Жизнь без обратного билета. Часть 9

В жизни каждого из нас однажды наступает день, когда в календаре перестаешь отмечать каждый прожитый день. И вот незаметно воскресным вечером ты просто переносишь себя в очередной понедельник, начиная отсчет новой недели.  Почему-то именно в этот миг ловишь себя на мысли, что когда-то давно дни казались бесконечными. Ты застываешь у перекидного календаря и словно в оцепенении рассматриваешь эти месяцы. Пытаешься вспомнить прошедший, представляешь будущий и почему-то странно хочешь закончить текущий.  Ведь в юности время имело другой бег, неслись совсем иные впечатления, и совсем не хотелось думать о вчерашнем дне. Все было только впереди.

Полина устроилась в любимом кресле Германа - у шахматного столика. Как однажды заметил Влад, лишь одному человеку позволено сместить хозяина с его любимого места. И этот человек занял не только любимое кресло, но заполнил его сердце своей чарующей, тихой, почти незаметной, но такой всесильной магией.  Надвигалась гроза. В кромешной мгле ярко и неожиданно пробивались вспышки далеких молний. С каждым разом они становились все ближе и словно околдовывали своим белым светом, врывающимся в комнату. Первые капли дождя несмело ударили по оконному стеклу и предсказуемо, но вместе с тем внезапно  вдруг заполнили своим перебором, становясь с каждой секундой все ровнее и, в конце концов, просто перейдя в ровный шум, под который так приятно засыпать.
 
- Ты снова ушел в себя, Герман, - Полина взяла за руку сидящего рядом мужа, - что случилось? Ведь все удачно складывается. Твое выступление собрало много откликов. Вокруг говорят лишь о тебе и о совершенно новом взгляде. Тебе отдают все больше и больше голосов. И знаешь, даже букмекеры начинают отдавать тебе все больше уважения, а это показатель. Странно, но таких соотношений не было уже давно.

- Странно… - Герман улыбнулся.  – Ты права. И рейтинг неплох, и выступление не самое худшее. Можно было бы быть довольным, но… - Герман замолчал.

 - Ты верен себе. Почему всегда есть это загадочное «но»? Ты же сделал все, что мог.

- Все?! Милая Полина, скажи, разве можно сделать абсолютно все? И этот шаг, который все считают последним, несложным и естественным, на самом деле выглядит не таким уж и легким. Я напоминаю себе того студента, который готовился всю ночь, но по злой иронии вытянул единственный билет, на который нет ответа. У нас нет денег и нет того последнего штриха, который необходим таланту, и бездарность обходит тебя, зубоскаля и ухмыляясь.

- Милый мой максималист, ты сделал все и даже больше. Судьба сама все решит. Успокойся.

- Слушай, Полина, а может, бред это все? Мне порой кажется, что кто-то смотрит на всю эту земную суету и откровенно смеется. И над нами, и над олигархами, и над теми, кто уже поставил на себе крест и опустил руки.  Порой действительность кажется такой нереальной, что я начинаю верить во что угодно, но не в разум человека. Да и есть ли он, этот разум?

-  Идея коммунизма однажды уже провалилась. Ты же не собираешься на полном серьезе ее возродить?

- Нет, - Герман улыбнулся чуть иронично, вдруг представив себе эту картину возрождения. За окном внезапно ярко и совсем близко полыхнуло. Свет разорвавшей небо молнии на доли секунд наполнил комнату почти дневным светом. – Увы, но если каждый будет работать по призванию, сантехникой заниматься будет некому. Как-то не могу я представить человека - призвание которого чистить канализацию, причем он  сам это понимает и счастлив от этой мысли.

- Я читала когда-то давно эти тезисы принципов коммунизма. Как здорово они выглядели и как хотелось в них верить! Знаешь, а ведь очень многие верили искренне. Сейчас смешно.  Но помнишь, было время, когда на демонстрацию первого мая шли с радостью и пониманием великого дня? – Полина на секунду задумалась. – Нет, точно бред. Убедить Альберта, что его призвание держаться подальше от людей и вообще уйти в отшельники, чтобы не портить жизнь никому, мы не сможем.

- Мне сейчас кажется, что социализм все же выше в этапе развития общества. Однажды мы совершенно случайно и только благодаря какому-то удивительному самопожертвованию и полному торжеству идеологии веры в светлое будущее смогли ступить на его путь, но так и не сделали второй шаг. Ну и в результате все получилось хуже, чем даже можно было представить. Мы не только не смогли пройти вперед, но и упали вниз. И пока мир откровенно смеялся над неуклюжими попытками играть в демократию, мы, убежденные в своей исключительности, начали строить что-то новое. Бог мой, сколько еще идиотов должно пройти у власти, чтобы понять, что все уже украдено до нас, что нет вечного двигателя, и что нет ни нового Ленина, ни нового Сталина. Мир другой, он куда проще, чем нам об этом твердят со всех сторон, убеждая, что кроме врагов нет никого вокруг, что главное - независимость и сила. Но никто, никто не сказал, что благосостояние народа, гарантии  стабильности – это и есть показатель высшего уровня власти.  «Хорошего судью на поле не видно»,  - как говорят в футболе. Может быть, что-то похожее должно быть и в политике.

- Ты хочешь стать незаметным президентом?

- Я хочу, чтобы люди перестали интересоваться политикой. Чтобы умные и перспективные не уезжали из страны в поисках стабильной работы, стараясь оградить своих детей от произвола и бесперспективности. Общество должно измениться. Однажды должен наступить день, когда люди поймут: порядочность – это очень важно и совсем не смешно.

- Ты правда в это веришь?

- Честно?! Нет! Но никто не запретит мне к этому стремиться.

- Но почему, ведь если ты победишь, все возможно. Этого же хотят очень многие.

 - Ключевое слово «если». Ты же понимаешь, те, которые не хотят куда могущественнее тех, кто так хотел бы перемен.

- Так что же делать? Откровенно говоря, я и сама уже ничего не понимаю.

- Сегодня мы точно ничего делать не будем. У нас осталось всего четырнадцать дней. И пока есть шанс что-то изменить будем идти напролом. Если кто-то и услышит мои сомнения – то только самые близкие. В остальном мы не можем показать ни волнений, ни неуверенности. Быть слабыми – слишком большая роскошь.

- По сравнению с вечностью остался ослепительный миг.

Станет ли он ослепительным? Немой вопрос на мгновение повис и небрежно растворился в ночном окне. Полина задернула шторы, оставив  мягкий свет торшера, очерчивающий лишь контуры и разбрасывающий полуночные тени по комнате. 


***

- Задумайтесь лишь на мгновение: конкурс в высшие учебные заведения, которые готовят педагогов, с каждым годом все ниже. А это значит, что падает не только престиж - падает уровень преподавательского состава. Это люди ответственные за наше подрастающее поколение, которые своим  трудом и талантам должны помочь реализоваться и вырасти новым личностям, которые и есть наше будущее. Уже не остановить нарастающий ком ловцов покемонов и игроков в танки.   Задумайся на миг, сколько детей умных, талантливых, не добрав двух-трех баллов, вынуждены отказаться от мечты лишь потому, что родители не в состоянии платить за учебу.  И места откровенно продаются, пополняя трещащий по швам бюджет институтов, потому что государство не может дать образование лучшим. Оно решило, что образование – это для избранных, а остальные уж как придется. Вдруг выросли какие-то странные филиалы, учеба в которых напоминает покупку диплома в рассрочку, с выплатами в течение срока обучения непонятно чему и кого. И мы вновь возвращаемся к старой теме пронырливых посредственностей. Они с детства понимают, что власть денег безгранична и только они открывают дорогу к любой профессии. И не важно, что он не станет специалистом, он будет руководителем, таким же посредственным,  ненавидимым профессионалами, но он выше их.  И эта пропасть создается нами, с нашего молчаливого согласия и одобрения. Уже забыты годы двадцатилетней давности, когда никто и не предполагал, что можно платить за знания. Пусть там были другие проблемы, но, боже мой, куда делись те деньги, ведь они были. Понимаете, их раньше хватало, а сейчас они как бы есть, но их нет, – это было второе и последнее выступление Германа на телевидении. 

Уложиться в десять минут и донести мысль до каждого задача скорее всего не выполнимая. Он пытался вложить все силу и всю убежденность. Хотелось донести неукротимое желание понять, куда делась великая страна, и где растерялись ее безграничные силы.  – Давайте спросим себя: а может ли мир быть другим? Есть ли справедливость, когда вынуждены выживать те, кто содержит бесчисленную армию ненужных людей? Кто важнее стране - врач или постоянно растущая армия? Кто нужен нашим детям - хороший учитель или производитель очередной игрушки в смартфон? Кто выше в этой лестнице приоритетов - комбайнер, или чиновник составляющий ему план? Может, пришла пора просто понять, кто обозначил нам правила этой игры и почему все чаще мы чувствуем себя  обычными рабами, обманутыми и безнадежно теряющими наши нравственные ценности и уходящими в небытие идеалами? Через неделю начнется период досрочного голосования. Я не знаю, с какими мыслями придете вы на участки, но все же, задумайтесь хоть на мгновение, и если желание изменить жизнь и ответить на вопросы у вас еще не угасло, давайте попробуем это сделать.  Никогда не поздно стать лучше, но все же, чтобы идти вперед, нужно для начала встать с дивана.  И больше всего я хотел бы, чтобы выбор каждого из вас был осознанным и самостоятельным. Однажды нужно понять, что за свои поступки мы отвечаем сами, и очень хочется однажды с гордостью сказать поколению, которое придет нам на смену: «Мы сделали все, что смогли, и даже немножко больше»!

Оператор отключил камеру, и студия замерла.  Герман всегда с уважением относился к тем, кто умеет говорить без бумажки. Так лучше чувствуешь настроение, понимаешь заинтересованность собеседника или аудитории. Умение строить речь была скорее даже врожденной, но сам он никогда серьезно не относился к этому умению говорить ровно и грамотно.  Стол перед ним был пуст и собирать было нечего. Сейчас он уйдет, и кто знает, придется ли еще когда-нибудь вот так выступать перед страной с такими нелепыми призывами к лучшей жизни. То, к чему каждый человек должен стремиться независимо от действующей власти, погоды и настроения.  А получается, что даже эти простые истины нужно доносить в какой-нибудь понятной форме.  Мир, ты действительно удивителен! Внезапно в тишине, словно срывая завесу молчания, раздался сиплый голос оператора: «А ведь я теперь точно знаю, за кого буду голосовать».  И так неожиданно, но так искренне, сначала несмело, но все дружнее и громче вдруг раздались аплодисменты.  Улыбка Германа получилась слишком грустной, по крайней мере так показалось всем.  Нужно было как-то поблагодарить работников студии за поддержку, но в горле предательски и очень некстати пересохло.  Все, что удалось сделать, это лишь кивнуть и, спрятав лицо, быстрым шагом удалиться, скрывая эмоции и переживания.

Три часа спустя, когда день был почти завершен,  они уже сидели в офисе, который с легкой руки Влада превратился в штаб.

- Время активных действий. Мы вот-вот взорвем это болото и перевернем взгляды и отношения людей. Нам верят, мы явно набираем популярность, – Влад был верен себе, говорил убежденно и скорее всего просто лозунгами. Он даже не видел, как обычно, бесшумно вошедшего Бехтерева, который, нарушив свой привычный ореол незаметности, вдруг вмешался в разговор.

 - Бросьте, все куда сложнее и у нас серьезные поводы для беспокойства. Завтра будет в газетах, а сейчас во всех новостях нас просто убивают.  Германа обвиняют в подготовке переворота. Уже найдена машина с оружием, перехвачены разговоры и еще что-то там в том же духе. В общем, все, мягко говоря, скверно.

- Как, этого не может быть,  это вранье!  Мы же точно знаем, этого просто не может быть! – Влад уже разгоряченный отреагировал первым и неожиданно нецензурно выругался.

 - Ты, Влад, пока присядь, - Александр Николаевич решительно остановил поток негодования. – И без тебя плохо.

- Но мы же можем подать в суд, – Руслан  перебирал в уме варианты и полезные знакомства для ускорения процесса.

- Все верно, можем, – Герман впервые взял слово. –Мы даже выиграем его, но это будет через месяц-два.  Выборы пройдут, наше оправдание будет потеряно и забыто. Что-то нужно придумать сейчас.

- Как-то банально все и  даже не смешно, – Михаил Семенович оторвался от бумаг, лежащих перед ним. – Где-то я все это уже видел? – Он задумчиво закрыл папку, понимая, что сейчас его расчеты никому не интересны.

 - Ну и что мы будем делать? – натура Влада требовала действий несмотря ни на что.  – Вот просто так сидеть и ждать? Но ведь так нельзя!

- Ничего не делать, - Герман в этот раз не собирался вступать в полемику. – Сегодня мы уже ничего не изменим, а значит, давайте каждый из нас подумает отдельно, а завтра мы спокойно обсудим стратегию поведения. Вот только, - он посмотрел на Бехтерева, -  Александр Николаевич, задержитесь буквально на пять минут.

- А может что-то еще можно сделать?  - Влад не мог успокоиться, но Руслан дернул его за рукав и они вышли, оставив Германа с Бехтеревым.

Они остались вдвоем, но  с чего начать Герман решить не мог.

 - Александр Николаевич, вы ведь знаете куда больше, чем думают многие. Я отдаю себе отчет, что ваша информация весомее моих догадок, но все же… - завершить предложение оказалось сложнее, чем смогло показаться в начале, – Вы ведь изначально все знали, и сюрпризов здесь нет, правда?! И самое ужасное, что основные проблемы еще ждут впереди. Жаль, слишком много мне потребовалось времени.

 - Герман, я всегда ценил аналитический склад твоего ума, и знаешь, чем больше я тебя узнавал, тем больше мне импонировала твоя стратегия. Я даже однажды поймал себя на мысли, что и в самом деле хотел бы твоей победы. Но ты несколько преувеличиваешь.

- Преувеличиваю?! И знаете, я, кажется, понял, когда у вас родилась эта идея. Бизнес. Именно он изменил первоначальный план. Не знаю точно, считали ли вы меня серьезным претендентом, но мой бизнес вдруг кого-то очень заинтересовал.  Ну да ладно, сейчас другая ситуация. Нам всем светят серьезные неприятности, и это если сказать очень мягко. Меня беспокоит другой вопрос: что нас ждет и есть ли пути как-то решить возникшую проблему? То, что судиться и протестовать глупо я понимаю и сам. Нет ни времени, ни возможности. Я уверен, что все выходы уже перекрыты, выбора нет -  остается только выслушать условия, - Герман лихорадочно перебирал варианты. Но ничего вразумительного на ум не приходило.

- Ну так сразу популярность не проходит, но ничего невозможного нет. Все более, чем реально. Вот только, Герман, зачем заканчивать? Нужно довести все до конца.
 
- А что доводить? Ничего уже нет.

- Ну не скажи. Ты отличный оппозиционный кандидат, умный, молодой. Просто тебе не повезло, но ведь имя в политике ты сделал. Так что ищи плюсы, их не мало. Кстати, а как ты все смог понять? Я даже представить не могу, где мы могли ошибиться.

- Первое сомнение появилось в СИЗО. Мало того, что меня определили в камеру не к первоходкам, так и ваш протеже, который меня должен был прикрывать, оказался не так уж и умен.  Я просто сопоставил не очень умного следователя и тонкий расчет. Но это уже потом, тогда подумать об я не мог, хотя Руслан и удивился, но тоже не придал значения. Это лишь теперь я понимаю, почему Альберт вас заинтересовал. Нужен был его бизнес, тем более, когда он сам так подставился.  Но тогда я, естественно, об этом не думал.  Лишь три дня назад, когда узнал, что все его кампании просто обрели новых учредителей и продолжают деятельность, даже не сменив названий, а все обвиняемые отпущены с мотивацией возмещения ущерба, стало понятно, что же так тревожило. Обычный рейдерский захват, только по принципу благородства, «грабь награбленное».

- Герман, не надо так грубо.  Стране нужно сохранить налогоплательщиков. А убрали мы совсем не милых мальчиков, а весьма обнаглевших и зажравшихся.

- И моя фирма тоже нужна вам?

- Герман, эту тему не стоит развивать. Я всего лишь исполнитель, а ты стал просто жертвой обстоятельств.

- Хорошо, оставим детали. Что сейчас? Я хочу хоть как-то помочь моим друзьям. Они так искренне верили в нашу благородную цель, что я даже не представляю, как все рассказать.

- Присядь и спрячь свое утопическое настроение. Это не конец света.

- Есть разница? – Герман перебил.

-Я продолжу.

Не включая свет, они еще долго сидели вдвоем. Оставим этот разговор, он не нужен нам, да и им он тоже был скорее всего не нужен. Но так случилось, и нет никакого смысла искать в нем зерно истины и благоразумия. 

***


Как ни странно, но домой Герман пришел даже раньше обычного. Полина слишком поспешно и как-то нервно выключила телевизор.

- Я так рано тебя и не ждала. Будешь ужинать? – она пыталась делать вид, что ничего не произошло и не было минуту назад новостей по телевизору.

 - Не суетись. Меня не нужно успокаивать, я не убит и не отравлен. Меня не будут отправлять в тюрьму и, поверь, ничего страшного ровным счетом не случилось.

- Вообще-то это я должна была тебя успокаивать. Я думала, что ты еще не знаешь последних новостей, и хотела, чтобы ты нормально поспал. Завтрашний день не обещает ничего хорошего.

- Кто знает, может, как раз сейчас мне стало и проще, и легче. Да и нервничать уже ни к чему. Так что давай попробуем не переживать ни  о чем. Знаешь, я вот подумал: это здорово, когда можно ложиться спать не по режиму, не думая о том, что нужно рано завтра просыпаться. Словно сладкое чувство из детства, когда можно было просыпаться без будильника, когда мама бесшумно скользила по дому, не нарушая твой сон, и нежно оберегала твой покой.  Давай забудем обо всем, выключим наши телефоны, уберем все, что может нас потревожить, запрем все двери и пропадем.

- Подожди, мне нужно две минуты, – Полина села за ноутбук.

 - Что ты делаешь?

- Я сейчас сделаю маленькую рассылку. Боюсь, твое исчезновение приведет к толпе любопытных под окнами нашего дома. 

- И что ты напишешь? Райком закрыт все ушли на фронт.

- Дом закрыт, все спят. Так будет понятнее.

Несколько минут Полина увлеченно набирала какой-то текст. Герману удалось побороть любопытство и не взглянуть хоть одним глазком на экран, он лишь обратил внимание, что жена энергично ударила по клавиатуре и решительно закрыла ноутбук.

- Все, пусть только попробуют. Мы будем спать. Но ты уже все знаешь? – она все же не удержалась от вопроса.

- Может, все, может, не все. Я даже и не знаю, что я знаю, – получился каламбур, и они оба улыбнулись, понимая абсурдность сказанного.

 - Сократ сейчас перевернулся, ты в курсе? Так его еще не перефразировали.

 - В мои планы не входило беспокоить его, случайно получилось.

- И ты ничего не будешь предпринимать?

- Ничего.

- Есть причины?

- Я сейчас тебе скажу ужасную вещь. Я ненавижу политику. Я не хочу к ней больше приближаться и хоть как-то касаться ее. Если когда-то мне будет не хватать подлости, трусости и вранья -  я обязательно вернусь. Но сейчас я хочу забыть о ней навсегда.

- И что мы будем делать?

- Жить. Но сначала мы все закончим и уйдем с высоко поднятой головой.

- Считаешь, что шансов уже нет?

- Считаю, что они мне уже не нужны. Нужно просто признать поражение и сказать, что добро побеждает лишь в сказках. Ты задумайся, ведь даже у Булгакова в неведомую и счастливую жизнь увозит совсем не ангел. До сих пор финал мне так до конца и не понятен.  Есть ли кто-то, кто творит добро на этой земле, и нужно ли бороться за это добро? А может, смысл в том и есть, чтобы, отмучившись здесь, принять совсем иную жизнь в ином мире? Сочетать несочитаемое - наша национальная черта, но и у нее есть пределы.

- И тогда в чем смысл?  Получается, нужно просто довериться Маргарите и слепо следовать за ней. Тебе не кажется, что ее интуиция и понимание могут окружить талант теплотой, заботой и вниманием?

 - Полина, - Герман рассмеялся, – как ни жаль, но с этим придется согласиться.  Получается, что женщины куда сильнее мужчин. Они могут перейти дорогу хоть дьяволу, чтобы сохранить любовь и веру. И талантливый Мастер оказался слишком слаб, чтобы, даже будучи талантом, выстоять в этом мире.
 
- А может, все иначе. Может,  таланту  как раз и нужна такая, чуть-чуть ведьма? Мне кажется, нет такой женщины, которая не мечтала бы быть рядом с умным, увлеченным и целеустремленным,  окружить своей заботой и пройти любой путь. Только, чтобы однажды войти рядом с ним в ту страну мечтаний и грез, которая ведь манит всех.

- Я тебе больше скажу. В эту страну хотят и мужчины. И поверь, они точно так же хотят войти туда с той единственной, ради которой и стремились покорить неприступные вершины. Вот только и вершины, и пути у всех разные. А может, ни к чему оно все? Сколько раз мы становились свидетелями, когда, достигнув этих вершин, начинали испытывать головокружение от значимости и успеха. И уже не та была рядом,  и мало всего, и все не так, как было в пути. И очередная история пополняла статистику разбитых сердец, предательств и забытых обещаний.  Благими намерениями вымощена дорога в ад. И если верить относительно компетентным источникам, то этому заявлению, а точнее  его прототипу, уже около пятисот лет.
 
- И что же делать тогда? Ты сам себе противоречишь. Получается, стремиться нужно, но это опасно?

- Мне кажется, есть что-то, что выше славы, выше денег, выше всех благ. Как и в математике, здесь должно быть очень простое и тривиальное решение.  Каждый из нас должен ответить себе на вопрос, зачем он живет на этой земле. Найти свою мечту и идти к ней, пусть даже весь мир считает тебя сумасшедшим, может в этом и есть смысл.

Вы замечали: в семейной жизни наступает момент, когда о смысле жизни уже не говорят. Все становится просто и понятно, и нет никакого желания взрывать привычный уют новыми целями. Ремонт, поездка на море, выходные на даче – вот, собственно, и все цели, которые попеременно сменяют друг друга.  И сосед, который вдруг бросил все и неожиданно рванул на Эверест, вызывает даже не сочувствие, а скорее злорадную усмешку. И на скамейке у подъезда только ленивый не пнет его за неумение жить. А в пример мы обязательно поставим друга – рыбака, который вечно пьян, банально смешон и, самое важное, он хуже нас. И ему совершенно искренне мы будем помогать выйти из запоя, дожить до зарплаты и толкнуть заглохший, старенький москвич.  Он хуже нас, он слабее, а значит, любим и прощен. Куда сложнее с успешными, красивыми, независимыми.  Они раздражают всем своим существом. Они раздражают улыбкой и доброжелательностью, тактичностью и манерами. Они раздражают семейным теплом, когда в выходной, все вместе выбираются на прогулку, без пива, и они не зависимы от вечного спутника наших вечеров – телевизора.  Они не такие, в них нет страха,  они счастливы и они не со всеми. Общество не готово принять тех, кто умнее, кто талантливее, кто красивее. Но никогда, ни при каких обстоятельствах мы не признаемся, что просто завидуем им. Куда проще найти что-то, что, словно голодные собаки, мы обгрызем за спиной и выбросим в мир, считая, что это и есть истина.  Но разве нужно доказывать, что мечта может быть одна на всех, что любовь существует, просто дана она не всем. Разве требует доказательств, что в жизни есть не только кухня и дача, что чувства со временем могут стать иными, но ничуть не слабее, что есть в душе что-то такое, что не передается словами. Это можно только почувствовать. И несчастлив тот, кто так и не испытал этого состояния нужности, важности и необходимости своего бытия.  Можно сколько угодно говорить о независимости и свободе, но кто знает, может, и есть полет личности в том, что без тебя кто-то не представляет жизни, что на тебя надеются, верят и ждут чудес.  И могут ли быть лучшие мгновения, чем понимание, что ты и есть тот человек, который смог подарить счастье?



***



- Что значит «ничего не делать»? Что значит «ждем результаты и спокойно их принимаем»?  - Влад был неудержим, и остановить его никто даже не пытался.  – Нас просто втоптали в грязь.  И все вот так спокойно, словно мы сами это и сделали. Герман, - Влад обернулся, - как ты можешь? Столько сил, столько средств, столько всего вложили. Как же так? – обессиленный он сел.

- Все? – Герман знал, что порывы Влада сдерживать не стоит. Он успокаивался так же внезапно, как и взрывался.

 - А что еще надо?

- Ну, давай все вместе по кабинету бегать начнем. Что ты хочешь услышать? Ты в конце концов уже не семнадцатилетний мальчик. Против нас система. Отработанная, слаженная и, между прочим, очень даже сильная.  Мы оказались реально слабее, к тому же наши возможности оказались гораздо скромнее, чем можно было предположить. А потому сядь и успокойся.

- Герман, но ведь он прав. Делать что-то нужно, – Руслан, как и Влад, отступать не собирался. – Честно говоря, я не ожидал, что ты так легко сдашься на последнем рубеже.

- Сдашься?! Вы что, смеетесь? Вы понимаете, что ни одного вразумительного ответа, как действовать в этой ситуации, нет?!  Легче всего сказать: «Давай бороться!».  Ну, давайте! Давайте подадим в гаагский суд, давайте призовем международных экспертов, давайте попросим помощи! Вот только времени нет - вы это понимаете или нет?!  - Герман пытался держать себя в руках и говорил достаточно твердо, но  стараясь не повышать голос, понимая всю сложность происходящего. – Вы понимаете в конце концов, что осуждение соседних стран всегда было до дури безразлично держащим власть или приходящим к ней. Все окупается, от всего откупаются.
 
- Герман, но три дня до выборов. Что тогда делать? – Влад уже понимал, что Германа лучше не цеплять. По крайней мере сегодня.

- Нас никто из кандидатов не вычеркивал. На выборы мы идем. Но даже если вы все будете против, фанатизма не будет. Более того, я запрещаю любую самовольную деятельность, а все несогласованные заявления буду расценивать как провокацию. Ну а мы с Александром Николаевичем попытаемся максимально обезопасить нас после всех событий, которые нам, похоже, уже не несут ничего.

- Значит, мы сдулись. Все? Кина не будет? – Влад встал и направился к выходу. – Мне здесь делать уже нечего. Не ожидал я, что мы такие слабаки.

- Подожди, я с тобой. Здесь пусть остаются те, кто сможет ничего не делать. А я согласовывать ничего не буду, – Руслан направился к выходу вслед за Владом. – Да и делать не буду ничего. Я в отпуске.

Дверь закрылась, и в комнате наступило неловкое молчание. Герман успокаивал себя лишь тем, что всего этого, может быть, не слышала Полина.

 - Я тоже пойду, – Михаил Семенович встал. – Я чуть больше понимаю в этой жизни. Может ты, Герман, и прав, но нужно было иначе все объяснить. Они бы поняли. Но мне проще. Я уже пенсионер, и бояться мне нечего.

Когда ушел и Каган, в кабинете они остались лишь с Бехтеревым.

- Ну вот. Словно ничего и нет. Осталась формальность. Нам дадут наши три процента голосов, и послезавтра все забудется,  – Герман подошел к окну. – А может, и трех не будет.   Хотя, какая разница?   Теперь это совсем не важно.

- Да хватит тебе так убиваться. Жизнь продолжится,  будут новые цели, идеи. Далась тебе эта политика! Всех не спасешь, мир пусть сам позаботится о себе.

- В общем, оно так. Но знаете, я ведь остался сволочью в глазах друзей. И даже объяснить я ничего не могу.

- Ты прав, не можешь. Но ты ведь их реально спас. Кто его знает, какие неприятности могли быть в дальнейшем? Все можно пережить, и это не самое худшее из того, что могло произойти. Пройдет время, многое изменится, может, однажды они поймут, что выбора у тебя не было. А в их жизни останется интересное воспоминание. Не многие могут похвастаться, что были участниками таких ярких событий.

- Александр Николаевич, мы с вами сейчас расстанемся. Вы выйдете из кабинета, и мы навсегда забудем друг о друге. В моей памяти уже нет ни вас, ни всей этой возни.

- Зачем так? Всегда обращайся. Я  буду рад помочь.

- Прощайте.

Герман не обернулся и только по чуть слышно закрывшейся двери определил, что остался один. Смысла что-либо делать уже не было.  Если бы было хоть малейшее ощущение, что, напившись, он испытает облегчение, и в жизни снова появятся краски, он немедленно завалился бы в первый подвернувшийся бар. Но опыт прожитых дней утверждал однозначно: «Пить нужно, когда тебе хорошо и ты готов делиться своим счастьем с окружающими людьми.  Любой другой повод не только не уносит проблемы, но с удивительным магнетизмом притягивает новые неприятности, нарастающие как снежный ком».  Задумавшись, он не услышал, как вошла Полина, и вздрогнул, когда она сзади положила руки ему на плечи, прижавшись щекой.   А она не решалась заговорить, понимая всю бессмысленность слов.

- А знаешь, ведь действительно стало легче. Все вдруг встало на свои места, и теперь так понятно, что делать и как. Странно, почему я раньше не думал об этом?  – Герман обнял жену и в его взгляде появился прежний огонь.

 - И что мы будем делать? Я готова разделить с тобой любой оптимизм, но, если честно, я даже не представляю, что мы можем сделать.

 - Начнем с того, что нужно отбросить все то, что изменить мы не в силах. Как бы ни выглядела ситуация, но на выборы мы уже влиять не можем. А значит, давай просто примем то, что нам уготовлено, не вдаваясь в глубинный смысл. Пойдем в кино! Ты студенткой прогуливала лекции?  Мы, бывало, всей группой ходили в кино, на утренний сеанс. Ты помнишь, когда была в кино в середине дня?  - Герман не стал дожидаться ответа. – Я не помню. Это было в какой-то другой жизни. Мне порой кажется, что  юность словно была в параллельном мире. Все прошлое теперь видится, как происходящее не со мной.  Неужели мы могли быть настолько беспечны и самоуверенны?

- А ты прав! – Полина достала телефон и, отключив его, демонстративно положила на стол. – Слабо?

- Кому? Мне? – Герман рассмеялся. – В последнее время  (теперь оно уже кажется в прошлой жизни), я порой за утренним кофе понимал, что очень хочу взять и никуда не пойти. Очень хотелось взбунтоваться против  обязательности, последовательности и расписанным минутам каждого дня.  Но так ни разу и не смог стать независимым и хоть на миг свободным. Ну что ж, пришла пора вернуть мечты. Мы с тобой сегодня просто прогульщики, и меньше всего я хочу испытывать угрызения совести и переживать за незавершенные дела.

- Тем более, тебе вообще хорошо: прогул согласован женой. Кто еще может мечтать о такой удаче!?

Телефоны так и остались лежать на столе. Еще двадцать лет назад они были символом успеха и положения в обществе. А сейчас, незаметно и просто, они стали скорее инструментом, который не дает права убежать от назойливого внимания и контроля.  И что бы ни говорили об их необходимости и важности, скорее всего, это просто миф, придуманный, чтобы и без того привязанные, мы были еще и неразрывны с реальностью. 

- Гулять так гулять! Если уж нарушать правила, то все. Две колы и большое ведро кукурузы, – Полина бросила на Германа взгляд, наполненный искрами юношеского авантюризма.

- Ты уверена? Это звучит примерно как: «Мне два билета до Марса в одну сторону».

- Я хочу в детство. Причем со всеми атрибутами той жизни. Знаешь, порой быть взрослым становится слишком скучно.

- Даже не знаю, смогу ли я сразу окунуться в то состояние. А впрочем, я ведь все помню, словно было вчера. Я помню мечты, обиды, переживания тех дней. Странно, неужели я так изменился с тех пор?  Никогда не подумал бы, что можно все оживить.
 
- Однажды я смотрела фильм про любовь. Сюжет, может, и не новый, но захватил, и история закончилась на берегу моря, у старого маяка. Они были счастливы и влюблены, перед ними бесконечная гладь, теплое солнце и горячий песок.  Я тогда подумала: «А что дальше?  Ведь нужно вернуться в жизнь, идти на работу, как бы ни банально это звучало, но я не знаю, как жить без денег». 

- Я думал об этом однажды. Вот почему нас не предупреждают сразу, что первая любовь будет рассеяна, как утренний туман. Что переживания тех дней у многих просто исчезают из памяти, не оставляя и следа. Самое смешное, почти все мальчики считают своим долгом напиться, девочки прячут заплаканные глаза. И мамы с папами изо всех сил пытаются найти нужные слова, понимая, что это та часть жизни, которая не минует никого.

- Ты предлагаешь сразу предупреждать, что надежды на первую любовь лучше оставить, и  сразу переходить на следующий уровень, не травмируя психику первыми поцелуями? Ну и как ты это представляешь?

- Да не представляю я этого. Это как ветрянка, нужно переболеть, потом иммунитет вырабатывается.

- Значит, ко мне у тебя иммунитет?

- С тобой сложнее. Какой-то новый вирус. Умом я понимаю, что спасения нет, но странное чувство: меня это не огорчает.

- Подведем первые итоги: возраст не показатель прибавления ума.

- Ну и если быть последовательным, я продолжу:  мудрость приходит не всегда. Чаще это все же обычный маразм.

- Договорились. Пойдем, начинается сеанс. Мне уже не семнадцать, чтобы пропустить самое интересное.

- Ого, в семнадцать ты приходила к концу фильма?

- Ах, ах, прямо Нострадамус.  Неси ведро с кукурузой и не пролей колу. Вспоминай, как ты там в семнадцать в кино ходил.

- В то время не было такой кукурузы. Да и с колой были большие проблемы. Мне неловко, но я из того поколения, – Герман кивнул головой куда-то в сторону. – В общем, мы были того,  как это правильно сказать, не так продвинуты.

- Герман, честное слово, этому  научиться слишком просто.
 
Полина взяла у него один стакан колы и решительно пошла в сторону зала.
 
Это очень не привычное чувство - выйти из кинотеатра, когда на улице еще совсем светло и теплые осенние дни словно возвращали лету долги за дожди и прохладу июля.  Еще поразительнее выглядел парк, где не было привычной оживленности и суеты праздничных дней, когда удавалось выбираться отдохнуть. В дальнем углу парка, там, куда почти никогда не добирались отдыхающие, обосновались любители настольных игр. В оборудованном навесе, которому уже не счесть сколько лет, в любую погоду, до темна играли увлеченные, часто шумные и азартные игроки. Шашки, шахматы, карты, домино. Они были разных поколений, они были разных взглядов и самых разных слоев, но они не могли жить без игры. Когда-то и Герман любил захаживать к шахматистам. Это была для него не просто игра, это был свой мир общения, свой круг. И в нем было просто и хорошо. А самое важное, было понятно, кто победитель, кто проигравший, кто сильнее, кто слабее. Шахматы поражают воображение количеством возможностей. Но как сложно бывает найти единственно верное решение, которое часто является единственно верным.  В душе предательски натянулась струна, и очень захотелось снова подойти туда, к ним. Ведь наверняка остались старые знакомые, которые еще помнят его. Как хотелось снова окунуться в эту атмосферу бегущих часов и замерших в ожидании хода болельщиков! Как хотелось снова почувствовать радость победы, усталость и понимание, что здесь все зависит только от тебя, от выдержки, хладнокровия, от умения думать быстро и правильно!  Интернет никогда не сможет заменить этого живого контакта,  когда ты видишь каждый жест соперника, оцениваешь его реакцию, чувствуешь его напряжение и такое же желание победить. Когда-то давно один очень хороший шахматист сказал слова, которые не сразу и дошли до его еще молодого сознания.

- Проиграть в шахматы не легче, чем быть нокаутированным в боксе. Признать, что ты слабее физически – это одно, а вот согласиться с тем, что кто-то оказался умнее тебя, поверь, бывает куда больнее.

Мысли нахлынули. Вспомнились старые турниры, победы, поражения, и по телу словно скользнул легкий озноб предстоящей схватки.
 
- Ты снова в себе? И обо мне совсем забыл? – Полина вернула его из небытия.  – Интересно, о чем ты думал, когда впервые увидел меня?

- О чем? – Герман как вчера увидел белый мерседес и выходящую из него Полину. И Альберта, что-то надрывно кричащего ей в след. – Я подумал о том, как не справедливо устроен мир. Такая красивая, такая интересная внешне и рядом такой грубиян. Как может удивительная изысканность и тонкое очарование доставаться таким?  - Герман задумался. Найти верное слово оказалось не просто.
 
- Но ведь справедливость восторжествовала. Просто я тогда не знала тебя. Сейчас все иначе.

- Теперь мне нужно задуматься, достоин ли я быть с такой необыкновенной и пленительной. Понимаешь, в моем представлении любить – значит, желать счастья самому дорогому человеку. Отдать себя без остатка. А я сейчас словно у разбитого корыта.  Я хочу, чтобы ты гордилась мной. А что я стою сейчас? Женщины любят победителей, а я как то разминулся с удачей.   Даже мой врожденный оптимизм отказывается просыпаться.

- Ой, и откуда ты знаешь, кто кого любит? – Полина, держа Германа под руку, сильнее сжала его локоть и прижалась к мужу. – Наберись терпения. Я пока не знаю что, но мы ведь придумаем? Правда?

- Правда! Вот только есть еще одно весьма неприятное известие. Фирмы у нас уже тоже нет, как нет и вариантов что-то изменить. Не хочу думать об этом, но ситуация такова, что ничего позитивного нет.  У нас семь дней. Сегодня понедельник - первый день досрочного голосования.  Нет слов. Все, что вижу впереди – это только полные нули и старт в неизвестность.

- Картина не радует. Ну что ж, значит надо думать. Как минимум один день в запасе есть всегда.

- Один день, - Герман улыбнулся. – Знать бы, что можно предпринять в этот один день. Что-то не густо с идеями. – Он вдруг с ужасом подумал, что один пережил бы всю эту ситуацию куда проще. Но сейчас ему нужно было подумать об их будущем, а это было чуть сложнее.

Лишь улыбка чуть коснулась ее губ. И в ней впервые мелькнуло что-то новое, что-то, что Герман еще не знал. Как и не знал он, что может означать ее совершенно необъяснимое преображение. Вдруг впервые он подумал, что совсем не знает жену. А вечером произошло то, что никогда не случалось ранее. Она говорила по телефону и вышла из комнаты, когда в нее вошел Герман. Совершенно очевидно, разговор был более чем странным, до слуха донеслось игривое настроение и в то же время весьма характерные для профессионала термины. Разговор шел о вложении инвестиций. Но в круговороте проблем обратить внимание Герман не смог. Слишком уж закружила вереница проблем последних дней, чтобы делать выводы в и без того сложной ситуации.


***

Это субботнее утро началось как и все дни такой долгожданной и теперь такой глупой недели. Герман сидел в кабинете один и пил кофе. Полина паковала собравшиеся бумаги, большинство просто выбрасывала. Следить за ходом голосования не было ни смысла, ни желания. Телефон взрывался редкими и бессмысленными звонками. Лишь брат периодически позванивал, чтобы рассказать об очередном жизненном испытании или неудачном матче сборной. Герман привычно выслушивал, соглашался, понимающе кивал головой, даже не задумываясь, что собеседник этого не видит. Мысленно он уже расстался со всеми иллюзиями и ожиданиями.  Вспомнились кадры какого-то старого фильма, где в ночи: в избирательном штабе творилась настоящая кутерьма, звонили телефоны, на десятке компьютеров кто-то что-то изучал и непрерывно кричал кому-то. И откуда-то сверху рокотом падали цифры, заставляющие замирать  в ожидании. А потом улей снова взрывался своей суетой, понятной только избранным. А в конце, как праздничный пирог, перед замершей толпой вдруг появлялись такие важные голоса, которые решали исход борьбы, приводя в иступление всю команду, горячо приветствующую своего лидера и кумира, который устало опускался в кресло не в силах произнести и пару слов.  «Кина не будет», - подумал Герман, с грустью окидывая взглядом пустой кабинет.  Внезапно дверь отворилась и на пороге возник силуэт видного мужчины. «Бог мой, что еще? Сюрпризов я больше не хочу»,  - ничего хорошего ждать от неожиданных визитов не приходилось. Еще больше он был удивлен, когда узнал его. Это был Адам Риггель, с которым ему не довелось познакомиться, но и забыть этого человека почему-то не получилось.

- Герман, это ко мне, - Полина вышла из комнаты, и не заметить ее волнение было невозможно. Она чуть подтолкнула гостя к двери, призывая подождать на улице.

- Что-то случилось, - Герман подождал, пока за ним закроется дверь.

- Послушай, у меня к тебе короткий разговор. Не говори ничего и просто выслушай.  Однажды наступит день, и ты поймешь, что это был единственный вариант.

- Очередная волна загадок. Боюсь, мои неприятности еще не закончены.

- Это не совсем неприятности.

- Говори, слишком сложная пауза.

- Мы должны расстаться.

- Ты уезжаешь? Куда? Надолго? - Герман смотрел на Полину, ничего не понимая.

- Все иначе. Сейчас ты просто соберешься с мыслями, составишь план своих мероприятий и все сделаешь. Но без меня. У тебя все получится, ты умный, ты умеешь работать и держать себя в руках. Ты удивительный мужчина, - Полина сделал упор на последнем слове. -  А я… - она запнулась держа себя в руках, - я попробую решить другие проблемы.

- Я сейчас немного не в себе.  Никак не могу сообразить,  что сейчас нужно делать.

- Ужасная ситуация. Даже предположить не могла, что может все так сложиться. Представить, что это произойдет я не могла.

- Не могла… - Герман словно не слышал сказанного. – Да, конечно, этого не мог никто предположить. – Растерянность сквозила в каждом слове.

- Герман, мне бы не хотелось расставаний в старом стиле битой посуды и нервных срывов.  Дай мне несколько часов. Ключи я оставлю в почтовом ящике.

- Ты собиралась бить посуду? Не нужно. Просто собери вещи. До вечера квартира в твоем распоряжении.

Шаги Полины становились все глуше и в конце концов слились с тиканьем старых, чудом сохранившихся часов, одиноко стоящих на столе и мерно отсчитывающих убегающие секунду.  Взгляд замер на мерно двигающейся стрелке.  Еще полчаса назад были и мечты, и планы, и силы. Сейчас не было ничего и пойти было просто некуда.   «Напиться сейчас было бы правильнее всего», - первая мысль, которая навязчиво засела в голову. Но почему-то вспомнился тот случай, много лет назад. Он был еще молодым студентом, любовь казалась вечной и неповторимой. Удивительно, но он помнил все. И то, как в пьяном бреду нес полную чушь, размазывая слезы. Как бегали вокруг него друзья, поддерживая его,  уже не державшего равновесия и падающего на каждом шагу. Помнил то утро, когда от стыда не знал куда провалиться. И, самое главное, он помнил, что боль никуда не ушла. Было вдвойне обидно, ко всему прибавилось и жуткое состояние похмелья.  И так же жутко было представить, как сегодня предстоит вернуться в дом, где уже не будет ее.  Идти было некуда.  Радовать кого-то полной опустошенностью и потерянностью он не мог.
   
Звонок Бехтерева был словно из забытья. Хотелось бросить телефон в стену, но странное желание добить себя заставило ответить.

- Еще не все? У меня больше ничего нет, если вы хотите что-то забрать. Проще убить. Да и мне будет лучше.

- Герман, - голос Александра Николаевича срывался и дрожал. – Как это случилось? Ты позволил ей продать фирму?

- Кому? Что я мог позволить?

- Ты что, серьезно не знаешь?

- Что я должен знать?

- Ничего. Теперь у тебя точно ничего нет.

- Он ничего не знает. – Бехтерев положил трубку, обернувшись к собеседнику, сидящему за массивным столом дорого кабинета. – Да мы ведь все прослушивали, ничего нигде не проскользнуло даже намеком. Похоже, она действительно все сделала одна. И надо же, как ей подвернулся этот влюбленный делец.

- Значит, фирма от нас уплыла?

- Извините, Борис Иванович, этот вариант мы даже предположить не могли. У нас нет рычагов на эту компанию, работают в государственном масштабе. Они крупные инвесторы. Не понимаю, как им вообще понадобилась такая мелочь. Но, может быть, заняться ею?

- Зачем мне она? Мне бизнес был нужен! – голос хозяина кабинета был ровным и вместе с тем раздраженным непониманием  гостя. – Оставалось забрать, вы и это не смоги.

- Но ведь все остальное прошло более чем успешно. Есть что доложить наверх.

- Вот только это тебя и спасло. Иди. Все забыть.


Рецензии