились за грузчиками, которые, как бурлаки,  тянули из последних сил по нечищеной зимней дороге  телегу с двадцатью банановыми  коробками, в которых лежали книги, она шептала наставления:
-Ты, главное, не бойся, я сейчас поставлю цены выше на несколько книжек, иначе не будет зарплаты, ведь недостачи здесь постоянно.
- Если попадёмся, бери всё на себя.  Много не дадут, у тебя ж ребёнок. Ничего страшного.  восьмого марта одна попалась, так  условно дали, двое детей у неё. Правда, с работы выгнали.   Ну, да ещё где-нибудь найдёт.
- Бандиты тут приходят, налоговая шерстит, санинспекция,  торгинспекция, администрация, милиция и ещё много всяких разных…
- А по пятницам у нас ревизия. Тебе не повезло. Сегодня пятница.
- Слушай, отпусти, у меня температура, ну пожалуйста!
Я,  молча,  кивала, и как только мы оказались на месте, Люська исчезла.
Торговая точка находилась в центре города, и весь день, мимо меня, текла непрекращающаяся людская река.   Зрение  выхватывало из толпы знакомые лица, их  удивлённые, жалостливые, брезгливые и даже злорадные взгляды. Обострённый слух улавливал  свистящий шёпот: « диссертация»,  «бросила науку», «торговка с кандидатской»  и другую мерзость такого же рода и свойства.
Книги  никто не брал,  и я замерзала.  Мороз свирепел, из носа текло, но я не чувствовала.   Ближе к вечеру  сообщили, что я последняя в очереди на ревизию.  К  девяти часам на проспекте уже никого.
Стою одна, вокруг  темнота и вселенский холод. Но, ни чувств, ни ужаса, ни страха. Я бесконечно далеко отсюда. Я в нирване.
Десять, одиннадцать, двенадцать часов ночи -  стою. Я стойкий оловянный солдатик и буду стоять до конца.
В половине первого меня, наконец, забирают на склад. Пока благодатное тепло разливается по всем окоченелостям, пока слипающиеся глаза пытаются хоть что-то увидеть, а дремлющее сознание – понять, все двадцать банановых коробок с книгами пересчитывают, вбивают данные в компьютер, и объявляют результат - недостача.
Но мне уже всё равно, в два часа ночи  добираюсь домой,  и – спать. В шесть утра - опять на складе.
Через неделю – другую такой работы, местные бомжи  приветливо машут  рукой, приглашая разделить, найденную на помойке,  коробку с апельсинами. А люди в транспорте стараются держаться подальше от худого, жалкого существа в старой,  искусственной шубёнке, огромных валенках с калошами и отсутствующим взглядом синих глаз.
Дни шли медленной чередой, не меняя ничего в  жизни.  Но:
Ранней весной, когда холод ещё не ушёл.
А горячие солнечные лучи уже топили сугробы, превращая их в  ручьи и необъятные лужи.
Когда валенки стало одевать невозможно.  И еле живые сапоги, после трех дней работы, стали промокать, издавая странные всхлипы и чавканье.
Тогда Главный Буржуй, после очередного собрания и разноса (а он их любил!), вдруг сказал,  не глядя в мою сторону:
- Кому нужны хорошие сапоги? Я их уценил до половины закупочной стоимости. Там есть небольшой недостаток, но это отличные сапоги из натуральной кожи!
К тому времени фирма, кроме книг, торговала всем, что приносило прибыль. Он вытащил сапоги и опять принялся  хвалить. Я сжалась и молчала, хорошо понимая,  для кого   старается.  Не дождавшись  ответа, Буржуй бросил сапоги на стол  и, не взглянув в мою сторону, вышел.
Вот и весна прошла. Лето жизнерадостно брызнуло солнцем.  Ливневые дожди и грозы смыли  грязь с дорог и тротуаров.  Потихоньку и  я приходила в себя, всё чаще выпадая из нирваны.
А когда выпадала,  ловила себя на том, что любила смотреть на Главного Буржуя и смеяться над его шутками.  Не боялась разносов и полюбила даже эту работу.
И вот наступил тот день, вернее вечер, неотвратимый, как удар судьбы.
Он был спокойным и тёплым, расслабляющим и не располагающим к веселью. Я стояла на набережной и смотрела на теплоходы.  Близость реки пробуждала забытые желания. Ветер подстёгивал воображение, унося его на недосягаемую высоту. Неопределённость и обрывочность мыслей притупляло сознание, принося долгожданный отдых и покой.
Но,  в  полусумраке моего бытия, неожиданно прозвучал вопрос:
- Тебе по жизни кто обязан?
Я повернула голову. Он стоял рядом, и в  глазах стыло ожидание.
- Да, - не поняв вопроса, ответила я.
Дальше было всё, что предначертано.
Не было Ниццы  с  Английской набережной, галечным пляжем и бирюзовым морем в бухте Ангелов.
Не было Парижа  с Эйфелевой башней и Лувром, с речными прогулками по Сене и завтраками в маленьких уютных кафе.
И  уже никогда не было рядом его.
И  лишь однажды   был  океан,  и ветер, бьющий в глаза.  А ещё был шторм.   И, когда волны поднимались всё выше и выше, а  разбуженный океан устраивал бешеные пляски, я кричала ему:
- Прощай, Нирвана!
А из тёмной бушующей бездны доносилось:
-Встречай, встречай…

                ***

Главный Буржуй  не знал, что случилось с синеглазой работницей.  Она странным образом исчезла, даже не уволившись. Некоторое время заноза в сердце мешала  жить,  но обиженное  самолюбие богатого и красивого, не позволяло выяснить детали.  А ежегодный приток  молоденьких продавщиц  отвлекал и развлекал.
Не прошло и года, как он и думать о ней забыл.  Огромный бизнес рос и расширялся Ежедневные стрессы,  головная боль о том, как сохранить и приумножить,  уйти от налогов, во что вложиться  не оставляли места для романтических переживаний. Товарно-денежный оборот всё время держал в напряжении: купить, привезти, продать, опять купить, опять привезти и опять продать. 
В итоге он устал. И, не мог уже видеть  эти бесконечные Камазы с товаром,  склады, накладные, продавцов, грузчиков, шофёров, уборщиц,  дворников, бухгалтеров и кадровиков. Каждый рвал на части,  каждому  было что-то нужно.
  Московская «крыша» приказала долго жить. И, хотя время малиновых пиджаков прошло безвозвратно, бизнес, как и прежде, жил «по понятиям».  В этом смысле ничего не изменилось, и нужно было либо искать новую «крышу», либо сворачивать на обочину.
И, тогда, главный буржуй решился. Он прикрыл надоевшую  торговлю, сдав в аренду многочисленные магазины, и ушёл в недвижимость.  Переехав в Испанию,  изредка приезжал,  чтобы купить понравившееся здание.
Гостиница «Версаль» на проспекте давно уже была на примете.  Старинный трёхэтажный особняк, построенный в девятнадцатом веке купцом Ситниковым, стоял на перекрёстке двух самых проходных улиц.  В нижнем этаже его располагались магазины, а в верхних двух - гостиница и офисы арендаторов. 
Он так хотел купить, что  забыл  осторожность. Сделка совершилась мгновенно, а через некоторое время выяснилось, что нужен капитальный ремонт.  Буржуй призадумался:
«Денег уйдёт прорва. Здание - памятник архитектуры и  потребуется реставрация. А что аренда? Этот ремонт она оправдает через двадцать лет».
Такое положение вещей не устраивало. И Буржуй махнул рукой:
« Чёрт с ним! Сдам покуда, а когда оправдает затраты – избавлюсь».
Поручив управляющему вести дела, он сел на самолёт и укатил в Испанию.
Прошло десять лет.  Главный Буржуй  приезжал на родину всё реже и реже, только для того, чтобы купить очередной объект. Он был доволен судьбой и находился в том прекрасном возрасте, когда родные места не вызывают ещё ностальгию, а напротив,  кажутся жалкими, и даже убогими, по сравнению с красотами остального мира. 
 Жизнь на берегу моря изменила его как внешне, так и внутренне, заставив взглянуть на буйное прошлое под другим углом. Поэтому в  загорелом и спокойном мужчине, трудно было узнать того паренька в рваных кроссовках и мятых джинсах, ворочавшего в девяностых миллионами.
Правда, одно обстоятельство  тяготило. Он, как и прежде, был свободен.  Калейдоскоп коротких связей, столь привлекавший его в молодости,  начал рассыпаться и тускнеть. А поводом к тому стали довольные лица приятелей, пытавшихся глупыми анекдотами и бравадой, скрыть тихое, семейное счастье.
И тогда, он стал замечать, что пристальнее вглядывается в женские лица, надеясь встретить,  наконец, ту - единственную.  Но время шло.  Одно разочарование сменялось другим.  А по ночам всё чаще снились те синие глаза из прошлой жизни...
В этот приезд он решил заняться «Версалем», который всё сильнее и сильнее разрушался. Управляющий уже замучил звонками об очередном падении кирпичей, либо возгорании старой проводки.
Был конец апреля. Чистая синева неба отражались в прозрачных  лужах. Яркий весенний день радовал  божественным теплом.
Буржуй  шёл привычной дорогой мимо  старого храма «Утоли мои печали»,  сказочной красоты миниатюрной  копии храма Василия Блаженного. У консерватории свернул на многолюдный проспект и, не спеша,  направился к гостинице.
Жёлтое, с грязными потёками здание, было в плачевном состоянии.  Сгнившие рамы и отбитая лепнина  придавали  затрапезный вид.  А внутри дела обстояли ещё хуже.   Управляющий долго водил его по всем закоулкам и помещениям,  пока в третьем этаже они не наткнулись на неприметную дверь.
- А там кто?
- Программисты арендуют, ничего особенного.
- Пожалуй, зайдём.
В крошечной комнатушке, метров шесть, стояло два компьютера. За одним из них сидела худенькая женщина.  Не обращая внимания на арендатора, буржуй принялся разглядывать потолок, стены, затем единственное зарешеченное маленькое оконце и, уже направившись к выходу,  женщину.  Что-то знакомое почудилось ему в этом мгновенно побледневшем лице.
Синий взгляд вдруг обжёг и пронзил сердце. Так ударяет молния в сухое дерево. Так обжигает  ветер в сорокаградусный мороз.
 Через мгновение  он понял: «Да,  та самая, ошибки быть не может».
И он пошёл к ней, преодолевая невиданное сопротивление пространства, миры, галактики, часы и годы.
 Исчезло время.
Исчезло всё, кроме этого, пригрезившегося во всех снах, лица.
Этой, врезавшейся в мозг фигуры.
Этого синего, разлившегося кругом, света.
Этих нежных, с тонкими запястьями, рук.
Управляющий попятился и поспешно вышел. Синеглазая и Буржуй остались одни. Так кто же сказал, что вечной любви не бывает? И когда, наконец, отрежут лгуну его глупый язык?
Едва минуты неловкости прошли,  Главный Буржуй спросил:
- Где ты была эти годы?
- Поверь, это долгая история. И её тяжело вспоминать. Если хочешь, возьми дневник.
  И  протянула небольшой блокнотик.

***
               
              Из  дневника Синеглазой
 
…рак развивался медленно, а поразил внезапно. Так поджидает убийца за углом. Так  нападает рысь в глухом лесу. Лечение, семь кругов ада, не помогало. Мне становилось  хуже, но надежда, это призрачное облако души, ещё не улетала.
Пока страдала разрушенная плоть, сознание перемещалось в нирвану. Тогда пришёл черёд реанимации. Наконец, боль отступила, пространство и время перестали существовать. А из глубинных пластов памяти накатывалось забытое:
- Отче наш, Иже еси на небеси! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое,
да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли…
Однажды ранним утром,  зашла  медсестра, чтобы поставить капельницу.  Она была чем-то похожа на Люську и так взволнована, что инструменты валились из рук.  Быстро воткнув в вену иглу и схватив мобильник, девчонка убежала, даже не посмотрев в мою сторону.
Когда за ней захлопнулась дверь, я перевела взгляд на резервуарчик, заполненный лекарством. В его нижней части зияла пустота. В вену тёк воздух, и счёт шёл на мгновения. Я замерла от ужаса, а из подкорки всплыло:
- О Пресвятая Дево, Мати Господа Вышняго, Заступнице и Покрове всех, к Тебе прибегающих! Призри с высоты святыя Твоея на мя, грешнаго, припадающаго ко пречистому образу Твоему; услыши мою теплую молитву и принеси ю пред Возлюбленнаго Сына Твоего, Господа нашего Иисуса Христа; умоли Его, да озарит мрачную душу мою светом Божественныя благодати Своея, да избавит мя от всякия нужды, скорби и болезни, да низпошлет мне тихое и мирное житие, здравие телесное и душевное, да умирит страждущее сердце мое и исцелит раны его,  да наставит мя на добрая дела, ум мой  от помышлений суетных, да очистит…
Внезапно, в белом проёме двери, явилась женщина в белом.  Сквозь туман исчезающего сознания, я видела, как она рвала трубку капельницы.  И  уже проваливаясь в темноту, услышала:
- Ты будешь долго жить. Но есть условие: забудь о нём.
Едва очнулась, начался обход. В палату вошёл профессор Рябинин в окружении студентов- медиков.  Это был коренастый  мужчина с седеющими висками и весёлым взглядом оптимиста.
Оказавшись возле моей кровати, он некоторое время недоумённо переводил взгляд с  трубки на меня, и с меня на трубку. Наконец, его осенило.  Профессор взял другую такую же трубку и попытался её порвать. Но не тут-то было.  Она не поддалась.
- А ну, Гаврилов, давай вместе!
 Высокий студент схватил крепкими пальцами другой конец трубки и потянул на себя.  Но, даже это не помогло. Как они ни старались, трубка осталась целёхонька.
Рябинин повернулся ко мне:
- Кто это сделал?
- Не знаю,- прошептала,- женщина в белом.
Он выстроил перед  кроватью всё отделение реанимации и, тыкая пальцем в очередную особь, спрашивал:
-Эта?
-Нет.
-Эта?
-Нет
Той женщины в белом, среди них не было.
Следующим утром я пошла на поправку. Мне выпал шанс один из тысячи: жизнь после рака.  Больные радовались. Чудесное выздоровление давало  надежду.  И только профессор Рябинин был задумчив.
 А по ночам мне снился шторм. И, когда волны поднимались всё выше и выше, а  разбуженный океан устраивал бешеные пляски, я со скалы кричала:
- Здравствуй, жизнь!  Прощай, нирвана!
А из тёмной бушующей бездны неслось:
-Встречай, встречай….

                ***

В вербное  воскресенье  деревья уже тонули в нежно-зелёной дымке. Но холодный  северный ветер, предвестник весеннего очищения,  гнал рваные облака  и не давал листве распускаться.
Я шла, нет, летела, на работу, где остались кое-какие незавершённые  мелочи. А вокруг  сверкала свежими красками пёстрая акварель весны: просветлённые праздничные лица  с мохнатыми веточками вербы,  детский смех, шальные глаза влюблённых, глухой шум толпы. Приливами накатывались волны счастья, то поднимая на гребень радости, то бросая в пропасть сомнений.
А опустил на грешную землю только экран монитора. Предстояла скучная, рутинная работа, которую совершенно не хотелось делать. В голову, вместо неё, лезли воспоминания.
Вот я после больницы.  Бреду по проспекту с едва отросшими волосами, а в висках  стучит:
-Уехал! В Испанию. Больше не свидимся. Зачем тогда жизнь? 
В то тяжёлое время я мало плакала, но много спала.  Не оттого, что выздоравливала.  А оттого,  чтобы там, на границе реального и нереального, сознательного и бессознательного,  встречаться с ним  опять и опять.  Иногда это срабатывало. Я разговаривала, но никогда не видела лица.
Через пять лет я по-прежнему ходила той  самой дорогой,  надеясь на невозможное.
- Пусть редко, но ведь должен приезжать. Мне хотя бы  одним глазком, лишь на секундочку увидеть…
А через десять лет все надежды умерли.  Вместо них, холодной змеёй, вползла тоска.  Я уже не искала встреч, а только работала. Работала, работала, работала…. И опять работала.
Буржуй уже не приходил во сне. Но поздней ночью, в час, когда всего сильнее одолевают мысли, на границе между сном и явью, словно кто-то шептал:
- Люди как кометы,  летят через бездну космоса. И каждый - по своей орбите. Они пересекаются лишь однажды. Все реки текут.
Потом я засыпала, а утром начинался новый день.  Такой же, как и предыдущий. Как все эти сто лет одиночества…
Наконец,  моя работа стала подходить к логическому завершению, а  мысли к недавним событиям.
«Нет на свете счастья. Но есть его предвкушение.  И сейчас, через какие-то минуты, мы уедем отсюда в другой мир.  И будет у нас на двоих одна Ницца  с  Английской набережной, галечным пляжем и бирюзовым морем в бухте Ангелов,  Париж  с Эйфелевой башней и Лувром, с речными прогулками по Сене и завтраками в маленьких уютных кафе,  Атлантический океан, яхта и ветер, бьющий в глаза.  А ещё будет шторм».
Я нетерпеливо посмотрела на часы. Пора выключать компьютер. Скоро он будет здесь. Дорожная сумка стояла у двери, загораживая проход. Всё, пора. Сейчас пойду на улицу.   И опять уткнулась в монитор, завершая работу.
Внезапно чёрное облако горящего пластика пронеслось за окном, а в воздухе запахло гарью.
«Опять загорелась проводка»,- мелькнула мысль, зарождая тревогу. И, хотя такое явление было в гостинице  не редким, на этот раз почему-то защемило сердце. Я обернулась. В белом проёме двери стояла та женщина в белом и манила  рукой. Она что-то говорила. И я скорее догадалась, чем услышала:
- Ведь тебя предупреждали.
В коридоре раздался грохот и её не стало.  Рванув к выходу, я сшибла сумку. А распахнув дверь, обмерла. Всюду бушевал огонь, в проход падали обгоревшие деревянные балки. Чёрный удушливый дым  стелился под потолком и полз ко мне.
Путь на свободу был отрезан. Я оказалась в мышеловке. Прикрыв дверь, на ватных ногах, подошла к зарешеченному окошку. Прижалась лицом к запылённому стеклу.  И сквозь ад горящей крыши,  разглядела:
Как подкатила иномарка, из которой выпрыгнул Главный Буржуй и, кинув в сторону охапку белых цветов, бросился к подъезду.
Как ветер подхватил мои любимые ромашки и бросил под ноги людей и колёса автомобилей.
Как несколько человек удержали его,
Как  затолкали назад, в машину.
Когда иномарка умчалась, я медленно сползла вниз.  Удушающий дым был уже всюду и разъедал глаза. Я начала задыхаться, захлёбываясь кашлем. И это было страшно.  Вскоре дымом заволокло всю комнату, ничего нельзя было различить, кроме белого проёма двери.
И, тогда я подползла к нему.
И, перекрестилась.
И не было:
Ниццы  с  Английской набережной, галечным пляжем и бирюзовым морем в бухте Ангелов.
Парижа  с Эйфелевой башней и Лувром, с речными прогулками по Сене и завтраками в маленьких уютных кафе.
Атлантического океана, яхты и ветра, бьющего в лицо.
А была лишь белая дверь, за которой бушевал огненный шторм. И, падая в его смертельные волны, я прошептала:
- Иду к тебе. Встречай, Нирвана!
А из огнедышащей  бездны неслось:
-  Прощай, прости...


Рецензии
Нет слов! Потрясена!...
В 90-е окунули прямо натурально! Жестокая реальность и мистификация - автору не откажешь в тонкой душевной организации.
Читалось на одном дыхании - выдохнула на последней строчке.
Спасибо!

Надежда Первушина   28.09.2017 13:45     Заявить о нарушении
Спасибо, Надежда.)))

Мэри Стар   28.09.2017 16:48   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.