Сказка об эльфийском королевстве

В этом году лето в Росладе наступило позднее обычного. Уж давно отгремел праздник роз, славящий приход весны, угасли звуки флейт, литавр и гитар; уж давно на первую охоту выехал эльфийский король в сопровождении верных лучников и менестрелей, сладкоголосым пением приманивающих зверей; уж давно принц, сын полной луны, оседлал коня и поскакал на ярмарку, которая ежегодно устраивалась в самой дальней провинции королевства. Но только сейчас деревья в королевских садах выстрелили клейкими пахучими листьями, восковые яблоки налились соком, а розы зацвели багряными цветами, крупными и ароматными. С приходом лета эльфы прекращали работу и в полной мере отдавали дань красоте и творчеству: они танцевали, надев на голову венки из сплетенных трав и цветов, на лепестках которых, как слезы, застывали капли росы, писали поэмы и стихи, играли на музыкальных инструментах и пели нежными, звонкими голосами. Придворные эльфы седлали коней и трубили в охотничий рог; кавалькады охотников проносились по лесу, слушая древние баллады далеких стран, песни странников-менестрелей и музыку лучших эльфийских композиторов. Когда наступал вечер, загорались костры, и бледная луна выходила из-за облаков, эльфы прекращали охоту; они пели и смеялись, играли на флейтах и литаврах, распивали терпкое, пряное вино со специями и сладкий сидр, украшали одежды и волосы друг друга цветами, сорванными в ночной мгле, и посвящали любовные поэмы мерцающим в вышине звездам. В этот час веселился даже владыка Рослада, которого сами эльфы называли Ниэллоном, зеленоглазым: король пил вино, оставляющее на его губах следы красные, как кровь, и с удовольствием слушал певцов, поощряя их улыбкой легкой и зыбкой, будто туман. Говорят, когда-то он и сам недурно пел и был украшением всех эльфийских балов и празднеств, но разучился делать это после смерти жены. Теперь он лишь наблюдал за весельем со стороны, не осуждая его, но и не принимая в нем участия, и глаза его более не искрились озорством и счастьем, словно душа правителя умерла вместе с любимой супругой.

Говорят, Рослад, эта эльфийская долина, знавала и лучшие дни: когда была жива королева Аирита, этот край был полон достатка, света и тепла. Во дворце играла музыка; эльфы радовались и улыбались; в коридорах то и дело раздавался смех. Раз в несколько месяцев давали бал, и король Ниэллон со своей блистательной супругой были лучшим его украшением. Владыка Рослада танцевал легко и быстро, ни на миг не оставляя королеву взглядом и любуясь ей, как любуются лучшим произведением искусства; с губ его не сходила счастливая улыбка. Залы были украшены цветами, сорванными в королевских садах; радостные, говорливые эльфы танцевали, подражая танцу древних богов, и, кружась, проносились по освещенным свечами помещениям, словно птицы, рвущиеся на свободу. Тогда Рослад жил в мире со всеми соседними королевствами, торговал с Арлином, Оделисом и Далией; люди заходили в эльфийские порты на своих кораблях и привозили холодное оружие, драгоценные камни, шкуры и пушнину. Тогда принц Исилендил был еще ребенком, улыбчивым, непосредственным и любимым всеми, кто его знал. Это потом он превратился в меланхоличного, напуганного смертью матери молодого эльфа, сдержанного и замкнутого, в груди которого, однако, билось доброе сердце, а свет души помогал разгонять тот мрак, в который погрузилась душа его отца. Это потом ворота Рослада закрылись, не пропуская ни торговцев, ни странников, и в других королевствах стали передаваться из уст в уста рассказы об эльфийской долине, где на троне сидит король, душа которого мертва, а придворные не смеют улыбнуться, если не хотят вызвать вспышку его гнева.

Однако, что бы ни рассказывали в народе, а владыка Рослада после смерти жены был по-прежнему любим эльфами: яркие, как первая зелень лета, глаза его потускнели, лицо осунулось, одежды приобрели более темные оттенки, но для подданных у него всегда находилось слово поддержки и любви. Он выслушивал нуждающихся с выражением внимания и сочувствия на бледном лице, возглавлял советы министров, издавал законы; когда король шел по галереям замка, эльфы провожали его взглядами, полными жалости и печали. Никто не мог сказать о правителе злого слова; особенно же владыку Рослада любили слуги в его дворце. Ниэллон был мудрым и справедливым королем, и ни один эльф не мог обвинить его в грубости или несправедливости; он никогда не принижал своих слуг, как делали порой правители в других королевствах, и потому прислуживать ему было истинным удовольствием. Эту честь оспаривали друг у друга многие эльфы.

Да, слуги любили Ниэллона, но была среди них эльфийка, которая любила правителя, пожалуй, больше и сильнее прочих. Эту эльфийку звали Калэстель.

***


Имя Калэстель в переводе означает «Свет надежды», но все вокруг называли её Эстель, и неизвестно было, делалось ли это для удобства и краткости или для чего-то ещё. Во всяком случае, когда Эстель пришла ко двору и стала служанкой владыки Рослада, ни один эльф уже не помнил её полного имени.

Она была дочерью торговцев тканями и должна была унаследовать их дело – но однажды на весеннем празднике к ней подошел эльф, чьи глаза сияли первой зеленью лета, улыбка была мягкой и доброй, а выбеленные солнцем волосы сверкали, как шелковые нити. Он подарил Эстель гирлянду из роз и сказал, что она достойна называться самой прекрасной эльфийкой королевства. Калэстель застенчиво поблагодарила незнакомца, и, лишь когда он ушел, вспомнила, что белые волосы его блестели не только из-за палящего солнца, но и из-за золотой диадемы с алмазными цветами, украшающей головы правителей Рослада. С тех пор судьба ее была предрешена.

Эстель встречала короля Ниэллона ещё несколько раз на городских празднествах, но он, конечно, не помнил молоденькой эльфийки, которой когда-то подарил гирлянду из роз; украдкой наблюдая за ним, Калэстель любовалась гордой осанкой правителя, его плавными, изящными движениями и мягким взором, в котором, казалось, навек застыла печаль. Когда Эстель достигла положенного возраста, она пошла служанкой во дворец короля.

Эстель была хрупкой эльфийкой, бледной и грациозной; движения её тонких рук бывали порой излишне порывистыми и резкими, а в черных глазах угадывалось что-то жадное и робкое, будто бы ее томили желания, которые Эстель не смела высказать. Говорила она тихо, вид имела смирный и покорный, шумных сборищ, в отличие от других эльфов, не любила, и песням и пляскам предпочитала вышивку гладью при свете свечи или чтение пыльных манускриптов со сказками дальних стран или древними заклинаниями. Другие придворные отзывались о ней как о доброй и ласковой эльфийке, и король Ниэллон очень скоро оценил её способность слушать долгие истории и пространные рассуждения, не прерывая говорящего, и расторопность, с которой Эстель исполняла самые сложные приказания в кратчайшие сроки. Изголодавшись по обществу, правитель искал понимания в окружающих его эльфах, однако, однажды нацепив маску сдержанности и замкнутости, трудно было быстро её снять. Она словно вросла в кожу властителя, и любые проявления чувств стали казаться ему излишними. От холодности Ниэллона страдал даже принц, горячо любивший отца, но не смевший проявлять свою любовь даже наедине с ним. С Эстель королю было легко – она была служанкой, и с ней ничего не стоило держать маску приличий, бросая важные фразы будто бы между прочим, с легкостью виртуоза переходя от темы к теме: от политики – к ярмарке по случаю наступления лета, от погоды за окном – к дворцовому празднеству, задуманному легкими на подъем эльфами. С ней не нужно было притворяться и держать ухо востро – эльфийка была тиха и молчалива, и король начал воспринимать её как необходимый предмет обстановки, что-то, на что почти даже и не обращаешь внимания, но без чего всё же с трудом обходишься.

Эстель приходила и прибирала королевские апартаменты, и, переставляя горшки с цветами или поправляя красные гардины, слушала рассказы Ниэллона о дальних странах, где он был, будучи молодым и беспечным эльфом: об Арлине, который славился производством вин и тканей, об Оделисе, чье ювелирное дело было знаменито во всех четырех королевствах, о Далии, где издревле предпочитали селиться поэты, художники и музыканты. Говорил правитель и о своей погибшей супруге:

- Аирита была самой солнечной и доброжелательной эльфийкой из всех, кого вам доводилось видеть. От её кожи шел какой-то внутренний свет, освещающий всё, к чему она прикасалась. Она никому не отказывала в помощи или совете, и часто сама спешила на место происшествия, не доверяя камеристкам, и выслушивала жалобы, подаваемые на её имя. Неважно, в чём было дело – в драке слуг, намеренно причиненной обиде или даже подозрении в государственной измене – Аирита была беспристрастна и выслушивала все мнения. По правде сказать, я никогда не видел на её лице печали или недовольства. Она исполняла свои обязанности с улыбкой, была весела и часто подбадривала окружающих. От её присутствия становилось светлее… И это была не маска, Эстель, нет! Аирита действительно была довольна жизнью, а обязанности королевы исполняла с блеском и радостью… Каждый раз, ловя её взгляд, я видел в нём бесконечную любовь – ко мне, нашему сыну, подданным эльфам, Росладу, жизни…

Портрет Аириты висел над письменным столом владыки, и потому Эстель легко могла представить ту, о ком правитель говорил с любовью и восхищением. У погибшей королевы были мягкие черты лица и необыкновенно добрый взгляд голубых глаз; казалось, эти глаза действительно излучают сияние. Искусный живописец сумел передать тепло, о котором говорил Ниэллон – доброжелательная улыбка эльфийки свидетельствовала о спокойствии и достоинстве, каштановые кудри обрамляли бледное лицо, придавая чертам какую-то детскость; изображение было настолько живым, что, казалось, королева способна сойти с холста и заговорить с мужем мягким, ровным голосом. Не раз Эстель ловила печальный взгляд Ниэллона, обращенный на портрет; занимаясь государственными делами, подписывая законы, король часто поднимал голову и встречался глазами с нарисованной супругой, точно желая спросить её совета.

Порой правитель просил Эстель почитать ему что-нибудь, и тогда эльфийка брала в дворцовой библиотеке книги о путешествиях, которые напоминали Ниэллону дни его молодости. Король рассеянно перебирал бумаги, рисуя на тонком пергаменте разноцветными перьями узорчатые руны, а служанка читала вслух о далеких землях: о столице Арлина, лесах Далии или о мире людей – странных существ, с которыми Рослад лишь недавно установил торговые отношения. Изредка, когда эльфийский владыка был в хорошем настроении, он позволял Эстель расчесывать свои волосы – признак высшего доверия, которое может господин оказать служанке. Проводя золотым гребнем по серебряным прядям, Эстель порой ловила на себе задумчивый взгляд Ниэллона, отраженный в овальном зеркале.

***


Иногда владыка Рослада просил служанку передать какую-нибудь весть своему брату, и эти поручения были неприятны Эстель. Лаэстора, брата короля, чурались и самые доброжелательные и дружелюбные эльфы, по праву считая его излишне меланхоличным, горделивым и замкнутым. Он говорил резко, одевался в темные одежды, и его черные, как агат, глаза горели холодным огнем; во дворце бытовало мнение, что его не любит даже собственный брат, а на советах он сидит не шевелясь, подобно мрачной мраморной статуе, буравя короля взглядом, полным презрения и гнева. Словно подчеркивая свое одиночество, Лаэстор садился так, чтобы находиться прямо напротив Ниэллона, и, по словам министров, мог превратить и самый мирный совет в военное действие, не проронив ни слова. Кажется, ему нравилось сталкивать эльфов лбами, и он мог подлить масло в огонь, бросив самое невинное замечание, а затем наслаждаться плодами своих трудов, насмешливо наблюдая за разыгравшейся баталией. Слуги шептались, что покойные король и королева не любили младшего сына, всю свою нежность и ласку отдавая Ниэллону, который уже в раннем детстве проявлял лидерские качества и был веселым и шумным ребенком; он с удовольствием играл с другими детьми и проводил вечера в обществе взрослых, в отличие от Лаэстора, который любому сборищу предпочитал уединение дворцового сада или тишину библиотечных залов. Растя в окружении растений и книг, Лаэстор рано начал чувствовать зависть по отношению к более непосредственному и ласковому брату. Этот яд источил его сердце и озлобил его, превратив тихого, склонного к одиночеству ребенка в неуживчивого, колкого и насмешливого эльфа, лицо которого выражало холодное презрение, а губы то и дело изгибались в неприятной улыбке.
Когда Лаэстор проходил по коридорам дворца, эльфы с охотой уступали ему дорогу; он мог рассчитывать на все почести, положенные по этикету брату короля, однако ни один эльф не питал к нему той любви, которую испытывали подданные к солнечному королю Ниэллону.

***


Впервые попав в обиталище брата короля, Эстель изумилась количеству темных оттенков в его покоях: высокие окна были занавешены черными гардинами, кресла укрывала темная бархатная ткань, немногочисленная мебель также была сделана из темного дерева. Лаэстор, в противоположность венценосному брату, кажется, был аскетом – во всяком случае, о его склонностях и вкусах свидетельствовали лишь ряды книг, расставленные на полках или же аккуратными стопками сложенные в углу стола. Лишь к книгам он, кажется, питал искреннюю страсть – во всяком случае, на корешках не было заметно ни пылинки, и прочитанные книги выглядели так, будто бы их никогда и не касалась чья-то рука.
Однажды на письменном столе брата короля Эстель заметила миниатюру – изображение, которое, вероятнее всего, Лаэстор позабыл убрать. Это был портрет молодой эльфийки, подобный тому, которые обычно вставляют в медальоны или иные украшения; Эстель смотрела на рисунок, не отрываясь, и, чем больше она его разглядывала, тем сильней в ней возникало желание рассмотреть каждую черточку, каждую тень, падающую на бледное лицо, каждую складку платья. Изображение дышало жизнью и молодостью; эта эльфийка была незнакома Эстель, однако служанка не могла не отметить жар, таящийся в глубине её темно-зеленых глаз. Светлые кудри смягчали резкие черты лица, а улыбка на тонких, как серп луны, губах казалась ласковой и счастливой. Несмотря на задор и энергию, с которыми таинственная эльфийка взирала на мир, казалось, в ней есть и сдержанность, и спокойное умиротворение.

Разглядывая портрет, служанка не услышала звука шагов и не заметила появившегося на пороге хозяина апартаментов; обернувшись, Эстель встретилась глазами с Лаэстором. Брат владыки Рослада, казалось, онемел от ярости; руки его дрожали, ноздри раздулись; дышал он тяжело, с какими-то странными призвуками. Казалось, он едва сдерживался, чтобы не броситься на служанку, и только титаническим усилием воли сумел взять себя в руки.
- Что ты здесь делаешь? – холодно спросил Лаэстор, не слушая, впрочем, оправданий застигнутой врасплох Эстель. Когда она закончила лепетать, брат короля сделал презрительный жест, указал на дверь и бросил резко, словно давая пощечину провинившейся эльфийке:
- Прочь.
Эстель ушла. Лаэстор же, замерев на пороге комнаты, вдруг сказал, будто бы не заметив её ухода, с выражением потерянности и изумления на лице:
- Её звали Мирабэль, и она была служанкой, как и ты.

***


Когда наступает весна и розы зацветают в королевских садах, а охотники выезжают в леса, трубя в рог и слушая сказки далеких стран под аккомпанемент флейт и гитар, когда разжигаются праздничные костры и эльфы надевают на головы друг другу венки из цветов, танцуя в бледном свете серебряных звезд, от стен дворца отделяется темная фигура. Она скачет на вороном коне в направлении, прямо противоположенном весеннему лесу, и усмиряет бег коня только тогда, когда приближается к маленькому сельскому кладбищу, утопающему в цветах возле тихой медленной речки. Подобные места обычно располагают к умиротворению, но, словно в насмешку над этим светлым чувством, эльфы создали здесь кладбище – место, где сердца переполняются горечью и смирением, а душа немеет от горя. Соскочив с коня, эльф оставляет его свободно пастись на лугу, а сам долго лежит, прислонившись лицом к могильному камню и возложив на него венок из роз и полевых цветов. Он вспоминает танец на балконе дворца лунной ночью, когда звезды сияли упоительно ярко, а воздух был так чист и свеж, как бывает во сне, вспоминает поцелуй посреди перепаханного поля, солнечный свет, проникающий сквозь зелень листвы, ощущение счастья, зарождающееся в глубине души. Эльф улыбается, и в этой улыбке нет ничего злобного или заносчивого; он берет коня под уздцы, похлопывая верного друга по черной холке, вскакивает в седло с ловкостью акробата, и, прежде чем пуститься в галоп, бросает долгий, прощальный взгляд на серый могильный камень. Камень, где чёрными буквами аккуратно было выведено имя служанки, покорившей его сердце, и даты жизни, такой короткой по меркам эльфов и оборвавшейся так резко, неожиданно и несправедливо. Имя Мирабэль.


Примечание:
Пожалуй, это рассказ-воспоминание.
Эту историю мы когда-то писали с соавтором, но в итоге она так и осталась на уровне набросков и отрывков. Недавно я вспомнила о ней и решила, что непременно напишу что-нибудь о Росладе. Думаю, в итоге выйдет нечто большее, чем просто рассказ.


Рецензии
Доброго Вам вечера , Ульяна! У Вас, действительно, на удивление, безупречная грамотность и слог Ваш удивляет самобытностью- и словарный запас. Это присуще всем произведениям, представленным на Вашей странице. Поздравляю Вас с этим!

Оксана Асеева   07.10.2017 06:53     Заявить о нарушении
Спасибо огромное! Вам удалось поднять мне настроение в этот хмурый, печальный осенний день:) Спасибо. Я счастлива, что Вы считаете мои произведения самобытными и что они Вам нравятся:)

Ульяна Скибина   06.10.2017 21:15   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 4 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.