Носощип

НОСОЩИП

Пенсне он обнаружил еще в детстве. Строго говоря, их было два. Одно, в довольно скромной металлической оправе, с не очень большими стеклами «плюс» держалось за счет носовых зажимов, соединенных вверху изогнутой дужкой. Они были найдены в истлевшем от ржавчины футляре в доме прадеда и, видимо, ему и принадлежали. Хотя возможно, что не любивший одиночества и часто собиравший компании прадед пригласил кого-то, кто и оставил это добротное изделие тогдашней оптики в доме. Ну а потом понеслось, вещь затерялась, лежала, сколько ей было определено высшими силами, ну и нашлось в итоге. Ни на одном из прадедовых друзей, оставшихся запечатленными на фотографиях, такого пенсне нету. Но не все же знакомые туда попали. Кстати, интересно было узнавать некоторые лица с прадедовых фотографий на памятниках городского Свято-Иоанновского кладбища.
Второе пенсне имело историю не вполне ясную, а собою представляло классическое чеховское пенсне, когда стекла как бы слегка повернуты в условной плоскости, параллельной плоскости лица. Оно было побольше размером, в золотой оправе и даже с приделанным к положенному для этого кольцу шнурком, конечно, далеко не подлинным. В отличие от первого, оно было «минусовым». Носовых упоров не было, так как в нос должны были впиваться сами прилегающие к нему части оправы, для чего их и снабдили тоненькими пробковыми наклейками – и металл кожу не раздражает, и скользит меньше (пенсне, как известно, вещь не для склонных к обильному потению, так что если верна версия о том, что монокль изобрел одноглазый, то вполне правдоподобно и предположение, что традиционные очки с заушниками придумал страдалец с хроническими вегетативными расстройствами, среди которых было и обильное потение, когда только силой пружины пенсне никакой конструкции на носу не удержать, не говоря уже о том, что сохранить достойное выражение лица, когда столь элегантный оптический прибор, название которого вульгарно переводится как «носощип» (упоминается в бумагах Владимира Соловьева) начинает медленно сползать с переносицы, невозможно).
Оба пенсне были дореволюционными – или сделанными не далее первого десятилетия послереволюционной эпохи – порукой тому их конструкция. До 1960-х годов носили лишь пенсне без выдающейся дужки пружинки, на нос насаживали разводя пальцами микрорычажки (тем самым  сводя-разводя и собственно упоры, долженствующие сойтись на переносице), оправы почти никогда не было, а стекла были не просто овальными, а узкими, так что взгляд поверх линз получался легко. При чистых стеклах такое пенсне можно было не сразу заметить на ткани письменного стола, например. Масса таких пенсне осталось на портретах и фотографиях интересующего нас периода: например, классика патологической анатомии академика  Алексея Алексеевича Абрикосова, перешедшего на очки только в старости (Интересно, почему? Усилились диоптрии, отяжелели стекла и конструкция перестала удерживаться одним носовым зажимом? Кто бы сказал). В начале 1970-х очки победили, пенсне сдались и отправились кто в изгнание (шкатулки, ящички питерских бюро), кто на эшафот – в мусорное ведро.
В доме дедушки оба пенсне обитали в одной комнате, но в разных местах. Одно почему-то в шкафу, в своем проеденном ржавчиной футляре, другое же в одном из ящиков письменного стола. О существовании этих манящих предметов Валя знал и до того, как родители совершили обмен и дед съехался (как часто тогда употреблялось это слово) с родителями.
После некоторого наблюдения, дед признал внука «лояльным в быту» и «безопасным» - и открыл доступ в свою комнату, сплошь забитую перевезенными вещами. Дед признавал правоту отцовских резонов, что преизобильное количество мебели превратит комнату в сарай, притом, что комнату он занял самую большую, что лучше чем-то пожертвовать, но сделать из дедовой комнаты нечто похожее на начало века, фин дю сикль, коль скоро деду этот период поэтов вроде Кузмина и Гиппиус, а также деятелей вроде Дягилева так уж нравится. Дед проявил упрямство, в итоге его оставили в покое в отведенной ему комнате – вместе с барахлом. Одна перевозка книг сколько отняла нервов. Однажды багажные ленты, обматывавшего коробку каким-то образом лопнули (или просто разъехался отсыревший картон) и содержимое рассыпалось прямо на лестнице. Это были тематические подборки книжных серий рубежа веков. Дед устроил «хай», долго потом сверял количество экземпляров, и только когда после восьмой или десятой проверки все сошлось, грузчик был заочно реабилитирован. И так со всем! Перевезти деда было сложнее, чем суметь «съехаться», даже с учетом того, что одна квартира располагалась в районе, который чаще всего в объявлениях по обмену квартир значился в конце с пометкой «не предлагать».
Прошел период еще одной проверки, и Валя был не просто допущен в дедову комнату – ему было разрешено трогать предметы. Вещи, оказывается, имели иерархическую ценность, что-то можно было хватать сразу, что-то сперва только потрогать, прикоснуться к кузнецовскому фарфору или остаткам сервиза с Марией-Антуанеттой на тонкой и легчайшей чашке, а на что-то до поры только смотреть.
Валя и не заметил, что дед, которого все считали безнадежно подслеповатым, хотя зрение его было не таким уж и плохим (его подслеповатость имела иную природу – он не желал видеть ни время, ни эпоху, и, кажется, дошел в своем нежелании почти до торможения коры), понаблюдав за внуком, счел, что тот таки умеет обращаться с вещами, знает, что такое вещь, сколько она стоит и сколько может стоить («То, что вы видели в магазине – не сервиз, а дерьмо. Сервиз – это Кузнецов, например»), не то что вот…. Поэтому, когда Валя открыл существование оптических братьев, ему было разрешено аккуратно взять и одно, и второе, рассмотреть и вернуть на место. Попутно была прочитана лекция об устройстве новообретенной диковины и ее невероятной хрупкости.
Следующим этапом было примеривание пенсне под контролем деда. «Полотенце постели сначала. Вот теперь можно». Постеленное полотенце напоминало вставление стеклянного глаза. Глаза болели, зрение у Вали только начало портиться, причем в сторону близорукости, "минуса". Дед подошел к нему сзади, слегка сдвинул пенсне вниз по носу и легким толчком приблизил Валю к зеркалу. Взгляд поверх пенсне получился вполне естественным. «Вот так. Видишь?». Через два года было получено дедово разрешение иногда брать окуляры даже без его специального разрешения, если сильно понадобилось. А это бывало в двух случаях: желание увидеть в зеркале «ретро» и покрасоваться перед «компанией» из двух приятелей. Стекла не лапать, механизм беречь, на стол или на пол не уронить – наставления выучены, дедушка. Выучены так же, как и содержание многих твоих книг, которыми ты разрешил пользоваться всеми, но с двумя оговорками: ни одной на сторону, о некоторых – никому ни слова. Не о содержании, о самом существовании.
Дед, патриарх семьи, все больше сдавал, все чаще просил позвать, а то и сам звал, будучи в силах, какого-то другого деда, закрывался в комнате и беседовал.
Дед умер, когда Валентин уже периодически вынимал пенсне, чтобы поразить-насмешить друзей или порой появлявшихся подруг (семейство единым гласом постановило: в эту квартиру ты приведешь только свою невесту; с друзьями мужского пола было чуть либеральнее, но их и было всего ничего). На похороны пришло много незнакомых странно ведущих себя людей, которые совершенно естественно вели себя в квартире подобно хозяевам – и Валентин видел то, что, возможно, не видели другие, - квартира им позволяла это, принимала, подчинялась, распахивала двери, дверцы, ящики и ящички. Возникло, дождалось своего часа и пенсне, то, что в ржавом футляре. Его нашли и возник небольшой спор, не надеть ли его деду в гроб. За советами, как прекрасно видел Валентин, обращались к тому дедову сообщнику, с которым он в последнее время часто беседовал – он был главным. Весь разговор Валентин не слышал, но основное содержание уловил : надеть можно, но есть еще что-то, связанное с одним человеком. И зовут его Валентин, это внук почтенного усопшего….Молодой человек, подойдите сюда. Дедов сообщник сидел в дедовом любимом кресле, относительно которого существовало нерушимое семейное предание, что его делала та де фирма, что и гарнитур для особняка поэта Сологуба, а значит, не исключено, что из этого гарнитура и вырвано. Ни доказать ни одно, ни другое…. Осмотревшись, старик безошибочно выбрал из целой коллекции подсвечников нужный , быстро нашел связку свечей в одном из ящиков бюро и зажег свечу. Валентин отметил, что незнакомый дед не производил впечатления чужого, нагло захватившего дедово место. Он был как в Библии «имеющий право».
Уж если кто и походил на захватчиков, то это низший персонал морга, могильщики и прочие однозначно чужие. Но ветхий дедов знакомец нагонял легкую оторопь даже на них. Не удивительно, что он контролировал и весь процесс положения во гроб и предания земле. Он не мешал родителям, но аккуратно отбирал у них инициативу – кусочек за кусочком.
Поминок как таковых не было, после нескольких заупокойных тостов старик Илия (так его, оказывается, звали), заявил, что усопший поручил ему выполнить одно важное задание – огласить свою волю. И извлек документ из конверта, аккуратно сложенного и упакованного в карман побитого временем пиджака. Поменяв очки на более слабые (пресбиопия, старческое зрение – сразу определил Валентин), он довольно долго читал распоряжения так, чтобы все поняли, приняли, уточнили неясное, а главное, уразумели, что это – последняя воля и грех ее ослушаться.
Валентина касался целый раздел. И какой! Дед не зря наблюдал за ним. Не прогадал. Дед отдавал ему свою комнату вместе с вещами, попутно оговорив их хрупкость и ценность и строго пригрозив – ничего не продавать, если понадобятся деньги. Дальше шло грозное отступление в адрес родителей – не будет денег на хорошее, так дайте, но не доводите до продажи вещей, их потом не будет. Но это еще не все. Дальше шли какие-то странные формулы благословения и уточнение, что дед когда-то смог стать лишь провизором (явная скромность, Валентин тут же вспомнил толпящихся отдельно преподавателей и студентов знаменитого Фармацевтического – деда пригласили попреподавать и туда). Так вот, внука благословляли получить похожую профессию, еще лучше, если станет доктором. Можно просто химиком, но это почему-то оговаривалось дедом как «худшее». В сущности, что мог этот дед в черном, каком-то удлиненном пиджаке, помимо прочтения текста с торжественными голосовыми модуляциями? Что мешало вечером того же дня проигнорировать все прочитанное и услышанное? А вот не посмели. Переселение состоялось в ближайшие дни, родители ничего не теряли, даже наоборот. И началась подготовка. Ржавый футляр Валентин стал держать на письменном столе. Иногда, отдыхая (самым тошным предметом была химия, необходимая, даже если ты вознамерился стать хирургом, а не повелителем штанглзов, весов и бюреток в аптеке), он аккуратно вынимал его и надевал. Поскольку глаза начинало ломить еще сильнее, он одним и тем же жестом чуть сдвигал его и смотрел поверх.
Клятая химия была преодолена, Валентин, кажется, выполнил наказ и попал под дождь дедовых благословений – мединститут состоялся. Одно плохо – места для книг катастрофически мало, дедов наказ выглядел ненарушимым, книги расползались по всей квартире, родители негодовали, но терпели, тем более, что гулять по дому Валентин пускал строго книги по специальности, то есть необходимые, «об которых и разговору нет».
_ Ну может выкинешь что-нибудь? – периодически без большой надежды спрашивал отец? Ты же живешь в столетнем хламе! Нет, я понимаю, стол трогать не надо, бюро тоже, но…..Все дальнейшее Валентин гарантированно не слушал. Иногда он смешил родителей, надевая во время обеда дедово пенсне, но долго его близорукий, ориентированный поверх стекол взгляд не выдерживал и он надевал привычные роговые очки (как на позднем портрете самого академика Абрикосова!). Которые скоро превратились в изящные металлические (как у Ливерия Даркшевича, портрет которого был и в учебниках, и на стене кафедры невропатологии). Валентин сам заметил, что почти все время пользуется менее роскошным пенсне, выполняющим характер «рабочего». Причину он даже не старался понять. В одном из ящиков бюро нашлись письма деда к известной даме, преподававшей в том же институте, где и он в последние свои годы. Интересно, много таких он успел пожечь? И почему эти сохранил?
А портреты Абрикосова и Даркшевича он перефотографировал, распечатал и с трудом найдя место, повесил так, чтобы взгляд входящего упирался в них. Хранители. Сфинксы. Вот не уйдешь сразу, замучают загадками. Пусть дополнительно охраняют комнату.
Однако момент определения специальности приближался. И Валентин очень к месту вспомнил, что специальность должна «кормить и выручать, а если что, то и защитить». Дед чаще всего говорил о хирургии, но, видимо, воспринимая ее, как что-то чуть ли не греховно заоблачное, переходил к гинекологии и урологии (тут же подразумевалась и венерология, дед считал их работу грязноватой, а вот обеденный стол – богатым, и приданое дочерям – одним из лучших). В принципе, осторожно брать частную клиентуру из венериков можно было и сейчас. Классик довоенной урологии, Рихард Фронштейн, носил, как выяснилось по портретам, большое пенсне в роговой оправе, державшееся за счет большой дугообразной пружины. И вот именно тут случилось то, чего сам Валентин сперва не заметил: он вынул из другого, маленького, картонно-кожаного футляра (у Мариенгофа циник Владимир не случайно угрожает извозчику футляром от пенсне, как огнестрелом – все верно, форма именно такая, Мариенгоф знал, о чем пишет), надел на нос, проморгался (диоптрии не совпадали) , и глядя чуть поверх, куда-то в сторону портрета Даркшевича, задумался. Вспомнились занятия по нервным болезням, немыслимая поэзия классификации именных названий-эпонимов, барочно-сложные и асимметричные процедуры диагностики… А также процент обращающихся, не очень большой процент выздоровлений, количество смертей, количество жаждущих получить индивидуальный прием у доктора помимо документов, адреса и прочего…… Валентина не смущала «гадость» связанная с урологией и венерикой, позор гинекологии и сопряженный с нею десятеричный позор абортов. Ходящих под себя паралитиков одних в невропатологических отделениях столько, что на всех хватит с верхом. Но очкарик Даркшевич победил Фронштейна с его роскошным пенсне. Валентин начал тяжелую работу по прикреплению к избранной специальности, а чеховское пенсне стало появляться все чаще и в итоге даже было положено на столе вместо прежнего, а рядом, в небольшом отдалении, дабы не разбить стеклышки, был помещен старый, в дедовом «барахле» обретенный неврологический молоточек. Осталось ждать законного момента, когда его можно будет поместить в нагрудный карман халата.
Когда учеба уже близилась к завершающей фазе, будущий «доцент» (прозвище приклеилось прочно в самом конце первого курса) впервые сфотографировался в чеховском пенсне вместе с институтскими приятелями. Один потом менялся местами с фотографировавшим, чтобы никому не стало обидно. На фоне дверных занавесок дедовой комнаты, которые тот, давно упокоившийся, заставил родителей повесить при переезде, заставил со скандалом. Тонкая лента отчетливо двоилась на щеке, а взгляд сквозь стекло был уже вполне спокойным – близорукость была такова, что диоптрии сблизились, дискомфорта почти не было.
Шла неотменяемая жизнь, незаметно все больше старели вещи в дедовой комнате, старели и готовились к выходу на пенсию и родители, намекая, а после уже откровенно говоря отпрыску, что увлечение теорией - хорошо, но надо набирать больных, потихоньку, чтобы не попасться, формировать собственную частную практику, в медицинском кооперативе попробовать поработать что ли, для пробы. Валентин Донатович дополнил портретную пару портретом деда и сфинксов стало целое судилище. Периодически он подходил к зеркалу или просто к стеклянной дверце шкафа, надев пенсне. Да, жаль, что на приеме уже не надеть, очками обходиться придется, банальными, опустившимися, растерявшими всю историческую стать. А ведь Крымов, кажется, и после войны еще носил. Или уже очки были? Не помню.
Мать (и отец молчаливо заодно с нею) все более озабоченным тоном осведомлялась, собирается ли Валентин привести в дом невесту. «Ведь дед, которому ты так подражаешь (у Валентина задергалась щека, он ненавидел эти обвинения, хотя они были отчасти совершенно справедливыми), был все же женат. Иначе ни нас, ни вас (с оттенком иронии) господин приват-доцент, тут просто не было бы». «Мама!- ты предлагаешь мне открыть третий фронт? Ты понимаешь Как мне и без этого тяжело? А так я провалю все - и что будет? Не будет даже жены, она уйдет» Аргумент был весом, момент принятия на руки внуков приходилось откладывать раз за разом. Домработница, дура, дярёвня, уже болтнула об «умирающей квартире» - ничего, дед любил декаданс, а не будь деда, и квартиры бы не было. Валентин же Донатович поступил расчетливо, обрекши себя этой расчетливостью на ту еще жизнь. Он не чурался грубых и ясных расстройств типа инсультов, повреждений позвоночника или мышц (особенно у всяких спортсменов, выпендрежники античные, не люблю. А коллеги не различают – мышцей сдавило, костью, еще каким-то анатомическим элементом. А назначения их! Позор, бумажки их все - на подтирку, на позорную подтирку! Могу на ноги поставить, если нерв мышцей травмирован, а дурак ему спинальную травму нарисовал!) или всякого рода амиотрофий, он потихоньку сделал так, чтобы его телефон и имя значились в записных книжках некоторого числа людей. «Звоните срочно Валентину Донатовичу!». Но практику с теорией он соединил в другом своем замысле, сложном, тяжелом и небезопасном, во многом касавшемся физиологии, где все было глыбко и ненадежно, хотя экспериментальная ж вроде наука. Он взялся за функциональную патологию. Книг на русском языке было мало, да еще переводчики, в зависимости от преобладавших настроений, выкидывали из текста большие куски. То Павловская сессия, то еще что-то, чего не знали блаженные венерологи, следя лишь за достижениями фармакологии и стоимости кооперативных услуг и частных – на неофициальном рынке. Но работа все же писалась, а больных нужно было как-то направлять к себе на прием, да так, чтобы этого безобразия никто не заметил. Сложность состояла не в диагностике, хотя тут было труднее, чем с инсультом или ущемлением какой-то части нервного каната, отходящего от позвоночника. Тонкости диагностики могли оценить коллеги, а пациентам нужно было лечение. Вот с ним было туго. Применять хирургию он боялся, хотя некоторые методы такого рода были уже узаконены и даже (знак эпохи) настырно рекомендовались. Приходилось, помянув деда-провизора, подбирать все возможные лекарства, тщательно вычитывая про возможные побочные эффекты, возможность хронической интоксикации и так далее. Наконец он осмелел до того, что стал составлять прописи сам, на свой страх, посылая больных в одну и ту же аптеку – не столько потому, что там работал толковый провизор, а чтобы создать атмосферу эзотеризма, которая сама в этих случаях тоже лечит.
Итак, работа была не только написана, но и явлена сообществу. И даже не провалена. Валентин Александрович боялся, что в качестве благодарности пойдет коробка с серебряными ложками, но удалось отдариться, хоть и подороже, зато со сбережением старого добра.
После этого из-за перенесенной нагрузки, а частью из-за возраста Валентин Донатович стал плохо видеть вблизи, так что при работе с бумагами ему вполне годилось дедовское чеховское пенсне. «Как бы не сломалось, ведь надеваю каждодневно – опасливо думал хозяин». Теперь его телефон и имя значились в разных блокнотах разных людей: и у тех, кого беспокоила острая или  хроническая, но грубая сосудистая патология, и у тех, кто сам страдал, или родные были поражены неясным страданием, отравлявшим жизнь, но не дававшим, вопреки страхам и потливым ночным ожиданиям, серьезных диагнозов. Но и «нормальных» лекарств, «Принял – почувствовал – пошел» тоже не было. Вот может разве Валентин Донатович что-то подскажет. Он этим вроде как занимается… А кто это? Где он? Как к нему попасть? А можно прямо, без регистратуры. Ну мы же понимаем, отблагодарим….
Монография Русецкого о вегетативной патологии была им когда-то найдена в дедовых книгах.
Ввести в дом, в комнату невесту становилось все проблематичнее, а как долго за этим с гаснущей надеждой будут смотреть те, кто имеет право на контроль? Да ведь и детей все равно уже не будет, не дедов случай. Зато в методических рекомендациях, которые так любят учреждения, близкие к минздраву, может появиться пропись с его фамилией. Медицинский эпоним называется это.
Не доверяя никому, он сам вел учет доходов и расходов, сравнивая себя с Ионычем и находя удовольствие в этом. «Так, подклеить пробковую полоску на пенсне, износилась так. Или они их как-то иначе носили?Эххх, утрачены привычки, традиции утрачены. Хорошо тогда не пришлось коробку с ложками дарить, какой был бы разор дедова имущества. Хотя… С кем этими ложками есть и какое, собственно, блюдо? Первое, второе, или десерт? И где их взять?». Кстати, в подробной бумаге деда ничего не было о детях. Так что он достоин звучавших благословений, а других не было. Может, потому и невесту в квартиру с венецианским оконном не пришлось привести , и ничего обычного дальнейшего не было? Да. Да. Да………..
Пришло время спокойной старости, когда пропало желание многого из того, ради чего трудился ранее и ради чего не только лечил других, но и портил собственное здоровье. Зима-весна. И так далее. Бог дал несколько таких лет. Больных Валентин Донатович потихоньку продолжал принимать – и из-за денег, и дабы не у тратить врачебную хватку. Ревниво следил за всеми, кто брался за функциональные системы. Ему бы тогда лабораторию, все условия и освобождение от других потребностей. На память от того времени осталась стойкая бессонница, порою не поддававшаяся вообще никакому лечению.
Пора составлять последние распоряжения. Дед это сделал. Вещи – не близким родственникам. Есть один ученик –подлиза, думает, я его насквозь не вижу. Но пока что был верен. Ну так пусть получит. Только это с нотариусом надо, так бумажка недействительна. Все вещи расписать подробно, еще подробнее и тщательнее, чтоб дед похвалил. Так, ну а переписывать только в пенсне, долой все очки,  надо соблюдать и стиль, и преемственность, хотя чего я себе лгу? – на мне вся преемственность должна оборваться. Но в любом случае это ритуал. Написать, чтобы пенсне хранили, не смели чтобы… Хотя кто проконтролирует-то теперь…. Эххх, дед этот момент учел. Но ведь в его время брали преподавателями на более мягких условиях, мне-то лекции дали подчитывать, да тихой сапой клиентуру подбирать, только когда написал. Вспомнить тошно… И на романы с этническими голландками не было сил никаких, ни физических, ни тех, которые лечил Фронштейн. Итак….!
В квартире, где на расчищенном обеденном столе стоял гроб с телом Валентина Донатовича, распоряжались родственники вместе со специально позванными людьми, к которым родственники подходили боязливо. Потихоньку накалялась обстановка, так как уже всплыли подробности не оглашенного пока завещания. Чей-то старческий голос тихо спрашивал: «Покойный написал, чтобы в пенсне похоронили. Вот в этом, точно указал. Что делать-то?» - «Ну, обычно не делается, но не запрещается нигде. Надевайте. Поглядите, чтобы держалось хорошо». «Держится. А ведь старая вещь. Еще двоих таких пережила бы. Надо, чтоб заколачивали осторожнее». А чьи это портреты? Вот эти, три, в кабинете которые? Строгие такие. В центре прямо. Не знаете?»


Рецензии
Логика гениальна! Я в восхищении! Вы - талантливый трудоголик! Просветитель в геометрической прогрессии.Спасибо за гениальность!

Жузумкан   10.12.2018 21:28     Заявить о нарушении
Спасибо за столь хороший отзыв!

Михаил Федорович   14.01.2019 13:45   Заявить о нарушении