Отражение

   
   Она стояла на краю черного озера и смотрела в пелену бездонных вод. Призраки кружились перед ней, и призракам тем не было числа. Все они были ее детьми… Она опустила лук и заплакала – слезы холодной росой выступили на острых бледных скулах.

   -Где ты? – жалобно простонала она, вглядываясь в черную гладь, которая никогда не отражала небо. – Почему ты бросила меня именно теперь, когда все закончилось?

   Слабая рябь всколыхнула спокойные воды. Она вглядывалась в них долго, до боли, вытягивая тонкую шею, стоя на коленях на мокрой траве, и, наконец, радостно вскрикнула.

   -Милая!

   Рябь разрасталась все сильнее. Сквозь волнистые круги на воде можно было различить силуэт удивительной красоты девушки, склонившейся над озером. Небо плакало снегом.

   -Вот и все, вот и нет больше ни преград, ни надежд… Я иду к тебе.

   Силуэт, тот, что в озере, мелко задрожал. Лицо девушки было видно плохо, только широкая острозубая улыбка и глаза, черные, как ночь.

   -Я иду. – она закрыла глаза и легко, бесшумно соскользнула вниз с обрыва. Озеро поглотило хрупкое тело без волнений, без единого всплеска. И вновь воцарилась торжественная тишина, и было небо, озеро, деревья с понурыми листьями, и где-то вдали, меж берез, дом, что белее всех снегов мира.


   Никогда еще она не исчезала так надолго.

   Солнце, белое и круглое, как хорошо обсосанный кусок сахара, неподвижно висело в безоблачном небе. Было уже около двенадцати часов, самое время полдничать. Тем не менее, она все не являлась. Мальчики взволновались слишком поздно, думается мне. С каждой протекающей, как песок сквозь пальцы, минутой, их пахнущее тиной и голодом волнение только усиливалось. Ах, как же хотелось сказать им всем, что они просто глупцы, юные, мохнатые, большеглазые глупцы… «Вы не конкуренты мне!» - отчаянно хотелось крикнуть, но я молчал. Я тоже ждал ее, рыскал взглядом, как рыщешь распластанными по всему ртутному ночному небу глазами в надежде первым уловить это трепетное движение – соскальзывающую в пропасть звезду. Я ждал ее, а она все не шла. В тот день мы остались поочередно без завтрака, полдника, обеда, вечернего чая, а затем и без ужина. Мальчики уже даже не злились; их наивная оголодавшая злость к вечеру переродилась в пассивное ожидание. А вот я – злился. Да, злился, потому что, как мне казалось тогда (да и долгое время после), я имел на это право. Святое право влюбленного волноваться за столько безрассудный предмет своей любви, который так странно, так внезапно, так оскорбительно-молчаливо исчез. Наша воспитательница, благодетельница, взрастительница, наша мать, наконец. Я так тоскую, мы все тоскуем; скорее вернись! Она ушла столь рано, что даже я, пробудившийся на самой заре от непонятной мне тревоги, чугунными тисками скомкавшей грудь, уже не застал ее. А теперь… теперь луна взошла, и звезды беспорядочно рассыпались по бескрайнему океану… Нет, неправду я сказал: есть, есть порядок в расположении этих небесных глаз, этих сверкающих дыр в спокойном полотне; невидимые нити бегут от одной звезды к другой, образуя собой созвездия. Она называет их соцветиями звезд, и я верю ей. Все мы верим ей, все семнадцать сердец, чище которых не отыскать. Мы ей верим… Но вот рушатся те грезы, что ненароком заволокли своим сладостным туманом мой разум, и я слышу счастливые голоса мальчиков, сливающимся в своем счастии в одно. Она пришла. Она вернулась. Я выбежал на крыльцо последним. Ее уже окружила плотная толпа галдящих детей, ее детей. Я, улыбаясь (возможно, несколько вымученно, потому что ревность терзала меня), наблюдал со стороны за тем, как она купалась в этих взглядах, в этих улыбках, как отвечала нежной, но немного рассеянной лаской на их самозабвенные ласки, как опускала ресницы… Точно Христос в толпе нищих и калек, но, конечно, такое сравнение кощунственно. Я смотрел на эту сцену, трогательную саму по себе, и где-то в глубине души ворочалось глухое чувство досады. Я смотрел и вспоминал, как совсем еще недавно был таким же мальчишкой, как все они, если не глупее, и точно так же ластился к ней, упоенно, безумно. Теперь уже не то, я другой, я взрослый; мне пятнадцать. Я смотрел, а она понемногу продвигалась сквозь мальчишек вперед, к крыльцу, на котором был я. Отодвинув, наконец, последнего херувимчика слоново-костной рукой, устало улыбнулась мне, мельком, и скрылась в доме. Мы не смели идти следом без приглашения. Так и толпились у самых райских врат, пьяные ее возвращением. Она вышла примерно через полчаса, с припухшими веками, в легком кофейном платье, как-то беспомощно охнула (хотя беспомощны тут были только мы): «Вы же целый день не емши, бедненькие мои!» и принялась хлопотать, хлопотать… Ее прекрасные руки, то мягко взлетая, как влюбленные птицы, то обрушиваясь водопадом на подол, соткали прямо из воздуха скатерть, стулья, чайники, чашки, яства… Стол был накрыт. Мальчики бросились поначалу к нему, со сверкающими вожделением глазами, но быстро опомнились и, выстроившись гибкой змейкой в очередь к ее ручке, вскоре все же расселись, один за другим, на места. Я подошел к ней последним, приложился к руке, такой живой и чарующей, задержал ищущий взгляд на ее лице, на темных полуприкрытых веками глазах. Она так же, как только что у крыльца, улыбнулась мне, даже не сознавая свою улыбку, отняла руку и прошла к столу. Я сел на место. Сейчас самый старший из нас, Луи, которому исполнилось целых восемнадцать лет, произнесет коротенький тост. Они будут пить холодное вино за счастье, любовь, за жизнь беззаботную и светлую, за ту жизнь, которую они живут сейчас. Я же, припав остывшими губами к своем бокалу, буду пить только за нее – за нее, за свою бессмертную возлюбленную, и, возможно, в будущем, за нас с ней.


   В лесу, светлее и зеленее которого не сыскать на всем свете, стоит белый-белый дом. С просторными стенами, с высокими окнами, он будто приглашает всякого случайного прохожего войти. Такой ясный, гостеприимный, такой ослепительно-белый дом… Но прохожих, даже случайных, не бывает в этих зеленых краях. Некому пройти в широко распахнутые сахарные двери и узреть, как в изысканной гостиной, полной белого золота и любви, семнадцать ангельски прекрасных мальчиков смотрят на музицирующую девушку, девушку, равной которых нет во всей Вселенной. Эта девушка – особенная. Ей уже много, много, много лет… Мы не знаем, сколько именно; нам нельзя говорить об этом, ибо ее возраст – одна из Семи Запретных тем. Она так прелестна собой, что все вопросы, которые вдруг взбредут вам на мятежный ум, сами собой исчезнут, испаряться, стоит только ей улыбнуться. Ее локоны живые, бархатные, струящиеся – само солнце жертвовало свои лучи ради этих волос. Сладость ее кожи заставляет истекать медовыми слезами ваши глаза. Ее губы – не просто губы, ее щеки – не просто щеки, ее точеный нос, подбородок с ямочкой, просторный лоб белее снега, изогнутая в вечном вопросе левая бровь… Это все не то, чем кажется, все это – совершенство. Всего лишь совершенство… А глаза, глаза!.. Такие, что от одного их небесного взгляда хочется вырвать сердце из груди своей и бросить к ее ногам – вот какие это глаза. И ее мягкие певучие руки, и плечи, своею очаровательной покатостью похожие на профиль сиамской кошки, и позвонки между лопаток, и ключицы, лодыжки и голени, и ее босые ступни… Это все она, воедино – новая, отдельная религия, настолько она прекрасна. Милая наша мать! Ты волшебница, и не пустое восхищение звучит в этом слове. Она волшебница, маг, колдунья, если угодно, потому что простые смертные сотворить не могут того, что с легкостью вершит она. Волшебство, волшебство… В ее античных кистях, в ее гладких, как зрачок, ладонях заключена необычайная сила. Ради нас, глупых мальчишек, она творит милые невинности, наивные приятности, вроде сказочного фейерверка поздним вечером, или изящно накрытого к чаю стола с пирожным, или ручных птиц с алмазными крыльями и розовыми клювами… Но это все не то, не то. Она может больше, она хочет больше, и я знаю это так же верно, как и то, что мне пятнадцать лет.

   Родовая ли она волшебница, по наследству ли передан ей сей чудный дар, или получен в награду, в проклятье ли, мы не знаем. Я не знаю даже, были ли у нее родители, семья… Я не знаю. Что таится за хрустальной чистотой твоего взгляда, что прячут твои ресницы, эти преданные забрала, что скрывают они от меня? Нельзя, нельзя, никак нельзя узнать. Я знаю только, что мне пятнадцать, а ты, моя милая, моя прелестная мать, прекраснее спутанных звезд и, к тому же, бессмертна.

   И еще я знаю историю своего появления здесь, нашего появления, знаю ее такой, какой ты нам ее рассказывала много раз томными теплыми вечерами. Круглый год у нас лето, и только из книжек с картинками из библиотеки мы знаем, что бывает зима – якобы белая (что твоя кожа), якобы холодная (что твое сердце). Зимою бывает снег. Но мне не больно думать о том, чего я никогда не увижу, также, как мне не больно вспоминать… Вспоминать и верить тебе, о, только верить, только бы, только бы, только…

   
  Наша история проста, как насущных хлеб. Много-много лет назад, четырнадцать лет, если быть точным, одна чудесная девушка нашла в темном лесу клетку, полную маленьких детей. Что эта девушка забыла в лесу, да еще и посреди ночи, история умалчивает, но не в том суть. А в том она, что несчастные детки плакали навзрыд, бились в нервных конвульсиях и чуть ли не предсмертных судорогах и кричали, кричали… Нуждались в помощи. Девушка, кроткая, добрая, но отважная и милосердная, вызволила деток. Их было семнадцать – ровно семнадцать, ведь это счастливое, счастливое число… Девушка позже узнала, что все это детки были наикруглейшими сиротами, которых злые люди собирались продать в рабство. Спасительница мальчиков (а все дети, по странной случайности, были мальчиками примерно одного возраста) и волшебница, по совместительству, наказала негодяев по заслугам и взяла заботу о детях целиком и полностью на себя. Она отвела нас (можно уже называть вещи своими именами) в мирную обитель, где проживала уже долгие годы в тягостном одиночестве, и взрастила нас, всех семнадцать, аки собственных детей… Вот уже четырнадцать лет прошло, мы возмужали, а они не постарела ни на день, она все такая же юная и прекрасная, будто наша ровесница… И вот теперь… теперь подкрадывается мгновении за мгновением слепой настоящий момент, и я умолкаю внутри себя, потому что опущены шторы – то символ отхода ко сну. И я ворочаюсь на кровати – мне снова покоя не дает она, ее улыбка, усталый взгляд и это отсутствие целый день – цельная вечность… Мысли кружатся в бешеном вальсе, но сон сбавляет его темп и, наконец, накрывает меня с головой одеялом навязчивых, тяжелых сновидений… до самого утра.


   Безумие; вы назовете это безумием; по крайней мере, ваши книги называют ее так – безумная любовь. Моя несчастная любовь… Не знаю, что в вашем мире должен испытывать преданный сын к своей матери, пусть даже неродной. Не знаю и знать не желаю, потому что предвижу - чувство это в корне отличается от того, что терзает меня. Но, думаю, ни у одного человека на земле никогда еще не было такой юной, такой восхитительной мачехи. Называйте меня безумцем – я это заслужил. Наверное, я стал бы преступником в вашем мире. Да и в своем, тоже… Что может быть ослепительнее неудовлетворенной страсти, сжигающей все на своем равнодушном пути? Только смерть. Я как игрушка в ее руках, в ее глазах; я – марионетка, одна из многих, и сердце режет – колет – бьет током ее голос. Все, чего я хочу, чему я собираюсь посвятить свою жизнь – так это вере в нее. Вере и любви… Любовники – слишком громкое, пошлое, дерзкое слово; мне не нужно его. Достаточно будет только знания того, что она меня полюбит чуть больше остальных. Казалось бы, все так просто… Да, маленького знака внимания было бы достаточно, чтобы сделать меня счастливее всех живущих. Ради поверхностной ласки щенок падет ниц и станет лизать ваши пятки… А вы будете улыбаться. И она улыбается. Она так ровна  справедлива с нами, с каждым из нас… Я так боюсь ее потерять. В последние дни меня гложет ускользающее чувство… Но довольно стенаний. Послушайте и услышьте нашу историю семнадцати, историю одного глупца, оказавшегося немного глупее остальных.


   Наш примерный распорядок дня, остающийся за редким исключением неизменным вот уже как четырнадцать лет, выглядит примерно так:

Проснуться ранним утром, по звону хрустального колокольчика, потянуться всем телом для разогрева суставов и разгона крови, сладко зевнуть. Умыться, одеться, приветливо поздороваться со своими братьями. Спуститься к завтраку во двор (все приемы пищи у нас случаются на свежем воздухе), поцеловать ручку маменьке, предварительно восхитившись ее туалетом. Далее следует собственно завтрак и утреннее чтение художественной литературы или поэзии. Потом – подвижные игры, самые разнообразные, развлечения и фокусы, придуманные маменькой, демонстрация ею же волшебных умений. Каждый день – новое волшебство, неистощимая фантазия нашей благодетельницы работает тут бесподобно. После игр следует отдых в тени, полдник, прогулки в роще у озера, которое раскинуло свои темно-изумрудные, почти черные, всегда неподвижные воды недалеко от белого дома. По возвращении – снова чтение, снова игры, обед из двух блюд и десерта, просмотр чудных черно-белых картин (я читал, что в вашем мире есть и картины цветные) в гостиной при спущенных шторах. Затем чай, во время которого происходит обсуждение накопившихся за день впечатлений. Говорить можно обо всем, исключая, естественно, Семь Запретных тем. После чая мы упражняемся в разных видах спорта, каждый в том, что ему по душе. Потом, порядком утомленные, мы собираемся на крыльце и наслаждаемся музыкой, которую воспроизводят волшебным путем созданные маменькой инструменты. Отужинав, мы лобзаем нежную родительскую руку, получаем поцелуй в лоб на ночь, прощаемся друг с дружкой и, наконец, остаемся наедине с самими собой. Лишь предполагается, что мы сразу ложимся спать; на деле, очутившись в своих комнатах, мы занимаемся тем, на что не хватило времени в течение дня. Эти увлечения – наше личное дело, и никто, даже она, не в силах их запретить. Знаю, что Луи предпочитает рисовать пейзажи при свете ночника, малыш Эжен пишет славные безвкусные пьески о чистом душою и помыслами юноше, рыжеволосый Ксавье упражняется в фехтовании, Адам сочиняет баллады… Я размышляю о своей любви, лежа на бархатистом диванчике в углу комнаты. Чем занимается она – страшная, неизведанная загадка; ее комната – одна из Запретов. Нам нельзя близко подходить, нельзя даже спрашивать о ней. Можно только думать – этого у нас не отнять. И я размышляю. Открою вам тайну. И страшную, и сладостную одновременно. Моя комната находится рядом с ее, у единственного из всех. И каждый вечер после захода солнца я припадаю ухом к разделяющей нас стене и слушаю… Но там – тишина. До недавнего времени, по крайней мере, была.


   На следующее после ее столь внезапного исчезновения утро случился конфуз. Мы все уже давно проснулись и толпились внизу, в гостиной, ожидая, когда она пригласит нас на завтрак. Приглашения все не было. Мальчики стали, как и вчера, взволнованно шептаться, беспокойно оглядываться. Я не хотел, не мог их слушать. Отодвинув с пути растерянно переминающегося Эжена, я двинулся вперед по коридору, к ее комнате. Гул и смятение позади меня стихли. Знаю – мальчики боялись. Мне и самому было волнительно и неловко. Подумать только! Многие годы лишь ее босые ноги ступали по этим половицам, лишь ее величественная рука касалась… Я замер у двери в нерешительности, раздумывая, постучать или просто позвать ее. Решил стучать. Но стоило мне поднять сжатые в дрожащий кулак пальцы, как дверь сама бесшумно распахнулась, и маменька шагнула мне навстречу. Вся моя решительность тотчас же испарилась.

   -Доброе утро, хорошенькие мои. Простите, голубки, простите; я так крепко спала… Совсем забросила вас мама, не так ли? Нет, не так! Сейчас напою, накормлю вас… Все на улицу, бегом, бегом!

   Она прошла мимо меня, будто не замечая, какая-то чересчур плавная, заторможенная. Но стоило мальчикам окружить ее – и она тут же пришла в себя, засуетилась, захлопотала. Я пристально разглядывал ее за завтраком, и у меня сложилось впечатление, что эту ночь она провела беспокойно, совсем без сна. Синие тени пролегли под ее ясными еще вчера глазами, резче, острее обозначились скулы, нос заострился. Эти едва заметные неопытному взгляду изменения видел только я. Мои братья жевали и веселились, как ни в чем не бывало, даже еще откровеннее, от радости, надо полагать, что мать никуда не исчезла. Но мне казалось почему-то, что она вовсе не с нами, не здесь… Затуманенный взгляд ее потерянно бродил по мальчишеским головам. Сердце у меня сжалось, когда она так же равнодушно скользнула глазами по моим смоляным кудрям. Нет, не с нами она была в это чудное теплое утро. Она думала о чем-то тяжелом и далеком, и я никак не мог ей с этими изматывающими думами помочь. Я ничего не ел ни утром, ни позже. Она не замечала моей угрюмости и моих пронзительных взглядов. Я чувствовал – она страдает. Вечером беспокойство мое только усилилось, и я, отказавшись от ужина, ушел к себе раньше – вещь доселе неслыханная. Братья перешептывались мне в спину. Я долго не мог уснуть, ворочался с боку на бок, прислушивался к таким далеким голосам. Сон пришел нескоро и продолжался недолго. Около полуночи я проснулся от тихих прерывистых звуков, исходивших из-за заветной стены. Приложившись ухом к теплому после дня дереву белого дома, я разобрал заливистые, затяжные всхлипы, полные скорби, боли и умирающей луны.


   На следующий день все стало только хуже. Нет, она не пропадал больше, и выглядела бодрой, много смеялась… Но слышали бы вы этот смех! Он звенел, как треснувшее в жару огня дерево, как расстроенная тетива. И смеялась она с таким вымученным надрывом… А глаза, чарующие прежде, очаровательные шелковые глаза были пусты, точно нежилые комнаты в давно уже мертвом доме. Душа моя кровоточила за нее. Любовь такое чувство, что ты не можешь безучастно видеть страдания дорогого тебе человека. Любовь толкает тебя на верную гибель, вот что. Она и меня толкнула, той ночью… Но я забегаю вперед. Дальше весь день длился как-то сумбурно, скомкано; гулять в рощу мы не пошли. Вечером я опять лежал у стены, вслушиваясь до посинения, но так ничего и не услышал. А на другое утро она исчезла вновь.

   Я обошел все ее любимые места, облазил весь дом, обежал всю березовую рощу у озера… Мальчишки во дворе играли в мяч. Ее не было. Я возвращался к дому золотистой песчаной тропинкой, раздавленный, убитый, уверенный, что в этот раз она уже не вернется, как вдруг знакомый голос окликнул меня со спины. Я обернулся, пожалуй, чересчур резко. Она была там, там; шла навстречу мне, мягко огибая крапчатые тоненькие стволы. Она была весела, опять так же странно, как вчера, еще страннее, с еще большим болезненным надрывом. Чувство было – как удушливый пареж перед сильной грозой.

   -Где ты была? – протягиваю ей руку и всматриваюсь в ее все ускользающие в сторону влажные глаза.
   -Так, пустое. Решила прогуляться. – она - беспечна, преступно беспечна, разрумянившаяся от быстрой ходьбы, одна прелестная прядь выбилась из общего строго строя прически. Навожу порядок на ее голове скорее робким, чем осторожным движением руки (заправляю бунтарку-прядь за мягкое округлое ушко) и ободряющее улыбаюсь. Эта улыбка говорит: «Ничего не бойся. Ты можешь  верить мне. Доверься. Расскажи». Но она делает вид, что не понимает, и, взяв меня под руку, бодро вышагивает по тропинке к дому. Я же не решаюсь заговорить первым. Так, в молчании, колком и громком, мы возвращаемся домой, и там нашу тишину вытесняют из воздуха звонкие мальчишеские голоса. Я отдаю ее им, а сам, как всегда, отхожу в сторону. Даже если моя участь – наблюдать… Пусть. Пусть ее, пусть их. Пусть… Все равно она будет моей.


   В эту ночь мне не спалось. Из головы не шли ее безумные глаза и совершенно жуткий смех. И еще эти исчезновения… Что-то здесь нечисто. Может быть, она в беде? Этот тихий плач за стеной… Мне нельзя спать. Нельзя, потому что она страдает. Я вскочил с кровати и стал метаться по комнате, как загнанный волк. Мысль о том, что она, возможно, в опасности, приводила меня в бессильное бешенство. Ни за что, никогда, невозможно допустить… Вдруг странный негромкий звук буквально пронзил мои уши (такая по ночам стояла ватная тишина) – в коридоре приглушенно скрипнула половица. Меня будто ледяной водой окатило. Наспех одевшись, босой, я неслышно выбрался из комнаты и прищурился, вглядываясь в темноту. Стройный силуэт мелькнул у дверей – сомнений нет, это она, она! Опять исчезает. Только не в этот раз, милая моя, не в этот раз. Я ринулся за ней. На улице тьма была не такой густой – ее холодный концентрат разбавлял белый лунный свет. Знакомое платье вспыхнуло на секунду среди берез, и я бросился вперед. Как я не потерял ее во время этой безумной скачки по ночному лесу – не знаю. Я чуть было не выдал себя, когда вдруг деревья расступились, и передо мной во всей своей мрачной красоте выступило озеро, то самое, купание в котором было одной из Запретных тем. Вода зловеще сверкнула мутным бликом, и я поспешил укрыться в кустах. Каково же было мое изумление, когда я узрел ее, по серебристому песку движущуюся прямо к черной воде! Она остановилась едва ли не у самой кромки. На ней было простое белое платье, считавшееся, однако, парадным, надевавшееся только на большие праздники вроде Рождества и Дней рождений. В нем она и правда походила на ангела, юного и бескрылого, с усталой улыбкой и мудрыми глазами. Я не понимал, что происходит. Зачем она, нарядившись и распустив свои роскошные волосы, среди ночи пошла к озеру? И теперь так пристально смотрит в черную сверкающую воду… И тут мое сердце на какую-то долю секунды перестало биться, застыло, как вкопанное. По неподвижной глади озера ухмылкой пробежала рябь, все сильнее и сильнее, разрастаясь ближе к берегу, ближе к ней. И когда волнение воды достигло некоего апогея, волны вдруг расступились, луна поблекла, и я долго потом еще не мог поверить своим глазам. На берег из темных недр озера вышла, уверенно ступая… она, она, наша благодетельница и мать! Это была и она, и, в то же время, нет. Глаза, глубоко запавшие, черно сияющие, прозрачная, мертвенно-белая кожа, волосы спутавшиеся, на оттенок темнее… Существо из озера приблизилось вплотную к нашей матери и зловеще улыбнулось. Она же, любовь всей моей жизни, моя душа и сердце, бросилась на шею этому дьявольскому созданию, и на какой-то момент у меня потемнело в глазах… А потом они поцеловались, в губы, глубоко, как нас она не целовала никогда. Я вздрогнул всем телом, будто собака, которую ударили, и подо мной хрустнула ветка. Они одновременно повернули головы, она и она, явь и сон, сон и явь… Я секунду, всего одну секунду всматривался в эти два лица, совершенно разные и поразительно похожие вместе. Эта секунда навсегда впечаталсь мне в память. Не помню, как я выбрался из леса, как добрался до своей комнаты, как, не раздеваясь, упал в постель. Так я пролежал без чувств, без движения, до самого солнца. Потом, как и всегда, поднялся по звонку, умылся, причесался, переменил одежду и вышел к завтраку. Братья одинаково, безоблачно и весело, улыбнулись мне. Достойного ответа для них у меня не нашлось. Она была уже во дворе, накрывала стол. Когда я подходил к руке, как ни в чем не бывало, искренняя, совсем прежняя улыбка с ее губ обожгла меня. Маменька шутила за завтраком, показывала новые фокусы после, обыграла всех нас в крокет без усилий, и все это – смеясь, смеясь, как раньше, как в добрые, но такие далекие теперь времена… Я тоже был весел, но очень фальшиво. Только ее глаза и улыбка интересовали меня. А они были, стоит признать, - выше всех похвал. Наша маменька вернулась, вновь стала такой, какой мы ее знали все эти годы. И злая мысль змеей душила, болезнью точила меня: «Что, если все это – следствие ночной встречи? Кто то создание? Как давно? И… почему, почему, почему?..» Ответов не было. Были только вопросы и безграничная боль.


   Ночью я снова слышал, как она плакала. Это было и странно, и печально, и облегчение приносило, даже радость. Радость, правда, была ожесточенная, злая: вот, мол, как тебе, предательница, наши будни; счастья нет тебе в той, кого ты целовала… Назавтра она снова была весела. Мучить ее и себя я больше не мог. Решил вызвать на откровенный разговор, объяснить все, как есть, открыться ей, попросить ответных объяснений… Это же не противоречит Семи Запретам, верно? Мы заучивали их в детстве наизусть; как же там говориться… А, вот оно: «Внимай, дитя, и не вопрошай того, что запрещено страшным запретом. Помни, их семь, юный брат. Не говори о возрасте матери совей, ибо это печалит ее. Не говори о комнате матери, ибо это тайна ее. Не говори о прошлом матери, ибо нет его у нее. Не говори о силе волшебства матери, ибо это не зависит от нее. Не говори об озере, сокрытом в роще берез, ибо оно опасно для вас. Не говори о любви своей матери, ибо ты сам не знаешь, что такое любовь. И, самый важный запрет, что ты должен запомнить: не говори о зеркалах. Никогда» Вот они, наши скромные заповеди... Не говори о любви, ибо ты не знаешь ее… Что ж, теперь право на разговор у меня есть. В любом случае, если моя затея идет против правил, неважно. Я погибну под тяжестью тайн и недомолвок, что окружают меня, как воздух. Я спрошу, даже если это будет стоить мне жизни.

   Мы играли в жмурки. Она чаще других становилась водящей. Ее прекрасные глаза то и дело скрадывала широкая атласная повязка, и она бежала за нами, и каждый и хотел, и боялся поддаться этим зовущим рукам. Мы ведь все влюблены в нее, все; только я осознаю это прямо… Вот она погналась за Эженом-малышом, и тот поскакал козленком, резво и безрассудно, прочь. А она вдруг споткнулась и упала на примятую траву. Платок слетел с ее глаз. Не знаю, чудо ли это было, или длань Провидения, но я был рядом с нею, ближе всех других. Я бросился к ней, упал на колени, заглянул в лицо, помог ей подняться и, подавая платок и пряча глаза, прошептал в самое ушко: «Нам нужно поговорить. Я… видел вас. Ночью.» Она побледнела, как смерть, хотя только что была разгорячено румяной. «Жду вас у дверей своей комнаты ровно десять минут спустя после сигнала ко сну» - успела шепнуть мне прежде, чем мои братья налетели щебечущей толпой. Эжен глядел виновато. У меня щеки полыхали, точно рыжие космы Ксавье на солнце, и сердце колотилось безудержно. Передо мной вдруг встала картина: она, моя прелестная, в объятиях той, из воды… Но я живо прогнал дурное виденье; она только что была так близко, так близко… Голова кругом. И я твердо решил: вечером же, у нее, все сказать, все открыть, хоть на миг стать счастливым… И день шел мимо меня, а я радостно торопил его, заранее упиваясь предстоящим свиданьем.


   Когда я приблизился к двери, такой таинственной и манящей (признаться, несколько раньше, чем было условлено), когда поднял руку для удара, что-то во мне всколыхнулось. Не стал стучать, только легко толкнул темно-каштановое дерево, которое бесшумно открылось мне, и я увидал ее святилище – ту самую комнату из моих снов и наших запретов. Большая, пожалуй, самая большая во всем белом доме после гостиной, с красными, как обожженный язык, стенами, и такими же красными коврами на полу, она завораживала. Где-то в ее недрах жарко полыхал камин, над которым висела темная картина в золоченой раме. Узкие витражные окна не были зашторены. Я внимательно огляделся – маменьки нигде не было. Решив дождаться ее прихода здесь же, я неспешно стал осматривать изысканную, но довольно скромную обстановку комнаты, и остановился у массивного письменного стола, кажется, дубового. На гладкой поверхности дерева покоилась шкатулка, кованая, таинственная, открытая. Я приподнял тяжелую, почерневшую от времени крышку и сощурился, разглядывая содержимое. Почти все место в просторной утробе занимала большая записная книга, обитая бордовым бархатом. Рядом с нею лежало тоненькое золотое колечко, которое не полезло бы мне даже на мизинец. Я взял в руки книгу и собирался открыть ее, как вдруг острый блеск привлек мое внимание. Я опустил лаза и едва не закричал, испуганный, пораженный до глубины души. Блеск исходил от зеркального осколка величиной с ладонь, не больше. Я сразу понял, что это – читал в книгах. Зеркала были запретом, но чтение к запретам не относилось. А какие роскошные у нас были энциклопедии… Точно выбитый глаз, осколок смотрел на меня со вниманием и упреком. В голове спугнутым вихрем пронеслись наши заповеди и тут же забылись. Я сделал шаг назад, зеркальце исчезло из поля зрения. Книга все еще была у меня в руках, и, машинально, находясь во власти только что полученного впечатления, я раскрыл ее.


   Когда она вошла в комнату, я сидел у окна на пышном диванчике струящегося черного цвета. При виде ее мое тело само приняло строго вертикальное положение. Она потерянно улыбнулась; я поклонился.

   -Итак, - села в плюшевое кресло напротив, скрестила ноги, руки положила на колени, - Ты хотел говорить. Говори.

   -Я надеялся… - голос плохо слушается меня, хрипит; приходится раз или два кашлянуть. – Я хотел… Ждал услышать объяснения.

   -Что? – она все еще улыбается, но улыбка уже начинает увядать по краям и, увядая, понемногу сползает уголками к низу, - Ты – от меня – ждешь объяснений? Вот это скандал! Вот так новости! Да как ты смеешь…

   -Я уже сказал, что видел вас. Мне не спалось прошлой ночью. Я услышал ваши шаги, и я…

   -Последовал за мной… какая ирония! – она криво усмехнулась. Никакой иронии в этой ситуации я не находил.

   -И я видел вас…

   -Да, да, хватит уже это повторять! – она в каком-то порывистом раздражении поднялась с кресла и зашагала по комнате. В одно мгновенье мне показалось, что она исподлобья смотрит на шкатулку, но это впечатление быстро прошло.

   -Конечно…- бормотала она себе под нос, заламывая руки и невольно ускоряя шаг. – Давно пора перестать делать из этого секрет… В конце концов, все кончено, все, все… И она, и я, и они – все, все… Знаешь, - повернулась она ко мне вдруг, - Если ты так жаждешь объяснений, ты получишь их прямо сейчас, да! Я так хочу…

   Она присела на краешек черного дивана недалеко от меня. Дыхание мне перехватило, и кровь облепила щеки голодной мошкарой.

   -Вы все находитесь в абсолютном неведении относительно моего возраста. Он и не меняет ничего, ровным счетом. Итак, я – волшебница, это вы знаете. Но когда-то давным-давно, задолго до появления на свет ваших настоящих родителей, я была обычным человеком. Да… И я была счастлива. Даже абсолютное сиротство не омрачало моего недалекого, наивного счастья. У меня была любимая подруга детства, небольшая комнатка за сносную плату и работа мечты – горничная у добрых господ. Все, как полагается. Мы с Эльзой были неразлучны, обе сироты, вместе с приюта… Казалось, это навсегда. Но потом… Потом… Наша дружба не выдержала испытания мужчиной, вот как! Он появился буквально из ниоткуда; поселился у моих господ под именем старого друга. Будто сами небеса подарили его мне… Таких красивых людей я никогда прежде не встречала. Он был обходителен, умен, образован и богат, очень богат, куда же без этого. И он, он! Предложил мне свою руку спустя всего неделю после нашего знакомства… Я согласилась без раздумий. Это был скандал! Счастье и любовь, прописные истины. Я – невеста. А Эльза… Я не знала тогда об этом, но Эльза тоже полюбила этого человека, моего жениха. И ради своей любви она совершила подлость, равной которой нет... Она подкупила какого-то бродягу, уличного ублюдка, и тот темным вечером, когда я возвращалась домой, плеснул мне в лицо кислотой… Да, мое милое дитя, не удивляйся! То, что ты видишь сейчас – лишь призрак былой красоты, волшебная маска, которую я ношу уже много лет не снимая. Не сниму я ее и сейчас. Тебе ни к чему видеть ту гримасу ужаса и боли, которая мне вместо лица теперь… Жених бросил меня, конечно, даже не забрав обручального кольца. Он купил новое, более роскошное, и отдал его Эльзе. Не знаю, как, но у нее получилось его обаять. И они зажили счастливо… А я… Днем и ночью я сидела в грязной дешевой каморке где-то на окраине и рыдала без слез. Страдало мое тело, и душа страдала тоже. Несколько месяцев я промучилась так, а потом решилась на страшный шаг. Отдав последние деньги, я раздобыла револьвер и заперлась в комнатушке. Закрыла окна, заправила кровать, прибралась… Подошла к грязному зеркалу, висевшему на стене. Я хотела умереть, глядя на свое уродство, на свои красные от невыплаканных слез полуслепые глаза … Подняла револьвер… Не знаю точно, что произошло потом, не знаю до сих пор. Мое отражение, пыльное и серое, вдруг прояснилось; показались прежние прекрасные черты… И оно шагнуло вдруг навстречу мне, такое юное, такое чудесное! Оно забрало у меня револьвер, отбросило его в сторону и обняло меня. Так крепко, пожалуй, меня не обнимала даже мать. И мы стали говорить. Мы о многом говорили. Это было словно во сне. Будто все прошедшие года я была обрубком себя настоящей. И вот появилась она, и мы соединились, и я наконец-то стала собой! Это была любовь с первого взгляда, чтоб ты знал. Отражение наделило меня волшебной силой и бессмертием, чтобы мы были вместе навсегда… Тогда я не думала о плате. Оно подарило мне новое лицо, совсем как раньше, даже еще красивее! Мы нашли друг друга. Да, мы о многом говорили в тот день… И о мести говорили тоже. На чужом несчастье счастья не построишь, ты слышал об этом, мой милый? Мы с ней стали счастливым исключением. А вот Эльза с супругом – нет…

   Тут она вдруг умолкла и, откинувшись  на спинку дивана, закрыла глаза. Я разглядывал скачущие по стене тени от огня и думал о том, для чего в теплый летний вечер затапливать камин.

   -Мы не стали их убивать – мы были выше этого. Пусть живут и помнят о том, что случилось – таким был наш девиз… Она предложила мне кое-что изысканное, эстетичное. Мы дождались, когда у них родится первенец, и похитили его.

  Мне была видна только часть ее лица, но и эта часть была восхитительна: нежно очерченная щека цвета утреннего ветра, опущенные ресницы с русыми кончиками, открытая жемчужная шея… Я вздохнул и устремил полученный воздух глубже в себя.

   -У нее, у моей единственной, любимой, родилась замечательная мысль – открыть нечто вроде приюта для детей, для мальчиков… Мы решили, что нужны именно мальчики, потому что их в первую очередь нужно учить любви. Мы набрали еще детей, от года до четырех лет (самый сладкий возраст), круглых сирот. Их набралось семнадцать – столько мне было лет, когда я встретила ее… Мы купили этот дом (деньги я теперь могла творить из воздуха) и заколдовали его, вместе. Это место скрыто от чужих глаз, и тут целый год стоит лето…

   -И твое отражение живет в озере, - сказал я, задумчиво склоняя голову к плечу, - Так вот почему ты запрещала нам в нем купаться…

   -И поэтому тоже, - она неспокойно выпрямилась и тоскливо повела глазами в сторону.

   -Я скрывала ее от вас все эти годы. Мы виделись сначала каждые три дня, потом реже… И мы были в раю, именно в раю. Мы были счастливы, теперь по-настоящему… Да и вы тоже, не так ли? Но теперь… Теперь – все кончено.

   -Что же именно? – уже плохо владея собой, до того она была прекрасна в неровном свете огня, выдохнул я.

   -Видишь ли, вы, мои мальчики, мои дети…

   Тут уж я, не в силах больше крепиться, не думая больше не о чем, сорвался с дивана и упал на колени перед ней. Прекрасные глаза, подернутые туманной дымкой, в изумлении распахнулись.

   -С самого первого дня, как стал сознавать себя, я…

   -Что ты там бормочешь? – испуганно вскрикнул она, прижимая к груди мелко дрожащие руки.

   -Я люблю тебя, мама. Так сильно люблю…

   Она смотрела на меня пораженно, а потом снисходительная улыбка чернилами расползлась по ее губам.

   -Пожалуйста, не называй меня… мамой. В том, другом мире, это слово имеет отличное от того значения, которое вы придаете ему…. Я не мать вам по сути. Впрочем…

   -Как же тогда мне называть тебя? – я все стоял на коленях, ожидая, то она ответит мне на признание, и в голове у меня дурманящим туманом клубился ее запах.

   -О, что за вопрос! Обычно в легендах и сказках бессмертные говорят: «У меня бесчисленное множество имен…» Я же не могу дать такой ответ. У меня нет имени. То, что было им прежде, исчезло, забылось вместе с моей прошлой жизнью…

   -Я люблю тебя.

   -Это хорошо, что все прошло. И мы были так счастливы, так счастливы с ней… Но  слишком поздно я поняла, что уже поздно.

   -Я люблю тебя.

   -Ты, конечно, всегда был особенным мальчиком, отличался от братьев сознательностью, серьезностью… страстностью даже…

   Кажется, она не слышала меня и не понимала, что говорит сама. Я поднялся с колен, взял в руки ее лицо, лихорадочно горевшее, но все такое же прекрасное, и прямо в ее побледневшие от волнения зрачки прошептал:

   -Я люблю тебя. Люблю, люблю, люблю, люблю…

   Взгляд ее слегка прояснился, и я увидел свое отражение в заполнивших все лицо черных, как ночь, глазах.

   -Ты не можешь… - бессильно прошептала она. – Мы не можем... Какой абсурд!

   Я не думал больше, не слышал, не видел, не чувствовал. Я потерял себя – и нашел в единении с ней взамен нечто большее, то, что книги из вашего мира называют любовью все жизни. Передо мной было ее лицо – и я любовался им. Передо мной были ее глаза – и я смотрел прямо в них. Были ее губы – я их целовал…

   Неожиданно цепкий стук в окно оглушил нас. Мы оторвались друг от друга – и оба, одновременно, закричали. Она – пронзительно, протяжно, с полным сознанием катастрофы, что только что стряслась. Я – негромко, оборванно, еще с кровавым дурманом в голове и на губах. Потом она упала без чувств ко мне в руки, и крик остыл в моем горле. Я уже молча смотрел за окно и на мертвенно-бледное отражение моей любимой, злобно скалящееся и грозившее нам длинным бугристым пальцем.


   Мы оба не спали в ту ночь. Она, очнувшись, тотчас же плотно задернула шторы и отправила меня к себе. Я так и просидел да самого утра в углу комнаты, прижав колени к подбородку и глядя в одну точку. Мыслей не было. Она же, я слышал, долго металась по комнате, ругалась, рыдала, кляла кого-то; незадолго до рассвета она утихла. С первыми лучами бессовестно золотого солнца дверь в мою комнату распахнулась настежь, и она вбежала порывисто, взволнованно, шатко усмехаясь.

   -Я сделаю то, что должна! – дико расхохотавшись, она схватила меня за руку и вытащила в коридор. Серебряный звон невидимого колокольчика огласил стены белого дома, и я услышал, как братья возятся в своих комнатах, сонно недоумевая, почему их так рано подняли сегодня.

   -Ну же, мои птенчики, мои пташечки! – кричала она, не отпуская моей крепко стиснутой руки, - Вас ждет праздник, каких еще не бывало! Он не окажется похож ни на один День рожденья, что мы с вами ежегодно справляли! О, размах и роскошество этого праздника просто до глубины души вас… поразит!

   И снова смех, безумный, раскатистый смех, какого я не слыхал от нее прежде. За ночь знакомые, родные черты ее лица заострились, тени под глазами пролегли глубже, губы ало воспламенились. Теперь она была похожа на отражение, грозившее нам ночью… Я думал об этом, когда она вышла перед столпившимися у крыльца мальчиками. Ее вид поразил их; взволнованный ропот всколыхнулся сам собой.

   -Что случилось? – со спрятавшимся под синей радужкой глаза страхом спросил меня тонкорукий Рафаэль.

   -Сейчас узнаем, - хмуро ответствовал я.

   Их мать, моя любимая, судорожно вскинула к розовому небу руки и прокричала:

   -Дети мои! Великая беда пришла к нам. Вы спросите – куда ты исчезала, мама, несколько дней подряд? Отвечу вам: я ходила за важной посылкой, которая должна была спасти мне жизнь. Но я ее не получила. И, как выяснилось, уже никогда не получу… - тут голос ее задрожал, и по впалым щекам пробежало две скупые слезы. – И теперь, дети, сыновья мои, мне остается только одно… жертвоприношение!

   Она потрясала воздетыми руками, и я видел – она совершенно обезумела. Мальчики смотрел нее безмолвно, и я все ждал – вот сейчас, сию же минуту они возмутятся, усомнятся в ней… Но моим ожиданиям не суждения было сбыться. Вместо крика негодования я услыхал свободный, ликующий гул. Они кивали головами друг другу и широко, сахарно улыбались. Я не мог в это поверить – они согласились на смерть… из-за каприза? Но тихий голос внутри нахально одернул меня: «Разве ты сам не проступил бы так же? Они любят ее не меньше, чем ты. Их любовь безрассудна…» И я отступил.

   -Мне нужен один из вас… Самый верный, самый страстный, самый любящий…

   Она смотрела прямо меня. Я молчал. Братья бесновались в неземном восторге – все они жаждали стать агнцами на заклание. Но громче и горячее всех выступал малыш Эжен, всеобщий любимец Эжен. Самый юный, самый голубоглазый, самый глупый. У меня болезненно застучало в ушах от дурного предчувствия. Я знал – она способна на убийство, но верить этому я не хотел.

   -Мой милый Эжен! – материнские руки раскрылись ему, и он отделился от толпы мальчиков, словно больной лист от родного дерева. Она возложила на его златокудрую голову венок из белых нарциссов, возникший по мановению ее руки. Братья ликовали.

   -За мной, любезные сыновья! К озеру! Устроим самое грандиозное пиршество за последние четырнадцать лет!

   И пестрой толпой они двинулись в рощу, с нею и с Эженом во главе. Я хотел закрыть глаза, чтобы не видеть этого ужасного шествия, – и не смог. Она приковывала взгляд, эта радостная праздничная толпа, и, пожалуй, никто в целом свете не пожелал бы остановить ее.


   Какое-то время я стоял без движения, без чувств. Потом по сердцу словно ножом резануло: «Эжен». Очнувшись, я опрометью ринулся сквозь зеленые ветви к озеру. Я был уже у самого берега, когда вдруг сообразил, что не слышу их голосов. Очутившись у озера, гладкого, безмятежного, я стал искать их взглядом и, наконец, нашел… На другом берегу. Тот берег был крут и обрывист, и считалось, что у самой кромки земли начинается глубина. Я знал – мне не успеть. Я не мог остановить их. Я мог только издали наблюдать. Холодное отчаяние сковало мне тело, и я покорился. Церемония уже подходила к концу. Мальчики выстроились неровной линией чуть поодаль, у деревьев, Эжен стоял на самом краю обрыва, весь в белом. Даже с такого расстояния мне была видна его тоненькая шея с редкими, выбивавшимися из золотой копны кудряшками. Слишком прекрасен, чтобы жить, слишком юн, чтобы умереть. Между Эженом и мальчикам стояла она. Будто древняя богиня, в тоге цвета нежного персика, она что-то говорила, обращаясь сама к себе. Вот речь окончилась – и чудесным образом в ее руках возникает гибкий лук с золотыми стрелами. Я начинаю кричать. Нельзя, нельзя допустить, чтобы мать убивала своего сына… Вдруг в голове у меня звучит голос, и чужой, и знакомый, солнечный, певучий: «Пусть ты умрешь – зато я буду жить…» И она выпускает стрелу.

   Пронзенный в самое сердце Эжен медленно падает. Вот он только на полпути к своей могиле. Вот он касается безупречно гладкой поверхности воды, вот потревоженные волны, разверзнув свои черные пасти, заглатывают его… И вновь сходятся, и все, как прежде. И тишина леса, и прохлада воды, и утренний свет, только-только набирающий свою полуденную силу… Мальчики с матерью скрываются в деревьях, как призраки пошедшей ночи. Я - один. От Эжена не осталось ни чувств, ни слов, ни памяти; только тишина, тишина.


   Белый дом дремлет, разморенный знойным днем. Кажется, его недра пусты – столь беззвучно мальчишки сидят в своих комнатах. От былого восторга и экстаза не осталось и следа. Они подавлены, уничтожены, обречены. Они шли за Христом, а тот оказался Иудой… Безутешная мать рыдает за дверями красного дерева, я стою перед ней немым беспощадным укором.

   -Если бы знал. – рыдает она, даже в слезах – идеал совершенства, - Если бы ты только знал…

   Я склоняю потяжелевшую голову на грудь.

   -Я знаю.

   -Нет, нет…

   -Я знаю. Вчера я прочел твой дневник.

   Рыдания обрываются. Два глаза, два вопрошающих влажных глаза будто наново рассматривают меня.

   -Извини, это вышло случайно…

   -Расскажи.

   -Что?

   -Расскажи, все, что знаешь!

   Я склоняю голову еще ниже, и подбородок упирается прямо в горячие от волнения ребра.

   -Ты не в лесу нашла нас. Ты не спасала нас. Ты нас даже не похищала… Это делали за тебя другие люди, не знаю, кто именно. Ты писала, что платила им – и каждые четырнадцать лет они поставляли тебе семнадцать прекрасных детишек от года до четырех, сирот. Насколько я понял, мы у тебя – третья партия по счету. В первой был ребенок  твоей подруги…

   -Лоуренс. – шепчут безвольные губы.

   -Верно, Лоуренс. Его ты первым и убила, как только что Эжена… Пронзила стелой и скормила озеру. И так их всех, поодиночке, будто это была игра. Потом тебе привезли новых детей. Ты взрастила их, все семнадцать, и снова: белые одежды, венок из цветов, золотые стрелы… Как же ты писала? Эти строки словно выжжены у меня в голове… «Пусть ты умрешь – но я буду жить. И любовь нас связует в едино, и будет только отражение в твоих глазах, отражение мое в тебе и твое во мне, потому что мы - одно» Ты убивала детей. Так будет и с нами, и после нас…

   -Нет, не будет никакого после, - отрешенно бормочет она, - Те люди уже десять лет как мертвы, и больше нет договора. Помнишь мои исчезновения? Я три раза выходила в мир, и все три раза мои поиски окончились неудачей. Мир там, за гранью наших чар, изменился. Я боюсь его даже больше, чем прежде. Я его не понимаю… И я не смогла отыскать новых поставщиков, да и сил моих больше нет…

   Вдруг она поднимает на меня настороженный взгляд.

   -Постой-ка… Ты знал… Но если ты знал, как ты мог, имея ввиду столь зверскую жестокость, признаться мне в любви? Почему ты тут же не бросился бежать, спасать себя и своих братьев? Почему?...

   -Потому что тогда не твои стрелы погубили бы меня, а моя любовь к тебе. Ее муки похуже предсмертных… Я знаю – ты жестока, ты любишь лишь себя – свое отражение, и ты счастлива этим… Ты так проникновенно и страстно об этом писала…

   -Ты даже представить себе не можешь, - голос, не дрогнув, стал ниже и глубже, - что это такое – убивать раз за разом собственных детей. Думаешь, так просто – вырастить, выходить, все силы души вложить, и – уничтожить одним легким движением? Нет, я любила их, я люблю вас, и продолжаю любить. Всех до единого, каждого, милого, особенного, неповторимого… Всех любила, люблю. И каждая стрела, что пронзала сердца моих детей, пронзала и мое сердце. Они до сих пор вот здесь. – она ударила ладонью в грудью, - эти стрелы, и они колют, ежесекундно терзают мое бедное, обескровленное бесконечной мукой сердце…

   -Но почему? – я хватаю ее руки и прижимаю их к своим губам. – Почему, для чего все это? В дневнике нет ни слова…

   -Она требует. Раньше – просила, теперь – только требует. Я хотела мести – и месть свершилась, когда кричали убитые горем родители о пропавшем без вести сыне, когда сын их рухнул в озеро… Сердце мое примирилось, успокоилось. В нем была только любовь. Это и правда был приют поначалу, милый и уютный… Я не знала, для чего ей вы, невинные мальчики. Она сказала мне только недавно, что питается чистыми душами. И обязательное условие договора – я должна эти души любить всем существом. Это плата за ее любовь, как ты не понимаешь? Что я могу с нею поделать? Она поклялась, что умрет без жертв… Ты ее видел – она чахнет, увядает на глазах без свежей крови. А я без нее…

   Я целовал ее руки, не в силах подобрать слов, которые выразили бы мои горечь и сожаление.

   -Не передать, что она значит для меня. Это больше, чем любовь, мой милый. Ты меня любишь по земному, а она меня – по небесному… Она спасла меня от смерти. Она так прекрасна, так прекрасна… Лучше и выше меня во всех смыслах. Я вся дрожу, когда думаю о ней…

   Тут она вырвала свои руки из моих рук, и я снова увидел, как безумие заливает ее ясный только что взор.

   -Она заставила меня поклясться, что никаких зеркал в доме не будет. Ревность ли это, страх – я не знаю. Но я так тосковала по ней в дни разлук… - она приблизилась ко мне, яростно заламывая руки и скаля обострившиеся вдруг зубы, - Я раздобыла себе небольшой осколок, не больше ладони… Ты его видел, должно быть, в шкатулке, вместе с обручальным кольцом и дневником… О! – она закрыла лицо рукам, но не зарыдала, как я ожидал, - Я целовала равнодушное стекло тысячи тысяч раз, а оно оставалось холодным… безответным… Я нарисовала ее портрет много лет назад, - она выбросила в сторону руку с указующим перстом, и я увидал ту картину, что висела над камином. Родные черты ранили меня своей красотой, но какие, какие у картины той были глаза!...

   -Милый, мне так холодно, холодно… - она пошатнулась, я бросился к ней, и почти невесомое тело опустилось в мои объятья. Мои сердце, душа, чувства – все было в адском огне.

   -Давай убежим! – горячо зашептал я, целуя ее волосы, - Моя любовь сильнее ее любви, та – демон, иллюзия, я – человек, я реален! О, как сильно я люблю тебя! Ты красивее всех звезд, всех цветов, всех книг о любви, что я читал…

   Она открыл глаза. Я не смог в них прочесть ни ответа, ни упрека, ни боли – ничего. В них была черная гладь безмятежной воды. В них была абсолютная пустота.

   Она разомкнула кольцо моих рук и отошла в сторону. Вздохнула; устало, смертельно устало. Огонь в камине погас. Белой рукой проведя по воздуху, она словно раздернула шторы… И мне открылось уродство.

   -Вот она я, - спокойный голос эхом отдавался в моей расколотой надвое голове, - А теперь пойдем, дорогой и единственный. Нужно окончить начатое. Однажды – и навсегда.


   Тучи сгустились над черной гладью озера, в которой никогда не отражалось небо. Порывы необычайно сильного ветра рвали нам волосы и белые одежды. Казалось, вот-вот начнется дождь, и такой силы, что смоет и березовую рощу, и зеленую полянку возле дом, и сам белый дом. Но дождя не было.

   Мы замерли у озера обреченной линией, а наша мать (ибо она все еще была нашей матерью) высилась перед нами суровой жрицей. Сильно похудевшая за эти дни, с черными тенями на лице от бессонных ночей, со спутанными беспорядком волосами. И все таки даже теперь она была красива – прекраснее всех женщин, что  когда либо жили на земле.

   -Милые дети… - донес до нас ветер ее слова. Мы молчали. Она что-то говорила, но мы не слышали ее больше, и она, в конце концов, бросила свои попытки донести до нас что-то, ей одной ведомое и важное.

   Первым к обрыву вышел Луи. По старшинству ли, или просто он была самым мужественным из нас, но это был он, и никто другой. Первая золотая стрела из родных рук предназначалась тебе, мой самый старший брат. Он улыбался нам. Потом вышел Ксавье, и неугасимое пламя его волос приказало нам: «До конца!» Потом был Кай… И его поглотила пучина. Дарий, Персей, Рафаэль, Марс, Адам, Эдмонт, Август, Юпитер, Север, Эрик, Цезарь, Кларенс… Братья! Мои братья! Пусть вы были наивны, пусть вы так самозабвенно смотрели на ту, которую я назвал любовью своей жизни; вы всегда были мне братьями. Я вас не забуду во веки веков. Мы одной крови, даже если нам скажут другое…

   Она сжимала мою стрелу меж тонких пальцев и щурила правый глаз. Я бы дорого дал, чтобы в последний раз припасть к ее столь беспощадно сжатым теперь губам. Я знал, что так будет, я знал это, и все же, все же… Я ни о чем не жалею. Что-то холодное лизнуло меня по уху, затем по щеке, по рукам, еще и еще. Я поднял глаза и мысленно ахнул – белые лепестки тихо кружились по ветру и украшали меня, нарциссы в моих волосах, ее, озеро, все вокруг… Золотая стрела беспощадна сверкала. Снег, это снег, первый и последний снег в моей жизни. Жалобно застонала дрогнувшая тетива. Ее дар летел в мое сердце со скорость света – и все же я успел прошептать, и она поняла по застывшим губам: «Я люблю тебя, милая». И потом был удар, и полет, и объятья холодной воды.


Рецензии
Жизнь, безусловно, она прекрасна. На протяжении многих лет мы регулярно сталкиваемся с различными проблемами, но они не должны сломить нас, напротив, благодаря им мы должны становиться лишь сильнее день ото дня. Именно поэтому нельзя отчаиваться, когда что-т в жизнь происходит не так, как хотелось бы, нужно лишь настроится на позитивную волну и стремиться к вершинам.
Сейчас же нам предстоит задаться нелегким вопросом, подобно тому, как Шекспир задавался сложным вопросом через образ Гамлета в своем произведении: «Быть или не быть?». Нас интересует следующее: «Стоит ли жизнь того, чтобы прожить ее?».
Кто-то может найти массу причин, чтобы дать положительный или отрицательный ответ на данный вопрос. Однако на мой взгляд более полно и правильно отвечает на негоБлез Паскаль в своем произведении "Мысли":"Я не знаю, кто ввел меня в этот мир, ни что это за мир, ни кто я
такой. Я невежествен во всем. Не знаю, что такое мое тело, мои чувства, моя душа, ни даже та часть меня, которая придумывает то, что я говорю, размышляет обо всем и о самой себе, но знает себя не лучше всего остального. Вижу пугающие просторы Вселенной вокруг себя, а я привязан к одному уголку этого широчайшего пространства и не знаю, почему нахожусь в этом месте, а не в другом. Не знаю и того, почему отпущенный мне краткий срок должен прожить именно в этот, а не в другой отрезок вечности, которая была до меня и останется после меня. Вижу бесконечности со всех сторон; они окружают менякак песчинку, как тень, которая появляется на миг и больше не возвращается. Я знаю лишь то, что должен умереть, но меньше всего знаю о смерти, которой не могу избежать "...

Александр Псковский   03.09.2019 22:40     Заявить о нарушении