Мандарины для негодяев

[За неисполнение приказа и нападение на старшего по званию: двенадцать месяцев дисциплинарного батальона. Я еле сдержал нервный смех: И всего-то? Свернувшись калачиком на дощатых нарах сладко задремал. Мне снился цветной сон, будто наряд ВКС обутый в тяжёлые яловые сапоги «прописывает» меня по новому месту несения службы, срок которой не будет засчитан в срочную. И всё бы ничего, если бы не сладкая вонь одеколона, которым шмонил их сержант. Даже для кошмара это было чересчур]
Кто-то сказал, что ад существует лишь в нашем воображении и у каждого он свой. Про ад не знаю, но адрес преисподней у меня где-то был записан. В нём всё зашифровано, как в каббале и лишь одно слово кириллицей: Учреждение. И номер дисбата не забыть, даже если сильно захотеть. Он выбит на моей шкуре той-же пиской «Балтика», что и контур тату на левом плече. Синяя роза в колючей проволоке, полутона на лепестках Кот пробивал струной. Тушь заделали из горелой подмётки. Плечо долго нарывало, но зато потом очень красиво получилось, особенно если гантелей подкачаешь трицепс. Почти произведение искусства.
И ещё одно, если в аду нестерпимо жарко от Гиены Огненной, то в чистилище холодно, как .. в Аду! Там холоднее, чем в ледяном склепе, где спит любовница Сатаны Вечная мерзлота. И на марш-броске Холод, её обер-чёрт, подгонял, сжимая наши сердца ледяными ладонями. И ветер сырой, пронизывающий гудел в оглохших ушах.. Только слышно было, как от сквозняка незакрытых адских Врат позванивали ледяные ветви деревьев.
Ветер, от него не спрячешься в степи под Тотцком, на бетонке вымощенной слезами и матюгами: Боже, спаси наши окаянные души или Будь ты проклят!
.. И х-холодно здесь мне будет ещё долго

Х-холодно будет на подъёме, когда спрыгнув со шконки прямо в сапоги и разогнавшись по обледенелому за ночь полу, прокачусь до тумбочки дневального, и после отбоя когда, буду смаковать горбушку черняги под одеялом, засыпая под непроизвольные метеоризмы однополчан и маструбирующий скрип их кроватей. И в умывальнике, где ледяная вода течёт по жестяному жёлобу-рукомойнику с десятком сосков, и в сортире, где захватывает дух над зияющей бездной в сталагмитах жёлтого сахара обледеневшей мочи. Холодно будет на бесконечных строевых..
Х-холодно, п-промозгло будет, когда у вещевого склада, с температурой под сорок буду откапывать из под снега кровать. Руки будут намертво прилипать к стылому металлу, что их придётся отрывать с кровью и тёплой кожей. Холодно будет до жаркого озноба, когда наконец дотащусь до санчасти и, собрав кровать, упаду в тряпки.
Холодно мне там будет всегда.
===
Через две недели почтарь принесёт письмо.
«Здравствуй, сынок. Всё ли у тебя хорошо? Мне неспокойно на сердце. Недавно приснилась мутная вода.Тётя Шура сказала: это к болезни. Не заболел ли ты?»
Примостившись на тубаре я напишу ответ.« Здравствуй, мама. У меня всё нормально: не болею, закаляюсь. Пришли, пожалуйста, папирос и мандаринов к Новому году» Запах мандаринов из детства навсегда связан для меня с тридцать первым декабря.

После лазарета меня и Серёгу Тюлина (год за то, что ротному в бубен зарядил) кинули в столовую, торфобрикеты из под снега откапывать. Лафа! Днём Серёга дёрнул с заготовки несколько картофелин, а я раздобыл флакон Огуречного и коробок ганжи. Вечером мы устроим праздник живота, Новый год всё-таки. Разрежем картошку на тонкие пластики и приклеем к раскалённой поверхности парового котла. Когда они подрумянятся, то будут, как чипсы. Жалко нет соли, но и так ништяк! Кочегару тоже нальём: Пей, карбонарий! Потом будем шабить краснодарскую шалу и вяло перебрасываться историями:
--Слышь, Кот, а это правда то, что Толик Ольденбургер рассказывал за армяна, который на руке наколол «33»?
--Ну-ка, приколи.
--Вызывает его, значит, комбат и говорит: Исправляешься, нарушений особых нет. Сведёшь номер дисбата – сразу на УДО отпущу. Так тот прямо при нём бритвой срезал, шЕментом, бля!
--Это Тоноян, с третей роты.- Подаёт голос кочегар.
--Котов, а тебе когда на дембель? Папироса потрескивает от кропалей, я мусолю палец и сдёргиваю пятку.
--Два года назад.
--Не, в натуре?
--Через два месяца. Лениво процедит Котов, рыжий, как апельсин, паренёк с белёсыми ресницами и хмурым взглядом. Не помню, чтобы кто-то, даже в шутку, назвал его рыжим. И пыхнуть непрочь, но с головой дружит, не то что его армейский кент Коля Самара.
Под Кандагаром послал их старлей-помпотех за солярой в автобат. Они с Николаем на кузове. Ну, едут. Тихо днём, бабаИ попрятались, только ханУмки в поле работают. Тут Колёк и говорит: Спорим, что двух выстрелов положу? Короче , забились на сгущёнку. Встал Самара в полный рост, АКС передёрнул, ноги расставил. Слился телом в такт движению. Как учили. И с первого сносит башку освобождённой женщины Востока! Так в грядку и ткнулась. Сержант из кабины орёт: Вы чё охуели там !? А Коля только ухмыляется: Попал ты на сгущёнку, братан. Через два дня их забрала военная прокуратура и первым бортом в Союз. Самаре шесть усилка, ему двушку дисбата. А сгущёнку так и не попробовали. Сварить хотели в кипятке, говорят, как тянучки сливочные получается.
В душной кочегарке тепло и от еды и выпитого нас кумарит. Не хочется опять вылезать в оренбургскую степь, на холод. А пошло оно всё! Дальше Кушки не пошлют..больше двушки не дадут
--А я на гражданке мужичка, одного подвозил. Ну, разговорились.. – вступит Пашка из Уфы: Тот и в Бухенвальде засидел, и потом за это десятку отмантулил. Хапнул горя по полной. Прикалывал, что у немцев всё культурно было: эрзац- кофий из желудей, джем из брюквы.. В Бухенвальде даже публичный дом имелся, но только для Европы. Тем кто носил «косяк» OST, х*й на воротник! Даже полякам разрешалось. Говорил: Тощий, как велосипед, аж на ветру качаются, а туда-же, прётся с розовым талоном. Говорил: я на Воркуте въехал, что лучше бы в Бухенвальде тот червонец отзвонил.
--Гнал, наверное?
--Про такое гнать - смысла нет. Немцы русских и за людей не считали.
===
В конце марта из щитового барака нас переведут в основной корпус, рукавицы шить, станет поглаже.
--Шигарёв, тебе дачка. Распишись.
Вэвэшник поставит на откинутую кормушку фанерный ящик с сургучной блямбой и ловко подцепит стамеской крышку. Внутри, похожие на зародыши инопланетных чудовищ, лежат пушистые темносерые комочки.
--Чего это? – с подозрением посмотрит он на меня.
--Чёрт его знает, кажется мандарины? Скажу я:
--Наверное, долго шли, заплесневели..
--Наверное, и колбаса тоже заплесневела?!
И алчно посмотрит на матово лоснящуюся палку твёрдой Советской, а потом опять на меня. Я кивну: Бери и стану торопливо сгребать в наволочку ленинградский Беломор фабрики Урицкого.
Табаку что сделается? Это-ж не колбаса.


Рецензии