Без грязи и болтовни

Антон одним прыжком перемахнул через талую лужу, развернулся и протянул руку Лизе, красивой девушке в коротком пуховичке, оставшейся на другом берегу. Она взяла его руку, ступила одной ногой на узкий ледяной перешеек, соединявший оба берега довольно широкой лужи, и перебралась к Антону, неловко балансируя над темной холодной водой.

Оттепель ударила накануне. Еще вчера улицы были покрыты снегом, а теперь их заполонила грязная студенистая каша, в которой вязли ноги прохожих.

Платон крепко держал в руке маленькую руку Лизы, готовый предупредить ее падение, если она поскользнется. Полы его черного расстегнутого пальто, как крылья, вздымались на ветру. Он шел, не чувствуя боли в коленях, которыми он каких-нибудь пять минут назад упирался в холодный бетон лестничной площадки. Песчинки сора кололи его через щегольские разрезы на джинсах, но ему не было до этого никакого дела. Он вытирал влажной салфеткой с ароматом лаванды маленькую обнаженную ступню Лизы, белевшую в его широкой ладони в полумраке лестницы.

Лиза сидела перед ним на деревянном ящике, накрытом старым просиженным полотенцем, и наблюдала за его работой. Наконец, ей надоело, что он так долго вытирает ее ногу. Она поежилась от холода – на лестнице сильно сквозило, плотнее закуталась в пуховичок и велела ее обуть. Антон неловкими движениями дрожащих рук надел на нее носок, втиснул ножку в ботильон. Лиза осмотрела свои испачканные слякотью сапожки, протянула ему новую салфетку. Антон тщательно вытер ее обувь. Она пригладила черный вихор, торчавший на его макушке, и сказала:

– Вот тебе салфетки. Приводи себя в порядок. Потом пойдем в кафешку, я замерзла тут. И ты больше не бессловесный народ. Вставай и начинай разговаривать по-человечески.

Антон стоял перед ней на коленях, опустив руки. Он и рад был бы сам сообразить, что надо поторапливаться, пока никто из жильцов соседних с лестничной площадкой квартир не вышел покурить или вынести мусор. Но он пребывал в том блаженном отупении, какое, бывает, настигнет человека посреди жизни – нежданно, отчаянно, взявшись не весть откуда: то ли счастье, то ли наказание...

Они познакомились этим вечером в обычной студенческой компании. Антон сразу приметил Лизу: чувственный рот, лиловая блузка, бокал вина. Он пригладил свой непокорный вихор, подсел к Лизе и завел речь о скорых президентских выборах. В этой теме Антон, прилежный слушатель семинара по политологии, чувствовал себя уверенно, как ни в какой другой. Он собирался произвести впечатление на девушку, а чтобы произвести впечатление, считал он, уверенность совершенно необходима.

Лиза слушала его с минуту, потом сказала, что президент России – это не просто глава исполнительной власти, он и есть сама власть. Да, по Конституции власть делится на законодательную, исполнительную и судебную, но у нас в стране это не работает, поскольку власть у нас едина, как Бог в трех ипостасях. И вообще, все это разделение – не более чем дань идеям старика Монтескьё, благопристойное подражание западноевропейской политической традиции. Что-то вроде административного парфюма, чтобы совсем уж дикой азиатчиной от нас не несло.

Антон провел рукой по своей голове, хотя непокорный вихор лежал как следует.
 
– Так что же, – сказал он, – позволять чиновникам воровать и дальше?
– Ты так говоришь, – отвечала Лиза, – словно наши чиновники – малые дети, которым нужна строгая нянька. Пойми, русский чиновник такой, какой есть, не потому, что над ним слабый или сильный правитель. Русский чиновник потому так тверд в своих привычках и пороках, что крепко сидит на плечах народа. А простому человеку главное что? чтобы в его семью не лезли. Потому что семья у нас – сама себе маленькое государство. Один из супругов в роли президента, другой – бюрократии, а все остальные – народ. А кто уж там у власти: баба или мужик – вообще ноль разницы, – Лиза еще секунду подумала, но решив, что добавить нечего, пригубила вина.
– Поэтому нам нужны реформы, – вкрадчиво произнес Антон. – Элиты должны возглавить реформы. Народ пойдет за элитами...
– Народ, элиты, президент... – вздохнув, перечислила Лиза. – Эти понятия существуют раздельно лишь у нас в голове. А в реальности – это всё и есть народ. Разве президент со всеми своими министрами и генералами – не часть народа? Не из нашего ли двора, условно говоря, они вышли?
– Все мы вышли из гоголевской шинели, – зачем-то ввернул Антон. – Прав был старик Достоевский!
– Достоевский, конечно, прав, но это сказал не он, а один французский критик. Но это неважно.
 
Молодой человек снова провел рукой по голове без надобности, вихор лежал как убитый.
– Да, Путин про себя сказал, что он вышел из питерской подворотни, – вспомнил Антон.
– Из двора или подворотни, совершенно все равно. Главное, что мы признаём его власть, – Лиза слегка похлопала рукой по своей ноге. – Вот ты – признаёшь власть президента?
– Признаю.
– Даже если не голосовал за него?
– Конечно. Выборы не обязаны учитывать мнение каждого. Они представляют волю большинства.
– Тебе в политику надо, – улыбнулась Лиза.
Антон взял со стола бутылку кока-колы и сказал в нее, как в микрофон:
– Дорогие россияне!..
 
Лиза засмеялась и взглянула на него так, что он почувствовал себя очень высоким, хотя был среднего роста.
– Думаешь, пойдем прогуляемся? – спросила она.
– Да, можно, – Антон невольно уронил взгляд на ее руку, лежавшую на ноге: ладонь раскрылась и шлепнула по тому месту, где край довольно коротенькой юбки кружевной волной набегал на черный чулок.
– Тогда пошли, – Лиза встала, гибко обогнула его колени и вышла из-за стола.

На улице стемнело. Фонари горели в ореоле туманной дымки. На автомобилях блестели капли воды.

Некоторое время шли молча. Вдруг Лиза повернулась к Антону и спросила:
– Народ?
– Да, господин президент! – засмеялся он.
– Я поведу тебя к счастью, раз ты меня выбрал.
– Мне уже не отвертеться? – спросил Антон с ухмылкой.
 
Лиза отступила на шаг назад, сказала с прищуром:
– Ну, покажи!
– Что показать?
– Как будешь вертеться.
– Ты странная.
– Сам выбрал. Ну что, будешь показывать?
– Слушай, мы же отлично гуляем. А эта политика – просто бизнес. Люди в политику идут, чтобы деньги зарабатывать. Забота о народе – обычная предвыборная болтовня. Будь я президентом, я бы запретил болтать всякую чушь про заботу о народе...

Лиза оглядела соседний двор:
 
– Идем в подъезд.

Поднялись по лестнице на третий этаж. На низком подоконнике стояла банка с окурками. Лиза выбросила ее в мусоропровод.

– От нее пахнет, – сказала она, села на деревянный ящик, накрытый старым полотенцем, расстегнула пуховичок.

Матерные стихи, выведенные черным маркером на грязном стекле окна, повествовали о тяготах неразделенной любви.

Антон завел было речь о положении дел в жилищно-коммунальном хозяйстве, но Лиза прервала его:

– Помолчи. Ты отдал мне свой голос, россиянин. Теперь я представляю твои интересы. А ты исполняешь мои распоряжения. Все просто. Усек?
 
Антон поглядел на Лизу, будто видел ее впервые. Умом-то он понимал, что эта прогулка завела его совсем не туда, не в то уютное кафе, куда он рассчитывал перенестись, как на крыльях, вместе с этой странной, но еще более притягательной от этой странности девушкой в лиловой блузке. Умом-то понимал, да воротиться назад не хотел, не думал даже о том, чтобы сказать: пойдем отсюда. Да и вообще, он чувствовал, что сказал за свою недолгую жизнь уже так много слов и они были так попусту и мимо сказаны, что ему даже стало жаль потраченных сил. Он вздохнул, оперся на перила локтем и стало ему легко, словно он избавился от какой-то тяжелой и постыдной обязанности постоянно что-то говорить. Он молчал, и крылья тишины поднимали его все выше, молчал по приказу девчонки и чувствовал, как растет ввысь его душа, освобожденная от груза пустых, никчемных, бессмысленных слов. Антон улыбнулся, подошел к Лизе, вернее, поднес ей эту улыбку, как голову Иоанна Крестителя на блюде.
 
– На коленки встань, – сказала она просто, без тени сомнения в своей правоте или кокетства. Так мать говорит своему годовалому сыну перевернуться на бок, когда уверена, что он ее слышит, а понимает ли? Неважно. Господи, как это не важно, когда голова пророка уже лежит у ног красавицы Саломеи!
 
Он встал на колени, блаженно улыбаясь, как во сне. Даже хотел засмеяться, но сдержал себя. Лиза выставила ножку и велела разуть ее. Антон снял ботильон, затем носочек, оставив ножку в узкой, горчичного цвета, штанине. Ножка была теплая, пальчики играли в свете лампочки черным лаком, как клавиши маленького фортепьяно. Лиза уперлась ступней ему в грудь. От этого он почувствовал возбуждение; изнутри поплыло наверх, ко рту, одно слово: милая. Он открыл было рот, чтобы выдышать его наружу, но Лиза вложила ему в рот свои теплые пальчики, вдвинула ступню почти наполовину, он поперхнулся, тяжело засопел носом, на глазах его выступили слезы. Схватил ее за щиколотку, но опустил руку, поскольку было сказано:
 
– Я знаю, что ты хочешь. Ты можешь.
 
Он расстегнул брюки, хотел было приблизиться к Лизе, но она твердо уперлась ногой ему в рот – ни сантиметра ближе.
 
Когда его челюсти стали каменными от напряжения, она подставила ногу:
– Сюда.
 
Он забрызгал ступню, дрожа всем телом, тяжело выпуская воздух из онемевшего рта.

– Сам кончил, сам убрал, – сказала Лиза и поднесла ногу к его рту. Он принялся слизывать свое собственное семя, деликатно поддерживая ножку снизу. Она открыла пачку влажных салфеток, протянула ему одну. Когда он вытер ее ступню, она взяла его за подбородок и сказала:
– Я люблю тебя, россиянин.


Рецензии
полностью согласна с предыдущим рецензентом.
Максим! народ и власть---это разнополюсные понятия. Народ---это девственный неубиенный архетип, а сегодняшняя власть--это рептилии на службе у демона, причем оочень похотные рептилии, со множеством педо и проч вариаций.
Любая эротика, дпже самая традиционная---это деградация души и источник засилья зла на земле, как это дико не звучит сегодня
посему можете проигнорировать это послание, а можете и задуматься......но ваше произведение однознаночно не несет никакого света
с теплом

Ирина Коноваленко   15.07.2017 15:40     Заявить о нарушении
На это произведение написано 9 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.