Тульская губерния. Колдунья Марфа. гл. 1

  "Истоки"  роман

 А н н о т а ц и я

Роман « Истоки» сочетает в себе любовную драму, экскурс в исторические параллели, эзотерику, фантазии, сны главной героини в  истоки своего рода, связывает прошлое и настоящее время. Имеются элементы эротики...

Началом повествования послужило событие произошедшие в 1826 году в маленьком уездном городке, где при загадочных обстоятельствах по дороге из Таганрога в Петербург скончалась императрица Елизавета Алексеевна. Перед смертью императрицы в дом купца, где она остановилась, в обстановке строжайшей секретности из глухой деревушки были доставлены-- потомственная колдунья Марфа и ее беременная сестра. После встречи с императрицей Марфа совершает обряд колдовства и уходит в монастырь замаливать страшный грех, а сестра срочно покидает родные места…

Наши дни. Удивительный доктор Светлана по приглашению РПЦ отправляется в монастырь для лечения  настоятеля.  Московская патриархия ей в сопровождение  выделяет молодого священника, собирающегося принять постриг. В монастырском архиве девушка случайно находит фотографию монахини, которая ей снится с детских лет и она обращается к о. Сергию помочь найти сведения о загадочной монахине… Далее случается необъяснимое...


Смерть и время царят на земле.
Ты владыкам их не зови.
Все, кружась, исчезает во мгле,
Неподвижно лишь солнце любви.

(Вл.Соловьев)


Дед Афанасий не торопился отпирать дверь, которая на ночь закрывалась на  крепкий засов.

«Кому надо, подождет - подумал дед, надевая на ходу суконный картуз и, слушая, как в дверь стучат, что есть мочи, - авось до Марфы прибегли».
 
Младшая дочь Марфа считалась первой в округе ворожеей, унаследовав дар исцеления и ворожбы от своей бабки. А еще славилась Марфа своей необычайной красотой, но свататься к ней боялись, зная этот ее дар, вот и сидела красавица в девках.

Старшая дочь деда тоже была глаз не отвести, кто не знал, так принимал сестер за близнецов, но и она из-за своей младшей сестры смогла выйти замуж только за рыжего Николая, который ее, впрочем, крепко любил и души в ней не чаял.  Обе дочери пошли в  свою покойную матушку, о красоте которой, молва   разошлась  по всему  уезду.

«Вот люд бесстыжий, тащится в самую ночь кому не лень для своих бесовских дел», - глядя себе под ноги и  переступая  упавший на пол в спешке ухват,   направился к двери дед, недовольный поздним визитом.


-Будя, будя, громыхать-то,-  прокричал он, открывая засов, - чай не свою дверь ломаш средь ночи, щас отворю!
 
Продолжая бормотать «... взыщу с окоянных за поломку задвижки...», старик отпер дверь, но, как только взглянул в проем,  то пятясь задом в комнату,  чуть не сбив ногой пустое ведро,  в поклоне  пропустил поздних гостей.
   
-Милости просим, проходьте в хату вышеблагородье,  не  зябнуть  же господам на ветру...,-  услужливо проговорил Афанасий.

Но когда   гости  переступили порог комнаты, где их осветила свеча, дед  не удержался и бухнулся в ноги перед вошедшими - уж больно знатными господа выглядели, явно были не из губернских. Стоя на коленях, с низко опущенной головой перед незваными гостями, дед Афанасий не подал виду, а между тем волна тревоги и сильного страха  сковало его тело так, что он не мог пошевелиться, а лишь думал, о причине приезда необычных господ.

«Могет,  энто самые настоящие графья  ноне прибыли к Марфе по свому хозяйскому антаресу, а, могет в острог задумали дочку упечь? Который раз говорил  покойнице не пущать дочек к бабке - да пошто слушалась его Варварушка, бегали с измальца в колдушке, чтоб анчихрист ее взял.  И жила-то Агафка в лесной избушке одна- одинешенька, по  лесам-болотам  шастала, травки-муравки все собирала, не боясь дикого зверя, оттого сторонился ее  деревенский люд, но когда хворь невмоготу скручивала, поборов сильный страх, шли за помощью к ней. Сказывали, шшо Агафка, не пущая в избу  дале порога, не  спрашая с чем пожаловали, давала  снадобье и хворь  уходила… Только внучки одни её не боялись,  а она души в них не чаяла, вот и набегались… передала колдушка внучкам свой дар. Сама Варварушка  ворожбой  не занималась, старшая дочь, Анна, только травами лечит, а вот младшая, Марфа, вся в Агафку пошла: все могёт, народ со всей округи к ней едет, вот и дождалась, прибыли таперча и за ней… Ведь еще при царе-батюшке Петре угнали Агафкину бабку в самые амуры. Сказывали  голову ей там… - у деда на глазах выступили слёзы. - Напужали меня господа, ох, как шибко напужали, - думал он, утирая обшлагом рукава нательной рубашки слёзы, - все нутро болтушкой трясется, и покамест Марфа не подсобит, самому уже нет мочи с колен подняться...»

Однако вошедшие сами подняли деда с колен, разговаривали с ним приветливо, можно сказать, уважительно, только  потребовали как можно скорее разбудить свою дочь.
 
Пока дед ходил до Марфы, приезжие оглядели избу, которая снаружи ничем от других крестьянских изб в округе не отличалась, но внутри оказалась просторной и очень опрятной.  По правую руку от входа в «красном» углу, под  полочкой- божницей с образами, стоял кованый железом сундук;  большая русская  печь с  цветастой тряпичной занавеской  на самом верху делила комнату на две части; у небольшого оконца стоял грубо сколоченный  и выскобленный деревянный  стол, а вдоль него  две широченные  лавки;  по всему потолку висели для просушки связанные пучками травы, отчего запах стоял в хате - словно луг в сенокос. Гости заприметили, что дед спать ещё не ложился, а застали они его подшивающим при лучине кожей валенки, которые валялись с воткнутым в них шилом у табурета.

Когда Марфа вошла в горницу, с гостями случилось что-то непонятное. Сначала они словно поперхнулись, потом замерли и, переминаясь с ноги на ногу, молча, как набрав в рот воды, смотрели на Марфу, словно на диво дивное, не в силах оторвать от неё глаз. Лишь с третьего раза прослышали  Марфин вопрос:
 
- Чего изволите-с, господа?
 
Первый опомнился и вышел из столбняка высокий, с окладистой бородой господин,  который, взяв Марфу под локоток, отвел её подальше от деда в красный угол, под образа. Там он склонил к ней голову и стал что-то шептать на ухо.

Любопытно деду стало, о чём шепчет дочке приезжий, но как ни старался прослышать, так и не смог, хотя навострил уши и сделал несколько шажков в их сторону. Марфа в знак согласия кивала головой и даже разволновалась от разговора, став ещё краше, что другой, статный моложавый господин, откровенно любуясь её красотой, не сводил с  Марфы жадных глаз.

Господин сразу деду не понравился: томноокий, чернобровый, с волнистым чубом чёрных как смоль волос и с лихо закрученными  усами.
 
«Басурман, как есть, басурман,- подумал, глядя на него старик,- не  нашаго рода - племяни,   разрази его гром,  схож на турка окаянного».

Господин, нисколько не смущаясь Афанасия, посматривал на Марфу, словно съесть её заживо захотел. Он даже высунул свой красный язык и облизнул губы. Но дед краешком глаза всё заприметил и всерьез забеспокоился,  дюже  басурман был похож в энто  время на Рыжика ихнего, когда тот слижет сметану из миски. Поэтому чуть придвинулся к говорящим, закрыв тем самым господину своею  спиною весь вид. За дедом раздался шорох, то гость хотел  подойти ближе, но старика не проведешь на мякине. Он нагнулся поправить на полу рогожку и незаметно сделал шаг влево, а когда встал, то опять закрыл весь обзор господину.

 «Ах, ты, шельма старый, догадался, что красавицей любуюсь и решил закрыть её от меня! Не уступлю тебе!» - подумал приезжий и, подойдя к бородачу, что-то шепнул ему тихо на ухо, да так и остался стоять подле него. Теперь этот змей стоял супротив Марфы, разглядывая её в упор, нисколько не стесняясь деда, а зенки свои опустил в то самое место, где на тонкой веревочке, в самой ложбинке между округлых грудей у дочки покоился крестик. Басурман  оглянулся в сторону деда с лукавой ухмылкой -  вот мол, старый чурбан, погляди на меня – и… подмигнул ему!

Афанасий… опешил от неожиданности…

«Ах ты,  охальник! – подумал он, поджав тонкие губы. - Ишшо  лыбишься и глазом своим моргашь… Шило вострое с энтой ахидной ухмылкой в сердце мое воткнул».

Этого дед пережить не мог. До слёз старику обидно стало, что перехитрили его. Лицо его помрачнело.

 А Марфа будто не замечала  состояние деда и пристального к себе внимания, стояла простоволосая, с распущенной косой ниже пояса: не успела заплести её с ночи - и продолжала с господином шептаться. Но дед-то заметил, что щёки её сделались красными, словно огонь обжигал, и шалькой-то накинутой на плечи ложбинку прикрыла. Отец мысленно похвалил Марфу.

 «Эх, видать, заприметила, - подумал он,- что басурман глаз-то с неё не спускат, и сама тихонько за ним наблюдат, заприметила окаянного и вовремя шалькой-то прикрылася, дело-то молодо-зелено... Видать пондравился… Ирод!»

Тогда дед применил свое  проверенное средство. Он, еле передвигая ноги, подошел к лавке и, охая сел на нее.
 
- Марфа, доня, ох-ох-ох, - простонал дед, - подь сюды, ох-ох, принеси корец прохладной водицы из сеней, что-то невмоготу мне. Захворал, стало быть…

Марфа, без промедления прервав разговор, оставила двух господ и вышла за водой в сени. Принеся отцу пить,  обеспокоенно спросила:

-Полегчало, аль нет? Может остаться мне и не ехать, а?

Господа заволновались, задвигались и ждали, что скажет дед. А он не спешил с ответом и, задрав подбородок кверху, пил из ковша воду, которая струйкой текла по его лицу, спускаясь прямо на нательную рубашку, всю её насквозь промочив. Старик, прикрыв веки, наблюдал за господином.

«Ну шшо, турка некрещеный, выкусил? Сейчас скажу, что поплохело супротив онадышнего дня - и уедешь отсель с кукишем. Не смет Марфа ноне меня одного оставить, раз похужей мне стало. Захотел деда Ахфанасия перехитрить, анчихрист окаянный, разрази тебя гром,  да не родится ещё такой человек, недаром красавица Варварушка выбрала меня из всех женихов в округе. А уж, какие молодцы к ней сватались, один кузнец Василий  дюжину нонешних кабыздохов стоил. Эх! »

 Выпил дед воду, утерся рукавом и, глядя прямо в глаза  господину, произнес: - Аще хочеца! Не полегчало мне!

Марфа схватила корец и опять выбежала за водой в сени.

Тут господин  понял свою ошибку. «Ну что за хитрец этот дед! - восхитился он сообразительностью старого лиса. - Устроил представление. Надо срочно все исправлять. Не могут они без неё приехать. Наказ строгий от немца получили».

Господин подошел к деду Афанасию и вытащил из кармана кафтана красивую красную коробочку, из которой на ладошку высыпал белые кругляшки. Запах от этих кругляшек по хате пошел необыкновенный, словно мяту Марфа сушить к потолку подвесила.

- Вот вам таблеточка, пососите её - и все пройдет, - сказал господин деду и подал ему одну кругляшку.

А коробочку закрыл и убрал обратно в карман. Дед проводил её завистливым взглядом. «Эх, как хочеца такую, дык внучке в пондарок! Какая бы рандость была б у Настены!»

Дед положил таблетку в рот. Аромат от нее пошёл сперва к нему  в горло, обжег холодом, скулы  заломив, словно воздуха морозного с теплой хаты  дыхнул, а потом разлился по всему нутру. Зажмурился он от удовольствия – хороша, стамблетка, да мала!
 
- Ну как ты, батюшка? - тревожно спросила Марфа.

- Сперва, как вронде, полегчало  стамбленки… а таперьча опять… энто… возвращатся… в нутро назад. Наверное, быть те ноне дома, - со вздохом ответил дед и опустил лукавые глаза.
 
Господин брови сдвинул, сверкнул темными очами и не добрым взглядом посмотрел на деда, словно решил убить, но голос его прозвучал приветливо:

- Вот вам вся коробочка, будете по одной таблетке сосать - и всё пройдет, - сказал он и вложил заветную коробочку в руку деда.

 Афанасий сразу представил на своей щетинистой щеке сладкий поцелуй любимой внучки.

Марфа опять тревожно спросила отца:

- Как ты, батюшка, остаться мне, аль нет?

Дед, сжимая в ладошке подарок, посмотрел лукаво на господина:

- Премного благодарен, Вышевысыкблагороди! Век милости не забуду!-И повернув голову к Марфе, добавил: Да нет, Марфуня… поезжай… коль… цельна.. коромбочка стамбленками… авось, полегчает, дождуся, не помру. Опосля поспешай ворощаться назад, нечего зря проклаждаться.

«Все равно, - не успокоился настырный господин, - сяду в карету, супротив её, и пока не доберемся до места, никто мне не помешает любоваться её неземной красотой и глазами, напоминающими бездонные изумрудные озера на утренней заре».

Но господин забыл, что на улице была ночь, стояла кромешная тьма, и в карете понаблюдать за Марфой ему не удастся. Закончив прерванный разговор с бородатым, Марфа быстренько оделась. А затем собрала узелок со снадобьями и побежала за сестрой Анной.
 
Зачем приезжим нужна была и другая его дочь, находящаяся на сносях, дед в толк взять не мог. Наконец, пришли сестры и  в сопровождении приезжих господ  отбыли на карете из деревни.

 А деду Афанасию уже было не до сна, нехорошие мысли лезли в его голову.
«Эх, эх - думал дед, - нешто таперча разберёшь, откель прибыли господа и нивесть  куды  повезли дочек. Не смог распознать, как ни старался, из-за турка ахидного. Вот какой вышел нынче у него кандибобер! А  басурман дурень, как есть дурень: зенки свои вытрящал, а ежели пондравится Марфе, ежели дозволит она, так и будет за ней по пятам ходить, света белого не увидит и в Басурманию свою не возротится».
 
Лицо старика от мысли, что непонравившийся ему господин, так жадно смотрящий на дочку, забудет свой дом в далекой Басурмании, просияло.  Он подошел к образам, широко перекрестился, глядя на очень старую, доставшуюся ему от покойной прабабки,  которая  ещё была старой веры,  икону с зажжённой лампадкой из голого стекла, шепча  себе под нос молитву: « Мати, Царица Небесная помилуй  мя, Марфуню,  Анютку,  особливо мою Настену, Колая рыжаго… упокой душу Варварушки моей ненаглядной, господов приезжих уразуми, чтоб  копейку, ащё лучше полторы Марфе за помощь дали, вон валенки прохудились…» Закончив молиться,  вновь перекрестился и со спокойной душой отправился спать.

Не догадывался дед Афанасий, что не турка, и не басурман некрещёный приезжал к нему нынче в хату и увез с собой дочек в темную ночь, а православный христианин, лучший казак-гренадер Микола   Александрович, сопровождающий царских особ из конвоя собственного Его Императорского Величества.

Деревня Думрянь, где проживали сёстры, находилась в пяти верстах от уездного города Белева Тульской губернии. Экипаж всю дорогу трясло на ухабах, но особенно сильная тряска была на подъезде к городу, а когда повернули к воротам дома купца Дорофеева, Анна прижалась к сестре и стала тихо постанывать, видимо, сильно дорогой натрясло ей живот. Марфа ласково обнимала сестру за плечи и шептала ей на ухо: «Потерпи, Аннушка, не сердчай на меня, что пришлось тебя поднять средь ночи. Дело предстоит дюже важное и не обойтись без тебя. Щас прибудем уже».
 
 А экипаж тем временем въехал в широкие каменные ворота, проехал мимо парадного входа,  завернул на задний двор и, проехав мимо конюшни, каретной и одноэтажного флигеля, наконец, с шумом остановился у  входа.
 
-Господи!  Наконец-то,  приехали! Увязли в грязи, и дождь как на грех  ночью прошел! - воскликнул  нетерпеливо  высокий мужчина с окладистой бородой и наброшенным сюртуком на плечи, ожидавший  у чёрного входа приезда кареты. - А мы, заждались вас, ждём-с, не дождёмся. Поспешайте...  У меня дурные вести. Совсем  похужело матушке нашей…, -сказал он дрогнувшим голосом,- немец шепнул, до утра не дотянет, - человек  суетливо перекрестился.-  Все молимся беспрестанно… Останемся сиротинушки...Поспешайте... заждались…Ох, Господи… милосердный… помилуй...
 
-Да, - ответил казак-гренадер, -  спешить-то спешили, но лис нас хитрющий чудок задержал.  А грязь здесь такая, что под брюхо кареты достала, но вот  с божьей помощью, наконец,  добрались…

Он открыл широко дверцу  кареты и по очереди  помог  выйти из неё  сёстрам. Анна, тихонечко  постанывая, еле сползла на землю, держась за живот. Подавая  крепкую ладонь Марфе, казак выразительно на неё поглядел,  прожигая  насквозь тёмными очами,  но  она,  опустив  взгляд  под ноги, тихо молвила:

- Слухайте сударь, что я вам скажу и запоминайте каждое слово... Третьего дня супружница ваша понесла сынишку, вашего первенца. Мальчик крепок и здоров, а  вот супружницу,  скрутила сильная лихорадка. Чтобы она осталась жива, скакайте без промедленья домой и отвезите ей травку, что я  заговорю  и вам дам.  Пусть ваша матушка   половину пучка заварит крутым кипяточком, даст ей выпить с трех раз на рассвете, хворь у Авдотье  пройдет.  А вы по приезду сожгите  на костре  перину с подушкой, на которой она  спала.  В  огонь бросьте вторую половину  пучка. Треск будет стоять от огня, то выйдет  болезнь и зло. Не сделаете сказанного - не увидите  в живых  своей  супружницы.  А  с кумой, с которой сыздетства рядом живёте  более невозжайтесь.  Она хворь из зависти   в дом к вам принесла...

Опешил от неожиданности казак-гренадер и  слова, которые пытался  сказать, что угадала красавица-ворожея имя его жёнушки и была она беременная, когда уезжал он из дому на государеву службу,  застряли у него комом в горле, а вместо  них  вырвался  из груди  тяжёлый вздох... Как будто повинуясь мистическому приказу, без слов  подал красавице руку  и повёл  сестёр к подъезду.

  На шум разговора из дома вышли два лакея со свечами и проводили прибывших через чёрный ход по лестнице на второй этаж. Там Анне предложили остаться в людской, отдохнуть с дороги и попить чайку, а Марфу в сопровождении всё того же мужчины с окладистой бородой, провели   по темному коридору, в конце которого,  находилась дверь в комнату.
   
Продолжение следует...


Рецензии
На это произведение написаны 3 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.