Майские одуванчики. Часть первая

  Всякий раз, проходя мимо пятиэтажного дома по улице Белинского, Егор неизменно поворачивал голову в сторону одного из подъездов, откуда, как ему всё время казалось, вот-вот должен выскочить забавный симпатяга-фокстерьер и поприветствовать жизнерадостным лаем новый день, чудесную погоду и, разумеется, четвероногих сородичей, ежели таковые окажутся в данный момент поблизости. Хотелось тогда надеяться, что и он, Егор, не обойдён вниманием, и что весёлые звуки тамошней дворовой возни в какой-то мере причастны и к его появлению здесь. Ведь пёсик, как можно было догадаться, представлял интерес не только и не столько сам по себе; вслед за ним из подъезда неслышно и грациозно, словно на балетную сцену, семенила девушка с золотистыми, как у андерсеновских героинь, волосами, и глядя на неё, можно было заразиться восторгом её питомца, послать к чертям дела насущные и творить всякие глупости во имя иллюзорно-беспечной красоты. Егор не делал этого не потому, что был староват для таких забав и что дома оставались жена с пятилетней дочкой (любой моралист непременно потирал бы руки при данном факте), а из чувства простого обывательского благоразумия: представить себе, как убого выглядел бы, разыгрывая из себя ловеласа и тривиально заигрывая с этим дивным созданием, которое наверняка издевательски забавлялось бы от души при этом, не требовало большой фантазии. Ему просто доставляло обыкновенную тихую радость наблюдать за милой и забавной сценкой, иногда представляемой взору: весело фыркающий гладкошерстный любимец носится за всем, что движется в радиусе дворика, разминая свои лапки и подрагивая хвостиким-дулькой, и неподалёку его юная хозяйка, лучисто улыбаясь при этом и как будто тоже радостно приветствуя всё вокруг.

  Сегодня дворик пятиэтажки вообще пустовал. Оно и понятно: праздник совпал по календарю с пятницей, и потому большинство жильцов, и, вероятно, златовласая красуля со своим четвероногим дружком выехали всей семьёй на трёхдневный уик-энд куда-нибудь за город: на собственную дачу или же в гости к друзьям-родственникам. Егор и сам бы со своими рванул в сторону тёщиного дачного кооператива в полустах километрах отсюда, только совсем не кстати схватила простуду дочь Вика, и поездка туда без неё и жены, но зато с тёщей – ситуация несколько трагикомичная, а порой и абсурдная. К тому же на День Победы Егор традиционно посещал своего деда Арсения Константиновича; тот жил неподалёку, на перекрёстке Белинского и Первомайской, совсем рядом с этой пятиэтажкой, мимо которой лежал путь.

  Сколько уже ни упрашивали деда переселиться к ним – ни в какую. Отговорка была проста и тверда, как монолитный постамент: городская квартира со всеми не только удобствами, но и прочими благами цивилизации, была для него тесна и вызывала чувство брезгливого сострадания к проживающим в ней. По его словам, «бетонированные муравейники», куда все стремятся, отвратят человеческую породу от земли, и тогда сбудутся библейские предсказания – наступит светопреставление. Сей спорный довод оспаривали иногда до полной хрипоты, только убедить деда было так же бесполезно, как и заставить тёщу поверить в обратное. Не сказать, чтобы они терпеть друг друга не могли; просто антиполярность взглядов на диалектику природы привела к некоторому отчуждению, хотя через Егора оба не забывают передавать друг дружке самые нижайшие поклоны. Егор понимал деда: тому действительно было бы весьма тоскливо обитать в благоустроенной квартире, без милого сердцу огорода, садовых насаждений и небольшой пасеки, которую Арсений Константинович умудрялся содержать в черте города (об этом факте даже написали пару лет назад в городской многотиражке). Ко всему прочему, хоть и овдовел дед ещё до появления на свет Егора и старшей сестры Галины, деревянный полуособнячок его на Первомайской, как и прочие домики частного сектора, растянутые вдоль всей улицы, отнюдь не производил впечатления хиреющей обители одинокого старца. Его прочность и деловитая ухоженность бросались в глаза издалека. И в отличие от подобных ему аналогов, что разрастались за последние десятилетия по окраинам городов в виде коттеджей, гасиенд, а то и готических замков, напичканных ультрасовременными системами безопасности и наблюдения (не считая раскормленных четверо- и двуногих стражей), в доме Арсения Константиновича всегда рады были любым гостям, — от близкой родни до потерявшей хозяина собачонки. Дед резонно полагал, что если кому взбредётся обчистить его, то сделать это можно и «с семью запорами»; разве что ценности внутри не претендовали на то, чтобы окунаться из-за них в пучину криминала.

  Егор, пожалуй, чаще кого бы то ни было посещал дедову «епархию», и не только потому, что приходился родным внуком, а вследствие общности взглядов и интересов, что, кстати, не часто можно встретить в среде единокровной и особенно у людей разных поколений. Арсению Константиновичу уже давно перевалило за восемьдесят, однако по части здоровья он мог бы дать фору иным мужам в расцвете лет. А его непонятно откуда черпаемый заряд бодрости и неунывающей самоиронии располагал к нему любого, кто хотя бы разок перекинулся с ним словечком. Вот поэтому дом на Первомайской не переставал притягивать к себе различный люд, и в особенности тех, кто нуждался не только в материальной поддержке. Может быть в этом, рассуждал Егор, свернув на перекрёстке в нужную сторону, как раз и заключается весь секрет дедовской харизмы: ощущение, что ты кругом нужен, и этот факт не позволяет расклеиться, мобилизует какие-то внутренние силы, что ли…

  Двое последних суток шли дожди, а сегодня как по заказу – ни одного облачного пятнышка на небе. Пока ещё прохладно и даже зябко, но чувствуется, что вот-вот теплынь накроет собой эти зацветающие садовые деревья, бликующие лужи на асфальте, сырые крыши домов, и всё кругом оживится, воспрянет и заиграет-запоёт, как тот четвероногий знакомец с улицы Белинского… Егор уже давно заметил, что в этот день всегда отличная погода, словно Всевышний, желая наградить за одержанную такими усилиями и жертвами победу над непрошенным злом, милостиво напоминает об этом хотя бы с помощью своей канцелярии, если уж никаким другим способом не представляется возможным…

  Ещё на подходе к хорошо знакомой и почти родной калитке Егор услыхал не менее хорошо знакомое постукивание. Ежеутренние процедуры деда завершались как правило этими звуками: вооружившись молотком, сапёрной лопаткой и прочими бытовыми инструментами, он обходил свои владения аки некрасовский «мороз-воевода дозором». Там подколотить, тут отрезать, где-то подкопать, — одним словом, как и всякий рачительный хозяин, поддерживал всё в должном порядке. Заслышав скрип калитки, обернулся и с широкой усмешкой вытянулся во фрунт, подняв правую руку с молотком в приветствии:

  — Всем ранним птахам и поздним донжуанам, включая просто страдальцев от бессонницы – приветственный туш!

  Егор понял, что дед уже слегка «заложил под аксельбант» (одно из любимых его выражений), и нисколько этому не удивился. Ведь праздник-то для него отнюдь не символический: Арсений Константинович Клементьев последний год войны служил на Третьем Украинском и за участие в операции под Балатоном был награждён медалью «За отвагу» и орденом Отечественной войны второй степени. Вручали их ему уже в госпитале, где он лежал с ранением бедра и средней контузией, полученными там же, при отражении наступления вермахта, именуемого «весенним пробуждением». Последствия контузии себя не выявляли, а вот осколок миномётного снаряда напоминал о себе всю последующую жизнь: дед слегка волочил при ходьбе правую ногу.

  — Гип-гип, ура, принимай каким есть, только в зубы не заглядывай! Можешь разве что для верности съездить по ним, — в тон ему выпалил Егор, подходя вплотную.
Они крепко обнялись. От деда несло терпким самосадом и вишнёвой настойкой собственного выгона – ароматной, ядрёной; ежели в качестве профилактики от простуды – всех бактерий наповал…

  — Поскучай, Жоржик, ещё минут пять, ага?.. – Егор, сколько помнил себя, всегда был для него «Жоржиком», и даже теперь, взрослый тридцатилетний мужик, он так и останется в душе у деда с этим детским прозвищем. Вполне естественно и даже трогательно… 

  Дед не такой человек, чтобы не доводить что-нибудь до конца. Пока свой утренний обход не осуществит от корки до корки – за другое не примется. Егор зашёл в дом, расстегнул куртку и достал из-за пазухи припасённую заранее бутылку коньяка, — как говорится, не корысти ради, а в честь великого дня. Любые другие праздники, за исключением разве что новогоднего, почему-то в последние годы стали казаться ему некими заштампованными и слабо отрепетированными рекламными акциями, имеющими цель направить всё в нужное показательно-бытовое русло, что, кстати, не всегда удавалось. Яркое тому доказательство – усиленные наряды в такие дни не только блюстителей порядка, но порой и воинских подразделений. В детские годы, насколько помнил Егор, праздники как-то больше походили на самих себя…

  — Досточтимый внук! – грохоча в сенях расставляемым инструментом, провозглашал Арсений Константинович. – По последним сведениям, у твоих незабвенных домочадцев сегодня отнюдь не праздничное состояние. В подробности не посвятишь?

  Пока дед бренчал рукомойником, Егор в нескольких словах поведал о недомогании Вики и тёщи Полины Сергеевны –  следствии ненастья последних дней.

  — Только умоляю, деда, не пихай мне в карманы банки с мёдом. У нас его уже столько, что у Вики пчелиные крылья вот-вот появятся! Выдюжат, лето уже на подходе. Вон какая погодка установилась!

  — Пожалуй, ты прав. — Дед вытер руки о полотенце, открыл холодильник и выставил на столик свою «вишнёвку», пару стопок и тарелку с нарезанными огурчиками и копченой грудинкой. – Тем более, что на сегодня планы в некоторой степени исключают дамское присутствие. Но об этом попозже. – Он разлил в стопки и поднял свою: — Давай, внучок родной, за этот день…

  — За тебя, деда. Я горжусь тобой…

  Они снова крепко обнялись, слегка пролив друг на друга из зажатых в руках стопок, затем как по команде, одним резким глотком опорожнили их.

  — Не могу вспомнить, — проговорил дед, когда оба захрустели огурцами, — говорил ли я тебе когда-нибудь, какое самое главное воспоминание является в памяти, когда думаю о тех днях.

  — Ты вообще мало что рассказывал о войне, — ответил Егор. – Оно и понятно: я бы на твоём месте…

  — Я сейчас не о самой войне, — перебил дед. – Тут нечто другое – уже связанное с обычной, мирной и спокойной жизнью… Так вот, хочу тебе открыться: первое, что приходит в голову, когда заговаривают о Дне Победы – не праздничный салют и не знамя над рейхстагом. И даже не ордена и медали. Видишь, какое у твоего деда вывернутое понятие о серьёзных, даже святых вещах!

  — Ладно тебе, не самобичевайся, — добродушно поддел Егор. – Все мы знаем, что ты не только герой войны, но и самый что ни на есть здравомыслящий человек в округе, поборник справедливости и непримиримый…

  — Ну-ка, прекрати тут мне трепологию разводить! – поморщился Арсений Константинович. – Наслушался я её уже за последние годы до мозговой рвоты. И вообще, не для того мы здесь собрались. Как я уже говорил, на сегодня запланировано одно мероприятие: старый приятель младых лет ждёт меня, то бишь нас, — он многозначительно покосился на своего внука, — у себя дома. Будем отмечать у него, если ты, конечно, не побрезгуешь обществом двух стариков.

  — О чём речь! Эксплуатируйте меня, как вам заблагорассудится!

  — Молодцом, Жоржик! Давай ещё по одной, забирай свой «дихлофос» со стола и потопали. Он тут неподалёку обитает, в квартале отсюда.

  — Но ты ещё не досказал о своём главном воспоминании, или как там его… — напомнил Егор, разливая стопки.

  — Я помню, славный мой оруженосец. Расскажу и покажу, – по ходу, так, кстати, будет куда образнее и красочнее…



  — Так вот… — начал Арсений Константинович, когда они уже шли по улице, подставив лица долгожданным солнечным потокам, бьющим с истинно майским напором – приветливо и настойчиво. — Если ты внимательно оглянешься по сторонам, уважаемый внучек, то какие цвета тебе больше всего бросаются в глаза?

  — Ну… — Егор повёл взглядом вокруг и осторожно пожал плечами. – Зелёный, конечно…

  — Та-ак! — одобрительно кивнул дед. — Дальше!

  — Красный, само собой, флаги везде вывешены ещё с первого числа… Потом, наверное… Погоди, кажется начинаю понимать, куда ты клонишь. Желтизна так и прёт отовсюду: одуванчики начали цвести.

  — Мои аплодисменты, о достойнейший продолжатель клементьевского рода! Я нисколько не сомневался в твоей наблюдательности и здоровом восприятии окружающего.

  — Польщён, как никогда, только не улавливаю пока связи между…

  — Связь самая что ни на есть прямая, Жоржик. Трудно в это поверить, но в те майские дни я по-настоящему осознал, что война закончена не после известия о капитуляции, а именно среди такого изобилия, как ты говоришь, желтизны на фоне пышущих зеленью трав. Такое только в мае можно узреть… Да-да, так и стоит перед глазами: госпиталь под Дебреценом, выковыливаю кое-как из палаты на свежий воздух, погодка в точности такая же, и – вот эта жёлто-изумрудная палитра кругом! Хоть ныряй в эту луговую перину. Именно тогда, как принято говорить, и снизошла на меня благодать – я окончательно, можно сказать, проникся сознанием того, что войне амбец, смерть уже не подстерегает за каждым поворотом, и жизнь своё взяла. В такие моменты как раз и ощущаешь, насколько это замечательно – жить… Вот с тех пор и сохранилась во мне такая ассоциация с этими майскими одуванчиками: как увижу эти жёлтенькие россыпи – сразу о Победе начинаю думать…

  Егор во время этого монолога внимательно разглядывал своего деда: рослый, поджарый, ещё не согбенный под тяжестью прожитых лет и выпавших испытаний, он нисколько не походил на большинство людей своего поколения – тех, кто ещё продолжал цепляться за в основном убогое и жалкое существование, на которое их обрекла нынешняя действительность. Когда-то от кого-то услышав, что о любом обществе можно судить по его пожилым людям, Егор с горьким ощущением смотрел на ворошащих мусорные контейнеры стариков и трясущихся с подаянием у людных мест старушек, до которых вокруг никому нет дела. Можно было, конечно, отмахнуться и убедить себя, что, дескать, и сами могли быть в том виноваты, только помогала ли такая отговорка в первую очередь самому себе, и не появлялись ли за ней следующие, – здесь уже проступали такие дебри, что действительно впору было махнуть на всё и продолжать колупать вокруг себя, не задумываясь о будущем. Арсений же Константинович заставлял по-иному смотреть на такие вещи, раз за разом опровергая установленные негласные стереотипы в отношении пожилого сословия. Егору доводилось наблюдать ещё с детских лет, как деду удавалось не только силой своей харизмы воздействовать на гораздо более молодых, но и приструнивать кое-кого с помощью кулачной перспективы. Последнее, как часто водится, служило убедительным фактором для групп лиц, плохо поддающимся воздействию интеллекта: окутанных алкогольными парами подростков и растатуированных блатарей, время от времени ставивших себя в один ряд с хозяевами жизни. А таковые за последние годы попадались всё чаще… И ещё Егор нередко задавался вопросом, как же за столько лет вдовства Арсению Константиновичу, такому видному и незаурядному мужчине, так и не довелось жениться вторично, хотя, насколько всем было известно, возможности для этого имелись. И тот факт, что он остался верен своей безвременно ушедшей супруге Вере Леонидовне, бабушке Егора, пожалуй, ещё больше поднимал его в глазах окружающих. Видимо, это было ещё одной причиной, по которой не закрывались на замки двери в доме номер три по Первомайской…

  Стало быть, не случайно мудрые люди говорят (в их числе и сам дед, разумеется), что надо ставить перед собой какую-нибудь, пускай и незначительную с любой точки зрения, но всё-таки цель, — будь то служебная карьера или же забота о своих близких. Только тогда можно с уверенностью сказать, что жизнь имеет смысл, и стало быть – право на дальнейшее существование. Здесь, вероятно, и кроется секрет долголетия: ответственность не только за собственную персону позволяет держаться на плаву, сопротивляться процессу угасания, подобно языку пламени, раздуваемому для костра…

  У Егора, кстати, тоже был свой ассоциируемый с праздником Победы образ. Точнее, образы: ему почему-то приходили на память кадры военной кинохроники, где девчата-регулировщицы в пилотках и гимнастёрках, ослепительно улыбаясь проезжавшим мимо колоннам боевой техники и машущим с них солдатам, чётко и уверенно, не теряя при этом дарованной природой девичьей грации, указывают флажками им направления… Тоже ведь ярко выраженный символ Победы, и уж наверняка ещё нагляднее и одухотворённее расписанных дедом жёлтых майских цветков, но… Кто он такой, Егор Клементьев, в этот день, рядом со своим обожаемым предком, когда до сих пор кажется, будто тот ведёт своего малолетнего внука под ручку на парад или в гости к другим ветеранам!..       

  — Тебе, деда, знаешь что бы сейчас подошло? Стетсоновская ковбойская шляпа, маршальская звезда на груди, да шестизарядный «кольт» с патронташем. Непобедимый герой вестерна снова на большой дороге, дабы в который раз её обезопасить от фулюганов и диких орд команчей… 

  — Вот всем ты удался, — дед, хмыкнув, смерил внука глазами с головы до пят, — и статностью не обижен, и в котелке иной раз что-то булькает, а есть в тебе дурацкая червоточинка: всё любишь впечатление на других произвести. Ладно бы перед незнакомой дамочкой эрудицией щегольнуть, это я ещё понимаю. Но я-то ещё ползунки тебе менял, когда ты соизволял в морской бой посра…-жаться, да и потом сколько нос твой утирал, когда мороженое из ушей лезло. Так какого же… корнеплода ты теперь выламываешься передо мной, несравненный отпрыск?

  Егор, нисколько не обидевшись, рассмеялся и в тон ему отпарировал:

  — Позвольте с вами не согласиться, дражайший пращур, по поводу производства впечатлений. Ибо ежели обозрите себя хотя бы вон в ту витрину напротив, убедитесь в некоторой объективности вышесказанного своим отпрыском в квадрате. Что же касается зари моей юности и сопутствующих ей причиндал в виде горшков и слюнявчиков, то моя признательность по этой части настолько глубока, что не поддаётся описа… я имею в виду, что трудно выразить ту степень благодарности и восхищения в адрес старшего поколения. Кстати, мой отец, а ваш сын, мистер, высказал на днях примерно такую же сентенцию о благодарности поколений грядущих, из чего можно заключить, что род Клементьевых свято чтит традиции, заложенные ещё с незапамятных времён. Надеюсь, от него поступил звонок с связи с…

  — А как же! – Арсений Константинович с торжествующим видом вскинул кустистыми бровями. – Традиционное поздравление и не менее традиционное сожаление, что не сможет посетить в ближайшее время из-за сильной загруженности на службе. Выражу со своей стороны надежду, что загрузился он вчерась без похме… без последствий для себя и окружающих.

  — Да вроде в норме, только там своё празднество: коллегу по работе на пенсию провожают, а как ты понимаешь, такое явление может затянуться на неопределённый срок.

  — Ещё бы! – уважительно пошевелил усами дед. – Благостное пополнение рядов нашего брата-пенсионера – это вам не шарики надувать. Это всё равно что новорожденного отпрыска благородных кровей чествовать… Вот, кстати, мы и дотопали к конечной цели нашего маршрута. Сворачиваем…

  Небольшой дворик, в котором они оказались, в незапамятные времена мог послужить классическим по части бытового соцреализма: окружённый тремя кирпичными жилыми домами и хаотично заставленный частными гаражиками вкупе с беседками, обшарпанным доминошным столиком и детской песочницей, он с наглядной достоверностью олицетворял собой модель провинциальной идиллии, что ещё сохранилась в своём захолустном обличии не только на периферии. В таких местах по вечерам (особенно летним) собираются представители всех возрастных сословий проживающего окрестного населения – от неугомонных карапузов под присмотром взрослой родни до патриархального вида старушек с клюками и обмотками, неподвижно застывших на затёртых до блеска деревянных скамеечках. Здесь кипят страсти широчайшего диапазона: от азартного игрового пыла при забивании костяшек до тривиальных подростковых разборок из-за малейшего пустячка. У многих именно такие места вызывают ностальгические вздохи, связанные с первым свиданием и поцелуем под окнами, первым глотком вина и сигаретой с озиранием по сторонам, первой горечью неразделённой любви и безудержным порывом смотать куда-нибудь подальше отсюда, чтобы… потом вернуться…

  Дед с внуком зашли в один из подъездов, стены которого казались дополнением к общей мозаике дворового быта и могли служить кратким летописным обзором возможно не одного поколения живущих тут. Непривычному взору, пожалуй, было бы диковато созерцать надписи интимного характера и сюрреализм юных поклонников тяжёлого рока, зато самим рукотворцам их опусы наверняка доставляли эстетическую усладу и подвигали на дальнейшее совершенствование.

  Арсений Константинович, конечно же, не мог не обратить внимания на современную настенную роспись.

  — Ишь, сколько дарований прозябает в наше суетное времечко, — с ухмылкой заметил он, поднимаясь по лестнице и кивая по сторонам. – Хоть на фестиваль сюда со всех уголков планеты сзывай. Пикассышки в коротких штанишках… Неужто и у тебя в своё время ручонки чесались?

  — Грешен, — неохотно ответил Егор, подымаясь сзади. – Но только по части надписей. Рембрандт из меня не ахтецкий, сам знаешь.

  — И кто же был удостоен чести подпасть под твоё критическое перо, если не секрет?

  — Преподаватель математики. Этот ненадолго…  А ещё парочка недругов по уличным делам.

  — Что ж, хочется верить, что твои изречения были достойны и объективны… — Дед остановился на площадке третьего этажа и позвонил в одну из дверей.
Чувствовалось, что их ждали, потому что ту открыли без предварительного ктоканья и перещёлка замков.

  — Приветствую вас категорически! – Витиеватость и язвительная бодрость в дедовском говорке, особенно после взбадриваемой стопки, были для Егора привычны, а вот хозяин квартиры, стоящий в дверях, слегка поёжился от такой здравицы, хоть и старался казаться быть таким же огурчиком, что и Арсений Константинович.
Последний, не дожидаясь, пока хозяин сам пригласит гостей пройти за порог, махнул Егору:

  — С винтовкой наизготовку, дистанция пять шагов, радиус обзора неограниченный!.. Чего мнёшься, ты не красна девица на смотринах! Хождению заново обучить?

  Хозяин квартиры наконец-то преодолел психологический барьер приступа ксенофобии, когда внезапность чьего-то появления приводит в некоторое замешательство, и посторонился для дороги почётным гостям. Егор, впрочем, как и дед, смущения не испытывал, разве что не разделял его показную бодрость: бесшумно проскользнул в прихожую и с улыбкой застыл перед обоими стариками.

  — Вот, Павлыч, обрати взор… — Дед хлопнул своего внука по плечу. – Так сказать, продолжатель нашего рода и традиций, официально одобренный семейной коллегией внукариус по прозвищу Жоржик. Взращён в духе эмпирического материализма… или материалистического эмпиризма, это кому как удобнее, ага… с уклоном в духовно-эстетическую сторону. Смею заверить, не самый худший представитель клементьевской династии…

  Егор, всем видом показывая, что ироничный тон деда ему не в новинку, но и отдавая должное неиссякаемому чувству юмора своего почитаемого родича, с простецкой улыбкой пожал вспотевшую руку хозяина квартиры.

  — А это, — продолжал Арсений Константинович, кладя тому руку на плечо, — мой старый боевой товарищ, хоть и дрались мы на разных фронтах, Евгений Павлович Гладченко, человек кристально-чистой души, не утративший веры в человечий разум, что в наше оголтелое нахрапистое времечко не только раритет, но и, как сказал бы классик, луч света в гробнице людского тщеславия и самомнения…

  За то короткое время, что Егор успел рассмотреть хозяина квартиры, у него уже сложилось некоторое впечатление о нём, и надо сказать, не совсем идентичное вышесказанному дедом. Нет, здесь не ставились под сомнение нравственные и духовные качества, тем паче, что для их истинного выявления требуется куда больше времени. Здесь бросались в глаза некоторые внешние детали в облике Евгения Павловича, которые могли свидетельствовать о том, что тот давно уже обделён вниманием и заботой не только со стороны родных и близких, если таковые у него имелись, но и, пожалуй, существующей инфраструктуры в лице всевозможных общественных организаций и фондов. Снова и снова мысли возвращались к грустной констатации факта о тенденции к забвению тех, кто в своё время никак не предполагал такого к себе отношения на склоне лет. Евгений Павлович олицетворял собой разительную противоположность деду: невысокий, щуплый, почти высохший старичок, влачивший существование уже в основном за счёт таблеток и порошков, и для него, вероятно, главным каждодневным событием являлось паломничество в гастроном за молочными эрзацами и ржаной хлебной краюхой. Или же просмотр телевизионного аналога упомянутых продуктов в виде растянутых на месяцы пузырящихся одноразовых мыло-драмах, гордо именующихся «сериалами». Правда, на худой конец есть ещё тепло любимый дворик…

  — Хороший внучок, — одобрительно проскрипел Евгений Павлович, приветливо оглядывая Егора. — Весь в тебя, Константиныч: сажень косая, складный весь, влитой… Однакмо чего мы в коридоре топчемся, как не знаю кто. Я уж и стол накрыл. Милости просим…

  Все трое прошли в комнату, посерёдке которой был выставлен нехитро сервированный овальный столик. Егор, желая скрыть понятное смущение впервые попавшего сюда гостя, вынул из-за пазухи слегка нагретый коньяк и поставил его на отутюженную розовую скатерть. Дед с добродушной ухмылкой продублировал эту операцию, выставив рядом «пляшечку» с фирменной вишнёвкой. У Евгения Павловича глаза сделались похожими на лягушачьи при виде бутылочного изобилия, да и сам он показался даже слегка помолодевшим.

  — Так ведь… Вы что, хлопцы!.. Мне вообще нельзя…

  — А мы что – насильно собираемся тебе это вливать? — сделав наивное лицо, воскликнул Арсений Константинович. – Да и что за словцо такое – «нельзя»? Это когда ты голыми руками линию электропередачи теребишь – другое дело, или же сапожной иглой автопокрышки с камерами на прочность испытываешь – это да, могут и папу в школу вызвать. И потом мы не на корпоративной вечеринке, где побольше в себя толкают, чтоб внесённое в складчину окупилось. Да и детишки не пищат дома с голодухи, стало быть – торопиться некуда, посидим основательно, поохаем за былые времена, да и грядущее поколение, — он потеребил Егора за плечо, — развлечём и просветим… Кстати, о птичках… Чего-то не наблюдаю поблизости твоего легендарного «льюиса». Не сдал его часом в антиквариат?

  — Как можно! – воскликнул Евгений Павлович, по-бабьи всплеснув руками. – Я скорее сам туда оформлюсь… В антресоли он, я его вчерась подальше от греха туда засунул, а то ненароком кто заденет…

  — Не годится, — поморщился дед. – Как раз сегодня и надо его на видном месте выставить. Куда же мы без наших кумиров-то! Неси-ка, Павлыч, его обратно, никто не собирается его задевать, мы же не аэробикой собираемся тут заниматься!

  Тот, удовлетворённо хрюкнув, пошёл обратно в прихожую.

  — Что за «льюис» такой? – поинтересовался Егор у деда. – Надеюсь, не пулемёт, каким Сухов нукеров Абдуллы в один присест уложил?

  Арсений Константинович с ухмылкой покосился на внука:

  — Это, батенька, такая штукенция, что по нонешним временам за неё куда больше пулемёта могут заломить. Это я в смысле деньжат… А вот и она!

  Хозяин квартиры с некоторой торжественностью вернулся в комнату с квадратным чемоданчиком в руках. Положил его плашмя на табуретку в углу и, отвернув дужку замка с торца, медленно приоткрыл. Егор, впрочем, к тому моменту успел по внешнему виду предмета определить его предназначение: это был старенький патефон, какие, вероятно, изготовлялись ещё в довоенные годы. Металлическая заводная ручка, которую хозяин пристроил сбоку, позволяла не обременяться электропитанием: диск с наклеенным пурпурным слоем бархата начинал крутиться после нескольких плавных круговых движений руки. Мембрана с иглой на конце передавала вещание по искривленной трубе в раструб, а оттуда – в отверстие под звукоснимателем, находящимся здесь же, в корпусе патефона.

  — Солидный аппарат, — заметил Егор без какой бы то ни было иронии в голосе. – На совесть склёпан. Никаких проводов и батареек, разве только иглами теперь не шибко балуют, а так бы ещё минимум сотню лет можно использовать. Раритет, однако…

  — Нет, ты посмотри на него! – Дед выразительно мотнул головой в его сторону. – Кругом подкован. А ты говоришь, молодые поколения ничем, окромя мампъютеров, не интересуются! Вот как раз тебе пример акселерации с эрудицией в придачу…

  — А ежели он ещё отгадает, кого я ставлю, то полюблю как сына родного, — подхватил Евгений Павлыч, аккуратно устанавливая на диск грампластинку. – Это вам не брейк-шейк-рокедролл…

  Дед при этом так комично завертел своим тазом, что Егор, согнувшись пополам, чуть не задохнулся со смеху. Наконец послышались характерные шероховатые звуки потревоженного винила, и тенор Владимира Нечаева под аккордеон завёл «Костры горят далёкие…»

  Егор перестал хохотать, выпрямился и, озабоченно почесав в затылке, медленно покачал головой:

  — Сразу вот так, навскидку, не припомню. А память – она что цейссовские стёкла в бинокле: ежели не обрабатывать поверхности необходимой жидкостью, быстро запылятся и будут давать неверную информацию.

  — Обрабатывать – это верно, но не заливать! Улавливаешь разницу? – вскинул вверх большой палец проницательный дед. – А ты, Павлыч – намёк?.. Нет, каков, а? Нами, старыми вояками, хороводить намылился!

  — Вылитый Арсен в его годы! – подмигнув Егору, задорно проскрипел хозяин квартиры. – Только пикни что-нибудь поперёк – враз испепелит…

  — Ладно уж прелюдиями аппетит нагуливать, — решил дед подытожить вступительную часть мероприятия. – А то мы уже напоминаем язычников с их ритуалом у пиршественного костра. Мне лично по душе вот тута… — И он со значительностью компанейского заводилы медленно расселся на небольшом креслице, загодя поставленном у столика. Егор опустился рядом на табурет, а Евгений Павлович – на стул ближе к патефону, дабы при случае менять пластинки.

  — Банкуй, мой всесторонний, — обратился Арсений Константинович к Егору, кивая на стол. – А то уж солнце скоро в зените, а у нас и кони трезвые, и хлопцы не запряжены…

  Разливая по рюмкам коньяк, Егор успел краем глаза подметить, что дед, несмотря на столь хорошо ему знакомую напускную бодрость, пересыпанную житейским сарказмом, поглядывает на хозяина квартиры с некоторой обеспокоенностью, вызванной, скорее всего, чем-то сегодня заново подмеченным. Предположив, что это может быть вызвано какими-то внешними переменами, связанными с возможным состоянием здоровья, он не стал наполнять и без того игрушечные ёмкости до краёв. Оба старика молча проследили за его священнодействием, после чего все медленно поднялись и взяли рюмашки.

  — Ну, Палыч… — тихо произнёс дед Арсений. – Тебе, как хозяину, первое слово…

  — За нас всех… За то, что выжили тогда и теперь живём… — прочувствованным и слегка осипшим голосом заговорил Евгений Павлович, переводя благодарные взоры с деда на внука. – За тех, кто не с нами… За вас, дорогие мои, что не забываете и пришли сюда… А я вот… козёл старый…

  Тут он выронил рюмашку, которая покатилась со скатерти, а сам мелко затрясся в неожиданном плаче, закрыв лицо руками и издавая прерывистые свистящие звуки. Дед с Егором остолбенели.

  — Ты что, Палыч! – воскликнул дед, переведя дух и с юношеской расторопностью подскакивая к своему другу. – Что с тобой, дружище? Неужто мы, два клоуна, так разбередили тебе душу своей квакалкой, что… А может, кто обидел тебя, дружище? Женик, ну скажи что-нибудь!

  Тот продолжал часто и мелко всхлипывать и трястись. Арсений Константинович, оглянувшись на Егора, коротко мотнул головой: покури, дескать, в сторонке. Егор, быстро кивнув, тихонько, словно боясь кого-то разбудить, вышел на кухню и медленно затворил за собой дверь. «Ну вот, — вздохнул он. – Был праздник – и нету. Перестарались со своим шутовством. А может, всё-таки что-то и впрямь не так с этим Евгением Палычем? Старый человек как-никак, здоровье или с близкими беда, а мы как в уличном детском представлении, два массовика-затейника…»

  Он постоял у окна, глядя на дворик. Две бабуси уже заняли свои рабочие места на скамеечках и, размеренно судача о чём-то, поглядывали вокруг себя, — вероятно, искали объект очередного внимания и обсуждения. Чья-то из них собачонка бодро обследовала близлежащую территорию, чаще всего без надобности, по привычке отставляя заднюю лапу у каждой выемки или кустика, словно проверяя таким образом целостность и незыблемость вверенного только ей понятного хозяйства. Егору вдруг почему-то подумалось, что эти константные фигуры находились здесь спокон веков, и что не было никаких войн и революционных перетрясок, всё текло своим неторопливым ходом по бесконечному руслу времени, а эти персоны с неизменным постоянством вот так натирали до блеска скамеечную поверхность и с апломбом древних мудрецов изрекали ценные прежде всего для самих себя замечания и апофегмы…

  Солнце, поднявшееся над домами, освещало дворик, покрытый местами жёлтыми россыпями цветущих одуванчиков, словно разбросанных из своего лукошка. Влажная растительность переливалась мелким прозрачным бисером, кое-где с радужными спектральными оттенками. Егор от нечего делать принялся закрывать попеременно то левый, то правый глаз, чтобы, как в детстве, полюбоваться картинкой с близких друг другу, но всё же отдельных ракурсов. Потом вздохнул и сел на табурет. «Позвонить, что ли, домашним – сказать, что скоро приду?..»


Рецензии
На это произведение написано 5 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.