Зверинец 2. 0

а мне проденут в нос кольцо и отведут в зверинец
и там пожалует народ вином и молоком
остаток дней просунут мне сквозь прутья, как гостинец
и стану я кукушкой петь да лаять петухом

а что я стану говорить, в сырой соломе лежа
а хоть и вовсе ничего, лишь только в бубен бьем
телячья кожа отпоет мою медвежью кожу
которую уже не взять ни пушкой, ни пером

Юля Беломлинская

1

Когда приехал зверинец, было еще бабье лето. Детская площадка, огороженная заборчиком с кованной вывеской над входом: «Правительство Москвы заботиться о детях города» была целый день заполнена малышами и мамашами, когда просторный пустырь за ней заставился фургончиками с надписью «Зоопарк на колесах». И сразу по району расползлась едва уловимая вонь разлагающихся заживо животных.
- Пришла беда, растворяй ворота, -  сказала я вслух, глядя в окно на фургончики, но предчувствию не поверила. А вечером, прогуливаясь вокруг дома, я ощутила отчаяние, исходящие от зверинца вместе с вонью, и поняла, лучше не станет до самого их отъезда. Начиналась темная полоса. Хотя, зверинец – просто совпадение.

Сначала меня уволили с работы. Глупо добавлять, что сама ушла. Ситуация назревала логически. Я слишком расслабилась, не скрывала отвращения к работе, курила дурь прямо в коридоре, без гашиша не начинала рабочий день – такая была скукотища. В один из последних теплых дней я вышла на улицу, покурила и залипла на лавочке на весь рабочий день, не могла заставить себя вернуться в офис, а когда все же пришла, оказалось, уже не нужно.

Сначала я даже обрадовалась. Новый этап, иные горизонты, свободное время, неограниченное пространство. Чистое творчество! Но к самодисциплине я была не готова. Я спала весь день, переползая с кровати на кресло, из-под одеяла под плед. До наступления сумерек. С закатом я просыпалась. Вечер томил меня предчувствиями и волнениями. И как раз приезжал Эд.

Он поднимался, мы курили травку и отправлялись блуждать по ночному городу в поисках балдежа. Чья-то квартира: план, чай, водка; клуб: скорости, колеса, коньяк - все хорошенько взбалтывалось на танцполе часов пять-шесть, с переходом в after-party. Полная  расфокусировка зрения, потеря ориентации и утрата самоидентификация – все как я люблю.

Утром, когда весь город озлобленно устремлен на работу, мы возвращались домой  и нежились на отходняках. В обед Эд уезжал,  я опять засыпала. На сутки. Иногда больше. Время превращалось в клейкий тягучий кокон, из которого я натужно пыталась вылупиться. Когда удавалось, я вела ночник.

Ночник
Эти записи названы «Ночник», так как счет в нем ведется ночами. К тому же все прочие значения слова (НОЧНИК1 м.  Лампочка, светильник со слабым светом, зажигаемые на ночь. НОЧНИК2 м. разг.  1. Тот, кто, работает ночью, ведет ночной образ жизни.
2. Летчик, специалист по ночным полетам) лаконично дополняют смысловую нагрузку названия.

10/09

Опять едем тусоваться. Я не хотела жрать наркоту, но Ген подогнал качественные сердца в качестве подарка… Куда деваться?
Сначала в «Манки», потом во «Фреш» или «Город», может быть «Опен-Кафе»...
 
В «Мистер Манки» едем по дурной привычке. Это гадюшник, но место встречи изменить нельзя. Ночной клуб таганской братвы, персонал – бывшие зеки, всегда пьяные, накуренные, под кайфом, с тяжелыми взглядами и дурными манерами. Владелец заведения – известный уголовный адвокат, защитник загнанных и ошалелых от московской свободы зверей. Рыжий и очень толстый еврей, с тремя складками жира на животе, свисающими на колени, он любил красоваться у входа в клуб на  своем «Харлее». Мотоцикл подгонял ко входу охранник, чтобы папочка «погулял». Стоять на своих ногах с таким весом - проблема. Но еврея это не беспокоило, у него была чудная девочка с рыжими волосами, похожая на его дочь. По-хозяйски он клал руку на ее холку или поглаживал зад, а она стояла, опираясь на покатое плечо мужа, вздрагивала, как породистая кобыла, и холодно, отрешенно  осматривала нас.

Меня прет таблетка. Пьем водку. Я не пьянею, достигнут предел. С нами Эрик и Саша, вроде как, наши друзья.
Эрик  – администратор «Мистера Манки», бывший детдомовец и приемный сын адвоката. Он тоже толстый и рыжий, но, кажется, не еврей. Папочка усыновил его, как сувенир на память о собственной трудном детстве, к тому же Эрику можно не платить. Хотя, адвокат никому в клубе не платит, уголовники отрабатывают долги, живут здесь же, здесь же прокручивают свои темные дела… 
Жена Эрика – Саша, сексапильная стриптизерша, похожая на цыганку, загнанную обстоятельствами в постоянный истерический тупик.

Эрик  зовет курить в  кабинет. С нами ребята: ди-джей Мур и еще двое. Знакомимся: Никита, Сергей. Две или три ночи назад, точно не помню, мы уже были знакомы. «Взрываем», передаем по кругу. Я рассматриваю их расширенными зрачками. Никита долго и удивленно смотрит в ответ, кажется он что-то во мне увидел. Улыбается. Я больше не могу сдерживаться – иду танцевать.

танцую… мерцающий стробоскоп ловит мое внимание в свой ритм… конфетти из улыбок, рук, лиц… музыка сквозь меня, из меня, моим телом… тело? мое? нет… что вы, мне не надо, мне и так классно…

ах!
сижу за столиком. он смотрит. Никита – красавчик, в его манере есть шарман! 
я ему нравлюсь. это всегда чувствуется. он мне? по мере сил…

- Мария? Вас чем-нибудь угостить? – мягко мурчит Никита.
- Можно воды?
Подает бутылку. Я пью. Он смотрит. Чувствую его взгляд.
- Красиво танцуешь.
- Спасибо!
- Это для меня?
- Что?
- Твой танец.
Смеюсь и по высоте смеха понимаю, что отчаянно заигрываю с ним.  .
- Танец – это безотчетное проявление Вселенной. Понимаешь? Нет. Ладно, не важно.
Хочу идти.
- Могу я что-нибудь для тебя сделать? – он удерживает меня за локоть, тянет к себе. Я смотрю в его лицо, красивое, как у принца. Он улыбается, не разжимая губ, таинственно и грустно.
- Порази мое воображение, - говорю я.
- Что?
- Порази мое воображение!
- Что это за ***ня? – Эд наскакивает на нас неожиданно. Вроде смеется, но в жестких складках лица застыла ярость. Я знаю это его выражение. И боюсь.   
- Да все нормально, чувак, - хлопает его по плечу Никита.
- Я не тебя, мудак, спрашиваю.


12/09
Все было хуже, чем казалось.
Так всегда, у нас с Эдом две противоположные версии, у меня – белая, у него – черная, хотя он считает наоборот… Я всегда верю людям, верю тому, что они говорят. Эд же никогда не верит, и во всем видит другой смысл.

С чего я взяла, что была Никите интересна? Расхристанная, душевная, распущенная на таблетке –  легкий способ дернуть побольней. Животное взаимодействие. Со мной они были вежливы. Никита старался приобнять, куда-то увести, налить, накурить, насыпать. Другой, Серега, задавал Эду вопросы: «Кто она?», «С кем она?», «Что с ней?»…

А что со мной? Я в неадеквате. Я плохо вижу. Столько наркоты! Сначала Никита раскатал в туалете дорогу, потом кто-то сунул таблетку в рот. Косяк за косяком. Даже Эд уже стал синим.

На Волге Никиты мы едем домой. Ко МНЕ домой. Нас с Эдом подвозят… ха-ха.
Они думают, что везут его, а я остаюсь с ними. Или это Эд так сказал? Я веду себя, как с друзьями… типа… я же умею со всеми дружить!

Эд не верит, что я НЕПРЕДНАМЕРЕННО веду себя так. По дороге домой у меня кончаются сигареты.
- Сходим в магазин? – говорю я Эду. - Все равно же захочется курить.
- Иди одна, - хмуро отвечает он.
- Мы тебя подвезем, - говорит Никита.
Эд заходит в подъезд.
 
Едем до ближайшего магазина. Продавца нет. Серега открывает холодильник, берет два куска осетрового балыка, сует в карманы. Быстро уходит. Появляется продавец. Никита позади меня, обнимает меня за плечи и шепчет: «Парламент-Лайт-с-с-с, миледи?» Серега вернулся. Смеется, глядя на нас. Звонит Эд.  «Где ты?» - «Я иду, иду». Смех Никиты, «Щас она идет, Эдик, не волнуйся!»
Я кладу трубку и говорю им:
- Мне пора, Эд ждет. 
- Постой, когда же ты будешь брать … м… у меня интервью? – спрашивает Никита.
- Когда-нибудь… Если будет случай, – я ухожу походкой девочки-камикадзе.



Я вошла в дверь, ничего не ожидая. Эд ждал меня в коридоре.
- Сука! – сказал он и ударил кулаком в лицо.

Я осела и не двигалась, только беззвучно плакала. Это так унизительно! Сковывают страх и злость. Я сидела и думала, как мне поступить, что сделать. Взять на кухне нож и бросится на него или вцепиться зубами в горло? Хотелось испепелить его, удавить, разорвать на части, чтобы он перестал существовать. В квартире, в этом городе, в моей жизни. 
Он сидел напротив на стуле и говорил.
- Дура, пойми, это преступники. Какого *** ты пошла с ними? Хочешь этого Никиту? ****ься с ним хочешь? Этого щербатого упыря? Завиляла, как сучка. Потекла. Ты хоть знаешь, за что он сидел? Нет? И я не знаю. Он не говорит, только лыбится. А ты поняла, что они специально наркотой нас накачивали? Они пробить хотели, кто я, что я. Их задача у такого как я все отнять. Понимаешь? Это воры!
- Почему ты меня с ними оставил? Почему не пошел с нами в магазин?
- А какого *** ты в с ним в туалете делала, сука? – он взрывается, бьет в зеркало кулаком. – Что вы там делали?
- Он раскатывал скоростей. Я нюхала.
- А *** ты его не нюхала, шалава? Ты совсем что ли конченная, нюхать с рук у какого-то уебана. Ты хоть знаешь, что они насыпали? Они раскатают и будут ****ь по-очереди, пока ты в отключке!
- Замолчи! Замолчи! Ненавижу! Это все ты! Это твой мир! Я живу в другом, в мире литературы… - меня била дрожь, я рыдала. Эд пытался обнять, но я отбивалась, колотила его кулаками.
- Я же люблю тебя, дурочка. Тихо, тихо, я же тебя люблю.




9/10
Что со мной происходит?
Я теряюсь во времени и мелочах.
Затираюсь житейской шелухой…
Трудно подбирать слова. Кажется, в голове песок, который прокручивается в мясорубке. Ни одной связной мысли. Ни одного повода к действию. Разрозненные чувства и слова.
Саднит кора головного мозга, макушка нагревается, и что-то изнутри ищет выход. Мне страшно. Что-то царапается и стучит в висок. А я на грани. Грани, границы, граненые стаканы. Я стучусь в голове ногами. 

10/10
Головная боль невыносима. Пропорционально ей что-то копится в животе, что-то тяжелое и холодное, словно неживое. Мое тело разделено на два полюса: пульсирующая макушка и ледяная глыба в животе.
Боюсь, вдруг во мне мертвый ребенок.
Такое однажды было. Выкидыш. Вывертыш. Кровавая ветошь, которая вывалилась из меня. Это какое-то нарушение, нехватка женских гормонов. Приходится ждать по году, пока во мне что-то скопится, какое-то количество женского греха, чтобы я наконец дала течь и омылась кровью, как жертва богу.
А пока я могу только неподвижно лежать и смотреть в никуда. Луч моего внимания выхватывает узкий коридор реальности, пятнышко света в размытых контурах. Тоннельный эффект.   


13/10
Пятнадцатого платить за квартиру.

15/10
Тема немного рисковая, но я в безвыходном положении. У моего друга есть друг. Друговая порука.
Ген пробивает в Питере сотню колес,  в Москве у Эда есть друг, который по хорошей цене скидывает. Маржа точно совпадает с арендной платой. Мне нужно только съездить в Питер. Ген поедет со мной, говорит, ему в кайф просто прокатиться. Он ведь прожил в Питере десять лет.
Эд, конечно, против, но дал понять, что не собирается платить за мою квартиру. Решено. Тем более, наклевывается заказ на виды Петропавловской крепости, значит, еду еще как фотограф. Где бы надыбать фотоаппарат?

Все сходится. Есть фотик!

16/10

Мы уже в Питере. Странный город. Только здесь можно встретить девушек,  как эта. Она идет навстречу по узкой улочке, в окружении шепчущихся домов. Дома стары и беспомощно скособочены друг к другу, и в тоже время сильны в своей сплоченной немощи. Один слитный, почти бесконечный дом. Девушка идет и улыбается. Промозглая питерская улица озаряется светом. Мокрый ветер дует добрей.
Я, испорченная московским цинизмом, мысленно спрашиваю, чему улыбается эта дура? Некрасивая, неяркая, наряженная кое-как. Белесые глазки, бледные щеки, губы цвета увядшей розы. Городская бесцветная дурочка. Что хорошего у нее может быть? Повышение на работе? Любовное признание от такого же дурочка? Стихотворение Ахматовой? Что? Хочется понять, от чего счастливы такие люди. Могла бы стать счастливой я? И откуда во мне столько гадости и злости?

Идем с Геном по городу. Он показывает места психоделических свершений: здесь гулял под грибами, в этом клубе ел марку, тут на квартире впервые попробовал кетамин.
Ген – идейный наркоман. В его жизни нет смысла, поэтому и сбежал в психоделические миры. Я, конечно, утрирую. Сам про себя он никогда бы так не сказал, он ответил бы что-то типа «понимаешь в чем дело, сверхцель каждого существования – размножиться, оставить копии самого себя, но я, следуя заветам Платона, признаю себя неполноценным, и поэтому обрекаю на медленное увлекательное самоистребленье. Можешь называть это самоевгеникой. Не зря же меня зовут Евгений».  В общем, он жалел свое одиночество и упивался им. Со мной всегда говорил так, будто я милая дурочка, в которую он влюблен, но не рассчитывает на взаимность. Я делаю вид, что не понимаю. 
У него, кстати, феноменальная память. Он постоянно кого-то цитирует, зачитывает наизусть. Я иногда спрашиваю автора, но сразу же забываю.
Он и сейчас идет по улице и читает:
 
- плюнул. выстоял. дух закалил
затоптал адский пламень ногами
ну, маленько лицо попалил
в общем, вышло добро с кулаками

я иду - победитель огня
предвкушаю - дружина моя
от волненья и радости ахнет
но шарахнулись все от меня
"адским пламенем", шепчутся, "пахнет"

От него действительно пахнет серой. Маленький, сухопарый, коротковатые джинсы и великоватая куртка-пилот. Подвижное лицо с приплюснутым носом, как у обезьянки. Он часто и с ожидание смотрит на меня. Мне неловко, потому что я чувствую запах и не могу принять все остальное в нем. Неужели он сам не чувствует? И ведь не виноват. Амфетаминовые торчки всегда плохо пахнут.
- Ты как,  не замерзла? – спрашивает он.
- А долго еще?
- Часик, не больше. Зайдем в кафе?

В туалете подвальной кафешки на раковине Ген раскатывает две дороги. Нюхает, передает купюру мне. Пока я примериваюсь, Ген читает сдавленно, на вдохе, будто чем-то сильно потрясен:
- Какой туман! Какая тьма!
 Покачиваются дома,
 мой город облик изменяет,
 как будто бы с морского дна.
 иное время выплывает.

- Ты иди. Мне в туалет надо, - говорю я и протягиваю ему купюру.

Закрываюсь в туалете и долго рассматриваю лицо. Как я понимаю, что оно – мое? Что это значит – мое? Я, например, вовсе не чувствую, что мне принадлежат эти острые скулы, эти развратные глаза с чуть опущенными уголками, эти отстраненно приподнятые брови, от которых у меня экзальтированное выражение лица. Мне нравится это лицо, но до тех пор, пока оно неподвижно. Мимика портит его, уходит какая-то беспристрастность. Но ведь я проявляюсь в мимике, и значит, не могу увидеть себя, потому что перед зеркалом нет эмоций.
- Кто здесь? – говорю я.
Какие-то быстрые тени мелькают по краям, но стоит посмотреть - исчезают.
- Кто вы? – спрашиваю я и слышу сотни звуков: шепот, шорохи, обрывки слов, тихий шелест. Кто-то говорит в моей голове чужими голосами. Я хочу уследить за разговорами и мое внимание распадается на множество частей, я перестаю понимать, где я, кто я, что происходит. Я – это только поток мыслей, но какой из этих потоков – я? Надо крикнуть, и сосредоточиться на звуке, сконцентрировать внимание на себе, иначе сойду с ума.
- Ааааааааааааааааааааааааа! – крик в подвале звучит гулко.
Кто-то долбит в дверь.
- Что с тобой? – кричит Ген. - Ты в порядке?
- Просто потерялась. Уже нашлась.



Ночь. Едем сидящим поездом. Спать не смогу, съели по пол-колеса. Гену понравилось, а мне не очень, мдма мало, один амфетамин. Но делать нечего, едем.
Пытаюсь учить латинский. Скоро пересдача. Сдам – не отчислят.
Ад когитандум, эд агендум хомо натус ест - для мысли и действия рожден человек.
Ад когитандум… Это какой-то сплошной ад… когитандум… Для мысли и действия. Так странно. В чем между ними разница, не могу понять. Вот я думаю – нужны деньги, вот я еду и везу сотню беспонтовых колес. Мысль и действие слиты воедино, а надо бы разделить. И тогда можно думать без действия или действовать бездумно. Какой был бы ад?
Бесполезно искать опоры, у меня нет системы координат.

17/10

Все, ****ец! Это ****ец полный!
Передо мной лежат два пакетика,  по пятьдесят штук каждый.  Я сижу на  столе, смотрю в окно. За окном синицы. Надо бы сделать кормушку на подоконнике, чтобы им удобнее было смотреть. Накурюсь и стану танцевать для них. Других дел не осталось.

Кругляки оказались плохие. Глюконат кальция и спиды. Не берут. Как и фото Петропавловской крепости – передумали делать календари. Ха-ха, теперь я должна Эду.
Штамп на таблетке – круг, перечеркнутый стрелкой. Назвала их «марсами». Раздавливаю марса в ложке. Хочется воткнуть в себя иглу. 


21/10

Третий день подряд «ставлюсь». Растворяю таблетку в ложке над зажигалкой, выбираю белесую жидкость, смываю в раковину осадок. Я перетягиваю руку поясом от халата, смазываю камфорным спиртом бугорок на руке. Втыкать иглу больно. Приход того не стоит.
Сидеть дома невыносимо, мучает одиночество, изводит стыд. Хочется поговорить, задать риторические вопросы, уцепиться за знаки, почувствовать участие в себе. Без рассуждений, без условий. Подойдет любая соломинка. Да, да, конечно, заходите, так рада, что вы пришли. Хотите чаю? Покурить? Конечно – у меня много. Без проблем, отсыпьте. Что нового в клубной жизни? Какие тенденции, веяния? А, вы не знаете. Ну просто тогда, как дела? Молчите… Ладно, какие могут быть дела. Я одна. Совершенно.
Я отгораживаюсь от одиночества вмазкой, и через пару часов передо мной открывается бездна. Отчаяние во всем, оно сквозит через занавески, размазано на полу, проявлено в том как расставлены на полке книги, как лежит пыль, что протухло мусорное ведро, и ничего не хочется больше. Только одно желание – умереть. И еще кажется, что я всегда только этого и хотела,  с самого начала себя я не хотела жить. Мне двадцать пять лет, я едва научилась мириться. И вот, усилия напрасны. Все – иллюзия, смысла нет.

Я поняла! Я вмазываюсь не для прихода. Да, он волной прокатывает по телу, смывает на краткий миг все. Но кайф именно в причинении себе боли, в повторяющемся воспоминании, в стыде за него. Способ наказать себя, унизить, сказать кому-то, а гори оно все в аду - и совсем отпустить вожжи… Иглой я делаю плохо не себе, а какому-то единому, невообразимому богу. Специально беру иглу потолще, потому что хорошо чтобы побольней.

Кому я вру, у меня просто нет инсулинки. Ссу купить. Уже несколько раз пробовала. Зайду в аптеку, долго думаю, представляю, как скажу: «дайте пожалуйста вот этот шприц, нет, не этот, а есть с иглой потоньше? а то у меня вены в синяках». Аптекарские тети посмотрят с презрением, по мне же видно: серый цвет лица, впалые щеки, вид странный. Они посмотрят на меня как на наркоманку, и придется ею быть. Этот их взгляд, эти мысли приклеят ярлык, поставят тавро, и придется волочить на себе их презрение. Другие тоже начнут презирать, потому что подобное притягивается, нарастает как снежный ком, и утягивает в бездну. Я думаю это и говорю женщине в голубом халате: «А дайте, пожалуйста, гематоген». Дома уже лежат три пачки.


22/10
Слоняюсь вокруг дома. Я - душевно неуравновешенна.

23/10

Сегодня мне было явлено откровение (не знаю, откуда взялся этот религиозный стиль…)
Гуляла вечером по району, встретила двух философов на теплотрассе. Как какое-то знамение…

У меня с собой был косяк, я играла в игру «накури первого встречного».
Первой попыткой были молодые парни на детской площадке за зверинцем. Я обогнула его и увидела четверых на скамейке, спросила прикурить. Вышло глупо. Прикурить дали, но сказали:
- Мы вообще-то своих девушек ждем, не хотим проблем.
Фу, как неприятно, будто я какая-то бомжиха, деклассированный элемент, типа, привязалась к нормальным людям. Стало обидно. Идиоты. Я отошла и увидела, как из такси выгружаются их подруги, молодые, розовощекие, в чем-то блестящем. Захотелось пойти домой, поплакать. 
Дом был пуст и пропитан такой тоской, что меня затошнило. Постояла у зеркала, нарумянила щеки и снова вышла.
  Вторым «первым встречным» стал парень возле аптеки за парком. Я спросила дорогу, он долго вспоминал, показывал свободной рукой, другая дергалась за поводком. Я посмотрела на собаку: маленькая, лупоглазая, морщинистая и напуганная бульдожка, она удивительно походила на хозяина. Когда он закончил объяснять, я спросила:
- Курнуть хочешь?
Он ответил без паузы:
- Хочу, - и сразу засуетился, стал озираться по сторонам.
Я  ждала. Смотрела ему в лицо.
- Прямо здесь? – спросил он.
- Отойдем, если хочешь.
- А много?
- Косяк.
- Ты с района?
- Да, вот гуляю, думаю, с кем бы курнуть.
- Пошли, - и повел меня во дворы, потом словно передумал и сказал, - жди здесь.
Сам скрылся за угол дома.

Я еще никогда не была в этой части района. Пятиэтажные кирпичные дома, дворы, густо заросшие деревьями. Поздняя осень пахла как умирающий человек. Я поняла вдруг, что ждать нет смысла. И пошла через парк по тропинке из палых листьев.
Как это бывает в сказках, третья попытка удалась.
Я замерзла и шла, глядя под ноги, кутаясь в пальто. На пути оказалась труба, огромная, замотанная в стекловату, такая нелепая на осенней земле, какой-то чужеродный, абсурдный предмет. Когда успели положить?
 Направо она тянулась вдоль дома и загибалась за угол, налево через нее была перекинута маленькая лестница с периллами. Я даже представила, как буду подниматься, приподняв подол, словно какая-нибудь фрейлина через мостик.
Недалеко от лестницы на трубе сидели двое. Они несуетливо беседовали о любви, разговор шел в буквальных выражениях.  Я остановилась послушать. Они перестали говорить и ждали. Я поставила на трубу сумку и предложила:
- Может, курнем?
- А есть че?
- Есть, - достаю косяк, взрываю, передаю по кругу.
- Че за сорт?
- Понятия не имею.
- А…

Мы курим в молчании. Мне не задают вопросов. Я не спрашиваю ничего. Так и должно быть, но двое постепенно возвращаются к прерванному разговору:
- Еб-тэ, я сразу сказал, чтоб не трогал малолетку.
- Да она, сука, напрашивалась.
- На ****юлины.
- На хуюлины!
- Могу я вмешаться в ваш разговор? – вежливо спросила я.
- Попробуй.
- Я думаю, вы неверно истолковали поведение девушки.
- А тебе-то что?
Я сразу же возненавидела этого «васю», плюгавого недоделка – заморыша с бегающими глазами.
- Ничего. Просто неприятно, когда при мне о девушках в таком тоне.  Дух протеста и солидарности, знаете ли. Если это показалось вам неуместным, простите.
-Хах! – смех, вырвавшийся из груди второго, пахнул на меня сеновалом и деревенской любовью. Он мне понравился, широкая грудь, открытое, простое лицо. Рыжий «антошка», который вырос, но по-прежнему тили-тили, трали-вали. 
- Может, познакомимся? – миролюбиво предложил он.
- Можно. Маша, -  протягиваю ему руку.
- Антон, а этот – Вася, -  аккуратно жмет мою ладонь. От симпатии к нему я немного теряюсь.
- Я так и думала.
- О чем?
- Про ваши имена так и подумала. Не важно.

(Далее следует беседа по ролям, зафиксированная на диктофон сознания)
Я – я,
А – Антон,
В – Вася

***

А: Чего одна бродишь и к взрослым дядькам пристаешь?
Я: Переживаю экзистенциальную муку. Ищу с кем разделить косяк.
А: Бывает…
В: Экзистенция и анал на лице этой дамы… 

(Вот шут гороховый, думаю я, попадись только)

Я: А вы чем занимаетесь, кроме сидения на теплотрассе?
В: Он – профессиАнальный  безработный, а я – бомж, собираю бутылки.
Я (тон брезгливый): Твои валяются?
(Под трубой свалка мусора, в том числе, стеклотары)
В: Ага, мои. Мой вклад в будущее родины.
Я: Когда уже нечего положить?
В: Так и родине  на меня положить нечего кроме залупы.
Я: То-то ты такой заморыш, озабоченный аналом. Иссушенный любовью родины?
А: Ха-ах
В: Красиво говоришь, никак, поэтесса?
Я: Нет, прозаик
В: Про каких таких заек?
Я: Не будь, пожалуйста, б-Анальным хамом. Хотя бы недолго. А потом я уйду.
В: На ****юли не боишься нарватьс-cя?
А: Оставь ее в покое. Первый начал.

(Вася не замолчал, а стал бормотать что-то бессвязное себе под нос)   

Я: Мне уйти? Может, ждете кого-то?
А: Никого мы не ждем, они и так все припрутся. У тебя грустные глаза. Что тебя мучит?
(от неожиданной и грубоватой прямоты хочется огрызнуться, как Вася)
Я: А у тебя глаза героинового жидкого неба, и мучит нас один вопрос: «Мутить или не мутить?»
А: Угадала. Был в системе четыре года. Пару лет как соскочил.
Я: И что, совсем без иглы?
А: Ну почему же, кетамин, амфетамин, превентин - в разных пропорциях и отдельно. Орально, перорально… Кислоту, мескалин, грибы. Не говоря, конечно, о плане.
Я: Кто теперь о плане говорит. Да уж, опыт достойный.   
А: Есть еще неосвоенные горизонты.
Я: И у меня есть, но я не могу грань найти!
А: Грань чего?
В: На дне стакана, душечка, на дне стакана…
Я: Ту грань, за которой моей реальностью уже управляю не я. Мне и нужна-то всего одна отправная точка, одно ясное состояние, из которого я уже… понимаешь?
А: Не очень. Могу дать совет – не напрягайся. Думать о контроле - бред. Почаще проветривай мозги от всех точек сборки, и все пойдет нормально.
Я: Не поняла.
А: Прости, я по-простому.
Я: А, тогда понятно. Остановка внутреннего диалога?
А: Типа того.

(Мне стало досадно. Вопросы  иссякли, или я неправильно их задала)

 Я: Так че вы здесь сидите?
А: Греемся в основном. А чего дома делать, слушать, как жена ноет?
Я: Почему она ноет?
А: А почему ей не ныть? Ты посмотри на меня, я - балдежник. Как, думаешь, с таким жить?
Я: Со мной тоже никто не может.
А: Почему? Симпатичная, вроде, девка.
Я: По той же причине. Ни в чем не могу себе отказать.
А: Понятно.
Я: Часто вы здесь сидите?
А: Каждый вечер.
Я: А, ну я приду еще как-нибудь, поболтаем. Теперь пошла.
А: Давай, не простужайся.
В: Не передознись!
Я: Ага, спасибо за беспокойство.
В: Кто б беспокоился.
 
Я ушла.

Шла медленно и думала: вот, только что было откровение. Откуда я узнала? А что еще это могло быть? Теперь в моей жизни одни откровенья.
Итак, ответ на вопрос «Как быть?» - «Выбираться из этой жопы!».
И сразу же зазвенел телефон. «Я вас алле!» - сказала я подслушанную где-то  фразу. 
Звонил француз Филипп. Когда-то он был в меня влюблен. Один раз, когда мне негде было жить, я переспала с ним просто из благодарности за помощь. После секса он ткнул пальцем в мою грудь и сказал: «Большая, после родов могут быть проблемы», как будто продумал уже весь план: как мы поженимся, как родим детей, где будем жить, куда ездить в отпуск – и только одна проблема мешала нашему счастью – моя большая грудь, которая обвиснет после родов. С тех пор мы еще виделись несколько раз, но я ему больше не давала.

Можно с ним встретиться, пусть посмотрит, какая я стала худая, ни жопа, ни грудь для меня больше ни проблема. Может, пожалеет, денег даст… Хотя бы в долг.


хх/хх
Какое сегодня число?
Не важно.
Месяц – ноябрь, год – 2005.
Томлюсь предчувствиями. Лунный тазик во мне повернулся кверху дном, он пуст и чист, я готова! Готова к стекающим с разных сторон событиям. Я притягиваю их и закручиваю в водоворот, в воронку цикличного лунного танца. Я чувствую, вот-вот произойдет что-то важное, решающие для меня.
Цикл!


11/11
Откуда вокруг столько мужчин? Развелось, словно тараканов. Гнать, все равно никакой пользы. Никто не умеет чинить раковину и вешать крючки. Куда катится мир?   Сегодня куплю себе молоток и отвертку!

15/11
Мое резюме –  Ме-е-е-э, ме-е-е-э. Я, типа, ищу работу.  На завтра даже запись на медосмо, э… собе-содо - , собе-садо-мазо-вани-е. Ее, ее! Ее, ее! Тым, тыры-рым, тыры-рым, татарам.
Серьезней, девочка, надо быть! Серьезней!

17/11
Работу не нашла.
Зато Ген нашел клад. Двадцать стекляшек кетамина по два куба! Обещал поделиться. Консультируюсь. Все-таки, новый опыт!
Ya (02:15) :
Расскажи, как прошло?
Gen (02:15) :
Жидкое небо… Нырнул…Вынырнул… Ощущение холодного ветра… Все очень просто и ясно… Чисто… Хорошая вещь, тебе понравиться! ;)
Ya (02:16) :
А сколько надо?
Gen (02:16) :
Ставишь сначала полтора кубика, потом, когда выйдешь первый раз, вмазываешь оставшиеся пол куба.
Ya (02:16) :
Ого, страшно!?   
Genom (02:17) :
Да, лучше чтобы рядом кто-нибудь был. Все таки анестезия – штука серьезна. Общий наркоз:))). Трип зависит от качества сознания. Если оно замкнуто на себя, тебе не понравиться. Но если открыто, то … полет в высших слоях атмосферы! Выход из тела в космос. 
Ya (02:18) :
Я как раз сегодня читала похожее. «Сумасшедшая ванна» из Пилота Пиркса. Станислав Лем.
Gen (02:18) :
Не припомню.
Ya (02:20) :
Проверка перед полетом в космос. Погружают в воду температуры тела, на лице воск, маска, трубочка для дыхания. Постепенно тело перестает ощущать себя, а сознание начинает беситься. Пиркс превратился в золотой шар и падал, а потом стекал каплей.
Genom (02:22) :
примерно оно
Ya (02:22) :
предвкушаю

Поискала трип-репорты. Самый любопытный: пoд нeгрoмкyю мyзыкy мoжeт yнecти лeжaщeгo чeлoвeкa дaлeкo и явить eмy мнoгo интeрecнoгo. B чacтнocти, oдин гocпoдин  пoчycтвoвaл ceбя пaкeтoм (*.рkt) кoтoрый прoлeтaл пo тeлeфoнным линиям нaшeгo гoрoдa и был нeoднoкрaтнo yпaкoвaн и рacпaкoвaн нa  рaзличныx yзлax нeвeдoмoй ceти. Oщyщeния , пo eгo рaccкaзaм,  фeйeирчecкиe!!! (http://behigh.org/drugs/substances/ketamine/negate_1.html)
У меня уже лежат пару ампул, осталось набраться решимости. 

А работа опять пошла в жопу.
Собеседование не удалось, хотя я была на высоте. Пришла в эффектной  чалме с брошью. Вельветовое пальто, очки с зеркальным отливом. Сразу видно – декоратор (так называлась вакансия в Ашан). Кроме меня три десятка толстух, какие-то таджики, работяги, всякие  кассиры, раскладчицы, наладчицы, пекари, грузчики и прочие «от станка».
Нас сначала водили растянутой толпой по коридорам в поисках свободного кабинета, нашли, усадили за парты, поведали, что значит – «работать в Ашан» - оказалось, как за пазухой у бога, но скромненько, не высовываясь, в рамках корпоративных ценностей расти по карьерной лестнице. А затем началась «серия тестов».
Тесты исключительно для алкоголиков и нариков: на время провести непрерывную линию через лабиринт, скомпоновать фигурки, сосчитать и выбрать из цифр и букв ассоциативный ряд. ***ня для первоклашек. Сделала все первая, подошла к двум девочкам. Они были настроены враждебно.
- Я на вакансию «Декоратор».
- Да, присаживайтесь. Какой у вас опыт работы?
- Работала в рекламе. От креатива до производства. Писала тексты, слоганы, разрабатывала логотипы, концепции, торговые марки (я молчу, что все это только для одного товара – соль).
Их лица чуть удлиняются.
- Ищу творческую работу, - поясняю я.
- Вы знаете, декоратор у нас творчеством заниматься не должен.
- А чем должен?
Девочки переглядываются, улыбаются, думают, наверное: «Забавная дура!». И отвечают, гораздо ласковее глядя на меня:
- Декоратор должен оформлять витрины по заданному образцу. Выдумывать ничего не надо, все материалы уже есть. Их нужно только распечатывать и раскладывать. По инструкции. Понимаете?
- Да? Что ж, я тогда пойду, - встаю из-за стола. - А кто придумывает для всего дизайн? Из Франции что ли приходит? От самого Ашана?
- Да, все идет сверху, - кивают на полном серьезе они.
- С неба?
Пожимают плечами.
- А можно еще один вопрос? По поводу этих тестов. С какой они целью?
- Для выявления быстроты реакции, сообразительности и умения считать.
- И как вы их оцениваете?
- По баллам, вот у вас сто шестьдесят восемь.
- Это что значит?
- Это нормально.
- Ммм, - хочется выдернуть у них из рук свою анкету и эти тесты, характеризующие меня «нормально».

Я заблудилась и  долго бродила по подземелью Ашана. На улицу вышла через подземную стоянку, сквозь гулкий закрученный коридор. Дул в спину мокрый сквозняк. Все время казалось, что сзади машина. И обочины нет. Не предусмотрено пешеходов. Охранник смотрит в недоумении: из авто-туннеля вышла женщина в чалме. Я пожимаю плечами, улыбаюсь и кричу:
- Я с собеседования, заблудилась!
Он отдает мне честь и поднимает шлагбаум.

***

Здесь записи заканчиваются. Я с головой ушла в переживание жизни. В пережевывание жизнью меня. Пишу из отдаленной по времени точки, из будущего, которое покажет, что не сойти с рельса судьбы.
Мы с Эдом опять расстались. Он сказал, что причина в наркотиках, но на самом деле –его семья. Да, он женат. У них восьмилетний сын, который ходит в школу, которому мама варит борщ, который стоит в холодильнике всю неделю и ждет, пока Эда отпустят наркотики и он поест. Ну а моя роль в пьесе – разлучница, коварная сука и прошмандовка. Приятно познакомиться.

Я опухла от слез. Единственное утешение – они не кончаются, льются и льются, пока я не устану и не усну. Конечно, я знала. Было глупо не замечать и целый год думать, что он расстался с женой ДО нашего знакомства. Кто с кем расстался? Дура! Никто никогда и не был ни с кем. Он не бросит жену, он  - отец ребенка. Долг прежде всего. И с этим я согласна. А мне можно было врать. Кто я? Наркоманка и ****ь. 
У меня нет детей и никогда не будет. Жить слишком больно, я не могу их обречь. «Ибо приходят дни, в которые скажут: «Блаженны неплодные, и утробы не родившие, и сосцы не питавшие»
Я – злая! Злая Я!
Злость меня не пугает, самое страшное ждет за ней – выжженное пространство, которое нечем заполнить. Вакуум. Черная пустота.

Впрочем, мне безразлично. Даже приятно терзать себя тем, что я вынуждена стоять в стороне от жизни. Когда очень больно, можно играть в игру «Сторонний наблюдатель». Чтобы испытать себя на прочность ставлю себе три куба кетамина. 
Эд как-то сказал мне:
- Теперь я знаю, почему наркоманы умирают быстрей. Они раньше все понимают!
С этими мыслями я протыкаю тромб на левой руке. Это единственная место, куда я могу сама себе поставить. У меня пронзительно синяя, тонкая и бегающая кровеносная система. Ее можно рассмотреть, как в атласе,  на прозрачном теле.

Я не успела вытащить иглу, меня свернуло и куда-то понесло. Напоследок я вспомнила, что не заперла входную дверь. Почему-то показалось, что придет милиция и застанет меня в отключке, со шприцем и лужицей крови, присохшей на руке. Я испугалась этого и сразу забыла. Но страх последовал за мной. Я падала в каком-то тесном тугом колодце, в упругой кишке. Вниз и вниз.
Было холодно, даже морозно. Я перетекала и хрустела от инея, я была им, замерзающей  беспорядочной кашей. Мне было ни плохо, ни хорошо. Я смотрела и падала, соскальзывала на поворотах о мокрое, мягкое и резиновое. Оно боролось с моей формой, сдавливало, пережимало, скручивало. Но было даже приятно распластываться, просачиваться, пробираться, течь.
Я не знала, куда теку, и очень недоумевала. Я пожимала плечами и пыталась, переворачиваясь, осмотреться. Я становилась гусеницей,  покрывалась пленочкой, усложняла внутреннее устройство себя. Все было тщетно. Когда мне надоедало, я снова становилась каплей и свободно текла, пока вдруг не настигал страх, отправленный кем-то давным-давно за мной в погоню. Вечный снедающий ужас. 
Припоминаю, что в трипе я все же вытаскивала иголку, мучительно терла засохшую кровь на руке и прятала под одеяло шприц. Опять утекала. Затем вспоминала и опять вытаскивала из вены шприц, отдирала болячку, слизывала кровь, прятала шприц. Я делала это много раз, все прятала, выдирала, выдирала и прятала, пока не услышала: «Зачем?»
Я очнулась, не зная, выкинула я шприц или нет. Он перестал существовать в моем сознании. Я успокоилась. Легла и погрузилась в новую форму существования, полу-замерзшую, полу-живую сущность медузы. И снова услышала голос: «Можешь задать вопрос».  Я не удивилась, почему-то знала, что так и должно быть.
Я подумала во весь голос: «Куда я теку?»
Ответ не приходил долго. Я уже и забыла, увлеклась игрой. Хотелось научиться выстраиваться в снежинку. Я припоминала, как они выглядели в моем детстве, когда падали на тонкие волоски шерстяных варежек. Прочла недавно у Поланика, что не обладаю уникальностью снежинки, и теперь хотелось опровергнуть этого гуру зомби-мартышек, и выстроиться в снежинку. Для этого я и замерзла, для симметрии и красоты. Иных причин не было, да и быть не могло.
Но структура не выстраивалась. В поисках форм для подражания я стала всматриваться наружу, искать симметрии снаружи. И как-то вдруг оказалось, что я давно падаю в пустоте, ничто не сдавливает меня. Легкое чувство парения, как во снах, переходящее в полет. Я лечу вниз, но я ЛЕЧУ. Тьма расступается перед моим восхищенным взором. Я вижу вокруг другие падающие капли, точно такие же, как я. Спрашиваю у капли: «Кто?».  «Я»,- говорит капля. Перевожу взгляд на другую: «Я!», «Я!»,  «Я?».  Их так много, все кричат, толкаются, спешат падать и громче кричать: «Я!». Никто не замечает, как приятно просто лететь. Самое ужасное, я тоже забыла, напиталась их выкриками «Я», и забыла, кто я. И вдруг на нас упал луч света. Капли почувствовали что-то иное, какое-то непривычное и возвышенное чувство. От изумления они даже перестали галдеть и затихли. Я посмотрела на себя и увидела сияние! И все капли сияли, пораженные своей слитностью и красотой. Мы стали радугой.   
«Капля от моря духа святого, брызги в полете, осознающие себя отдельно в самости своего Я, облеченные в несовершенство материи для урока сострадания, для боли и одиночества, для жизни,  предназначенной единственно «по причине прекрасного, воспринимаемого через человека».
Не знаю, откуда взялись эти слова, и было ли это сказало словами или внушено каким-то иным образом, только я поняла и приняла, как нечто неоспоримое, как отправную точку.
А потом все «Я» упали и смешались в грязи. Я всех знала и понимала, потому что была ими. Их страдания и боли отзывалось во мне, я всех любила. Я чувствовала, что мы больны, именно я должна понять, в чем причина болезни.
С этим и вышла. Очнулась с сухостью во рту и холодом в животе. Казалось, я стала всем матерью, и сердце мое сжималось от страха.

Я встала, прошла на кухню и включила свет. Закурила, прислушиваясь к себе. Тело было как каменное, не мое. Я томилась предчувствиями, будто вот-вот произойдет что-то решающие, я пойму нечто, что изменит все.
Я рассматривала свое лицо, смутно отраженное в темном окне. Казалось, что я постарела лет на двадцать. На подоконнике лежал журнал «Хулиган». Время от времени я пописывала в этот журнал статейки, и поэтому покупала каждый номер, чтобы быть в курсе.
На обложка была фотография шестнадцатилетней девочки в клетчатой юбке:  она раскинулась на траве, на ногах -  гольфы, задранный подол, спутанные волосы, глаза закрыты.  Поверх обложки разбрызгана кровь. Надпись «Прощай невинность».
Машинально открыла страницу и прочла:
Первым даром бесстрастного фаллоса является
возникновение вампирической девственности.

Истинная сущность вампирической девственности
 – это неуязвимая жестокость огня,
 в котором осуществляется постоянная гибель семени.

Вторым даром бесстрастного фаллоса становиться
прекращение менструаций. Прекращение менструаций – есть
единственное условие для соучастия женщины в экстазе.

Третьим даром бесстрастного фаллоса становиться
 рождение стерильной вагины.

Стерильная вагина есть внешнее воплощение скрытого
внутри центра совершенной пассивности

Что это значит? Как это попало в журнал? Как подробность моей интимной жизни, моя необъяснимая болезнь, связанная с нехваткой женских гормонов, оказалась в статье какого-то Джеляля. Может, он меня выдумал? Возможно, я вовсе не живой человек, а только образ, создание текста,  какой-то дурацкой термин – «вампирическая девственница, стерильная вагина». Что это за философия, которую я не понимаю, но внутри которой живу.
Я размышляла, выкуривая сигарету за сигаретой, волнуясь так, будто вот-вот разгадаю смысл. Бесстрастный фаллос, невинность.
Я вспомнила, как потеряла невинность. Это было в машине, под музыку «Эйс оф бейс», я ничего не чувствовала, возможно, он тоже. Я даже не помню, как его зовут. После того раза мы никогда не видели друг друга. Это и есть дар бесстрастного фаллоса? Во мне не хватает гормонов, потому что меня лишил девственности не любивший меня человек? Наверное, и я его не любила. Возможно, я вообще не умею любить. 

Меня научили ходить, разговаривать, читать, ездить на велосипеде, а любви никто не учил. И я живу как голем, с пустотой внутри.
Кто должен научить любить? Мать? Отец?
Отец, сколько себя помню, пил и, казалось, не замечал нас с мамой, которой тоже, в общем-то, было не до меня, справиться бы со своими истериками и болью. Помню ее лицо, когда отец ее бил: жалкое трогательное изумление, беспомощная гордость, попытка не плакать и плохо сдерживаемый страх. Она - слишком тонко-организованная натура, не умела относиться к этому с житейским прагматизмом, каждый раз страдала, будто униженная королева, над которой грубо надругался неотесанный солдафон. Вот я и маюсь с даром бесстрастного фаллоса, с этой своей неприкаянностью, выбираю ошибочные сценарии и неосознанно стремлюсь умереть.

Мне стало жалко себя, я заныла. Сначала тихо всхлипывала, стеснялась, потом все яростнее, сильней. Рыдание накатывало волнами. Каждая новая волна заставлял что-то внутри сжиматься, сдавливаться плотней. Гравитация росла. Внутри открылась бездна, черная дыра, которая втягивала все в себя. Это был горизонт событий, дальше ничего уже продолжаться не могло. И когда все сжалось с невообразимой плотностью, раздался большой взрыв.
БА-БАХ!

Ничего больше нет.

Нет, все продолжалось. Горланили за окном пьяные, шумели трубы, капал на кухне кран. Меня окружало то же полное звуков и тайн одиночество. Где-то запиликало. В холодном космосе среди звездных тел мне посылал сигнал человеческий спутник. Я взяла телефон и увидела на экране смс: «maria... the most beautiful sound i ever heard/ maria... all the sounds of the world in a single word/ maria.../ i've just met the girl named maria/ and suddnly this name will never be the same to me/ maria...»
Сообщение было от Гена. Прочитала три раза, ничего и не поняла. Включила радио Джаз и легла спать.



КОНЕЦ

Было утро понедельника, около восьми часов.  Я медленно шла вдоль клеток и рыдала. Звери оборачивались, смотрели мутными, гноящимися глазами, равнодушно жевали или монотонно метались в клетках. Сердце мое разрывалось.
Директор «загончиков» на колесах, маленький кривоногий кореец, бежал за мной, старался придерживать под локоть, что-то спрашивал. Он не вспомнил меня. Однажды я уже приходила.  Тогда ударили первые морозы, и звери по ночам стали выть. Я не могла спать. Я пришла в зоопарк и спросила этого корейца, почему они не уезжают. «Некуда уезжать, заказов нет», - он так комично улыбнулся,  что я не смогла выдавить ни капли яда.
Теперь же он водил меня вдоль клеток, показывал бенгальского тигра, белого верблюда, афганских лис. Я не слушала его, и не заметила, как он отстал. Я ходила вдоль клеток и плакала. Это было то же самое рыдание, то же чувство, только сильней. Кажется, я привыкла и теперь мне придется все время плакать. Хотелось упасть в жидкую грязь, кататься и рвать на себе волосы. Чтобы сдержать боль, я обхватила себя за плечи и шла так, стараясь аккуратно и как можно медленнее переставлять ноги, чтобы не сбить тонкую кромку льда, сковывающую меня.

Я могла бы смеяться, а не плакать. Ведь мы вышли сухими из воды. Как черти из омута. Поэтому я пришла в зверинец. Я надеялась, вид страданий добьет меня, но я опять оказалась крепче.
 Вчера все начиналось нормально, мы с Эдом приехали в «Мистер Манки» на день рождения Саши, жены Эраста. Была закрытая вечеринка. Собралась странная публика: стриптизерши из клуба, где работала Саша, таганская братва, нарко-гламурные диджеи и их друзья офис-менеджеры. Были родственники Саши: мама и двоюродный брат, провинциально одетые, простые и растерянные люди, которые всем заискивающе улыбались и делали вид, что гордятся Сашей. Вся эта разношерстая компания сидела за длинным столом, произносила и слушал лагерные тосты и чего-то ждала.
Саша быстро напилась и начала свою обычную истерику, что Эраст – слабак, который ничего не может добиться. Эраст пытался ее унять, но только сильнее раздражал. Она не любила Эраста, этого инфантильного, глуповатого увальня, и, напиваясь, приставала ко всем подряд.
- Я тебе нравлюсь? – спрашивала она мужика в наколках. - Хотел бы ты меня поиметь?
- Хотел бы, - плотоядно улыбался он.
- А вот Эраст не хочет. Он – тряпка! Даже не может у отца денег взять!
- Саша, Саша, - канючил Эраст.
- Не трогай меня, у меня день рождения. Могу говорить, что хочу!
Она вырывалась из его толстых рук, забиралась на подиум и танцевала стриптиз, пыталась снимать одежду, но не могла дотянуться до застежки на спине и поэтому снова и снова задирала подол, елозя по себе руками. Вскоре на другой подиум забралась ее мать, и я поняла, как они похожи. Задирая атласное платье, мать, сильно накреняя фужер, кричала:
- Пью за свою дочь! – и отхлебывала, проливая мимо рта и рискуя грохнуться с подиума. 
Потом они плясала кан-кан в обнимку. 
Я сидела в углу. Эд куда-то ушел. 

Вдруг музыка выключилась.
Мать, слегка покачиваясь, отыскивала фужер на краю подиума и развязным голосом сказала:
-Прошу внимания! Я, как мать, хочу сказать тост! – она посмотрела таким взглядом, будто винила всех, и срывающимся голосом сказала: - Терпения тебе, доченька! Терпения и еще раз терпения! Все остальное у тебя уже есть! – выпила и разбила фужер об пол.
И тут с Сашей что-то сделалось, она выскочила из-за стола с перекошенным лицом и выбежала из клуба. За ней  побежал Эраст и ее подруги. За большим столом поднялся крик, все кому-то что-то советовали, поясняли, кто-то громко гоготал. Я пересела за отдельный стол, прихватив вино, и думала, не дать ли Саше таблетку, это отрезвило бы ее от алкогольных драм.
За столик подсел Никита, обворожительно улыбнулся, не раскрывая рта. Я уже знала тайну его лисьей усмешки –не хватало впереди зуба. 
- Как поживает моя королева? Мммммр, – спросил он.
- Странная у тебя манера, - сказала я, - мурчать.
- Я – мурчащий! Ха-ха-ха! – он театрально рассмеялся, прикрыв ладонью рот. – Когда ты уже напишешь обо мне книгу?
- Ты же еще не рассказал, чем интересна и поучительна твоя жизнь.
Мне показалось, он не понял.
- Мне нужен от тебя сюжет.
- В смысле?
- Не напишешь же «жил да был красавец Никита, ****атый пацан». Этого не достаточно, понимаешь?
Он беспомощно пожал плечами.
- Мне нужна история! – сказала я.
- Будет тебе история. Позже.
Мимо прошла одна из стриптизерш, блондинка в обтягивающем красном платье. Она помахала Никите пальчиками.
- Восхитительно! – сказала я. – Вот и сюжет!
- Подожди-ка! – он направился за блондинкой.
- Ха-ха-ха! – раздельно произнесла я.

Между тем к столу вернули Сашу, она обнимала мать, рыдала на ее плече, а та гладила дочку по длинным вьющимся волосам и говорила что-то ей в ухо. Появился Эд.
- Где ты был? – спросила я.
- Дела были.
- С кем тут могут быть дела? Одни отморозки.
- С твоим любимым, с Никитой.
- Только не начинай.
- На, - он сунул мне в ладонь розовое колесо. – И угости Сашу. Только чтобы никто не понял.
- Ты же знаешь, я так не умею. Сам угощай.

В женском углу стола все жалели Сашу, втюхивали ей что-то обнадеживающее, типа, все будет хорошо. Она дулась, смешно отмахивалась и капризно мычала.   
- Саша, тебе подарили столько цветов! – наигранно восхитилась я. Букеты стояли в ведре на полу рядом с моим стулом.
- Да, все мне!
- А какие тебе нравятся больше?
Саша уставилось на ведро. Эд подскочил и кричал ей в ухо: «Лилии! Лилии говори!»
- Говорю, лилии! А знаете почему я так говорю? - произнесла она и задумалась, и опять ввернула свою больную тему: – Потому что Эд – настоящий мужчина! Когда он дарил их мне, он поцеловал меня, как мужчина. Не то, что Эраст! И, вообще, все вы! Никто из вас не посмел меня целовать! Трусы! 
Эд выхватил из ведра лилию и, хохоча, крикнул:
- А давай им покажем!
Он протянул Саше лилию и глумливо произнес:
- Дарю вам цветок, достойный вашей красоты! 
- Ах, Эдик! – Саша взяла лилию. Эд сграбастал ее, и, театрально склонившись, поцеловал взасос, что-то шепнул на ухо и резко поставил на место. Я подала Саше бокал с шампанским:
- Запей!
Саша послушно запила. Я засмеялась. Вот нахал! Дал ей таблетку во время поцелуя. Публика аплодировала. Никита, Серега и другие мужчины ржали. Все они стали звать Эда выпить. Его хлопали по плечу и подливали, подливали и хлопали, и только я замечала, как он выплескивает водку под стол.
Опять началась музыка, на этот раз техно. Тусовщики потянулись на танцпол. И откуда их набралось столько? Я, Саша и ее мать тоже вышли. И началась карусель!
У меня бывает такое состояние, когда все становиться не важным, когда так хорошо, что все равно. И хотя таблетки были плохие, меня невероятно перло. Это был кайф! Я танцевала на подиуме, руки порхали как птицы колибри, и казалось, что это я дергаю танцующих, словно кукол, за нитки.
Саша, наконец, забыла роль обделенной супруги, разошлась. В танце ее было столько секса, что, казалось, даже стены вокруг набухли и потекли. Ее мать пробовала повторять, но потом бросила это дело и показывала какой-то нелепый постановочный балет. В клуб набежали хипстеры и клабберы в цветных одеждах. Приехали наши друзья: Лена, Турболет, Гриша-метадонщик. Их тоже перло. Мы отплясывали наркоманскую джигу-дрыгу, слившись в экстазе и в музыке, и везде, куда бы не упал мой взгляд, ошалело прыгал Эд и заглядывал внутрь меня цепким, как крючки, глазами. Я же, будто дирижер, размахивала руками, упиваясь и управляя буйством радости, не давая ему упасть, а только расти, расти, упиваться.

Сколько все длилось, не знаю. Наверное несколько часов. Эд сказал, что ему нужно уехать с Турболетом по делу. Я осталась. Мы с Леной прыгали, как свихнувшиеся газели, махали худому, похожему на ящерицу мужчине с переговорным устройством на голове. Он лыбился, но как-то неискренне. Это было неприятно, но незначительно, как маленькая трещина в углу зеркала, в котором отражается совершенство. Мы веселились, будто в последний раз, и я уже вся вспотела. Мимо меня, сквозь танцпол, промелькнула тень. Время как-то замедлилось, стало тягучим. Второй  силуэт в натянутой на лицо черной маске бежал очень медленно. Хлопок. Крики. «Лежать!» Женский визг, оборвавшийся вместе с музыкой. Яркий свет.
Он так ударил по глазам, что еще несколько секунд я не понимала, в чем дело. Человек-ящерица бежал по лестнице за омоновцами и кричал:
- Он там! Вон он! Вон! Ищите у кого деньги?

Кроме «ящера» в зале оказалось несколько в штатском. Среди них – полный и бородатый кавказец с пивным брюхом, обтянутым грязной майкой. Он спускался, ведя перед собой Никиту в наручниках. За ними шел ящер. 
- Где барыга? Упустил? – спрашивал у ящера кавказец.
- Суки, как заебали эти наркоманы! Все это дерьмо! - нудил ящер. 
- Так, все к стене! Сюда и сюда - столы! Понятые, - распоряжался кавказец.

Нас выстроили в ряд и стали обыскивать. Сначала я, за мной Лена, потом остальные. Я не боялась, у меня не было ничего. У Лены тоже. После обыска мы забрались на подиум, где лучше видно. Привели Никиту, понятых: двух простых мужиков, скучных и незапоминающихся. На стол бросили два пакета. Лена сказала:
- Колеса, кажется. И какие-то распечатки.
Мне было плохо видно, расфокусировалось зрение от наркоты.
 
У меня зазвонил телефон. На меня уставились кавказец и ящер, но тут же утратили интерес. Выкатив глаза, они рыскали по толпе, не зная, за что зацепиться. Видимо, что-то пошло не так.
- Алло! – тихо и ласково, как бы не привлекая внимания, сказала я. -  Милый (я никогда не звала Эда милый), тут, кажется, что-то случилось, нас не выпускает милиция. Не волнуйся, все хорошо. Думаю, скоро все разрешиться и нас отпустят. Может, ты зайдешь и заберешь меня?
- По телефону не говорить! – сказал белокурый, совсем юный парень, одетый в штатское. Его лицо было мне знакомо, но ускользало из памяти, оставался только узор веснушек на носу, лбу и щеках. Кажется, я с ним танцевала, пока он не растворился в общей мешанине образов и фигур.
- Это мой муж, - улыбаясь, сказала я, показывая на телефон. - Он приехал за мной. Можно ему войти?
- Думаю, девушка, это вам лучше выйти. Пойдемте, я вас выпущу, –  он застенчиво улыбнулся.
- Мы, кажется, только что танцевали. Отлично двигаетесь. Я даже удивлена, что вы - мусо… милиционер.
- Да уж, приходиться.  А вы кто?
- Я – писатель! Вот смотрите, это мой блокнот. Я хотела записать пару фраз о случившемся.
- А можете записать мой телефон?
- Конечно, - открываю пустую страницу и записываю «офигиваю в этом зоопарке. такое со мной впервые, зато, кажется, сюжет про Никиту есть».
Кавказец заметил мой блокнот.
- Что вы записываете? Дайте сюда!
- Это личный дневник, мне не хотелось бы.
Веснушчатый торопливо успокоил:
- Да все в порядке. Она записывает мой телефон. 
Кавказец сощурился, заглядывая мне в глаза:
- Что-то у девочки зрачки слишком большие?
-  Близорукость, - ответила я.
Кавказец отвернулся.
- Как вас зовут? – спросил веснушчатый милиционер.
- Маша.
- Антон. Если вы, Маша, дадите свой телефон, я вам таких сюжетов расскажу!
- Про подставы и маски-шоу? – заговорщическим шепотом спросила я.
- Да, - так же шёпотом ответил он.
- Нет, я не могу, - я рассмеялась. - Во всех смыслах верна супругу. А вот кстати и он.

К нам пробирался вдоль стеночки Эд. Он посмотрел на стол и замер. Лицо его так стремительно побледнело, что это напугало меня. Он смотрел на Никиту в наручниках, на ксерокопии и пакетики с таблетками на столе, на свидетелей, которые записывали что-то под диктовку. Я схватила за руку Лену и повела к выходу. Уходя, бросила прощальный взгляд на Никиту. Он таинственно улыбался, глаза его были печальны. Он кивнул и пожал плечами. 
Антон проводил нас до выхода, сказал омоновцам, что можно не обыскивать. Нас пропустили.
Мы вышли на улицу. Машина ждала у входа. За рулем сидел Гриша-метадонщик. Его зрачки, как всегда, размером с острие иголки, равнодушно осмотрели нас с ног до головы. Я села с ним рядом.
- Сваливаем, сваливаем! – торопил он. - Только мусоров нам не хватало!
Турболет нетерпеливо ерзал на кожаном диване сзади меня и пихался коленями в сиденье. Рядом с ним притихли Лена, молчал Эд.
Мы уже выехали из дворика на дорогу, когда из клуба нам наперерез выбежал кавказец и ударил ладонью по капоту. За ним выскочил ящер, потом Антон - наш ангел хранитель, который продолжал повторять:
- Все в порядке, в порядке, их обыскивали.
Гриша остановился и приоткрыл окно:
- В чем дело? – спросил он.
- Покажите, какие у вас в кошельке деньги! - приказал ящер.
Гриша медленно вытащил свое портмоне и вывернул его перед носом кавказца:
- Вот сотня, еще одна, несколько чириков. А в чем дело?
- Ладно, езжайте!
Мы опять тронулись.
- Стой! – крикнул ящер. – А тысячи, тысячи, спроси, есть.
Гриша опять остановился:
- Командир, ну что такое! Нет у нас тысяч. Мы, вообще, спать хотим. Я за женой приехал, на дне рождения была.
- Езжайте! – махнул рукой кавказец.

Мы отъехали на двадцать метров и встали на красный свет. Эд тихо сказал:
- Знаете, где эти тысячи?
И тут на меня навалился такой стрем! Я съехала вниз с сиденья и шептала одними губами:
- Поехали, поехали отсюда! - я все поняла…
- Меченные деньги у меня в кармане, - говорил Эд. - И у Турболета. Никита все-таки уговорил меня продать ему эти сраные «Марсы». Маша, блять! Из-за тебя чуть не встряли!
- Я не знала! Я … Неужели… Как? Я еще заставила тебя зайти! Боже мой! Боже мой! По острию ножа … - меня трясло.
Загорелся зеленый свет. Мы втопили.
- Все! – нервно засмеялся Эдик.
- Молодцы, ребята! Утерли мусорам нос!  – усмехнулся Гриша. – Куда едем?
- Во «Фреш», пропивать меченые деньги! – сказал Эд   
- Мусора – гандоны! –  улыбаясь, сказала Лена.
И мы поехали пропивать. Мы обезумили, пили водку, текилу, какой-то дико дорогой коньяк. Мы угощали всех в клубе, тратили до копейки. Я пила и все прокручивала в голове эту историю.
Очевидно, это была подстава. Мусоров вызвал Никита или кто-то из его дружков, они все там жили на эти подставы, отрабатывали лошков. Но почему он не сдал меня, не сказал – вот, это она, подруга барыги. Почему не показал на Эда, когда он вошел в клуб за мной? Что это было, благородство? Или он не хотел выглядеть поддонком в своем сюжете?

Эд привез меня домой и уехал. Не так хотелось быть одной. Я позвонила Гену. Ответил незнакомый голос:
- Жени больше нет, умер от передоза. Не звоните ему.
- А вы кто?
- Я его брат…

Надо же, у него был брат. Я не знала. Хотелось заплакать, и не могла. Сил не осталось. Я пошла в зверинец. Чтобы себя наказать.

Запах мочи, гнили и звериных тел смешивался с моими собственными испарениями и угаром. Я беззвучно рыдала. Плакала по Гену, по Никите. И по всем нам, жалким зверям, несчастным наркоманам, ворам, стриптизершам, неверным мужьям. Ко всем этим «я», упавшим и смешавшимся в грязи. И сквозь муть и марево этой грязи проступала острая, как игла, истина - пора заканчивать зоопарк.

На следующий день зверинец уехал.

___________________________

В рассказе использованы стихи Юлии Беломлинской и Станислава Куняева;
цитата из Евангелия от Луки;
цитата из романа Анатолия Кима «Отец-Лес»;
цитата из философского труда Гейдара Джеляля «Ориентация Север»;
строки из песни «Maria» из мюзикла «West Side Story»


Рецензии