Счастливый отпуск капитана 1

Счастливый отпуск капитана


Глава 1


    Название села Тайгинка говорит само за себя. Когда-то, в далекие времена здесь была дремучая тайга. Во множестве водилось разное зверье: медведи, рыси, волки и прочая лесная живность. Постепенно деревня застраивалась, пашни разрастались, и леса отступали все дальше и дальше, а вместе с ними и все таежные обитатели. И хоть тайга отступила далеко, но память о ней в Тайгинке осталась: в самом названии деревни, в большом сосново-пихтовом бору, стоящим могучей темно-зеленой стеной вплотную примыкающем к жилым домам со стороны сопок; небольшими островками во дворах жителей. И на этих островках хозяева даже умудрялись порой собирать грибы – белых аристократов в коричневых шляпах, сопливых маслят и бычков. С открытием в свое время в деревне церкви, она приобрела статус села.

    Вот в это-то село ранним погожим июньским утром девяностого года со стороны райцентра Артемовска входил Михаил Трофимович Саночкин. Сейчас это был не тот худой, длинноногий с нескладной фигурой паренек, которого кое-кто еще помнил и которого в школе друзья называли «жердяем». Сейчас шагал рослый, крепкого сложения, широкоплечий с насмешливым прищуром серых глаз, темнорусый с пробивающейся сединой на висках, молодец лет тридцати в морской форме, по погонам, капитан третьего ранга. Солнечными бликами отсвечивали золотые полосы погон со звездами, якоря на лацканах кителя, эмблема подводника и орден «Красной Звезды» на груди. Был он красив: глаза серые, глубокие, с умным блеском, в которых таилась скрытая энергия, черты лица крупные, уголки губ выражали упрямство и волю.
 
    На краю села он остановился, поставив чемодан, сверкающий никелевыми уголками, на землю, снял белую фуражку. Темно-русые волнистые волосы под легким ветерком, дующим со стороны реки Маны, рассыпались по сторонам. Глубоко вдохнув, пахнущий травами и хвоей, воздух, вынул из кармана большой платок, вытер потный лоб, шею и осмотрелся.

    Если посмотреть на село сторонними глазами, то ничего в этом селе особенного и не было. Обыкновенная деревня, не лучше и не хуже других деревень, разбросанных по медвежьим углам Сибири, но…, но для Михаила Саночкина это была Родина. Родина, роднее которой не бывает! Родина не в каком-то абстрактном пространстве, отмеченная на картах штрихпунктирной линией, а… его Родина – вот это село, в котором родился и рос, голос мамы, рассказывающей ему на ночь сказки, ее ласковые руки! Родина – это тетушка Варя, пестовавшая его все школьные годы. Родина – это школа, друзья, первые походы всем классом по окрестным местам, пионерский костер, пионерские песни! Родина – вот эти горы, тайга, река Мана, рыбалка и горячая ароматная уха в почерневшем от копоти котелке. А еще – это его дом, под крышу которого всегда хочется возвращаться, где бы ты и сколько времени не скитался, но не всегда осуществимо, к сожалению. Такова жизнь.
Подхватив чемодан, Михаил неторопливо зашагал серединой длинной деревенской улицы, с интересом посматривая по сторонам, подмечая изменения, произошедшие за время его отсутствия. Шутка ли, двенадцать лет минуло с той поры, как он его покинул!..

    …После окончания школы Михаил уехал во Владивосток, поступил в Тихоокеанское Высшее военно-морское училище имени С.О.Макарова, а затем три года службы на Тихоокеанском флоте и четыре года на Северном на атомных подводных лодках. Возможности приехать в родное село не было, но тете Варе он регулярно писал письма и слал деньги. И только с назначением на должность военпреда в одно уральское КБ у него появилась возможность побывать на своей Родине, попроведовать тетушку…

    Было то утреннее время, когда скотина уже накормлена, напоена, подоена и отправлена в стадо, а хозяева, покончив с домашними хлопотами, ушли на полевые работы. В селе остались только дети, хворые, да старики. По серой сельской улице человек в морской форме резко бросался в глаза. Шел упружистой походкой, чуть вразвалку, крепко чувствуя под ногой землю. Улица казалась безлюдной. Изредка встречавшиеся люди, старики и старушки на скамейках с любопытством и изумлением оглядывались ему вслед. Некоторые уважительно здоровались и Михаил, слегка наклонив голову, отвечал им.
   
    Вот и больница – длинная приземистая изба. На скамейках возле нее сидели старушки, как курицы на насесте, в белых платочках и со скорбными лицами вещали друг дружке о своих болячках, рассказывали, как от них избавиться. Завидев Михаила, старушки враз смолкли, насторожились и с нескрываемым любопытством обратили на него свои старческие взоры, стараясь угадать, что за военный, да еще моряк, и к кому путь держит. Не каждый день увидишь в таежном селе моряков.
Поравнявшись с ними, Михаил весело поприветствовал их.

    - Здравия желаю, бабушки!

    - Здравствуй, милок, здравствуй!.. – закивали дружно в ответ старушки. Кто ж такой будешь?.. Что-то не припомним…

    - Неужели так сильно изменился? А я вот тебя, баба Маня, узнал…, да и тебя, баба Фима, тоже. Все такие же… молодящиеся.

    - Ох, уж и скажешь …, - махнув смущенно рукой, заулыбалась та, которую Михаил назвал бабой Маней. Щуря слезившиеся на солнце глаза, она всматривалась в него. – Погодь, погодь…, никак Марковны племянник будешь?.. Мишка, что ли?

    - Кажись, и в самом деле… он, - поддакнула баба Фима.

    - Ну, наконец-то признали. Я и есть. Прибыл на побывку к своей тетушке.

    - Ну, ну… вот и ладно… вот и хорошо. То-то Марковна обрадуется…. А ты, глянь, какой стал молодец! В большие чины, знать-то вышел? Надолго ль к нам?

    - А погощу с месячишко…

    - Так, так… хорошо, - дружно закивали головками бабули.

    - Ну, ладно, бабушки, пойду я. Выздоравливайте, - Михаил помахал им рукой и пошел дальше.

    Он вышел на небольшую деревенскую площадь. В центре ее был разбит скромный по городским меркам скверик, обнесенный по периметру низким заборчиком из штакетника. «Это они молодцы! Хорошо сделали», - довольно отметил Михаил. В центре скверика на невысоком постаменте стояла в бронзовой краске фигура вождя мирового пролетариата в порывистом движении указующий путь в коммунизм. Другой рукой он крепко сжимал свою кепку, очевидно боясь потерять ее.

    Михаил улыбнулся, вспомнив, как в школе они с ребятами гадали, куда он указывает. Принесли из географического кабинета компас, и выяснилось, что указывает он на запад. А поскольку колхоз назывался «Вперед к коммунизму», сделали вывод, что коммунизм где-то там – на западе.  Когда они поделились своими наблюдениями с учителями, им сделали основательное внушение и провели политико-воспитательную работу.

    Напротив сквера стояла большая, богатая изба. Высокое крыльцо с навесом, крытым железом с вычурными узорами по краям, железная водосточная труба с сказочной драконовой пастью на конце. На высоком кирпичном цоколе, побеленном известью, стоял сруб из толстых кедровых бревен, пять окон которого, с резными наличниками глядели в улицу. Дом этот прежде принадлежал сельскому лавочнику Дементьеву, о котором еще помнили некоторые древние старики. Теперь в нем располагался сельсовет. Над крыльцом на древке полоскался под легким ветром выгоревший почти до белого цвета, когда-то кумачовый, флаг. На стене большая табличка с надписью «сельсовет», а выше ее лозунг белым по красному «Повернем экономику лицом к человеку». «До этого она, значит, стояла к нему задом…, - с иронией подумал Михаил. – Маразм какой-то».

    На щите для объявлений белели бумажки. Михаил подошел, стал с любопытством читать. «Запись на холодильники производится в сельсовете, но в связи с их ограниченностью, распределяет правление совхоза», гласила одна бумажка. «Ветчина и зеленый горошек отпускаются по талонам сельсовета», гласила другая. «Приехали, - изумился Михаил. – Дожили, что уже и зеленый горошек по талонам… и где? – в деревне. Доперестраивались, мать их!.. – ругнулся он.

    Мимо пробежала с высунутым языком большая лохматая собака, не обратившая на него никакого внимания. Он огляделся. У двора дома соседнего с сельсоветом в пыли лежала дородная свинья с чернильной меткой меж ушами и, прищурив глазки, блаженно похрюкивала. Между свиньей и Михаилом стояла стайка мальчишек. Они о чем-то шушукалась между собой, толкая друг друга кулачками в бока. Но вот один из них, что постарше, белоголовый, в конопушках и босой, насмелившись, спросил его:

    - Дядя, а вы кто…, моряк?

    - Моряк, - Михаил улыбнулся.

    - Военный?

    - Военный, - подтвердил Михаил.

    - Ну…, че я говорил? – торжествующе сказал он, обратившись к ребятам.
Ребята подошли, окружили его и с мальчишеским любопытством рассматривали его.

    - Вы на кораблях плаваете?

    - Плавает…, знаете что? – усмехнувшись, он хитро посмотрел на ребят.

    - Знаем, знаем, - мальчишки дружно засмеялись.

    - Вот видите…, а моряки на кораблях служат. И я служу.

    - А на каком корабле? На большом?

    - На большом…, на подводной лодке. Слышали о таких?

    - Ух, ты! – восхищенно выдохнули ребята. – Здорово!

    - Страшно, поди-ка…, - черноголовый мальчуган лет семи испуганно таращил на Михаила глаза.

    - Нет, ребята, не страшно, - и он как можно проще попытался объяснить им. – Вот, когда вы купаетесь в реке, ныряете в воду, вы же плывете под водой метра три-четыре, а потом выныриваете, так?

    - Ну да… так, - дружно закивали головками ребятишки.

    - Вот также и подводная лодка. Нырнет под воду и какое-то время плавает там, потом выныривает и плывет дальше. Понятно?

    - Понятно, - дружно откликнулись они.

    - Дядя, а море большое? – ковыряя в носу, спросил самый маленький из них, лет шести, черноволосый, большеглазый малыш.

    - Балда ты, Яшка, - шлепнул его по затылку белоголовый. – Конечно большое, море же...

    - Море огромное, ребята, и прекрасное!

    - Когда я стану большим, тоже буду моряком, - сказал большеглазый.

    - Обязательно, - улыбнулся Михаил. – Так что учитесь, ребята, подрастайте и когда-нибудь тоже станете моряками, а мне идти надо, извините. До свидания.

    - До свидания, - хором ответила ребятня.

    Попрощавшись с ними, Михаил продолжил путь.
    На краю площади стояла церковь, вернее, то, что от нее осталось. Здесь в школьные годы они с друзьями любили собираться, делиться новостями, рассказывать всевозможные истории, обсуждать увиденные фильмы. Толстые стены церкви, с обвалившейся во многих местах штукатуркой, представляли жалкое зрелище, во многих местах проросла трава и даже между выщербленными кирпичами пробились кусты каких-то растений. Разбитая колокольня и остатки кирпичной ограды сплошь покрыты растительностью – буйно росли лопухи, тонкие деревца берез и кустарников.
Напротив церкви большой бревенчатый дом бывшего священника, в котором разместилось правление колхоза, а ныне совхоза. На столбике забора сидел огромный серый в полоску котяра, похожий на рысь, умывался и хищно посматривал желтыми глазами на копошащуюся в коровьей лепешке стайку шумливых воробьев.

    Оставив позади площадь и намереваясь свернуть в проулок, он носом к носу столкнулся с дедом Василем Загоруйко, караульщиком колхозных овощных полей, куда они с дружками в школьную пору наведывались за огурцами, помидорами и горохом. Михаил сразу узнал его, хотя прошло столько лет. Дед Василь сильно сдал, постарел. Голова и борода с усами убелились, будто кто провел по ним кистью с белилами. Лицо, и так-то маленькое, еще более ссохлось, изморщинилось. Шагал он тяжело, медленно, опираясь на палку.

    - Здравия желаю, дед Василь! – громко, чуть дурашливо и в то же время радостно, будто встретил родного человечка, поздоровался Михаил.

    Дед Василь остановился, но узнал его не сразу. Долго, помаргивал выцветшими, некогда голубыми глазами, всматривался и, наконец, спросил неуверенно:

    - Жердяй, никак…, Мишка… Саночкин?

    Жердяем Михаила прозвали друзья за худобу и высокий рост, но дед, оказывается, помнил и это.

    - Я, дед Василь, я, - коротко хохотнул Михаил и, слегка пригнувшись, стиснул старика в своих объятьях.

    - Пусти, чертяка, раздавишь мои старые кости, - взмолился дед. – Ишь ты, каков молодец! Военным, стало быть, стал…. Служивым, - и прищуренным глазом продолжал оглядывать Михаила.

    - Служу, дед Василь. Вот в отпуск к тете Варе вырвался.

    - И долго ль?

    - Что? – не понял Михаил.

    - Скока лет служишь-то, спрашиваю?

    - Двенадцать лет уже.

    - Надо же…, и в каком же чине?

    - Каптри.

    - Это как по-русски-то будет?

    - Капитан третьего ранга, а по сухопутному – майор, дед.

    - Вона ка-а-ак…, - протянул дед Василь и почмокал губами. – Скажи на милость! Май-о-ор…. Эх, едрит те корень! Смотрю и орден уже начепил. Эт за каки таки заслуги?

    - За службу, дед.

    - А я думал за лихие набеги на колхозные поля…

    - Так в море-то огурцы не растут, дед Василь, а памяти твоей только позавидовать можно. Факт! – Михаил веселыми глазами глядел на деда, а на душе было не то тоска, не то грусть.

    - Как же, помню…. Попили вы моей кровушки, сорванцы, едрит вас в корень! – громко высморкавшись в сторону, посетовал незлобиво дед. – Ну и где служишь, Мишка?

    - На подводных лодках.

    - Так, так…, - почесал бороду, хлюпнул носом. – Так ты таперича насовсем к нам?

    - Нет, не насовсем. Я ж говорю, в отпуск приехал…. К тетушке. Погощу у ней и снова на службу.

    - Ну, ну…, отдыхай, коли в отпуску. У нас тута хорошо. Да че я тебе говорю-то? Сам знаешь, - сказал дед Василь. – Заходи, коли че…, огурчиком, так и быть, угощу. Соскучился поди-ка по нашим огурчикам.

    - Ты что, дед, неужели до сих пор караулишь поля?

    - Куды мне…. Глаза уже не видят и ноги вот без палки не ходют, - ответил дед, посмеиваясь сквозь усы. – Ну, бывай… майор. Некогда мне с тобой лясы-то точить, дела-а….

    - Будь здоров и ты, дед Василь!

    Михаил смотрел ему вслед, и чувство жалости охватило его. «Совсем старый дед стал, а какой был шустрый, как он нас, сорванцов, гонял…. Сколько ж ему сейчас лет? Далеко за восемьдесят это точно».

    Он свернул в узкий проулок и вскоре вышел на свою улицу, Приреченскую, названную так, потому что сразу за огородами, что на задах изб, несла свои воды навстречу могучему Енисею река Мана. Михаил остановился, глянул вдоль улицы, и неторопливо, оглядывая дома и вспоминая их хозяев, пошел.

    Прямо напротив проулка стоит изба бабки Авдотьи Тимофеевой. Небольшая изба, но ухоженная. Во дворе чисто подметено, на окнах выстроченные белые занавески и цветы. Сразу видно, что хозяйка аккуратная. Бабка Авдотья любила под зиму раскладывать между окон гроздья рябины для красоты и воспоминания о лете. Но сейчас лето и межоконье пустое.

    По соседству с ним изба Ермоловых красовалась окнами с резными наличниками, раскрашенными в разные цвета. Дядя Петя – большой любитель повозиться с деревом, выпивал умеренно, и многие жены на селе ставили его в пример своим мужьям. У ворот дома на лавочке сидел хозяин, курил. У ног его растянулся на траве крупный породистый пес. Он поднял на подошедшего Михаила брыластую морду, безразличным взглядом скользнул по нему и, не подав голоса, снова уткнул ее в лапы.

    - Здорово, дядя Петя! – весело поздоровался Михаил.

    - А-а…, Миша, - ничуть не удивившись, будто Михаил и не уезжал никуда, ответил он. – Приехал?..

    - Ага, прибыл на побывку. Как здоровье-то, дядя Петя? Как здравствует тетя Луша? – поинтересовался Михаил.

    - Какое там…, - дядя Петя махнул рукой. – Вот Пашка-то… сын наш, помнишь его?
 
    – к себе зовет, в Москву, приезжайте, мол, посмотрите столицу и все такое…. А на кой она мне нужна столица эта, спрашивается? И эта еще, - махнул рукой в сторону дома. – Тоже жужжит в уши: « Давай, Петро, съездим, поглянем, чего и как тама-ка», - передразнил он жену. – Прямо ума не приложу, что делать…. «Приезжайте», говорит, и точка…

    - Ну, так и съездите, попроведуйте, внуков посмотрите, - посоветовал Михаил.

    - Съездите…. Легко сказать, Миша. Вам, молодым-то чего – ноги в руки и айда. А тут… огород, скотина…. Куды ее? Опять же дом. Как без присмотру? А так-то что… оно вроде бы и ничего… можно конечно.

    - Решайте сами, дядя Петя, вам виднее. Ну, пока… привет тете Луше передавай.
Михаил пошел дальше.

    Рядом с избой Ермолаевых - крепкий пятистенок Федора Лукича Гребнева. Крыльцо высокое, с навесом, большой двор, наличники на трех окнах выкрашены в зеленый цвет. Кузьмич крепкий еще старик, рослый и величавый, давно жил один, жена умерла рано, а вторично жениться он не хотел, хоть многие деревенские бабы-вдовушки и пытались его завлечь. Федор Лукич был большим другом и Михаила и Варвары Марковны, его тетки и часто посиживал у них.

    А вот и дом родной! Сердце гулко торкнулось. Дом, по словам тети, рублен еще его отцом, которого Михаил в глаза не видал, из толстых лиственничьих бревен в пять окон, украшенных наличниками с накладной резьбой. Высокое крыльцо с балясинами. Во дворе сарай для дров и хлев для коровы. В огороде, как водится, рубленная в лапу баня.

    В этом доме он и проживал, сколько себя помнит, с тетей Варей, родной маминой сестрой. С ее слов, отец Михаила умер за месяц до его рождения – сердце остановилось, а мать померла от воспаления легких, когда ему было четыре года. С тех самых пор они и жили вдвоем с тетей в этом доме….



    Варвара Марковна копалась в хлеву, меняла подстилку у своей Чернушки. Остро пахло свежим навозом и соломой, за перегородкой похрюкивал боров. В хлеву свету было мало, и она не заметила, как на пороге возникла фигура Михаила.

    - Здравия желаю, хозяюшка! – весело откозырял он.

    Варвара Марковна подняла голову и долго вглядывалась в выросшую вдруг в проеме дверей фигуру. Медленно поднялась и, бросив вилы, охнула.

    - Миша-ня…, ты ли?..

    - Я, тетя Варя.

    Тетка бросила вилы, рукавицы и кинулась к нему. Крепко обняла, прижалась и заплакала, запричитала. Платок сполз с головы, обнажив волосы с густой проседью.

    - Батюшка ты мой, отец небесный, долетели мои молитвы до тебя!.. Мишаня мой приехал…, - причитала тетка, тесно вжавшись в его грудь. – Я уж и нечаяла, что увижу тебя. Радость-то какая, господи!

    Михаил чуть прихмурился, чтоб скрыть свое волнение и увлажнившиеся глаза, перехватил из одной руки в другую чемодан, неловко приобнял тетку, поглаживая по спине и волосам.

    - Ну, будет, будет, тетя Варя, - смущенно бормотал он. – Ну, все…, успокойся. Чего плакать-то? Приехал, радоваться надо, а ты…

    - Так я и радуюсь, родной мой, не радуюсь что ли…

    - А плакать-то зачем? Сырость разводить ни к чему.

    - Я счас, счас, Мишенька…, - тетка вытерла глаза кончиком платка, спросила. – Здоров ли, Миша? Все ли хорошо у тебя?

    - Все в полном порядке, тетя Варя, в отпуск к тебе приехал. Как ты-то?..

    - Да слава богу, топчусь вот…, - она смотрела на него сияющими глазами, поглаживая по груди. – Чего мы тут – то?.. Пойдем в избу.

    Полуобнявшись, не отпуская друг друга, они поднялись на крыльцо.

    - А вымахал-то как!.. – она оглядела его снизу вверх. – Отца перерос…, возмужал…

    Вошли в дом. Дом большой, светлый. И в прихожей, и в горнице порядок и чистота. Все на своих местах, как запомнила его цепкая отроческая память.
Михаил повесил фуражку на гвоздик, поставил чемодан и прошелся по комнатам. Остановился напротив фотографий, что висели на стене в деревянной рамке под стеклом. На тронутых легкой желтизной фотографиях, запечатлены были отец и мать – отец в форме лесника стоял, положив руку на плечо матери, которая в нарядном платье сидела на стуле. У отца вид был строгий, а мама улыбалась счастливой улыбкой. Она была красива. Рядом фотография тети Вари совсем еще юной с каким-то молодым человеком. Дальше шли более четкие его школьные фотографии и с группой молодых офицеров – выпускников училища. «До чего же похожи мама и тетя Варя, - удивился Михаил. – Надо же! Раньше как-то и не замечал…»

    Он прошел в передний угол горницы. Сел. Задумался. «Все-таки замечательно, когда на всей планете есть такой заветный уголок, куда в любой момент можно приехать и где тебе всегда будут рады, - думал Михаил. - Сидеть вот так, ни о чем не думая, и слушать мерное тиканье ходиков. Это и есть Родина….  Это ли не счастье! Нет, что-то все-таки остается и живет в нас от этой родины до последних дней, где бы мы ни находились».

    Из задумчивости вывел его голос тети Вари, возившейся на кухне.

    - Ты пока переодевайся, Мишенька, умывайся, а я сейчас тут что-нибудь приготовлю покушать…. Ты, ведь, голоден поди-ка.

    - Не беспокойся, тетушка, я не голоден…. Успеется.

    Михаил достал из чемодана полотенце, разделся до пояса и вышел во двор. Налил из кадки полный умывальник воды и стал мыться. Он тихонько мычал, рычал под умывальником, охал от удовольствия. Вода была холоднющая. Потом долго растирал полотенцем гудящее тело, пока коже не стало горячо. Усталость исчезла, в теле появилась приятная легкость. Он вновь оделся и вышел на крыльцо. Закурил. Огляделся. У сарая заметил кучу березовых и сосновых чурбаков. «Вот и разминка для меня, - с удовольствием отметил он. – Будет чем заняться». Он поднялся, обошел двор, заглянул в сарай, в хлев, в огород. Остался доволен увиденным – везде у тетушки порядок.

    На деревне вести-новости разносятся мгновенно – с уха на язык, с языка в ухо. Не успел толком Михаил оглядеться, привести себя в порядок после дороги, как начали приходить соседи, знакомые. Первой влетела в калитку принаряженная Лида Лукьянова, гладкая молодуха с круглым, добрым лицом, его бывшая одноклассница и школьная любовь,  которой он ежедневно носил портфель до школы и из школы. Выйдет, бывало, из дому, остановится напротив ее дома, посвистит, и выбегает Лидка. Он, не спрашивая ее, берет у ней портфель, и они чинно идут в школу. Малышня всегда, как их завидит, кричала им вслед: «Тили-тили тесто, жених и невеста». Но на эту дразнилку они не обижались и не обращали внимание.
 
    - А я гляжу в окошко-то: боже, говорю, да ведь это Мишка, никак, приехал! – начала заполошно тараторить Лида. – Сначала-то было, не поверила – военный какой-то…, а потом поняла, что ты, ну и бегом….

    Михаил слушал ее и широко улыбался.

    - Привет, старушка! Все такая же тараторка….

    Она горячо обвила руками его шею и трижды поцеловала в щеки, наливаясь пунцовым цветом.

    - Ух, какая ты горячая! – он легонько, чтоб не обидеть ее, отстранился. – Обожжешь еще…, смотри, муж заревнует.

    - А я не замужем…, я, может, тебя дожидаюсь, - со смехом, шаловливо ответила Лида, тряхнув льняными кудряшками.

    - Неужели?..

    - А то! – с вызовом глядя на Михаила, ответила она.
 
    - Подь ты, Лидка, отстань от него. Чего прилипла? – охладила ее пыл вышедшая на крыльцо тетя Варя. – Ты лучше давай-ка, мне подмогни. А то шумишь почем зря…

    - Вот это верно, - поддержал ее Михаил. – Наговориться мы с тобой еще успеем.
    Следом пришел Федор Лукич. Увидел Михаила на крыльце, широко заулыбался и, раскинув большие руки в стороны, протрубил своим боцманским голосом:

    - Здорово, внучок!

    - Дядя Федя, как я рад тебя видеть! – Михаил шустро вскинулся, бросил окурок в ведро и ни крепко обнялись.

    - С приездом, значит!..

    - Спасибо.

    - Как служится, моряк?

    - Нормально, дядя Федя.

    - Да уж вижу…, - он ткнул пальцем в орден. – За что?

    - Да… было дело, - смутившись, неохотно ответил Михаил. – Да ты садись…

    - Понимаю…, и правильно, не говори. И так ясно, просто так не дадут.

    Сели рядышком. Федор Лукич полез в карман за кисетом.

    - Кури, дядя Федя, - предложил Михаил, доставая «Беломор».

    - Нет, Мишаня, спасибо. Только я уж махорочку, как привык…

    Тетя Варя с Лидой тем временем проворно накрывали в горнице стол нехитрой деревенской снедью: отварной картофель, холодец, соленые огурцы с помидорами, перья зеленого лука, хлеб. Лида сгоняла домой и принесла початый батон колбасы и бутылку «Столичной».

    Пришли ближайшие соседи, каждый со своим угощением. Старуха Семеновна, которую в деревне окрестили «кадушкой» за ее непомерную округлость, принесла большую чашку пирожков с капустой; Ермоловы – тетя Лукерья с дядей Петей – блюдо с жареной рыбой и трехлитровую банку с самогоном; дед Кузьма Молчанов с бабой Нюрой – банку соленых груздей и пирог с мясом и картошкой. Пришла старуха Агафья
– сухонькая, шустрая, заядлая плясунья и певунья, пришла вдовица Татьяна Шумилова – крутобедрая, черноглазая и пышная, похожая на цыганку, баба. Подошли еще несколько, незнакомых Михаилу, мужиков со своими бабами. Шутили, похохатывали.
Прошли в горницу, гася недокуренные окурки и досказывая на ходу новости. Смотрели повеселевшими глазами на стол, рассаживались шумно с шутками и прибаутками. Разговоры не утихали, но приняли общий характер, по-деревенски грубоватый, с остротами, с подковырками. И нечаянно, сам-собой, получился импровизированный праздник.

    На столе было всего полно. Тут и пироги-курники, пироги с рыбой, с капустой, и блины, и холодец, и ветчина домашнего посола с чесночком и перчиком. Кроме этого огурцы, помидоры, зеленый лучок.

    «Ничего живут в деревне-то, не хило», - невольно отметил Михаил, оглядывая стол. Он понимал, что все это принесено гостями в честь его приезда и ради уважения к тете Варе. Несли, не сговариваясь, у кого что было на этот момент и даже водку с самогоном.

    Расселись. Пошли в ход рюмки, бокалы, стаканы…. Выпили по первой…, потом по второй, по третьей. Раскраснелись. Постепенно стало разгораться всеобщее веселье. Михаил сидел во главе стола, радостный и несколько смущенный такой встречей, и отвечал на сыпавшиеся вопросы. Михаил рассказывал охотно.

    - А за что же орден схлопотал? – спросил, прищурив глаз, Кузьма Молчанов. – Орден, это тебе не кузькина мать, его ить так просто не дают, только за боевые дела…

    - Вот за это самое и дали, дядя Кузьма, - отшутился он.

    - О как!.. Слыхали? – довольный ответом, гордо поднял палец Кузьмич. – Знай наших!

    Дядя Федя покашливал, смотрел на всех веселым взглядом и тихо радовался. Давно такого в доме Марковны не было, один раз только, когда провожали Мишку на учебу в училище.

    Вначале слушали Михаила внимательно, но с количеством выпитых рюмок, уже слушали плохо. А он и не обижался, даже был рад этому. А еще он был рад, что своим приездом доставил этим людям удовольствие собраться вместе и пообщаться. Поговорить, пошутить, подковырнуть кого-нибудь и посмеяться. Говорили все сразу, перебивая друг друга. Михаил, оглядывая сидящих земляков за столом, довольно улыбался.

    Пришел известный на селе дядя Гриша-гармонист со своей двухромкой. После поднесенного стакана самогона пожевал пирожок с капустой и рванул «Камаринскую». Тарелки мигом отодвинулись в стороны.
Старуха Агафья пулей выскочила из-за стола, как будто всю жизнь ждала этого момента, за ней выкатилась Семеновна и пошли подолами трясти, притопывать да  припевать. Старались друг перед дружкой покрепче припечатать в пол.

Ох, ты, сукин сын, камаринский мужик,
Задрал ножки, тай на печке лежит.
Лежит, лежит, тай попердывает,
Правой ноженькой подергивает.

    Звонко голосила бабка Агафья, кружа по избе.

    - О-хо-хо…, хохотали за столом. – Во, фанерка, выдает!..
Семеновна подхватила.

Ой, комар ты, наш камаринский мужик,
В лес собрался, по дорожке бежит.
Он бежит, бежит, пошучивает,
Свои усики покручивает.

    Не выдержав, Лида выскочила из-за стола, задорно затопала, стараясь попасть в ритм мелодии, и запела, постреливая глазами в Михаила.

Пошла плясать,
Ножкой топнула,
Ажно хата покачнулась
И дверь хлопнула.

    Высокорослый Федор Лукич тяжело затопал перед тетей Варей, вызывая ее в круг.

Хорошо, дружочек, пляшешь!
Хорошо ты дроби бьешь!
Только тем ты не хорош,
Что припевок не поешь!

    Пропела ему Варвара Марковна и, сделав пару кругов, вернулась на место.
Такого задора не выдержал и Михаил. Он встал, повесил китель на спинку стула и крикнул:

    - Э-эх!.. Дядя Гриша, а ну давай «Цыганочку» с выходом.

    - Давай Миша, покажи морскую удаль, - одобрительно загудели гости и захлопали.

    Дядя Гриша вмиг перестроился и, рванув меха, выдал требуемое. Бабы, мужики расступились, образовав круг. В этот круг вошел Михаил, развел руки в стороны, прошелся по кругу и пошел, пошел работать ногами, только дробь отлетала от его каблуков.

    - Вот это так…, это по-нашему. Давай, Мишка!.. – зычно кричал Федор Лукич. – Утри нос бабам, покажи им кузькину мать!

    Несмотря на свой рост, Михаил оказался неожиданно вертким, легким в движениях.

    - Что выделывает, окаянный! А? – восторгались и удивлялись гости.
Михаил плясал. Выворачивал ноги и так и этак, вколачивал дробь так, что пол ходил ходуном, и на столе звенела посуда. Кидался вприсядку и, взявшись за бока, далеко выкидывал длинные ноги. Вскакивал и начинал нахлопывать руками себя по коленям, по груди, по животу. За столом то хохотали, то сидели молча, завороженные легкостью, с какой расправлялся он с «цыганочкой».

    В круг выскочила Татьяна Шумилова и пошла кружить вокруг Михаила, по цыганисты мелкой дрожью тряся плечами и руками.

    - Эх!.. Эх!.. Эх!..

    - Давай, Мишка, не поддавайся!.., - азартно подбадривал Михаила Федор Лукич.
И Михаил выделывал коленца под одобрительные крики сельчан, одно сложнее другого. Татьяна первой не выдержала такого темпа и, тяжело дыша, отпыхиваясь и обмахиваясь платочком, плюхнулась на стул.

    - Все…, хорош!.., - остановился и Михаил, вспотевший, но довольный своей пляской. Вытер пот со лба и шеи, вышел на крыльцо, закурил.

    - Ну, ты и отчебучил, Мишка! Всем нос утер, - похлопал его по плечу, вышедший вслед за ним Федор Лукич. – Где ж ты так научился этому?

    - В училище, дядя Федя. Один у нас там такую чечеточку выдавал – засмотришься! Вот и меня научил немного.

    - Здорово! Любо было глядеть, - похвалил Федор Кузьмич.
    Докурив, бросили окурки в ведро, зашли в избу. Гости, вдоволь наплясавшись, сидели вновь за столом и пробовали, было, запеть, однако петь вместе как-то не складывалось – кто слов не знал или забыл, кто мелодии.

По Дону гуляет…

    Запел, было, подвыпивший дед Кузьма, но его тут же одернула старуха его, баба Нюра.

    - Сиди уж, казак…. Нагулялся, я смотрю уже, наклюкался.

    - Вот, граждане, все-то так…, не дает слова вымолвить, старая, - обиженно, вытирая ладонью рот, сказал дед Кузьма.

    - Стоп… стоп, стоп, - дядя Петя оперся ладонями о стол, привстал. – Давайте-ка, народ, споем лучше хорошую русскую песню. Уверен, все ее знают – «Ой, то не вечер…».

    - Вот это правильно! Это дело, - за столом одобрительно зашумели.

    - Давай «Ой, мороз, мороз»…, - не унимался дед Кузьма.

    - Да успокойся ты, ради бога! – стукнула его кулаком по спине баба Нюра, да так, что дед громко икнул. – Лето на дворе, а ему мороз подавай. Ишь, разгорячился. Я тебе, окаянный, дома такой мороз устрою!.. - ворчала баба Нюра.

    За столом дружно засмеялись. Но тут раздался густой голос дяди Пети:

Ой, то не вечер, то не вечер,
Мне малым-мало спалось…

    И запели все,
Мне малым-мало спалось,
Ой, да во сне привиделось…

    Да так славно получилось, прямо, как будто по радио поют. Песня даже вылилась за порог дома и понеслась по вечерней улице, поплыла над притихшей Маной.

    То в одном месте села слышалось:

    - У Марковны, что ли поют?..

    - У ей…. Слыхать, племянник ейный приехал.

    - Этта… Мишка, что ли?

    - Ну.

    - Слава богу, дождалась-таки! А как хорошо поют-то, язви их!..


    То в другом:

    - Слышь, Егор, это где гульба-то?

    - У Марковны, кажись…

    - Вроде ноне и праздника никоего нет…

    - Да племяш ее, толкуют, приехал.

    - Во-о-она как…. Нагулялся, стервец!

    - Пошто, стервец-то?

    - Дык, столько лет к своей тетке глаз не кажет…

    - Это ты зря. Он у ей в морфлоте служит…. Офицер, бают.

    - А поют хорошо, поют душевно.

    - Хорошо… ага. Ладно поют…

    …В небе не успел еще угаснуть закатный свет, а уже проступали первые звезды, медленно, одна за другой зажигались они прямо на глазах бледными светлячками, постепенно разгораясь все ярче и ярче.

    Гости понемногу стали расходиться по домам. Последним ушел Федор Лукич. Осталась только Лида Лукьянова, чтобы помочь Варваре Марковне убрать следы пиршества.

    - Лида, слышь, а из наших ребят-однокашек много осталось в селе? – спросил Михаил, наблюдая, как та проворно убирала со стола посуду.

    - Как же, жди… много, - с усмешкой ответила Лида. – Считай, что из парней никого, кроме Валерки Синицына, да Толика Гусева, который уехал сейчас на курсы механизаторов. Все разлетелись, кто куда.

    - А что о других слышно?

    - Юрка Востров, слыхать, стал директором какого-то завода в Красноярске, Санька Камаев кандидатскую защитил, в институте преподает. В прошлом году приезжал к своим старикам. Важный такой стал, животик отрастил и лысина уже в полголовы. Представляешь? - она весело засмеялась. – Сашка Копылов главным геологом в экспедиции работает. Мать его – тетя Валя – рассказывала, будто он открыл даже какое-то крупное месторождение чего-то. Про остальных ничего не слышала, не знаю. А из девчонок остались Зинка Тихонова, замужем за Валеркой, Дуська Точилина за нового агронома выскочила, двое мальцов уж завели.

    - Молодец! Не теряется наша Дуняша…

    - А то!.. Видел бы ты ее…, расплылась, как медуза. Во-о!.. – показала Лида, растопырив руки, и засмеялась. – А была-то, помнишь? Смотреть, ведь, не на што было – селедка селедкой. Та-ак…, ну, кто еще? Томка Новикова, Зойка Шишкова да я еще…. Вот и все.

    - Да, не густо. А кто такая Тихонова? Что-то я ее совсем не помню.

    - Зинку-то?

    - Ну.

    - Да откуда тебе ее помнить…. Она училась в восьмом классе, когда мы заканчивали школу. Кудрявая такая, с фарфоровым личиком, активная комсомолка-общественница, - пояснила Лида. – Окрутила нашего Валерку, так до сих пор и крутит им. У-у…, стервозная баба! – выругалась она.

    - Ты чего так?.. – удивленно посмотрел на Лиду Михаил.

    - Сейчас поясню.

    Лида схватила стопку тарелок, тесно прижав к груди, чтоб не рассыпалась, и понесла на кухню, где Варвара Марковна гремела посудой, отмывая и ополаскивая. Вернувшись в горницу, продолжила:

    - Она же из нашего Валерки сделала настоящего куркуля. Чего так смотришь? Не веришь, думаешь, вру? – спросила она, заметив, как у Михаила взлетели брови и округлились глаза. -  Сам увидишь…. Животик отрастил, старый дом снес, а на его месте отгрохал двухэтажный особняк, как купец какой. Во дворе свинарник большой, хлев, курятник…. Ну буржуй буржуем!

    - Ты гляди-ка, что делается!.. – не переставал удивляться Михаил. – Ну, дела-а….

    - И-и…, не говори. Двадцать шесть свиней в свинарнике, да молодняка сколько! Вот и наживается на них. Что ты!..

    - Он что же, свою частную фирму завел? Куда ему столько? – мотал в удивлении рыжей головой Михаил. – Он что, не работает?

    - Работает… трактористом в совхозе. А все Зинка…. Все ей мало, все мало. Депутат райсовета, как же! – с раздражением говорила Лида. - Это она из Валерика такого куркуля сотворила. Весь дом, все хозяйство в руках держит. Автомат – не баба! Из троек, ведь, не вылазила, а вот, поди ж ты!.. – развернулась.

    - Надо же!.. Ни за что бы ни подумал, что Валерка таким станет. И что же он со своими свиньями делает? – поинтересовался Михаил. – Государству сдает?

    - Не сами же они их съедают, ясное дело. И сдает он их не государству и не совхозу, а в райцентре на базаре мясом торгует, ларек, говорят, там свой открыл,
- осуждающе говорила Лида. – А молодняк месячный продают втридорога.

    - Ну и ну…, - покачивал головой Михаил. - Валерка, и вдруг деляга…. Сроду бы не подумал.

    - Ты, Миша, откуда свалился? С луны или с Венеры?

    - Нет, Лидуха, из-под воды, - засмеялся Михаил.

    - То-то, что из-под воды…, оно и видно, - обидчиво посмотрела Лида, не понимая его шутки. – Сейчас же перестройка, гласность, потом эта… демократизация, Тьфу, не выговоришь сразу-то!

    - Ты не обижайся, Лидок, про перестройку и мы слышали. Сейчас, кто может, создают разные кооперативы, малые предприятия, индивидуальные…. Разрешено. Вроде, как НЭП вернулся. Просто я от Валерки этого не ожидал, его всегда тянуло к технике, мечтал стать инженером, а тут, смотри-ка что….

    - Ну вот, кажется, все дела переделаны, - сказала тетя Варя, входя в комнату. – Спасибо тебе, Лида, одна-то, когда бы я управилась!

    - Что вы, варвара Марковна, всегда рада помочь. Ну, тогда я пошла. Пока…, - тряхнула кудряшками Лида и направилась к двери.

    - Пока-пока…, заходи, - вслед ей сказал Михаил.

    - Обязательно, Миша, - оглянувшись, лукаво глянула на Михаила и вышла.

    - Тетушка, а не попить ли нам чайку, чтоб голова не болела? - предложил он, когда они собрали стол и поставили на прежнее место.

    - Отчего же и не попить, Мишенька, время еще не позднее.

    Она вышла на кухню и минут пятнадцать возилась там. Михаил открыл чемодан, и порывшись в нем, достал какой-то сверток. Наконец, появилась тетя Варя с пузатым самоваром, с царским еще орлом и медалями.

    - Вот сейчас царь «Берендей» и угостит нас чайком, - сказала она, ставя его на стол. – Не забыл «Берендея» - то?

    - Как можно забыть нашего поильца, тетя Варя? - Михаил обрадовался самовару, как старому другу. Это он в детстве обозвал его царем «Берендеем» за его пузатость и важность, когда они с тетушкой по вечерам пили чай с ватрушками.

    - Тебе как, Миша, покрепче или…

    - Покруче, тетя Варя. Люблю крепкий…, купеческий.

    Пока она разливала чай, Михаил развернул сверток, подошел сзади и набросил на ее плечи кофту.

    - Ой! – ойкнула от неожиданности тетя Варя, сняла кофту, растянула ее, отставив далеко руки, осмотрела. – Это мне?

    - Ну а кому же еще? Тебе, моя золотая тетушка, - засмеялся Михаил.

    - Какая красота! Какая прелесть! – восклицала она, вертя кофту и так и этак.
 
    Надев ее, забыв про чай, она подошла к зеркалу, повертелась перед ним, приговаривая. – В жизнь не нашивала таких-то! Надо же, как раз по мне…. Ну, теперь все бабы обзавидуются. Вот угодил, так угодил! – Ее повлажневшие глаза светились счастьем. – Спасибо, дорогой мой!

    Михаил слушал ее восторги, любовался враз помолодевшим лицом ее и блеском счастливых глаз, посмеивался тихонько, что доставил тетке радость. «Много ли старым людям нужно для счастья! Внимание да заботу», - подумал он.

    Навертевшись и налюбовавшись подарком, тетя Варя достала печенье, конфеты подушечки и они уселись за чаепитие.
 
    - Миша, ты что же, так и не женился еще? – как бы ненароком спросила тетя Варя.

    - Нет, тетушка, не женат. Не успел как-то…, служба, сама понимаешь.

    - Да-да-да…, - покивала тетя Варя.

    - А что, тетя Варя, вдов или незамужних в селе много? – С иронией, со смешинкой в глазах поинтересовался Михаил.

    Тетя Варя поняла его ироничный намек, лукаво с хитрецой глянула.

    - Есть, Мишенька, есть…. Как им не быть? И детных и бездетных и вообще незамужних…. Всяких, - ответила она, прихлебывая чай.

    - Ну, ну!

    - Так что, племянничек мой, при желании можно отыскать подходящую женку.

    - Нет уж, тетушка, погодим чуток, не к спеху, - хохотнул Михаил, хрустя печеньем.

    - Тебе видней, конечно, но и одному тоже негоже в твои-то годы, - уже не шутя, сказала тетя Варя. – Потом тяжельше будет сыскать-то.

    - Ничего, был бы жених, а невеста сыщется, - засмеялся Михаил. – Какие мои годы…. Все тетушка, тема закрыта. Расскажи лучше, что в селе нового произошло за эти годы.

    - Нового-то?.. – переспросила тетушка. – Что нового…. Наш колхоз вот перевели теперь в совхоз.
 
    - Слышал…. Ну, и как, в совхозе лучше жить стало, чем в колхозе?

    - Оно, ведь, как посмотреть, Миша…. С одной стороны вроде бы живые деньги за работу дают вместо трудодней, и немалые. Выходит, что лучше. Но на эти деньги надо купить и мяса, и солонину какую, яиц опять же, молочишко…. А где? В нашем сельмаге пусто, шаром покати, окромя консервов нет ничего…. А обувку, а женщинам тряпки разные? Вот и приходится то за одним, то за другим в райцентр ездить, - с досадой сказала тетя Варя. – Но ничего… крутимся как-то. Благо у всех почти хозяйства имеются - огородишко, скотина, куры, гуси…. Вот так и живем, Мишенька.

    За разговорами, за перебором деревенских новостей, они и не заметили, как за окнами уже опустилась на село темная ночь.



Геннадий Сотников


Рецензии
"Рыжеволосый с пробивающейся сединой на висках" или "Темно-русые волнистые волосы".
Интересно, будем читать дальше.

Иван Спартаков 2   29.08.2017 03:00     Заявить о нарушении
Уважаемый Иван! Спасибо за прочтение и за замечание! С признательностью,

Геннадий Сотников   29.08.2017 05:45   Заявить о нарушении