Война тысячи пустынь

 

 
 

 
    Война  тысячи  пустынь:индейские  рейды  и  американо-мексиканская  война. Книга  Брайана   Дилэя.
 «Таков  мир  варваров  в  одном  старом  изречении: «Когда  они  низвели  поселения  к   безмолвию  пустынь, то  назвали  это  миром». Астер Филос: “El Ancla: Seminario de Matamaros”, 1 марта, 1841 года.   
Пролог.  Непринуждённые   сюжеты.
Часть первая. Соседи.
1. Опасность  и  общество.
2. Колчан  из  бизоньей  шкуры. 
3. Грабёж  и  совладельцы.
4. Политика  отмщения.
Часть  вторая. Народы.
 5. Индейцы   не  свергают  президентов.
 6. Варвары  и  глубокоуважаемые  противники.
7. В  высшей  степени - общенациональная   война?
8. Как  приобрести  благоволение  пустыни.
Часть  третья.  Взаимопроникновение.
9.  Военные  трофеи  нового  типа.
10. Благодеяние   Полка.
Эпилог.
 Количественная  характеристика   команчи –мексиканского  насилия  в  1831-48  годах.   
 ЗАМЕЧАНИЕ  О  НАИМЕНОВАНИЯХ.
Подобно  всем  остальным, люди, населяющие  эту  книгу,  обладали  многогранными   особенностями. В   зависимости   от  окружения, они  могли  отождествлять  себя  со  своей  непосредственной  семьёй, полом,  родом  занятия, лингвистической  и  этнической  группой, возрастом, общественным  окружением, религией  и  народом. Иногда   целая  группа  тождеств  могла  радикально  поменяться, если человек   был   захвачен  в  плен  врагом. Невозможно  рассказывать  о  других  людях, особенно о  тех, кто  впитал   в  себя  не  одну  культуру,  не  описывая  премудрости   их  существования. В  этой  книге,  я  описываю  множество   человеческих  обществ, и  часто  ссылаюсь   на  них,  используя  общую  терминологию.
Иногда  я  описываю  воззрения,  которые   одна  группа  имела  о  другой. Когда,  например, я  исследую  мексиканцев, считавших  аборигенных  людей  дикарями, или  американцев, считавших  мексиканцев   полукровками,  то  довожу  до  логического  завершения  выводы  людей, ведущих  беседу. Оскорбления, исходящие  от  них, говорят  немного  о  людях, на  которых   они  ссылаются, но  могут  много  рассказать  о  тех, кто  их   высказывает. Обычно,  я  упоминаю  граждан  США,  как  американцев. Латиноамериканцы   вполне  обоснованно  возражают, что  янки  в  одностороннем  порядке  монополизировали  этот  термин, на  который   остальная  часть  полушария  долгое  время  предъявляла  свои  права, но, увы, этому  не  оказалось  лучшей  альтернативы.
Я  использую  более   конкретное   обозначение  «англо-американцы»,  при  упоминаниях    действий   или  особенностей  национальных  суждений, приложенных   к  американцам  англоязычного  происхождения, или  «нортеамерикано» (североамериканцы), когда мексиканцы  судят  о  них,  как  о  гражданах  США. «Тейанос»  здесь имеет  отношение  к  жителям  Техаса, основным  языком  которых   был  испанский, а  «техасцы» относится  к  колониальным   новичкам, большей  частью   из  США, которые   начали  прибывать   в  Техас  1821 году  и   захватили  там  политическое  управление  в  1836.
Малоподвижное  население  севера  Мексики  состояло   из  индейцев, имевших   другую  историческую  подоплёку  (большинство  из  них   значительно  испанизированных  к  рассматриваемым  1830  годам), испано-американцев,  немного  африканцев, и  в  основном  людей  смешанного  индейского, африканского и   европейского  происхождения. Иногда  я  упоминаю  особенные  подгруппы   этого  населения, связывая  их  этнически. Но    в  основном  я   упоминаю    слои  населения, признававшие  верховенство  мексиканской  не церковной  власти  и  религиозных  представителей, как  мексиканцев, северомексиканцев, или  северян, или  как  жителей  конкретных   штатов.
Трудней  всего  разобраться  с  обозначениями  аборигенных  обществ.
Многие   туземные  народы  известны  под  наименованиями,  данными  им  другими  людьми, часто  враждебными. Апачи, навахо и  команчи - этому  примеры. Кроме  того, в  начале  девятнадцатого   века  люди   обозначали  команчей, вероятно,  больше  всего  отождествляя  их  с  малыми  общественными  устройствами, например,  общиной   или  подгруппой,    чем  с  их  лингвистической  общностью. Я  пользуюсь, когда  это  возможно, более   определёнными терминами. Чаще  всего  я   обозначаю  подгруппу, о  которой  на  этот  период  времени  мы  знаем  больше  всего, как   «хоис» или  «пенатека». В  отношении   обозначения  команчей,  я  следую  за  Томасом    Каваной   и  его «Политической  истории   команчей» (Thomas  W. Kavanagh “Political History Comanche”).
 Всё-таки,  я  пытаюсь  по  возможности  быть  более   точным  при  обозначении   индейских  народов, так  как  большая  часть  этого  повествования  касается  индейских  набегов  на  мексиканские  поселения. Мексиканские  источники, описывающие  эту  деятельность, почти  никогда  точно  не  идентифицируют  этих  налётчиков. Нападавшие   обозначаются как   «команчис», «навахос» или «апачис», или,  в  одинаковой  степени   как  «индиан», «враг», дикарь» или «варвар». Следовательно,  в  большинстве  случаев  невозможно   обозначить  те  группы  людей, совершавших  грабительские  действия, в  терминах, которые  они  сами  к  себе  со  значением  применяли.
Я  утешаю  сам  себя  убеждением, что  обо  всех  этих  актёрах, их  действия  рассказывают  больше  об  их  тождестве, чем  любые  их  обозначения.

ВВЕДЕНИЕ.
 МАЛЕНЬКАЯ  ДВЕРЬ.
Американо-мексиканская  война  завершилась  рукопожатием  30  мая 1848  года, когда  представители  двух  республик  обменялись  ратификациями  Договора  Гваделупе-Идальго.    Договор  по  буквам  изложил  условия  отвода  войск  США. Армию, новую  границу  и  деньги  должна  была  получить  Мексика    за  сдачу  территорий,  а также  обещания  защищать  права  мексиканцев, оставшихся   выше  новой  границы.  Вначале, читаемый мной   договор  казался  мне  честным, пока  я  не  дошёл  до  пункта  11. Этот  пункт  объясняет, что  земли, переданные  Соединенным  Штатам посредством  этого договора, были  заняты  дикими  племенами, и  если  их   вторжения  в  пределы  территории  Мексики  будут  «наносить  ущерб  в   высокой  степени, то,   согласно  единогласно  принятому  решению,  они  должны  насильственным  путём  удерживаться  правительством  Соединенных  Штатов».
Кроме  того,  авторы  договора  обязывали  правительство  США  выручать  любых  мексиканцев, признанных  пленниками  этих  племён. Но  более  удивительным    является     навязывание определенной   точки   зрения,  когда  все  попытки  выкупа  или  удерживания   мексиканцев,  возможно,  захваченных  индейцами, населяющих  территорию  любой  из  двух  республик, со  стороны  граждан  США считать  незаконными. Позже  я  узнал, что   посол  Мексики  в   США   без  устали  прилагал  все  свои   силы   для  того, чтобы   увидеть  в  действии  этот  пункт, называя  его  «единственным   благом  договора»,  которое  могло  бы  компенсировать  обширные  убытки  Мексики  в  войне.
Всё  это  зажгло  во  мне  любопытство  и  интерес. Как  и   у  любого   любопытствующего, - как   насчёт   обоих   пограничных  государств, так  и  насчёт  их   туземных  народов. Я   тут  же  захотел  узнать   больше  об  интернациональной    взволнованности  об  индейцах. Но  постичь  смысл  пункта  11  оказалось  трудней,  чем  я  ожидал. Прошлые  поколения  историков  проделали  большой  объём  работы  для  того, чтобы   раскрыть  роль  индейцев  в  межнациональных  конфликтах  на  востоке  Северной  Америки. Иногда  аборигенные   народы  оказывали  прямое  влияние  на  эти  конфликты, предоставляя  военную  помощь   конкретной  европейской  стороне. Однако,  одними  из   принципиально  новых  достоинств  последней  работы  по  этому  вопросу,  являются   утверждения, что  индейские  образцы  правления   зачастую  были  подобны  направленности европейских  имперских  замыслов    в   колониальной  действительности, не  явно придерживаясь  намеченного  курса, изолированно  друг  от  друга, владея  собственной, сложной  и  изменяющейся  последовательностью,   однако  в  течение  восемнадцатого  столетия  геополитическая  значимость  независимых  североамериканских  индейцев, по  общему  мнению, была  отодвинута  далеко  на  задний  план после  достижения  максимального  своего  возвышения  в  годы  Семилетней   Войны, и  почти  вовсе  исчезла  после  войны  1812  года. Поэтому-то, историки  и  исследователи в   США, писавшие  о  расширении  на  запад, Манифесте  Дестини  и  об  американо-мексиканской  войне, проигнорировали  индейские  набеги  в  северной  Мексике, и   почти   никогда  и  ничего  не  обсуждали   в  отношении  туземных  народов, которыми   настолько   были  озабочены  архитекторы   пункта  11. Индейцы, более  обозримые  в  мексиканской  истории, а  не  в  истории  США, являлись     демографической   неотвратимостью.  Аборигенные  крестьяне   в  литературе   начала  девятнадцатого  столетия приобретали  всё   возрастающую  значимость. Но  при  этом,  десятки  тысяч  независимых  индейцев, контролировавших   северный  приграничный  регион  Мексики, очень   редко  освещались  в  книгах  об  этом  начальном  периоде  национальной  истории   этой  страны, или  в  исследовательских  работах   мексиканских  учёных  о  войне  с  Соединенными  Штатами.
Конечно  учёные,  которые  специализировались   именно  по  этому  региону, могли  многое рассказать  о  независимых  индейцах  и  их  конфликтах   с  северными  мексиканцами.  Насилие  между  аборигенами  с  одной  стороны  и  колонизаторами  с  другой, имело  очень продолжительную историю, и  являлось  основной  темой    в  литературе  по  испанскому  приграничью. Однако,  три «белых  пятна» в  этой  деятельности,  а  именно:   местоположение, временные  рамки и  логически  вытекающие  из  этого  отношения, - всё  ещё  оставляют  меня  в  озадаченности  насчет  того,  какие   могли   иметь  касательства  отношения  между  индейцами  и  северными   мексиканцами к  отношениям  между  Мехико  и  Вашингтоном. С  самого  начала   исследователи  приграничья   стремятся    отодвинуть  историю  современной  границы  на  задний  план. Но  теперь  это меняется, и  современные  исследователи  в  США  обычно  сейчас  фокусируются  на   Юго-западе, тогда  как  учёные  в  Мексике  совершают  то  же  самое  по  отношению  к  штатам  южнее  Рио-Гранде,   несмотря  на  то, что  границы,  как  таковой,  перед  1848  годом  вовсе  не  существовало. Этот  подход  был  завуалирован  в   рассмотрении  важных  исторических  проблем, включая  те  из  них,  что  имели  прямое  отношение  к  архитекторам   пункта  11. Во-вторых, минуло   уже  поколение  с  тех  пор,  как  Дэвид   Вебер первым  предложил  исследование  о  мексиканском  приграничье, позднее  ставшим  американским  юго-западом, спровоцировав,  тем  самым,  возросшее  внимание  учёных  к  эпохе  мексиканского  правления (1821-46  годы). Относительно  немного  авторов  сконцентрировалось   на  этом  периоде, остальные  же  вели  значительно     более  длительные  хронологические  исследования. В  итоге, помимо специалистов   по  региону, традиционно  восприимчивых  к   происходящему    вокруг,  внешние  факторы,  формирующие  образ  жизни  региональных  обществ, оказались  менее  склонными  к  тому, чтобы   спрашивать  разрешения  на   воздействие  и  участие  в  происходящих     повсеместно   процессах. Провинции  явно  игнорировались  в  большинстве  работ  по  приграничью  и   туземным  народам, и  несмотря    на  нападки  выдающихся    исследователей  американских  внешних  отношений, не  желающих  в  более  серьёзном  ключе  рассматривать  индейцев  и  приграничье, несколько  специалистов  по  международной  истории  поступают  именно  так. Таким  образом, за  исключением    техасского  восстания, события,  происходившие  на  севере  Мексики  до  1846  года, очень  редко  были  проанализированы  с  точки  зрения  национального значения,   вовсе  оставляя  в  стороне  их  международное  значение.
 Тем  не менее,   видно, что  многие  авторы   были  хорошо   осведомлены  о  Договоре  Гваделупе-Идальго,    и  в   те  годы   на  севере  Мексики  произошло  много  вещей, имевших      последствия  на  национальном   и  международном   уровнях. Когда  я  начал  свой  путь  по   историческим  первоисточникам,  которые  хранятся  в  архивах  штатов  Тамаулипас, Коауила, Новый  Леон, Дуранго, Техас и  Нью-Мексико, а  также   в  городах  Мехико  и  Вашингтон, то  начал  понимать, что   пункт  11 является  лишь  маленькой  дверью  в  большое  повествование, лишь  частично  представленное  антропологами  и  историками  пограничья,  и   совершенно   затененное  на  фоне  более  обширных  национальных  и  международных   исследований   той  эпохи.
В  сокращённом  виде рассказ  выглядит   примерно  так. В  начале  1830-х годов, по  ряду  причин, команчи, кайова, апачи, навахо  и  другие  племена  нарушают  имеющие  недостатки,  но  вполне  выполнимые  соглашения, которые  они  поддерживали  с  северными  мексиканцами  с  конца  восемнадцатого  столетия. Мужчины  из  этих  индейских  обществ  начали  атаковать  мексиканские  ранчо  и  поселения, захватывая людей,  обнаруженных  там,  и  забирая  и  уничтожая  принадлежащих  мексиканцам  животных и  другую собственность. Когда   мексиканцы  могли, то   отвечали  тем  же  самым   своим  индейским  противникам. Конфликты   всё  более   и  более  усиливались  на  протяжении  1830-х  и  1840-х годов, пока   приблизительно  треть  Мексики  не  была  превращена  в  обширный  театр  ненависти  и  террора, ослабляя  в   одинаковой  степени,  как  независимых  индейцев, так  и  мексиканцев. В  канун  вторжения  из  США, эти   разнообразные  конфликты   захватили  полностью  или  частично  территорию  десяти   штатов. Они   затребовали  тысячи  мексиканских  и  индейских  жизней, остановили  демографический  рост и  обезлюдили  большую  часть  сельской  местности.  Последствия  этого были  очень  болезненными.
Я  доказываю, что  кровавое   межэтническое  насилие  имело  давнюю  историю  и  продолжалось  беспрерывно  по  всей  территории  США. Мексиканская  война  повлияла  на  течение  и  результат  этой  борьбы,  и, достигнув  своего  апогея,  способствовала  возникновению  далеко  идущих  последствий  для  большинства  народов, населяющих  континент.   
Вдумчивые  северные  мексиканцы, существовавшие   в  необеспеченности  и  незащищённости  в  1830-х  и  1840-х  годах, осознавали  необходимость  своего   сплочения   в  своих  многочисленных  схватках  с  группами  независимых  индейцев, невзирая  на  то, что  фактически  борьба  разделилась  на  тысячи  столкновений  по  всему  северу. Я  следую  за  воспоминаниями  тех  наблюдателей, которые   обобщённо  указывали  на  эти  конфликты как  на  боевые  действия. Они   называли  их:  индейская  война, война  дикарей, варварская  война. Я  назвал  это - Война  Тысячи  Пустынь.
 Такое  название  исходит  из  того, что  мексиканцы  осознавали  тревожность, и  в  любом  случае  неизбежные  последствия  беспрерывных  индейских  набегов, а  именно - образование  искусственно  созданных  необитаемых  пустынных  местностей, где  когда-то  процветали  поселения  мексиканцев.  Поэтому  мое  название  не  указывает  на  засушливость, а  говорит  о  тишине, пустоте, бесплодности,  запустении,  отсутствии  промышленности и  отсутствии  преобладания  рода  человеческого  над  природой.
Например, известный автор  из  Чиуауа  писал: «Налетчики  уничтожают  асьенды, храмы, города, все  достижения  и  предметы   гордости  многих  поколений, лишь  для  того, чтобы  воссоздать  пустыню,  на  которую  взгляд  апачей выражает   восторг». Подобным образом, военный  министр  Мексики ссылался  на  когда-то  процветавшие  и  богатые  области, уничтоженные  и  обезлюженные  в  результате  набегов  апачей  мескалеро  и  команчей, как  на  «необозримые  пустыни».   
Северные  мексиканцы  редко  когда  описывали  эти  пустыни  в  письменной  форме, может    из-за  того, что впадали  в  печаль, когда  начинали   переживать  давно  знакомую  унылость. Но  иностранцы,  время  от  времени  проходившие   по  этим  заброшенным  местам, набравшись  впечатлений, описывали  их   в  каждой  детали. Осенью  1846 года, когда  американо-мексиканская  война  свирепствовала  ещё  где-то  северней, молодой   британец  по  имени  Джордж   Ракстон пустился  в  путешествие  по  той  части  страны, которая  была  опустошена   команчами,   при  этом  мало ему  известной, и  которая   в  основном   обозначалась  просто- los desiertos dela frontera. Ракстон  и  его  компаньон  проехали тридцать  шесть  миль  от  города    Мапими  до   униженных  и   безмолвных  поселений  Харал-Гранде  и  Харал-Чикито.   
 Прибыв  в  Харал-Гранде,  они  бродили   между  рядами  «безупречно  выструганных,   деревянных  крестов, многие  из  которых  были  свалены  или  изуродованы  индейцами». Они  нашли  цветы,  всё  ещё  благоухающие  в  садах, стремящиеся   в  небо  из-под  ковра  сорняков и  вьющихся  стеблей  дынь. Небольшие  жилища в  большей  части  поселения  превратились  в  руины, но  несколько  из  них   стояли неповрежденные. Перед  одним  из  домов  они «спугнули  с  его  порога   кролика  и   видели  несколько  других  промчавшихся  по  земляному  полу. Стены  разрушенных  домов  были  покрыты  вьющимися  растениями, что  свисали  прямо  с  разрушенных  крыш  над  перекрытиями».  Проходя  через  другой  бесхозный  дом, Ракстон  обнаружил  нечто, что   заставило  его  остановиться - сохранившее ещё  тепло  кострище, немного   стрел  и    приспособленных  для  питья   бутылочных  тыкв,  а  также  брошенный  человеческий  скальп, свидетельствующий  о  том, что  налётчики  посетили это  место  вновь, причём,  совсем  недавно. Можно  лишь  представить  себе,  в  чём   Ракстон   раскаивался   в  этот  момент, так  и  не  уплатив  своему  компаньону из-за  того, что  не  было  ни  одной  монеты  в  его  карманах, и наверное,  даже сверх самоуверенный  для  человека  молодой  англичанин  мог слышать  биение  своего  сердца, отдающее  ему  прямо  в  уши.  Тем  не  менее, взволнованная  пара продолжила  свой  путь  в  Харал-Чикито,    и вскоре  обнаружила  скромное  поселение,  полностью  сожжённое  индейцами, за  исключением  одного  лишь  дома:  «всё  ещё  стоявшего  с   сорванной   крышей, и  с  верха стен  они  расстреляли  стрелами  всех  его  обитателей». Ракстон  лицезрел   собачий  скелет  и  в  беспорядке  валявшиеся  человеческие  кости. «Унылое  безмолвие  повисло  над   всем  этим  местом, не  нарушаемое   ни  единым  звуком, исключая  лишь  кваканье  лягушки-быка   в  весеннем  хороводе, когда  мы  располагались  там  лагерем  в  течение  нескольких  часов». Дома  в  Харал-Гранде и  Харал-Чикито  были не  единственными  домами  на  севере  Мексики,  потерявшими   свои  голоса, и  мрачная  тишина  сменила  звуки, издаваемые  петухами, мулами, а  также  лай  собак  и   перекличку  работающих  женщин  и  мужчин, трескотню  детей  и   водворяющую  тишину  речь  родителей перед тем,  как  ложиться  спать. С  распространением  Войны  Тысячи  Пустынь, мексиканцы, от  края  до  края  севера, - из  Тамаулипаса  на  востоке, до Соноры  на  западе, и  от    Новой Мексики  на  севере, до  Сан-Луис-Потоси    на  юге,  - бежали  со  своих  ферм, ранчо, асьенд  и  небольших  городков  в  южном  направлении, чтобы  получить  там  относительную  безопасность  в  больших  поселениях  и  городах. Эти  беженцы  оставили  за   собой  безжизненные   пространства.   Для  Ракстона,   охотно  рисковавшего   собственной  жизнью   ради  щекотания  нервов  и  ради  того, чтобы  мельком  увидеть   чью-нибудь  беду, эти  пустыни  вызывали   любопытство, являясь питательной  средой  для  его  будущих  мемуаров и  для  его  обширного  «эго».  Но   разрушенные  общества  северной  Мексики  имели  более  запутанные  значения  для  мексиканцев, американцев и  независимых   туземных  народов,  упоминаемых  в  этой  книге. 
Сообща  эти  значения   формируют   это  повествование  и  его  суть, связанную  с  политикой. Для  мексиканцев, Война  Тысячи  Пустынь  являлась  борьбой  не  на  жизнь, а  на  смерть против  индейского  противника, и,  вместе  с  тем, политическим  противостоянием  между  самими  мексиканцами на  фоне  споров  о  том, как  лучше  всего  устоять  перед  “los indios barbaros”. С  расширением  безжизненных  пространств  повсюду  на  севере, осаждённые  жители  начали  задавать  главные  вопросы: Кто  является  мексиканцем? Какие  из  выживших  мексиканцев  имеют  моральные  обязательства  перед  локальными   и  общенациональными  органами  власти, и   сами эти  органы   власти, какие    имеют  моральные  обязательства  перед  ними? Какие  мексиканцы  имеют  моральные  обязательства   друг  перед  другом?
На  протяжении  всех  1830-х  и  1840-х годов эти  вопросы  оставались  открытыми, и  резкие  разногласия,  и даже   вооружённые   восстания, потерпели  неудачу  в  том, чтобы  ответить  на  них. Насилие  разъело  и  без  того  хрупкие  связи, что привязывали  мексиканцев  друг  к  другу  на  локальных, провинциальных, региональных и  общенациональных  уровнях, и к  1846  году северяне  оказались  разделёнными, опустошёнными  морально и  озлобленными  против   других, - что   было  очень  не похоже   на  последствия  обычных   разновидностей   вторжения.
Политиканы  из  Соединенных  Штатов  проявили  острый  интерес  к  проблемам  Мексики  с  независимыми  индейцами, и, подобно  их   оппонентам   мексиканцам, использовали  термин  «пустыня» в  описании  большей  части  территории  северной  Мексики. Однако  в  американских  устах  этот  термин   стал  скорее  подобным    обвинительному  заключению, а  не горькому  стенанию. Когда   американцы  взирали  на  места  подобные  Харал-Гранде  и  Харал-Чикито, то  видели  извращённость  и  благоприятную  возможность. Извращённость, поскольку  мексиканские  поселенцы  казались    характерно  склонившими  спины  и   изогнувшими  зад  дугой  перед  индейцами; а  благоприятную  возможность, поскольку,   типично  для  себя, американцы  полагали, что  они  могли  бы  действовать  успешнее. В  все   конце 1830-х  годов  и  в  начале  1840-х, авторы  передовиц,  дипломаты, члены  конгресса  и  властные  представители  администрации  в   официальном  порядке  требовали  от  мексиканцев  признать   свою  неспособность  по  управлению  индейцами, и  все  ради того, чтобы    очернить  претензии  мексиканцев  на  свои  северные  территории, вначале   в  отношении  Техаса, а  позже  и  в  отношении   всего  мексиканского  севера. Эти  зловещие  установки   достигли  своего  логического  завершения  в  1846  и  1847  годах, когда  Соединенные  Штаты   вторглись  в  Мексику  и  использовали  напряжённость  в  отношениях  и   трагическую  ситуацию, имевшую   место  из-за   беспрерывной  войны  с  команчами, кайова, апачами и  навахо,  чтобы  завладеть  севером  и    разъединить  мексиканский  остов  государственности, якобы  действуя  ради  избавления. Вначале  американцы  не  собирались  завоёвывать  Мексику,  но  разгром  пустыни  дикими  индейцами  и   пренебрежение  мексиканцев  собственным  севером, исправило  это  намерение.
 Также  мексиканцы  и  американцы   обладали  множеством  общих  черт.  И  та, и   другая  сторона  прилагали   усилия  по  поиску  информации  о  кризисной  ситуации   на  севере  Мексики,  обе  стороны    ангажировали  в  публичных  диалогах   собственную  значимость, и  обе   приводили  доводы  в  пользу  того, что  их  соответствующие   общенациональные  сообщества  должны  меняться  под  воздействием  различных  факторов.  Такие  политические  процессы   находили  себе  выход    разными   путями  и    очень    не  похоже  завершились,  но  все  они  начинались  в  ответ  на  действия  независимых  индейцев. В  этом  отношении, казалось,  что обе  республики  повернули  вспять  ход  истории. Благодаря  поколению  добросовестных  исследователей, мы  сейчас  много  знаем   о  непростом  для  понимания   усиленном  сопротивлении   туземных  народов, с  преодолением  и  нивелированием    пользы   от  деятельности  европейцев  и  их  потомков. Эта  книга   в  настоящий  момент   восстанавливает  картины  прошлого, исследуя   потуги  мексиканцев  и  американцев в противодействии  с  преодолением,  и   подчас  с  извлечением  выгоды   из  активной  деятельности  индейцев.   Так  что, приведение  сторон  в  движение подводило  смысл  под   пункт  11, и  иногда   возникает  необходимость  в  вопросе, почему  и каким  образом независимые  индейцы  северной  Мексики совершали  то, что  они  совершали?  Ответ на  этот   вопрос есть  также  часть   политической  истории, несмотря  на  то, что   мексиканцы  и  американцы  того   периода почти  никогда  не    считали  индейцев  равной  составляющей  политической  жизни. Мексиканцы  в  разнообразных  вариантах    представляли  “los  savages”(дикари), как   дезорганизованных  и психически  больных  животных, с   отрицанием  политики,  в  дополнение  к  тяге  к  грабежам  и  предательским  убийствам, или  как    дезорганизованных, но  своенравных  детей, нуждающихся  в  отеческой   поддержке. Американцы тоже придерживались,   главным  образом,  пренебрежительных  взглядов  в  отношении   индейцев, однако  по  сравнению  с  цивилизованными  индейцами, которых  они когда-то  просто  выдворили  с   востока Северной  Америки, в  отношении   команчей,  апачей  и  других   на  крайнем  севере  Мексики  имело  место  особое  неуважительное  мнение.     И  действительно,   в  то  время  большинству  аборигенных  обществ  Северной  Америки  не  хватало  официальных,  оказывающих  публичное  давление  политических  структур, которые в  своих  действиях были  бы сходны  с  европейскими  методами  в  политике. Как  бы  там   ни  было, но  это  означает, что  индейцы  и  европейцы  имели  различные  политические  традиции, и    политические  события  для  исконных  американцев  были   важны  не  меньше  европейской  общественной  жизни.  Современные  авторы  значительно  больше  уделяют  внимания  культурным, и  особенно  экономическим  аспектам  аборигенной  деятельности, чем  тем  политическим  механизмам, что  могли  бы  принести  им  пользу. И   всё  же,  однажды  решительно  выбранный  определённый  политический  курс  необходимо   рассматривать   не в качестве  образца  для  конкретных  учреждений,  или  механизма, который  мог  поспособствовать в   выборе  видов  деятельности, а  скорее,  как  процесс,  когда-то  налаженный   и стремящийся  отвечать  целям  и  задачам  общества. Американцы, мексиканцы и  независимые  индейцы в  этом  повествовании, все  очень  дружно  пытаются  заниматься  как  раз  политическими  посягательствами.    Разбор  взаимодействия   таких  попыток  является  главной  задачей  этой  книги.  Моя  цель  состоит  не  в  том, чтобы    аргументировать  случайность  неожиданной  индейской  активности   в  Мексике  и   США, а   наглядно  доказать, что   мексиканская, американская  и   аборигенная  политики  совместно  образовали позабытый  теперь  порочный  круг, изменивший  очертания   территории    Северной  Америки  и  повлиявший,  тем  самым,  на  все   народы их  населяющие.   Проблемой  является  то, что  историки  знают  намного  меньше  об  аборигенной  политике  в  1830-х  и  1840-х годах, чем  о    политических      манипуляциях  в  Мексике  и   США, чьи авторы  передовиц, дипломаты, доверенные  лица и  представители  администрации  вещали   о   характере  и   значении  северного  кризиса  на  безопасность  Мексики.  Подавляющее  большинство   свидетельств   того  периода, оставленных  мексиканцами, американцами и  техасцами, дают   небольшое  понимание  динамики   развития  аборигенных  политических  культур. Тем  не  менее, при   более  тщательном  их  рассмотрении, эти  письменные  свидетельства   многое  помогут  раскрыть  из  того, что  творили  аборигенные  народы. Как  только   было  собрано  достаточно  подтверждений     их  деятельности, то  сразу  появилась  возможность   рассматривать  по-другому  более  знакомые  источники, и  пытаться  объяснить  их. Этот   метод  поступательного  движения  в  политике  через  действия,  нуждается  в  крайнем  суживании  объектива, чтобы  дать  самое  оптимальное  разрешение   в  рассмотрении  источников  из  всех  областей  северной  Мексики, касающихся  большинства  их  аборигенных   противников. По  этой   причине,  я   ограничил  свой  анализ  аборигенной  политики    на исследовании  свободной  коалиции   равнинных  народов -  кайова, кайова-апачей  и,  главным  образом,  команчей.
Мужчины  из  этих  обществ  совершали  набеги, пересекая  полностью  или  частично восемь  мексиканских   штатов, становясь  в  1840-х годах типичными  варварами  в  умах  мексиканских  и  американских  наблюдателей, в  равной  степени. Ещё  более  важным   в  исторической  перспективе  является  то, что  индейцы  Равнин  сгенерировали  чудовищную  величину   страха  и   следовательно,   огромное  количество  свидетельств  со  всей  северной  Мексики. Продолжительное  время  не замечаемые, мексиканские  первоисточники  о  набегах  команчей  и  их  союзников лишь  недавно  удостоились   настороженного  внимания    исследователей, в  основном  мексиканских, которые  в  мельчайших  подробностях   приступили  к   выяснению  последствий   от  набегов    для  туземных  и  региональных  образований
Я  составил  единое  целое  и    расширил  это  исследование  в  попытке более  подробно  реконструировать  историю, которую  индейцы  Южных  Равнин  сами   творили  на  севере  Мексики  в  1830-х  и  1840-х  годах. Иногда  команчи  и  их  союзники   вовлекали   мексиканцев  в  колоссальные    генеральные  сражения. Но  в  основном  столкновения  были   непродолжительными  и   стремительными.  Однако,  всё  это  вместе  сгенерировало  происхождение  тысяч  свидетельств, в  основном    переписок  между  представителями  власти  на    местах  и    госструктурами,  искрящимся  языком дававшие   представления  о   военном  противостояния  с  налётчиками. Я  извлёк  данные  из  газет  северной  Мексики, а  также  из  архивных  материалов  и   работ  мексиканских  и  американских  учёных, чтобы    смонтировать  качественное  изображение  широко распространённых  военных  действий. Кроме  того, кратко  и   понятно  изложенные  мексиканские  материалы немного  говорят  о  том, почему  команчи  и  кайова  совершали  те  вещи, которые  они  совершали.   
Я    взялся  за  исследование  двойной  проблемы, включающей  мотивацию  и  политику    в  соединении  с    количеством   или  объёмом  информации, поступавшей    из  северной  Мексики,  а  также большое  количество  свидетельств, представленных с  севера  от  Рио-Гранде.   Мексиканские  представители на  протяжении  этого  периода обычно   вспоминали  об   индейцах  Южных   Равнин, когда  те  находились  в  состоянии  войны,  а  маклеры (торговцы), агенты, офицеры, представители  Техаса, дипломаты и  дорожные  путешественники, встречавшиеся  с  ними  в  дни  мира, предоставляли уникальную  информацию, дающую  понятие  о  внутреннем  устройстве  их  обществ. Я    также  полагался  на   повествования  неволи, на  несколько  замечательных  описаний  команчей, записанных  в  конце  1820-х годов, на   несколько  бесценных  аборигенных  свидетельств, и  на  важный  этнографический  материал,  собранный  среди команчей  и  кайова  в  последующие  годы. Эти  материалы  помогли  мне  понять  смысл   производящих  впечатление  имеющихся  в  наличии  сценариев  из  мексиканских  источников, и    восстановить  значительное  количество  ценных  изображений,  то  есть  тот  тип  источников, что  говорят  сами  за  себя.
 Результатом  интенсивного  тренинга  стало  ясное  понимание  бесхитростной  драмы, распространившейся  от  края  до  края  границ  геополитических  территориальных  образований, а  также  и  интеллектуальных  границ, драмы, разделившей    американское, мексиканское и  индейское  прошлое, когда  все  три  народа  в  середине  19   века  были  вовлечены   в   передел   континентальных   государственных  образований. Включив  в  себя  Техас, Соединенные   Штаты   забрали  более  половины  территории  Мексики. Война  с  Мексикой  помогла   возрастанию  мирового  влияния  Соединенных  Штатов, сделав  возможным   преобладающее  американское  присутствие  в  бассейне  Тихого  океана, и  благодаря  громадным  и  разнообразным  ресурсам  завоёванной  территории, она  посодействовала   не  подлежащему  отмене  процветанию  и  господству  Соединенных  Штатов. Критики  этого  периода должны  бы  добавить, что  война   развратила  нацию, республиканский  жизненный  принцип, и    разожгла  в  ней  неутолимый  голод  экономического   империализма. Размышляя  над последствиями  Манифеста  Дестини, один  современный   его  критик  так  сказал:  «Мы теперь  взираем  на  все  моря,   занятые  нашими  флотами;  на  наши  гарнизоны, контролирующие  наиболее  важные  торговые  зоны; на  замечательное  состояние  нашей  армии,  защищающей  наши  владения; на  наших  маклеров, ставших  самыми   богатыми; на  наших самых красноречивых  народных   трибуны (ораторы);и  на  наш   народ,  самый   развращенный   и  свободный   в  мире.  В  современном  мире определённые  решения обуславливаются  каким-нибудь  политическим  убеждением, но  с  другой  стороны,   объективным  обстоятельством  является  то, что  американский  праздник  на  мексиканской  земле  в  1848  году  способствовал  возникновению  социального  и  политического   слома  Гражданской  Войны  через  тринадцать  лет». 
 Несмотря  на  то, что   для  Мексики  последствия  её  войны  с   США  были  не  менее  важными, более  проблематично  рассуждать  о  них.  Война  способствовала     возникновению   болезненного  и продолжительного  психологического  шока, когда  любая  новая  сетка  координат  свидетельствовала  об  огромном  провале   мексиканского  национального  проекта. В  итоге, травма  нанесённая  войной  помогла   продвижению  заново  сбалансированного    национализма   в  Мексике, зарядившего  энергией   смысл  коллективной  цели.    Но  в  непродолжительном  и  промежуточном  временном  отрезке,  конфликт   лишь   способствовал  увеличению  проблем, которые   больше  десяти  лет  подпитывали   отсутствие  стабильности и  последовательность  кризиса. И  в  независимости  от  того, какие    случайные  благодеяния  произошли  от  потери  мексиканского  тождества,   они –  лишь  жалкие утешения  в   сравнении  с  теми  неисчислимыми  преимуществами, которые   мексиканские  граждане   могли, в   конечном  счете,  выжать  из  их  дальнего  севера, но  не  заимели  этого,  так  как  он  стал  американским  юго-западом.      
 Теперь  уже   едва  ли  не  недопустимо  размышлять  о  том,  на  что  сейчас  была  бы  похожа  Мексика, если  бы  она  не  потеряла  половину   своей  территории, так  как  подобное  упражнение   очень  быстро    выдвинет     много  непосредственных  суждений  о  типе  данного  человека. Тем  не  менее, крайнее  переплетение  исторических  перспектив непреложно   показывает,   что  Мексика   была  бы  совсем  другой, и  это ежегодно  подтверждается  статистикой  того, что  большие  массы  мексиканцев,  без  преувеличения,   доводят  себя  до  гибельного  состояния,  лишь  бы  только  бы  добраться  до места, которое   когда-то  являлось  их   вотчиной.
 Туземные народы, проживавшие  на  территориях, за  которые   воевали    США   и  Мексика, впоследствии, по   завершению  этой  войны  существенно  изменили  свой  образ  жизни. Команчи, навахо, апачи  и  другие,  владевшие  миллионами  акров   земли  до  американского  вторжения, через  несколько  десятилетий,  последовавших  за  Договором  Гваделупе-Идальго    были   лишены  средств  существования   и  разграничились   на  общества  в  охраняемых  резервациях. Своими  же  набегами 1830-х  и  1840-х  годов индейцы   вызвали  духов,  которые  поспособствовали  этому преобразованию.  Сокрушив  экономику  северной  Мексики, обезлюдив  её  сельскую  местность и  нанеся   огромные  повреждения   фундаменту  мексиканской  государственно-политической  системы, они  предоставили   американцам  больше  поводов  для  того, чтобы  презирать  мексиканцев  и   пренебрегать  их   притязаниями  в  Северной  Америке, тем  самым   облегчая  завоевание  и  оккупацию  севера  Мексики  в  1846-47  годах, а  также   создавая  прекрасный  повод  для  того, чтобы  придать  их  территориальным  амбициям    цивилизованную  форму. Туземные народы   были   необходимы  для  преобразования  континента.
Это   рассказ  разделённых  мнений.  Это  американская  история, мексиканская  история и  индейская  история. Для  того, чтобы  усилить  акцент  в  этой  точке и  вывести  на  авансцену неведомое, я  начну  с  поверхностного  рассмотрения  честолюбивых  замыслов  и  стремлений   господствующих  кругов, а  также  жителей  государств  из  разных  социальных  слоёв, питавших   надежды  в  исполнении  многообещающих  планов.   
  ПРОЛОГ.
 НЕПРИНУЖДЕННЫЕ  СЮЖЕТЫ.
Аарон  Барр  помог  разжиганию  стойкого  интереса   Эндрю   Джексона  к  вину  и  Техасу. В  1805  году, через  год  после  убийства   Александра   Гамилтона  в  их   печально  известной  дуэли,  и  ровно  через  месяц  после  того  как  завершил  срок   своей  службы  на  посту  вице-президента   в  канцелярии  Томаса  Джефферсона, Барр  выехал  в  Нэшвилл,   Теннеси, в  поисках    соучастия   для  тайного  сговора   по  отторжению  Флориды  и  Техаса  у  Испании. Житель  Запада  любил   Барра. Он  обладал  защищающим  статусом   теннессийского  государственника,    предположительно  продвинутый  до  такой  степени,    до    которой Гамилтон  возвысил  восточных  аристократов  над  западными  фермерами.   Смазанные  кровью  руки  Барра   закрыли  ему  вход  в  светское  общество  Нэшвилла.   Он снял  угол  у Джексона  и  его  возлюбленной  жены   Рэйчел,и  растопырил  озорные   усики  в  поисках   людей,сырьяи  денегдля   своих грандиозных,  но  вместе  с  тем  меняющихся  планов   в  отношении   испанцев. Эндрю  Джексон   знал  Барра  из  Вашингтона  и    был  ознакомлен  с  цивилизованным  шармом   прекрасного  вина   на одной  из его  вечеринок.   Он   был  рад  такому  бесценному  и  утончённому  гостю и  становился  сообщником  планов  Барра, взвалив   на  себя  обязанности  по  вербовке  людей  и  обеспечении  продовольствием.
Однако  он  дистанцировался  от  тайного  сговора  вскоре  после  того, как  прокатились  слухи,что  прежний  вице-президент  собрался  захватить  Новый  Орлеан, а  также  испанские  территории. Тем  не  менее, Джексон  так  и  не  смог  никогда  позабыть  вкус  его  прекрасного  вина. В  последующие  годы, его   дворец  в  Теннеси, - Эрмитаж, -  был  известен  как   средоточие  вина  на  западе, и  после  выбора  его  президентом  в  1828  году, Джексон   обустроил  винную  комнату  в  подвале  под  государственной  столовой  в  Белом   доме.   Он  также  никогда  не  терял  свой  интерес  и  к  Техасу, и   нечто  удивительным  являлось  то, что  он   своей  рукой  разливал  вино, когда  13   августа  1829  года вызвал  к  себе  в  канцелярию  госсекретаря  Мартина  Ван  Бюрена  и  Энтони  Батлера, чтобы  те   оказали  ему  содействие    в  деле  приобретения  Техаса  у  Мексики. В  предшествующие  годы  Джексон   являлся    опекуном  Батлеру  и  его   родным  братьям  и  сёстрам  после  того, как  умер  их  отец. Теперь  же, выросший  подопечный  разделил  со  своим  покровителем  страсть  к  обладанию  западной  территорией   и   укрепился  в  неуважении  в  отношении  испанцев,   которые  долгое  время  являлись  препятствием  для  американских  граждан  в  её   приобретении. В   то  время, лишь  несколько  человек   знали  что-либо   о Техасе,  и  Батлер  на  этом  совещании   представил  своё  грамотное  мнение. Трио   приступило  к  работе, говоря  на  тему, что  они  хотят  приобрести  у  Мексики? почему  они  возжелали  этого? и  как  этого  достичь? Или  правильнее: как  это   примкнуть   при  помощи  военной  силы.
 БОЛЕЕ  ДВАДЦАТИ  ФЛОРИД:  СОБЛАЗН  ТЕХАСОМ.
  Как  и  многие  другие  люди  с  запада, Джексон  придерживался  мнения, что   США   с   давних  пор  претендуют  на  Техас. В   1685  году французский исследователь    Рене-Роберт  Кавальер    Сир  де  Ла  Салль  потерпел    кораблекрушение  у   побережья  Техаса  и   покинул  несколько  ветхих  построек ,  чтобы  не  быть  съеденным    своими  оголодавшими  людьми. Тревога, вызванная  присутствием  Ла  Салля, подтолкнула   Испанию  к  тому, чтобы  в  конце  17-го  и  в  начале  18-го  столетий  основать  миссии  и  поселения  в  Техасе,  и   к  моменту,  когда  Джексон    проводил  своё  совещание, некоторым  миссиям  и  поселения  было  более  ста  лет. Тем  не  менее,  как  и  Джефферсон  до  него,  Джексон   настаивал на  том, что  Ла  Салль  предоставил  верховенство  для  Франции  в  её  притязаниях  на  Техас  и что  теперь  США  приобрели  это    через  Louisiana  Purchase – Покупку   Луизианы.  Испания  считала  подобный  аргумент  абсурдным, но  правительство  США  зацепилось  за  то, что   он  было  обусловлен   и  скреплён   подписью  в  договоре  Адамса-Ониса  в  1819  году.  Джон   Квинси   Адамс  обсудил  соглашения   в  рамках  его  компетенции  как  госсекретаря  Джеймса  Монро  и  считал  этот  договор  триумфальным, так  как  он  закреплял   суверенитет   США  на   юго-востоке,  аннулировал  испанские  притязания  на    регион  Миссури  и,  наконец,    предоставлял  беспрекословный  доступ    к  Тихому  океану  по  суше.
Эндрю  «Старый  Хикори» Джексон    с  самого  начала  одобрял  этот  договор, и  это неудивительно, так  как  он  сделал  больше  чем  кто-либо   другой   для  того, чтобы   проложить   наземный   путь. Ещё  до  своего  фиаско  с  Барром,   Джексон   мечтал  о  приобретении  для   США  всей  испанской  Флориды (разделённой  на   восточную  и  западную части,  примерно  в  границах  современной   Флориды    и  береговой  линии   Алабамы, соответственно)  и  навсегда  изгнать  «донов»  с   юго-востока.
Во  время  войны  1812  года, Соединенные   Штаты  фактически  уже    получили  контроль   над  западной  Флоридой, однако  Джексону было  запрещено  выдвигаться  с  восточной  границы, так  как  всё  больше  и  больше  семинолов,  свободных  чернокожих  и  беглых  рабов сосредотачивались  там  после  завершения  войны. Джексон   настойчиво  утверждал, что    это  опасное  объединение  в  союз, может  быть  разрушено, если  только  территория  будет  принадлежать  Соединённым  Штатам.  Этот  аргумент  получил  силу  сцепления  с      торжественным  началом  первой    семинольской  войны   1817  года, когда  американская  милиция  уничтожила  индейский  город  севернее  флоридской  границы, а   семинолы  ответили  на  это  уничтожением    заполненной  до  отказа  американской  шлюпки  на  реке  Аппалачикола.  Военный  министр  Джон  Калхун  выдвинул  Джексона    в  командующие  военных  сил  США,  и  тот  теперь  входил  в  определённую  область, для  последующего  захвата  Флориды. «Испанское  правительство, связанное  условиями  договора, будет   удерживать  своих  индейцев   от  войны  с  нами», - так  он  рассуждал. Он  сознавал   свою  неправомочность  в  этом  деле  и,  следовательно,   был  связан    юридическими  договорённостями  стран, приводящими  количественно   их  силы  к  общему  знаменателю. Войска  Джексона    продвигались   по  Флориде, уничтожая  города  семинолов, захватывая  и   казня   Хиллис  Хаджо  и   других  выдающихся  лидеров  крик, а  затем  выдворяя  испанскую  администрацию  из  их  форта  в  Пенсаколе.
Испания  была  возмущена, естественно, и  критики  из  Вашингтона  осудили  Джексона   как  претендующего  на  титул  тирана. Герой защищал  сам  себя,  указывая  на     безжалостно  и  бессмысленно  убитых   пограничных  женщин  и  детей, чья  колыбель  была   запачкана  кровью  невинности.  Отбросив  преувеличения, Адамс  воспользовался  логикой  Джексона   в   отношении  «неиствований»   индейцев  и   справедливым  требованием  самозащиты, чтобы  убедить  своего  аналога  с  другой  стороны,  Ониса, подписать  трансконтинентальный  договор.
Таким  образом,  надёжно  защитив  Флориду,  договор  Адамса-Ониса  успешно   выполнил  одну  из    главных  задач  Джексона . Вскоре, тем  не  менее, «Старый  Хикори» объединяется  с  Томасом  Хартом  Бентоном, Генри  Клэем  и  другими  в  осуждении  Адамса  из-за  его   уступок  по  Техасу.  Эти  критики  сетовали  на  потерю  региона ,в  котором  одна  лишь   мера  площади  земли  из  конца  в  конец   была  намного  важней  для  Соединенных  Штатов,  чем  вся  территория   западнее  Скалистых  гор, и  являлась  идеальной    областью   для   производства  экспортных  продуктов, таких,    например, как  сахар и  кофе, местностью  более  ценной,  чем  двадцать  Флорид.  Из-за  возможности   лавирования благодаря    расплывчатым  формулировкам   документа, американские   адвокаты  вновь  возвратились  к  Техасу,  применяя  жизнеутверждающие  и  довольно  расчётливые   концепции    вокруг   того, - а   что  собственно  Техас  из  себя   представляет?  Джексоновский  Техас  предположительно занимал  сегодняшний восточный   Техас, часть  Миссисипского  водосборного  бассейна  и  экологически  идентичную  зону      американского  юго-востока.  Таким  путем  президент  хотел  приобрести  территорию,  распространяющуюся  далеко  на  юг  и  на  запад    в  виде  огромной   « Глуши». Река  Нуэсес  должна  была  стать  воображаемой  границей  между  США  и  Мексикой. Страсть  администрации  Джексона   к    восточному  Техасу  была  мотивирована  кругом  людей,  сцепленных  взаимной   заботой  о  полностью  согласованном  и  сбалансированном   национальном   проекте.   Если  быть  более  откровенным: Джексон  видел  самого  себя  как  борца  за  будущее  человечества. Он  верил, что  первейшей  обязанностью  федерального  правительства   должно   стать  расширение  возможностей  для  белых  американцев    в  деле  улучшения   состояния  их  образа  жизни, большей  частью  через  овладение  и  разработку  земли. Получение  Техаса  должно  было   со  всей  очевидностью  достичь  этой  цели.   Также  Джексон   желал  приобретения  Техаса  по  причинам  безопасности. Как  и  многие  другие  общественные  деятели, он  считал  Европу, и  особенно  Англию, угрозой  для   США, и  смотрел  на   мексиканский  Техас  как  на слабое  место,  из  которого   противник, возможно,  даже  объединившись  с  индейцами, может  угрожать  долине   Миссисипи. Кроме   этого, отсутствие  нормальной  границы  между  Мексикой  и   США, обозначенной  любезным  Батлером   в  дикой  местности  и  охватывающей  со  всех  сторон  Нуэсес, привело  бы   позже  обе  республики  к  недоразумениям. Согласно  этой  логике, Соединенным   Штатам  был  необходим  Техас для  того, чтобы  гарантировать  в  будущем  гармоничные   отношения  с  Мексикой.   
 Третьим  разумным  обоснованием  для  Джексона   в  деле  получения  Техаса  были  его  убеждения  насчёт  тех,  кто  наносил  вред,  и  чувствуя  себя  при  этом  хорошо, не  являлся  частью  республики. Большая  часть  приносящих  республике  зло  индейцев  не  принадлежала  ей, и    Джексон   был  очень  заинтересован  в  том,  чтобы  десятки  тысяч  индейцев, смирно  проживающих  восточнее  Миссисипи, пожелали  переместиться  куда-либо  в  те  области. Президент  лично  вдохновлял  предыдущие  исходы  индейцев, когда  он  и  его  люди  разгромили  Красные  Палки племени  крик   в  сражении  при  Хорсшу-Бенд  в  1814  году, и  впоследствии  вынудил  крик  отдать   половину  своей  территории. Последующие  кампании  против  семинолов  и  принудительные  соглашения  с  аборигенными  племенами  на  востоке  Северной  Америки  довели  до  сознания  индейских   масс  то, что  свои  дома  нужно  покинуть  навсегда.   В  1820-х годах  множество  индейцев  шауни,  делавары, кикапу, крики, чероки, чокто  и   чикасо   переместились  на  запад  от  Миссисипи. Некоторые  из  них  даже  иммигрировали  в  испанский, позднее  мексиканский  Техас. В  1825  году  добровольный  исход  шёл  полным  ходом,  и  федеральное  правительство  образовало  Индейскую  территорию, где  беженцы  с  востока, как  предполагалось, должны  были  наслаждаться    вечным  убежищем  от  ненасытного  аппетита  американцев  к  земле.
В  несколько  первых  месяцев  своего  президентского  срока,   Джексон   понял, что  удаление  столкнётся  с   проблемами. Переселённые  семьи  оказались  втянуты  в  конфликты  с  западными  индейцами: с  осейджами   и  пауни  прерий, и  с  вичитами южных  равнин. Джексон  имел  причины  для  того, чтобы  вмешаться, так  как  негатив,  поступающий  с  Индейской  территории, мог  с  большой  долей  вероятности  разубедить  индейцев  в  их  переселении  на  запад. 
И  в  самом  деле, двуязычная  газета  “Cherokee  Phoenix” ,   передовицы  которой  были  против  добровольного  исхода, начали  печатать  взволнованные  сообщения  о  нападениях  индейцев  равнин  словно  специально  для  того, чтобы  отбить  охоту эмигрировать  у  большей  части  чероки. С увенчавшимся  успехом  полным  удалением (Джексон    разработал   для  Конгресса  в  декабре, - «Билль (законопроект)  об  Индейском  удалении, и  приобретение  Техаса  помогло  бы  разрешить  две  проблемы. Оно  могло  бы  включить  несколько  окраинных  областей, пригодных  для  аборигенных   эмигрантов.  Однако более  важным  было  то, что   США, овладев   Техасом,    смогли  бы   более  эффективно   управлять    конфликтами   между  западными  и  иммигрирующими  индейцами.
 По  мнению  Джексона,   Техасу  недоставало  неэтичных  людей,   очень  напористых  и  при  этом    с  уважением  относящихся  к  правам  окружающих  их  людей. В  1821  году, ровно   за  месяц  до  потери  своих  континентальных  владений  в  угоду  независимости  Латинской  Америки, испанская  администрация  одобрила  прошение  Мойсеса  Остина  из   Миссури  в  отношении  того, чтобы  переселить  триста  североамериканских  семей  в  Техас. Представители  власти  в  только  что  получившей  независимость  Мексике, распространили  это одобрение  на   его  сына  Стивена  Остина, ставшего  преемником  своего  отца после  его  смерти. Остин и  большинство  других  ранних  иммигрантов под  любым  незначительным  предлогом   стремились  к  тому, чтобы  извлечь для  себя  максимальную  выгоду, обращаясь   при  этом в католичество,  осваивая  испанский  язык и   избирая  мексиканское  гражданство. То, что  начиналось  как стекание  каплями  или  струйками, превратилось  в  ливень  во  время президентского  правления Джексона,  и  легко  проследить,  почему  это  происходило. На  протяжении  1820-х   годов  при  любом  представившемся  случае   амбициозные  люди  из  Вашингтона   говорили, что  мексиканский  Техас  является  более   джексоновским. Находясь  как  бы  выше  всего  этого,  мексиканский  Техас  предлагал  дешёвую  землю. Коауила-Техасский  закон   от  1825  года  о  заселении (две  провинции   согласно  ему  были  объединены  в  один  штат)  закреплял   за  каждой  иммигрантской  семьёй  почти  по  4500  акров   пастбищ  и  по  177  акров  пашни,  и  всё  это  при  символической  стоимости  услуг  и  без  любых   выплат   в  течение  четырёх  первых  лет. Кроме  этого, финансовая  паника  1819  года  разорила  семьи   по  всему  западу   США, и  Техас  представлял собой  прибежище    для  беглецов  от  устойчивого  роста  налогов, от ненасытных  банкиров  и   тюремных    дебиторов.
Джексон, несомненно,  знал   об  этом. И  вскоре  после  занятия  президентской  канцелярии (возможно,  перед  его  совещанием  с  Батлером  и  Ван  Бюреном), он  быстро  и  небрежно  нацарапал   текст  своего  меморандума,   в  котором   сконцентрировал  внимание  на   «изменении неправильности  очертаний  пограничных  рубежей  между  США  и  Мексикой, производящих  впечатление на тех  наших  граждан,   которые   прибились  к  этой  провинции». Тон  был  выдержан  в  инструктивном  порядке.  Даже  в    сноске  он,  не  изменяя  себе,  утверждал, что  англоговорящие  в  Техасе   «равняются  преданно  скорее  на  американцев, чем  являются   восторженными  эмигрантами  в  поисках лучшей  жизненной  доли  под  чужим  флагом». В  доказательство  этого, через  месяц  после   встречи  с   Джексоном, Остин  выразил   своё  мнение   насчет  того, что «Соединенные  Штаты  может  постигнуть  величайшее  несчастье, если они  в  ближайшее  время  не  предъявят  свои  права  на  Техас». Всё  равно,  мстя   за  что-либо  или  нет, но  Джексон  требовал  возвращения  Остина  (под  юрисдикцию  США) и  других.  Таким  образом,   президент  считал, что   отвоевав  Техас, он до  предела  увеличит   благоприятность  перспектив  в  возможной  деятельности  белых  людей, делая,  тем  самым,  прививку  Соединенным  Штатам  против   британских  злокозней  и  перед  лицом  будущих  конфликтов  с  Мексикой,  а  также  продвигая  свой  замысел  по  выдворению  индейцев  из  республики  и  возвращая  добропорядочных  американцев  из-под  томления   чужеродного  правления. Сохранялась  лишь  проблема  в  том, как  убедить  Мексику  продать  Техас.   
Я ВРЯД  ЛИ  КОГДА  ПОЙМУ  ИСПАНЦЕВ: СЕКРЕТ ДЖЕКСОНА.
Ван  Бюрен  и  Батлер  помогли  Джексону   определиться  в  выборе  взаимодействующих  друг  с  другом   комплексов  мер, раскачивающих  маятник   неприятностей    для  Мексики, играющих  на  её  проблемахи  являющихся  предметом  подкупа  для  её  лидеров. В  кулуарах, озабоченно  волнуясь, американский   представитель  должен  был  бы  отметить  неотвратимость мятежа  жителей  колонии  в  Техасе. Но на  самом  деле, американские  поселенцы  уже  пытались   поднять  восстание  в  Техасе  в  конце  1826  года, которое  было  безрезультатным  и  вызвало  недовольство  колониальных  агентов (так  называемых   эмпресарио), приводящих  в  пример  реакцию  Эдвардса   Хайдена  на  запрет  по  выдаче  ему  дотаций, в  результате  чего  большая  часть  Техаса  была  переименована  в  республику  Фредония. Эдвардс   привлёк  известного  спекулянта    с  долью  черокской  крови,  и  уверил  его, что  массы  недовольных  американцев  и  иммигрантов  чероки  «способны   качнуть   это  правительство  к   своему  очагу». Смелый  разговор, но  в  действительности  случилось  так, что  ни  один  человек  не  получил  удовольствия  от  их  аргументации. Остин  осудил   план  Эдвардса   и  его  «противоестественный  и  убийственный  союз  с  индейцами», и   в  начале  1827  года  все  подвижки  в  этом  деле  сошли  на  «нет»,   а   вскоре  на  сцену действий  вышли   мексиканские  силы.  Фредония   показалась  безрассудной, даже  потешной  забавой, однако  она  сумела  всколыхнуть  американских  колониальных  жителей. Джексон   мог  теперь даже  поспорить, что  более  серьёзное  восстание  является только  вопросом  времени. Сокращение выплат  могло  бы  предохранить  Мексику  от  незавидной  участи, ведь  само  собой  разумеющимся  последствием  восстания  стало  бы  дальнейшее  осложнение   её  отношений  с    США. Кроме  этого, Джексон   и  его  компаньоны  учитывали,    что  в  данный  момент  Мексика   подвергается  вредному  воздействию  испанских  сил, предназначавшегося   для   отвоевания  назад  прежних  колоний. По-прежнему  не  признавая   независимость  Мексики, сохраняя  при  этом удивительную  выдержку,  испанское  руководство  высадило в  июле  около  трёх  с  половиной  тысяч  человек  возле  порта  Тампико, и  если  бы  не  неординарность  происходящего,  их  могли  встретить  как  избавителей. На  момент совещания  Джексона по  Техасу, итог   этой  кампании   еще  не  был известен.Так, оригинально  истолковав  свои  задачи,  находясь  при  этом  под  влиянием  доктрины  Монро, Джексон сделал  выводы  насчёт  того, что  эта  угроза  должна  подтолкнуть  Мексику  к  тому, чтобы   приветствовать   скорое   вливание  долларовых  масс, вырученных  от  продажи  Техаса.
 Наконец, если  предстоящий  мятеж  или  крайне  бедственное  положение  её  подданых  не  мотивирует  продажу, этому   поспособствует  личное  вознаграждение. Джексон   направил  свои   помыслы  в  те  отдалённые  дни, когда  он  имел  дело  с  испанцами  во  Флориде.   «Вряд  ли  я  знал  когда-либо  испанца, который  не  являлся  бы  рабом  собственной  алчности», - позже  писал  он  Батлеру, - «и    не  исключено, что  подобную   слабость  в  этом  случае  можно  использовать для  полезного  взаимодействия».  Таким  образом,  президент, а   позже и его  сторонники, выразили своё  потрясение  таким   неподобающим   управлением, а  Батлер  разумно  использовал   это  замечание как  инструкцию  в  деле  подкупа  мексиканских  представителей  власти, и   воодушевлённо  накарябал  на  обратной  стороне  письма: «Генерал  Джексон - замечательный  разъяснитель…».
После  того, как  совещание  было  завершено, и  Джексон   отпустил  двоих  своих  поверенных, министру   Ван  Бюрену  снизошло   написать  коварные  инструкции  в  письме  для  посла   США  в  Мексике Джоэла  Пойнсетта. Когда  он  творил  это  послание, то  добавил  аргумент, казавшийся  правильным, и  проигнорированный  на  совещании:  «Если  бы  Соединенные  Штаты  завладели Техасом, они принесли  бы  Мексике  пользу  тем, что  подчинили  бы  команчей». Эта  тактика  была  не  нова. Четырьмя  годами  ранее, президент  Джон Квинси  Адамс  пытался  купить  Техас, и  его  госсекретарь   Генри  Клэй  спешно  привёл  тот  же  самый  аргумент. Версия  Ван  Бюрена имела  более  обманчивую  внешность благодаря  письму,  полученному  им  недавно  от  Пойнсетта. Содержащиеся  в  нём  разделы  сообщали, что   известный  генерал  написал   представителям  власти  в  городе  Мехико  насчёт   печального  состояния   техасской   оборонительной  системы. Ван  Бюрен  переработал  генеральское  беспокойство  в  инструкции, которые  он  выслал  Пойнсетту  в  конце  августа. «Индейцы  команчи», - отметил  министр, -  «многочисленное  и  отважное  племя, которое  довольно  продолжительное  время  является  бичом  Техаса. Они  неоднократно  сметали  каждое  наименование  домашнего  скота   у  их  владельцев, и  убивали  жителей  Сан-Антонио   в  местах  общего  пользования   и в  общественных  городских  кварталах».   
Такого  рода   попытки  по  расшатыванию  оборонительной  системы  Мексики  вынуждали  её  поддерживать  дорогостоящее, но  в  итоге   безрезультатное  военное  присутствие  в  регионе. «Сообщается,  что   солдатам   причиняется  ущерб, потому что  у  дикарей  имеются  ружья,   и  офицеры  откровенно  признаются, что  ничего  не  могут  с  этим  поделать». Министр  утверждал, что « индейцы  уже  давным-давно  перестали  нападать  на   вновь  прибывших  американцев  из-за  того,  что  в  отличие  от  мексиканцев, американцы  неизменно  наказывают  индейских  налётчиков». На  самом  деле, у  локализованных  мексиканцев  росло  подозрение  в  том, что,  по  их  предположению: «наслаждение  американцев  общественным  спокойствием  обусловлено    исключительно  за  счёт  отваги, смелости,  деловитости  и  нечестными  соглашениями  с  индейцами, что отличает  наших  людей  на  границе».  «Передача  Техаса», - решает  он, - «освободит   мексиканцев  не  только  от  этого  ложно  представленного,  дорогостоящего и  нескончаемого  военного   обязательства, но  и   вклинит  США  между  индейцами  и  их  восточной  границей, тем  самым, обеспечивая  защитой  их  собственную  территорию».  Министр  излишне  самонадеянно  верил  в  успех  дела. Рождённый  через  месяц  после  того, как  его  страна  получила  независимость  от  Великобритании,  Ван Бюрен   взрослел, внимательно  наблюдая (на  расстоянии) за  тем, как  Соединенные   Штаты  сокрушили  в  войне  и  переместили   туземные  племена  через  полконтинента. Этот  результат   получил  возможность  достаточно  закрепиться, и,  не  являясь  неизбежностью, предвкушал  запаздывающий  1829  год  с  величайшим  американским   истребителем  индейцев  в  Белом  доме, искусно  изготовившим  полномасштабный  план  по  их  удалению   на  запад  от  Миссисипи. Благоприятный  исход  легко  мог  быть  считан  с  прошлого. И  на  самом  деле, ещё  будучи  ребёнком,  Ван  Бюрен  мог  слышать  о  колоссальных  бедствиях  в  его  стране. Когда  ему  было  семь  лет, индейцы  майами  и  шауни   принудили   бригадного  генерала  Джозию  Хармара  к   позорному  отступлению  из   Майами-Форкс  на  Северо-Западной  территории. Годом  позже, великолепный  предводитель  майами  Маленькая  Черепаха  уничтожил  шестьсот  американских  солдат, находившихся  под  командованием  генерал-майора  Артура  Сент-Клэра, потерявшего двадцать  одного  человека  из  собственного  окружения.  В  1794  году  американские  военные  силы,  наконец,  одержали  вымученную  победу  над  индейцами  региона  в  битве  у  Поваленных  Лесов (Battle  of  Fallen  Timbers, в  современном  Огайо),  таким  образом,  присваивая большую  часть  Северо-Запада  для  американских  поселений. 
Однако  в  то же  самое  время, американцы  в  Теннесси  и  Кентукки  втягивались  в  кровопролитную   вражду  с  юго-восточными  индейцами,  при  этом  осознавая, что  федеральное   правительство  из-за  невозможности  или  из-за  нежелания, не  может  уберечь  их  от  дикарей. На  самом  деле, провал  Вашингтона в защите  южан, когда те покусились  на  индейские  земли, подтолкнул  многих   южных   жителей  на  неосторожные  высказывания о выходе  из  Союза  и   поиске  расположения  у  Испании, или  в  качестве  альтернативы  у  Англии. «Эта  страна  приходит   в  упадок,  жалобно  стеная, как  это  уже  было в 1794  году, и  если  Конгресс  не  предоставит  больше   боеприпасов  и  покровительства, то страна  распадется  или  будет искать  защиту  где-то  в иных  инстанциях, нежели  сейчас».  Это  было  высказано  (в   конгрессе) амбициозными  нетерпеливым  молодым   юристом  по  имени  Эндрю   Джексон.
Даже  в  войне  1812  года  конфликт  был   повёрнут Джексоном  с   «изысканной  пограничной   жёсткостью,  с двусмысленной  благосклонностью,   возвышающей  патриота  его  возраста», и    это,  по   общему  мнению,  торжественно  узаконило  американский  триумф  и  поражение   туземных  племён, а  также   беспристрастно   на   тот  момент    изменило   обстановку, а  незначительно  превышенные  в  количественном  отношении   победы  поменяли   хрупкость  американского  верховенства  над  аборигенными   народами».
В  начале  войны  предводители  милиции  из  Теннесси, Алабамы  и  Миссисипи   провели  успешные  кампании  против  городов  Красных  Палок  крик, однако  к  концу  1813 года  люди  начали  их  покидать. Оголодавшие, усталые, беспокоящиеся  о  своих  семьях  и  их  интересах, и  убеждённые  в  том, что  они исполнили  свой  долг, ополченцы     дезертировали  с  юга  толпами. В  начале  января, побагровевший  от злости  Джексон  разбирался  в  форте  Стротер   с  группой   жалобщиков,  численностью  приблизительно  в  150  человек. Подчинением   Красных  Палок, Эндрю Джексон придал новых  красок  в  значительно  ограниченный  иллюстративный  материал в  истории  Теннесси.  Но  если  говорить  откровенно, имевшие  место  события  не  разубедили  Испанию  и  Англию  в   активизации собственной  деятельности  по  поддержанию  их  аборигенных  союзников  на  юге  и  севере. Хиллис  Хаджо,Текумсе и  Тенскватава  могли  последовательно  производить  их  передвижения, защищая свои  права  на  землю  и  автономию. Такая  победа, даже  временная, способна  была  разрушить  Союз  и  восстановить  европейскую  мощь  на  континенте, убедив  пограничных  американских  жителей, главным  образом  на  юге, что  нерасторопное   правительство   США  не  может  защищать  их  интересы, и  что  им  и  в  самом  деле  необходимо  искать   защиту  в  «некоторых  других  инстанциях, а  не  в  тех,   которые  предоставляют  её   сейчас».
Другими  словами, Ван  Бюрен  рефлекторно  отображал  собственную  точку  зрения  на  свою  страну, её  уязвимость, усиливающееся  напряжение  в  противостоянии  с  индейцами  в  течение  первых  десятилетий  после  получения  независимости, и он  мог  даже  выражать  некоторое  сочувствие Мексике  из-за  её  проблем  с  команчами.  В   конце  концов,  Мексика  уже  восемь  лет  была  независимой страной, когда  министр  засел  за  написание  своего  послания. Через  восемь  лет  после  завоевания  Америкой  независимости, Маленькая  Черепаха   устроил  резню   солдатам  Соединенных  Штатов,   укладывая  их  в  кучи,  и придавая  изящную  форму  красным   от  ярости   щекам   Вашингтона.  И  когда  Ван  Бюрен   горбился   над  своим   посланием,   его   республика    ещё  не  совсем  продуктивно  использовала   для  путешествий  свои  дороги, ведущие  к  конечному  пункту  назначения. Что  имело  значение, так  это  то, что  Джексон   в  1814  году  получил  свои  пополнения  и отправил  их  в   Изгиб  Подковы (Horseshoe  Bend), где   он  лихо  насытил  свою  месть, убивая,  возможно,  до  850  индейцев. Его  солдаты  помогали  ему  в  ведении  учёта, отрезая  у  мёртвых  носы. Британские  силы  потерпели  неудачу  вместе  с  их  индейскими  союзниками  на  поле  боя  на  севере,  а кентуккийский  ополченец  застрелил  Текумсе,  и  оставил  его  тело  искателям трофеев, которые  нарезали  полос  из  его «с  золотистым  отливом  содранной  шкуры», чтобы  использовать  их  в  качестве  сувениров  и  для  правки  бритв. 
Вне  зависимости  от  того, какие  неоднозначные  последствия  имела  война  в  межнациональных  отношениях, Ван  Бюрен  и  другие, ему  подобные,  обращали  внимание  американцев  на  то, что  они   отныне   могут  непринуждённо  отдыхать   в  понимании  того,  что  прежняя  граница  больше  не  будет  подвергаться  аномальным  унижениям, и на то, что  аборигенные  народы  востока  Северной  Америки, являвшиеся  «своими  индейцами», не  повторят  того, к  чему  они  так  упорно  стремились. В  течение  ряда  лет  после  окончания  войны  1812  года, это  понимание  упрочивалось  ведением  переговоров,   растущим  числом  договоров  по  уступке  земель  и   убеждением  всё  большего  и  большего  количества  индейцев  в  том, что  они  должны перемещаться  на  запад, - род  занятий,  в  котором  Джексон  и  его  помощники   занимали  ведущие  роли. Когда-то  страшного  и  ужасного  противника, прославленный  исследователь   Уильям  Кларк  лицезрел  в  1825  году. Он  видел  разрушенную  мощь   восточных  индейцев, их  сломленный  военный  дух, и «лично  погрузился  в  предметы  жалости  и  соболезнования». Когда  Джексон  занял  Белый  дом, именно такой  исход представлялся   неизбежным  для   многих  американцев. На  протяжении  всей  своей  жизни,  Ван  Бюрен  наблюдал,  как его  соотечественники  побеждают  и  лишают  собственности  самые  сильные  аборигенные  народы  на  востоке  Северной  Америки. С  какой  стати  команчи  должны  были чем-то  отличаться от  них?   
Воображаемые  господства: Запоздалое  прозрение  Бурбон. 
Ван  Бюрен  немногое  знал  о  Техасе, ещё  меньше  о  мексиканцах, и  совсем  ничего  о  команчах. Он  продвигался  на  ощупь. Однако,  когда  он   увязывал  воедино  собственные  республиканские  территориальные проекты  с  проблемами  Мексики  в  отношении  независимых  индейцев, это  больно  ударяло  по  его хладнокровию. Более  чем  два  столетия администрация  Новой  Испании терпеливо  сносила   существенную    путаницу, затраты  и  затруднения  в  попытках  защитить  свои  северные  анклавы,  находившиеся    посередине   массы  непобедимых  индейцев. Затруднительность  положения  министр  относил  к  подвигу, имеющему  место  продолжительное  время  в    процессе   созидания.  По  всей  территории  Америк, европейское   могущество   в  деле  расширения  империи  опиралось  на    частные  амбиции   своих  субъектов (граждан). Следовательно, испанское  могущество скакнуло  на  север  из  сокрушённой  столицы  атцеков, чтобы   господствовать  там,  и  зачастую порабощать  индейцев, открывать  серебряные  шахты  и основывать  поселения, продвигаясь  всё  дальше  и  дальше на  север. Серебро  вкладывалось   в   предприятия, ранчо, работорговлю, армии, и  поддерживало  энергию  в  войне, что  в  соединении  с  постоянными  эпидемиями  привело  к  крушению  множества  аборигенных  обществ, а   выживших  заставило  с  недоверием  относиться  к  «колониальному  пакту»(соглашению). Десятилетиями  и  столетиями  колониальные  нормы  северной  Новой  Испании  подвергали  глубокому  преобразованию в  регионе   аборигенные  народы,  уменьшающиеся    в  числе,  спасающиеся   бегством, покоряющиеся или  ассимилирующиеся, а   вновь  прибывшие  замещали  их. Немаловажно  то, что   корона  убеждала  тысячи  индейцев  из  центральной  Мексики  переселяться  на  север, в  новые  шахты, ранчо и  города. Эти  тласкаланцы, тарасканцы, отоми  и  другие, объединялись   с  постоянно  растущим  населением  с  испанской родословной, с  порабощёнными  и  свободными  африканцами, и  другими  мигрантами смешанного  происхождения. В  итоге    провинции Сонора, Новая  Бискайя (включавшая  современный  штат  Дуранго, большую  часть  Чиуауа  и  часть  Коауилы),  Новый  Леон  и  Новый   Сантандер  (современный  штат Тамаулипас) быстро  развивались. Они  обладали  в  высшей  степени  разношёрстным  населением. От  края  до  края  этого  огромного   пространства,  люди  смешанного  индейско-африканского  и  индейско-европейского  происхождения  господствовали  в  последний  колониальный  период, являясь  преемниками  автохтонных  индейцев  региона, аборигенных  народов   из  других  областей Мексики, полнокровных  испанцев и  сравнительно  небольшого  числа  африканцев. Покорение  автохтонного  населения, развитие  горнодобывающей  и  скотоводческой  экономики, и   возвышение     смешанного  общества,  - всё  это в  совокупности   свидетельствовало   в  пользу  испанского  потенциала  в  деле  преобразования  Нового  Света. 
 Когда  корона  продвинулась  на  крайний  север  шахтёрского  пограничья, которое  сегодня  является  американским   юго-западом, то  столкнулась  с  местами,  сокрушившими   европейские  амбиции. На  северо-западе  региона  испанцы  обнаружили  пустыни  и  безводные  труднопроходимые  горы, а  на  северо-востоке  бесконечные  луга, и  во  всех  направлениях   подвижных  туземных  людей, которые   освоили  эти  засушливые пространства, а  затем  и  испанскую  лошадь, что  давало  им  тактическое  преимущество. Испании  удалось  колонизовать пребывающие  на  одном  месте  деревни  пуэбло  в  верховьях  Рио-Гранде, и  основать  миссии  и  даже  скромные  гражданские  поселения  в  Техасе, и  в  меньшей  степени  на  территории  современной   Аризоны. Эти  сохранившиеся  островки  королевского  могущества  были  удалены  друг  от  друга  и  окружены  опасностями. Обескураженные  испанскими  рейдами  за  рабами, отчуждаемые  от  их  привычной  торговли  с  теперь  колонизированными  и  уменьшенными  численно  пуэбло, подвижные  атапаски, которых  испанцы  начали  называть «апачис»  и  «апачис   дель  наваху»  (нава хо) стали искусными налётчиками,   способствуя    ограничению  испанского  господства. Огромное  аборигенное  население  разрабатывало  ресурсы,  и  в  значительном  количестве  их  экспортировало, не  давая  угаснуть  индивидуальным  стремлениям  и   поддерживая  интерес  к  инвестициям,  но  огромные  пространства  северной  территории,  на  которую  Испания  предъявляла  права, оставались  невосприимчивыми   к  испанскому  завоеванию.
Крушение  планов  и  надежд  Испании  на  крайнем  севере  являлось  не  просто  неприятностью, утомляющей  империю, или   рассеяностью,  связанную  с  действиями  в  других  областях. Даже  в  излишне  доверительной  окружающей  обстановке  1820-х  годов  в  Соединенных  Штатах, представления  и  мысленные  образы  были  лишены  постоянства,  а  амбиции  рушились  ещё  до  вступления  в  безводный  запад. Американцы,  переселяющиеся  за  Аппалачи, продолжительное  время  использовали  лес  как  мерку  сельскохозяйственной  перспективы  на  будущее, неотделимую  от  нового  окружающего  пейзажа,  поэтому  почти  совсем  не    удивительно,    что  они   с  таким  пессимистичным  почтением  восприняли  Великие  Равнины.  Опубликованное  в  1810  году  описание  Зебулоном  Монтгомери  Пайком   его  путешествия  через  север  Новой  Испании, дало  информацию  о  регионе,   как  о   ценном  в   плане  коммерческих  перспектив, однако  совершенно  непригодном   для  ведения  сельского  хозяйства, а  значит, неподходящего  для  американского  образа  жизни.  Это  представление  казалось  удобным  оправданием.  Но  Пайку, этому  сдержанному  чужестранцу, почти  безлесные  просторы  представлялись  как  гарантия  «трансформация  Союза», которая  воспрепятствует  наступлению  губительных  последствий  от  нехватки  ресурсов. Стивен Лонг, исследовавший  местность  западнее  Миссисипив  1818-19  годах, размышлял  приблизительно так  же, и при  этом назвал  регион  «Большой  Американской  Пустыней». Авторы, как   возвышенные, так  и   не  очень, включая  таких  светил,  как  Джеймс  Фенимор  Купер  и  Вашингтон  Ирвинг, разделили  страсть    Джексона   к  относительно  обеспеченному  влагой  восточному  Техасу, перекликающуюся  с  их   воззрениями. Однако! В  девятнадцатом  столетии  большинство  американцев  считали, что, пожалуй, неприемлемо  и, разумеется,  нежелательно  продолжать  расширяться  на  безводный  и  бесплодный  запад. В  этом  свете  (аспекте) скромные  достижения Новой  Испании  на   принадлежащем  им  засушливом  севере  казались  вполне  впечатляющими, и  даже  дерзкими.  Однако  этот  внешний  лоск  был  заправлен   больше  топливом  страстных  желаний,  нежели  прагматичными амбициями.  Корона  утверждала  расходы,  но  пренебрегала  при  этом  поддержкой  неприбыльных   поселений  по  причине  человеческого  фактора,  так  как  не  в  состоянии  была  осуществлять  надзор  из-за  почтения  к  другим  структурам  (сословным  принадлежностям).  Но  всё  же, отдельно  взятое  беспокойство   внесло  изменения  в  эпоху  ещё  раз. Постоянной  озабоченностью  являлось  то, что  другая  империя   могла  сблизиться  с  независимыми  индейцами и, перемещаясь,  распространиться  по  северу  Новой  Испании, завладевая   тем, что  имело  большое  значение  для  Мексики, например,  серебряными   шахтами, находившимися   в   Сакатекас  и  Чиуауа. Вначала  Франция   стала  источником  тревог, так  как   её  агенты  заключали  союзы  с  индейцами  в  большей  части  долины  Миссисипи  в  конце  семнадцатого  и  в  начале  восемнадцатого  столетий. Прагматики-реалисты  в  новоиспанской  администрации  выступали  за  то, чтобы  навсегда   оставить  бесполезную  и приносящую   неприятности  колонию  Новая  Мексика  после  того,  как  индейцы  пуэбло   организовали  опустошительное  восстание  1680  года,   уничтожив   в  итоге  сотни  испанцев  и  выгоняя  уцелевших  из  региона.  Однако   доходившая  информация  о   французской  деятельности   западнее  Миссисипи  достаточно  тревожила  испанцев  в  том  плане, чтобы  всё-таки  «обосновываться  в  Новой  Мексике, и выставлять  самих  себя  как  лордов  королевств  и  провинций».  Этому  предшествовало  сформированное  представление  о  том, что  область  присвоения  находит  для  себя   оправдательные  аргументы   в долговременной  королевской  заинтересованности  в Новой  Мексике, а  происшествие  с  Ла  Саллем  привело   в  действие  то  же  мышление  и  в  отношении Техаса.
 Испанцы   возвратились  в  начале  1690-х  годов  в  верховья  Рио-Гранде,  и  вскоре  они   они  узнали, что  их  колониальное  посягательство  неявно  повлияло  на   преобразование  аборигенных  обществ  на  западе  Северной   Америки.  Летом  1706  года  пуэбло  и  апачи  жаловались  представителям  испанской  администрации,  что  их   поселения разоряются атаками   новоявленных  (незнакомых)  конных  воинов,  которых  они  назвали«команчис», - термин, или  наименование, вероятно,  своим  происхождением  обязанное  слову  из  языка  племени  юта - «комантика»» (в  смысловом  содержании  подразумевается  как  «враг», или  буквально:  «всякий, кто  хочет  всё  время  со  мной  сражаться»). Сами  себя  они  называли «немена»,  или  люди.  Изначально жившие  небольшими  родственными  группами  в  Большом  Бассейне,  северные  шошоны  погрузились  в  культурный  и  экономический   слом  сразу  после  того,  как  они  получили  лошадей. Однажды  возникнув  на  равнинах,  команчи вытеснили   овощеводов-апачей  из  долины  Арканзаса,  и  вскоре  начали  осваивать  изобилующие  бизоном  травянистые  угодья  в  низовьях  этой   реки. Команчи  наладили   там  партнёрские  отношения  с  родственными  племенами, - всем  известные,  как  «вичитас». Вичита  были   земледельцами-охотниками,  занимавшими  стратегическую  позицию  на   Ред-Ривер  (Красная  река)  между  французскими  маклерами  Луизианы  и  индейцами  равнин.  Вооружившись  французским   огнестрельным  оружием,  команчи  и  вичита своими  активными  военными  действиями  в  течение  всего  следующего  десятилетия  вынуждали  большую  часть  апачей перемещаться   с   промысловых  земель  на  равнинах  в  береговую  пойму  Рио-Гранде,  где   стабильно  прибывающие  беженцы, чтобы  выжить,  занимались   воровством  испанских животных.  Между  тем,  непоследовательные  испанские курсы,  недостаточное   финансирование военных, торговля  рабами, теневое  хищение  госимущества  и  средств, а  также  неспровоцированные  ничем  нападения   на  индейцев, вели  к нарастанию  конфликтов. На  всём  протяжении  1760-х  годов  испанские  власти   были  полностью  погружены в разорительные  войны, - в  равной  степени,  как  с  команчами,  так  и  с  апачами. 
Все  стороны  несли  убытки.  Всего за  шесть  примерно  лет, между  1771  и  1776  годами, по  оценкам  испанских  властей, только  в  провинции  Новая  Бискайя    апачи  убили  1674  человека, 154  взяли  в  плен, захватили  более  66000  голов  крупнорогатого  скота  и  вынудили к  отказу  от  более  чем  сотни  ранчо  и  асьенд.  Между  1767  и  1777  годами,  Педро  Фермин  де  Мендинуэта,  губернатор  Новой  Мексики,  зафиксировал  106       нападений  команчей, 77  нападений  апачей  и  12 со  стороны  навахо. Совместно  эти  налёты  привели  к  пленению  94  испанцев  и  индейцев  пуэбло, и  к  смерти  382.    Налётчики  украли  так  много  лошадей, что  для   их  поиска   и  эффективного    преследования  оставалось  всего  лишь незначительное  количество животных.
Карты  того  времени   демонстрируют  отказ  от  поселений  повсеместно  в  верховьях  Рио-Гранде.  Потери  среди  независимых  индейцев  трудно  вычислить, однако  Мендинуэта    заявлял  о  сотнях  убитых  команчах  и  о  продаже  в  неволю  более  ста  команчских  женщин  и  детей. Все народы региона   имели  причины  для   стремления  к  миру.
Повышение  потерь  подвигло  к  корректировке  испанского  курса. Энергичный испанский  король  Карлос  III(1759-88)  проникся  чрезвычайным  интересом  к   своим   американским  владениям, осмыслив  связь  между  пограничной  безопасностью  и   межимперской  конкуренцией, и  ещё  в  1760-х  годах  уполномочил  отдельных  квалифицированных  подчинённых   изобрести  что-либо  в  попытке  завершения  индейских  войн. Один  из  них, Маркес  де  Руби, пропутешествовал  сухопутным  путём  семьсот  пятьдесят  миль, посетив  едва  ли  не  весь  новоиспанский  северный  фронтир. Это  путешествие  убедило  Руби, что  корона  истратила  свои  имеющие  предел  ресурсы, прилагая  силы   в  попытке  достижения окончательного  господства  на  севере, - в   местах, оспариваемых  испанцах, однако контролируемых,  в  действительности,  индейцами. Маркес  предложил   целесообразные  меры  по  сохранению существующего  на   данный   момент     новоиспанского  верховенства, и официальные  кругив  следующие  два  десятилетия  подвергли  испытанию  и  дополнили  предложениями  рекомендации  Руби.   Немаловажно  то, что  новые  инструкции централизовали  военную  власть, которая    решилась  на  принятие  более  гибкой  политики, сообразуясь  с  французским  курсом,  ставя  торговлю  над  войной  и  хитрость  над  конфронтацией. К  концу  Семилетней  войны, Испания  фактически    захватила  территориальные  владения  Франции   в  Луизиане, западнее  Миссисипи. Это  проходило  помимо   англо-американских  посягательств  и  сводило  к  минимуму  возможность  будущей  войны  с  Англией. Переуступка   дала   возможность  испанским  официальным  кругам  наглядно  посмотреть, что  значит  французское  взаимодействие  с  аборигенными  народами  Северной  Америки, и  вдохновила  новое  поколение высокопоставленных   чиновников  на  изменение  курса.
Французское  влияние  особо  сильное  выражение  получило в  1786  году, с  опубликованием   «Инструкции  по  Руководству  Внутренними  Провинциями  Новой  Испании»  от  вице-короля   Бернардо  де  Гальвеса. В  прошлом  управляющий  Луизианы, и   человек  имеющий  опыт  общения    с  воинственными  пограничными  апачами, Гальвес   указывал  искать  расположения  у  индейцев  через  подарки, дипломатию и  торговлю:    «Моё   намерение, - организация  с  индейцами  торговли, которая   притянет  их  к  нам, которая  их  заинтересует, и  которая   в  приуроченный  час  поставит  их  под  нашу  зависимость». С  другой  стороны, вице-король  указывал  пограничным властям  продолжать  ведение  борьбы  против  тех,  кто  отвергает   мольбы  и    принимает   сторону  определённых  аборигенных  обществ  против  остальных: «Я  уверен, что   суть, берущая   верх  в  ментальности  язычника, обязывает  их  уничтожать  друг  друга. Как  только  дикари, не  идущие  на  компромисс,  начнут  искать  временного  облегчения  от   атак, они  должны   получать  прощение, чтобы  в  дальнейшем  становиться  зависимыми  через  подарки,  такие,  например, как   низкого  качества  огнестрельное  оружие, - в  надеждах, что  их  мастерство  в  обращении  с  луком  и  стрелами  должно  снизиться  и  что  нужда  в  боеприпасах  и  ремонте оружия должна держать  индейцев  в  послушании…».    
 Преобразования  вице-короля  были  хорошо  просчитаны, так  как   также  по-новому  переосмысливалось  общественное  положение   отдалённых    севернее  команчей.  В  1779  году, талантливый  преемник  губернатора   Мендинуэты, Хуан  Батиста  де  Анза, возглавил   атаку, в  которой  был  убит   инициатор  множества  смертоносных  нападений,   внушающий  благоговейный  страх  предводитель  команчей  Куэрно  Верде. Этот  вождь    отстаивал   продолжение  войны  с  испанцами,  и  его  смерть  предоставила  благоприятную  возможность  для  команчей с  иными  взглядами. Через  год  чёрная  оспа  погубила  одну  пятую, или  ровно  четверть    населения  Новой  Мексики, и   с  команчей  так же  взяла  тяжёлую  дань. Приняв  во  внимание свои убытки  от  эпидемии  и  военных  действий,  и   обсудив  потенциальные  дипломатические  и  экономические  преимущества  от  союза  с  испанцами, поборники  мира  начали  продвигать  свои  аргументы. Они  предприняли  экстраординарные  шаги  для  созыва  огромного,  разветвлённого  собрания,  и  избрали  на  нём  одного  из  своих  предводителей, - Экуэракапа, - чтобы  тот  представлял  команчей  на  мирных  переговорах  с  губернатором  Анзой.  Два  этих  лидера  подписали   мирный  договор  в  1786  году.  Восточные  команчи  подписали  аналогичный  договор  в  Сан-Антонио. Однако  мир   в  Техасе   никогда  не  был  таким  же прочным,  как  в  Новой  Мексике. Испанские  официальные  лица  пытались  поддерживать   коммерцию  в  регионе, гарантируя  при  этом  семьям  команчей  хорошее  и  уважительное  обращение, когда  они  приходили  в  поселения. Анза, а  также его   эквивалент, занимающий  аналогичный  пост  в  Техасе, чествовали  команчских  предводителей  подарками, включавшими   привозную  ткань, одеяла, одежду,  разноцветные  пелерины  (накидки  с  капюшоном), медальоны, шляпы, сигары, металлические  инструменты, трубы, свечи, сахар  и  упряжи  для  лошадей. Подобные  дары  были  необходимы  для   налаживания  взаимоотношений  и  поддержания  дипломатических  и  частных  связей  между  индейцами  и   другими  этническими  группами.  Немаловажным   было  то, что  регулярная  выдача  подарков   предусматривала  для  команчских  лидеров    получение  значительной  помощи, которую  они,  в  свою  очередь,   перераспределяли  среди  своих  родственников  и  всех  остальных  соплеменников.  В   своей  части  соглашения, команчи  согласились  помогать  испанцам  в  истреблении  апачей. Вряд  ли  это  являлось  уступкой, так  как   то  была  простимулированная  долгосрочная  программа  по  выдавливанию  апачей  с  равнин, и,  тем  самым,   был  бы  монополизирован  доступ  к  бизону  и  выход  на  рынки  Новой  Мексики   и  Техаса.  Совместно  союзникам  удалось   принудить  навахо  к  присоединению  к  этой  новоявленной  коалиции,  а  затем  все  три  группы  начали  безжалостные  кампании  против  апачей.  В 1790-х  годах  отчаявшиеся  семьи  последних  начали  искать  убежища  в  испанских  мирных  созданиях,  где  военные  власти  гарантировали  им  обеспечение  продовольствием  и  защитой,  если  они  откажутся  от   совершения  набегов.
Многие   держались  на  некотором  расстоянии, но  оставались  при  этом  сравнительно   смирными, косвенно   получая  рационы  за  счёт  родственников. Вторжения  никогда  на  всём  протяжении  севера  полностью  не   прекращались, однако   кражи  случались      намного  реже,  чем  раньше, а  похищения  людей  и  бойни  были  ещё  более  редкими. В  1780-х  годах и  далее,  Новая  Мексика  и  Техас   вступали  в  новую  эпоху  безопасности, развития  и  процветания. Та  же  самая  реальность  распространялась  в  1790-х  на  юг  провинций. Ничто  из  этого  никогда  не  произошло  бы без  предводителей  команчей, таких,  например, как  Экуэракапа, кто   видел  больше  преимуществ  от  мира  с  Новой  Испанией, чем  от  войны  с  ней. Выдающийся  команч  потратил  в  будущие  десятилетия  немалую  энергию  на   поддержание  отношений, сдерживание  своих  молодых  людей  и   сглаживание  неизбежных  в  таких  случаях  разногласий.
Между  тем, прочный  и  стабильный  мир   олицетворял  собой  экономическое  и  финансовое  процветание  для   официальных  лиц  Новой  Испании. Финансируя   безопасность  пограничья  и  его  инфраструктуру, творчески  и  гибко  мысля, центрируя  власть, относясь  с  уважением  к  своим  аборигенным  союзникам  и  обращаясь  с  ними  как  с  полноправными  группами  населения, они   в  канун  девятнадцатого  столетия  придали  пограничью   замечательный  окончательный  вид. Такое  административное  совершенное  выполнение  полностью  обязано  интуиции  Карлоса III, кто  мыслил  более  тонко, чем  другие  испанские  монархи. В  мире  соперничающих   сословий  и  смещающихся   границ, безопасность  Новой  Мексики  зависела  от  безопасности   кое-как  заселённой   северной  границы; и  безопасность  границы, в  свою  очередь, зависела  от  доброжелательных  отношений  с    истинными  господами   этой  обширной  и   труднопроходимой  местности: апачами,  навахо, вичита, и   особенно  с  команчами.  В   Северной  Америке  конкуренция  между  империями  неразрывно  была  связана  с   взаимоотношениями  с  независимыми  индейцами. 
Испания  должна  была  бы  помнить  об  этой  закономерности,  когда  фортуна  отвернулась  от  неё  в  начале  девятнадцатого  столетия. Когда  Карлос III  умер, его  слабовольный  сын  Карлос IV  взошёл  на  трон  и  вскоре  попал под  очарование   дерзких,  но при  этом  некомпетентных  советчиков.  Испания  начала,  и  быстро  проиграла  плохо  продуманную  войну  против  Республиканской  Франции, и  побеждённая  отказалась  сама  от  союза  с  Англией. Военно-морской  флот  Англии  ответил   выдворением    Испании  со  своих  американских  рынков  сбыта. В  1800  году, с   разрушенной  испанской  экономикой, Карлос IV   подчинился   давлению  со  стороны  Наполеона  Бонапарте  в  деле  возвращения  Луизианы  Франции  при  единственном   условии,  что  никогда   Наполеон    не  продаст  её  американцам. Через  четыре  года, тот  сделал  точно  всё  наоборот. Администрация  Джефферсона  начала  агрессивную  кампанию в  отношении  того, чтобы  найти  Техас  включенным  в  свои  приобретения,  и  прибывшие   вооружённые  силы    США  и  Испании  едва   не  обменялись  ударами  на   границе  Техаса  и  Луизианы.
В  1805  году, посреди  всей  этой  напряжённости, генерал  Джеймс  Уилкинсон   обратил  внимание  американского  военного  министра  на  то, что  Соединенные  Штаты  должны  бы  учитывать  команчей  в  своих  расчётах,  касающихся  Техаса. Уилкинсон   имел  немалый  вес  в  генеральской  иерархии  на  западе:  двойной  агент  для  испанской  короны, партнёр  Аарона  Барра, и  человек, который,  в  итоге,  выдал  последнего   Джефферсону, -всё  это  подразумевало, что  он   владеет  знаниями  куда  больше  других  американцев,  и  поэтому  не  нанесёт им  вреда. Он  считал, что  команчи, с  которыми  он  торговал  лошадьми  в Техасе, есть наиболее  сильная  нация  дикарей  на  этом  континенте. Генерал   утверждал, что  «в  их   власти  воспрепятствовать  нашему  маршу  в  Новую  Мексику, если   когда-либо  возникнет  необходимость  в  подобном  перемещении».  Уилкинсон    приравнивал  нынешнее  противостояние  с  Испанией  за  Техас, с  противостоянием  с  Англией  за  долину  Огайо, когда  могущественные  аборигенные  народы  контролировали  приоритетную  территорию,  находящуюся   между  двух  сфер  полномочий  (Англия  и  США).  Со  своего   взгромождения  в  Луизиане,  он   сомневался  в  том, что  Соединенные  Штаты  смогут  получить  Техас  так  же,  как  заимели  страну  Огайо: «Предстоящий  театр  военных  действий  более   протяжённый  и  обширный, и  мы   тут  слабосильны  и   слишком  удалены  для  своевременного  получения  помощи. В  то  же  время,   находящихся  там  дикарей, - десять  к  одному. Они  общеизвестны  испанцам  и  не  знакомы  нам, и   их  обычный образ  жизни кочевой, что  помещает  их  вне  нашей  способности   в  плане  их  подавления  или  хотя  бы уменьшения  напряжения…».
Это  был  здравый  и  целесообразный  совет. Испанцы  и  команчи  существенно  пострадали,  как в  течение  их  периодически  возникающих  конфликтах, так  и   с  тех  пор, когда   каждая  из  сторон  угождала  другой  значительными  уступками  во  время  и  во  имя дружбы. На   самом  деле, когда  новость об  экспедиции   Мэриуэтера  Льюиса   и  Уильяма  Кларка   произвела   не  совсем  здоровый  переполох  в  Новой    Испании, отряд  команчей   переместился    далеко  на  север  к  реке  Миссури, разузнавая  информацию  о   «Капитане  Мэрри»  для  своих  растревоженных  союзников. И  когда  они  узнали  о  том, что  Новая  Испания  в  1806  году  была  вовлечена  в  конфликт  с   Соединенными  Штатами, то  тридцать  три  их  старейшины   и  более  двухсот  воинов прибыли  в  Сан-Антонио, чтобы   заявить  повторно  о  своей  поддержке   короны.  Команчи-испанский    союз  казался  достаточно  крепким  для  того, чтобы  успешно  противостоять  давлению  Джефферсона, но
 стоило  только   подданным   короля  начать  убивать  друг  друга, положение  дел  вновь   стало  трудным  для  понимания. Безмятежная  Новая  Мексика  оставалась  фактически  незатронутой   войной  за  Независимость, однако,  поскольку    новые   рекруты  и  сырьё  могли  бы  приобретаться  в    расположенной  рядом  Луизиане,  роялисты  и  повстанцы  яростно  сражались  за  Техас. Некоторые  команчи  поначалу  держали  сторону   королевских  представителей  власти,  и  даже   в  1811  году  предприняли  кампанию  против  повстанцев  в  Коауиле. Однако  логичность  старого  альянса  быстро  развалилась, когда   опытные  пограничные  солдаты  покинули  свои  посты, чтобы  сражаться  против  или   за  восставших; когда   армейские   военачальники и  офицеры  административной  службы  перешли на  ту   сторону, с  которой,  как  им  казалось,  они  одержат  победу; и  когда    выделение  средств   на  поддержание   дипломатичных  отношений  с  индейцами  прекратилось. Отряды  команчей,  вичита  и  липан-апачей     начали  совершать  набеги  на  поселения  в  Техасе  и  Коауиле, и  пика  интенсивности  их  кампании  достигли  в  1814  и  1815   годах. Регион  стал  ещё  более  смертоносным, когда  в  1815-16  годах  в  нем  распространилась  чёрная  оспа. Согласно  имеющимся  сведениям, один  влиятельный  предводитель  утверждал, что  он  потерял  из-за  неё  четыре  тысячи   человек, но  неясно,  имел  он  ввиду  всех  команчей  или только   своё  деление.
Эпидемия  1780-81 годов,  несомненно,  содействовала  политической  консолидации  и   переориентации  на  другие  цели, что,  в  итоге,   привело  к  заключению  с   испанцами  в  этом   десятилетии  эпохального  мира.  Теперь чёрная  оспа  разрушила  и  фрагментировала  целостность  политических  взглядов команчей. Болезнь  убила  тех  их многих  деятелей,   которые  выковывали  и   приспосабливали  к  своим  условиям  испанский  мир, включая  четырёх  главных  вождей  из  Техаса. В  малый  интервал  времени,  гражданская  война  в  Новой  Испании  лишила  других  влиятельных  предводителей  достаточных  оснований  для  того, чтобы    воссоздавать  альянс.  Поздняя  колониальная  система  была  разрушена.
Все  являются  братьями:  мексиканская  независимость.
После  того, как,  наконец,  в  1821  году  Мексика    получила  независимость, на  Анастасио  Бустаманте  свалилось  восстановление  разрушенной   системы. Подобно  большинству  выдающихся  людей  его  времени, Бустаманте  в  годы  мексиканской  войны  за  независимость, сам  себя  назвал  борцом  с  короной. Когда  Отец  Идальго  Мигель  Костилья  в 1810  году  издал  свой  знаменитый  Грито  де  Долорес, Бустаманте  и  большинство  других  из  его  сословия    стали  рассматривать  падре  и  его  сторонников  как  преступных  фанатиков, поворачивающих   аборигенных  крестьян  против    полагающейся  им  лучшей  доли. Стажирующийся  доктор  медицины, Бустаманте  стал   офицером  королевской  армии, и  когда   движение  раздробилось  на  региональные  мятежи  вслед  за  пленением  и  казнью  Идальго, следующее  десятилетие  он  потратил  на  уничтожение  повстанцев. Но  к  1821  году  казалось, что  нескончаемая  нестабильность  в  Испании  угрожает  непосредственно  общественным  привилегиям  Бустаманте  и  его  современникам,  боровшимся  за  сохранение  власти  короны.  Тогда  они  отвернулись  от  короля. Генерал  Агустин  де  Итурбиде   выбил  кровью  компромисс  с  мятежниками, что  помогло  поражению  остальных  королевских  сил и  обеспечило  для  Мексики  независимость, благополучно   освободив  её  от   проведения  каких-либо  расширенных  социальных  преобразований. Согласно   плану  мирного  соглашения, Мексика  должна  была  стать   конституционной  монархией. В  начале  1822  года, Итурбиде  и  его  последователи  убедили  большинство  в  Конгрессе  в  том, что  он  должен  быть  назначен  монархом, - императором  Агустином.
Бустаманте  являлся  с  самого  начала  сторонником  плана   Итурбиде  и   служил  в  качестве  главного  полководца в  финальных  военных  кампаниях. Вскоре  после  получения  независимости, Итурбиде наградил  его  возвышением  на  самую  верхнюю  иерархию  в  мексиканской  армии, назначив  капитан-генералом  восточных  и  западных  внутренних  провинций. Под   его  юрисдикцию подпали Калифорния, Новая  Мексика,  Техас  и  ряд  современных  северомексиканских  штатов. Перед  этим  он   даже  предположил, что  эта  позиция  Бустаманте   даст  продвижение  процессу  в   изучении  вопросов   относительно  отношений  с  независимыми пограничными  индейцами  и  начнут  предприниматься  шаги  по  восстановлению   каналов  связи с ними. В  августе  1821  года Бустаманте   разослал  циркуляры (распоряжения)  пограничным  властям, понуждая  их  послать  доверенных  лиц  к  пуэбло, находящихся  в  состоянии  войны  с  нациями  Севера, чтобы    они  «по  возможности   информировали  тех,   при  помощи  пленников  или  эмигрантов, живущих  среди  них, о  нашем  счастливом  политическом  преобразовании». «Пришло  время», - продолжал  Бустаманте, - «когда  все  станут  братьями, отбросят  оружие, возвратят  заключённых и  восстановят  мир  и  гармонию».
Пограничные  власти предвосхитили  последовательность, и  в  пределах  года  Бустаманте,  наконец,  снизошёл  до  встречи  с  некоторыми  из  его  гордых  братьев  лицом  к  лицу. Представители  от  липан-апачей  в  июле  1822  года  пропутешествовали  с  низовьев  Рио-Гранде  в   город  Мехико    на  коронование  Итурбиде, и   чуть  позже  засели  с  Бустаманте  расписывать  мирный  договор. Через  несколько   месяцев  в  столицу  прибыли команчи  в  компании  знаменитого  техано  (техасец  испанского  происхождения) по  имени  Хосе  Франциско  Руис. Получивший  образование  в  Испании, Руис  на  повороте  столетий   был  учителем  в  Техасе,   а  в  1813  году  присоединился  к  инсургентам (повстанцы) против  короны. Когда  роялисты (приверженцы  короны)   одержали  верх  и  назначили  пятьсот  песо  платы  за  его  голову, он  сбежал  в  Луизиану. С  этого  времени  Руис  жил  торговлей  с  индейцами. Ближе  к  получению  независимости  он, вероятно,   знал  больше  об  аборигенных  народах  юго-восточных  равнин, чем  кто-либо  другой  из  его  современников, и  являлся  очевидной  кандидатурой  для  пограничных  официальных  представителей, подыскивающих   образованного  и  культурного  посредника. Руис  убедил  предводителей  южных  команчей  отправить  делегатов  в  город  Мехико, и  по  их  прибытию  туда, помог  главному  в  представительстве  команчей  по  имени  Гуоникуе  принять  решение  по  договору. Среди  всего  остального,  соглашение  предусматривало  возврат  пленных, возобновление  торговли, обучение   избранной  команчской  молодёжи  в   городе  Мехико  и  защиту   мексиканской  территории  от посягательств конкурирующих  держав. Гуоникуе  задержался  в  столице  на  несколько  недель.  Он  произвёл  впечатление  на   представителей  принимающей  стороны,  как  инициативный, правдивый, наблюдательный, предусмотрительный  и  целеустремлённый,  а  также   пристально, по  возможности,  всё  разглядывающий человек.  Как-то  он   прослышал, что   трио  выдающихся  генералов   инициировало  восстание  против  императора. Делегат   смущённо  сказал  Итурбиде, что  если  будет  нужно,  то  он,  и   другая  соответствующая  ему  величина  у  команчей  по  имени  Паруакевитси, смогут   предоставить  в  распоряжение  императора  двадцать  семь   тысяч  вооружённых  мужчин.   Через  посредничество  Руиса, Гуоникуе  утверждал, что  нация  команчей  и  их  подчинённые  и  союзники  известны  тем,  что  умеют  держать  слово: «они  уничтожат  противника  империи  винтовкой,  пикой  и  стрелой  так  же,  как  они  уничтожают   диких  зверей». Столичная  пресса   отдавала  должное  мнению   насчет  того,   что  возвеличенному герою   мексиканской  независимости,    вероятно,  стоит  держать  дикарей поблизости. Однако  Гуоникуе  завысил  команчские  притязания  на  людские  ресурсы  (умноженные,  вероятно,  раз  в  десять),  которые  явившись, смогли  бы, возможно,  смягчить  потенциальное  неблагоприятное  воздействие  на  союзника,  имевшего  мало  понятия  о  северных  индейцах.  Всего  лишь  несколькими  месяцами  ранее  Итурбиде  принимал  человека,  назвавшегося  как  Ботон  де  Фиерро, или  Железная   Пуговица, и  утверждавшего, что  он   является  вождем  команчей   и  может   стать посредником   длительного  мира.  Несколькими  месяцами  позже  Железная  Пуговица    заполучил  восторженное  императорское  доверие,  и  тогда   неожиданно  высветилось, что  он  на  самом  деле  Хосе  Рафаэль  Гваделупе  дель  Эспириту  Санту  Иглесиас  Парра, плотник  из  Альберты   Калифорнии   с  очень  длинным  именем, но   не  имеющий   никакого  отношения  к  команчам.
Вопреки    энергичности  и  инициативности  Бустаманте,   независимая  Мексика         значительно  отклонилась  от   продолжительной   просвещённой  и  эффективной   индейской  политики  Бурбонской  Новой  Испании. Кроме  этого, энергичное   новое  правительство  находилось  в  замешательстве  от  «команчских»  плотников  и в  заблуждении  от  воображаемых  индейских  легионов, и  это, как  минимум, независимые  аборигенные  племена  принимали  во  внимание.
 По  мере  того, как  влиятельные  мексиканцы   упирались   в  дискуссии, грезя  и  конструируя  суверенное  государство  в  начале  1820-х  годов, часть  дебатов   подпитывалась  от  старой  Бурбонской  проницательности, увязывающей   воедино  защиту  от   конкурентов  и  пограничную  безопасность  с  отношениями  с  индейцами. В  то  же  время мексиканцы  рассматривали   колонизацию  как  долгосрочное  решение.  В  1822  году  комитет  внешних  отношений   подал  докладную,  где  напоминалось, что    колонизация  севера  чужеземцами  смогла  бы  « помочь в  умиротворении  варварских  наций».  «Подобное  решение  должно  быть  особенно  неотложным  в  Техасе», - решает  комитет, - «так  как  Техас  является  буфером  между  Мексикой  и  Соединенными  Штатами, и  это североамериканцы,  а  не  аборигенные  народы,  представляют  собой  величайшую  угрозу,в  конце  концов».  В  начале  1820-х,  тем  не  менее, всё  ещё  оставался   открытым  вопрос:   а  кто  же  должен  стать  теми  поселенцами?  Некоторые   утверждали, что  колонисты  должны  набираться    из  других  областей  Мексики, или  из  католической  Европы. Другие  считали, что   эти  чаяния  нереальны, убеждая, что  большая  часть  поселенцев  неизбежно  будет  исходить  из  Соединенных  Штатов, из-за   их  быстро   растущей, поблизости  расположенной  и  подвижной  популяции  малоземельных   фермеров.   
 Как-бы  то  ни  было, но    кто-либо  из североамериканских  колонистов  должен был,   так  или  иначе, объявиться,  чтобы  обрести  доверие,  и  несколько   из  них, претендующих  на   верховенство,  должны  были  поехать  в  город  Мехико, чтобы  убедить  императора   и  его   народ, что  они  могут  надеяться  на  них. Так  и  получилось. Стивен  Остин,  всегда  просчитывавший  ход  наперёд,  прибыл  туда  весной  1822  года,  и  тотчас    вовлёкся  в  круг  лиц, культивирующих  союзничество. Вскоре  после  распаковки  своих  котомок,  он сочиняет  к  Бустаманте  длинное  послание,  запрашивая  благоволения  и  выкладывая  мнения  об  индейцах  Техаса.  Остин   подробно  задержался   на  американских  рынках  сбыта, воодушевлявших  команчей  на  воровство  лошадей  и  мулов, и  утверждал, что   повышение  численности  популяции   должно  неизбежно  воспрепятствовать  этой  торговле.  Если  же  правительство  одобрит  его  план  по  колонизации, то, - и  тут   Остин  приходит  к  умозаключению: «это  обяжет  меня, как и  изложено  в  моём  меморандуме, организовать  поселенцев  в   Стрелковое  Общество,   вооружить  их  и  содержать их  так,  чтобы   находиться  в  готовности   направиться  маршем    против  индейцев всякий  раз,  когда  вышеуказанная  провинция  их  призовёт».  В  рассвете  независимости  творцы  мексиканской  политики  и  претенденты на  верховенство,  в  одинаковой  мере   понимали, что  Техас  является   самым  слабым  местом  Мексики,  и  что  они   будут  вынуждены  рассматривать  в  определённом  ракурсе  индейские  отношения, колонизацию  и  потенциальные  угрозы, исходящие  от   иностранных  держав,  и  особенно  от  Соединенных  Штатов, как  взаимосвязанные  вопросы.
Бустаманте  должен  был  готов  играть   важную  роль  в  этом  деликатном  взаимопересечении,  что   не  совсем  привычно  было  бы  для  него  или  для  его  предполагаемых  саттелитов. Назревающее   восстание, - то,  что привлекло  внимание  Гуоникуе, - лишило  Итурбиде  в  1823  году  его  властных  полномочий.  В  октябре  следующего  года  делегаты  Конгресса  одобрили  конституцию  1824  года, превратив,  таким  образом,  Мексику  в  федеральную  республику. Как  один  из  нескольких  высокопоставленных  представителей  короля, упорно  приближавших  конец  имераторского  владычества, Бустаманте  чувствовал, что  он  лишится  звания вслед  за  отказом  от  власти. Спустя  время  власть  обвинила  генерала   в  вовлечении  в  заговор, якобы  нацеленный   на  возвращение  Итурбиде  на  трон,  что  привело  к  его  аресту, лишению  свободы  и,  наконец,  освобождению  в  начале  1825  года  в  части  всеобщей  амнистии  для  политических  преступников.   Неуверенное   в  справедливости  нанесения  обиды  этому  таланливому,  но   всё  же  неблагонадёжному  человеку, правительство  Гваделупе  Виктория   выслало   его  из  столицы, назначив   генерал-губернатором  восточных  внутренних   штатов (включая  Коауилу, Техас, Тамаулипас  и  Новый  Леон).
 Когда   Бустаманте  прибыл,  чтобы   приступить  к  исполнению  обязанностей,  он   был  уже   знаком по  опыту,  полученному  не  понаслышке, о  запутанном  состоянии  индейских  дел  в   постнезависимой  Мексике.В  самом  начале казалось, что  договор  с  Гуоникуе, подписанный  в  городе   Мехико, даст  начало  новой  мирной  эпохе,  и  в  течение  следующих  лет  команчские  предводители  щедро  потчевались  в  отдельных   поселениях  в  Техасе  и  ближе  к  низовьям  Рио-Гранде.  В  1825  году  предводитель   хоис   получил  трёхцветный  мексиканский  флаг  в  качестве  персонального  дара  от  президента  Виктория,  и  кроме  того, он  и  ещё  двое  других   стали  почётными  офицерами  в  мексиканской  милиции. Тем  не  менее,  в  том  же  году, и   в  следующие,  другие  команчи, вичита  и  кайова   воровали  и  резали  животных,  и  периодически    даже  убивали  мексиканцев  в  Техасе, Коауиле, Чиуауа  и  Новой  Мексике. Народы  на  южных  равнинах    явно  расходились  в  мнениях  по  методам   обработки  мексиканцев.  Несовместимость  и  противоречия    ставили  в  тупик     мексиканские  органы  власти, которые   рассчитывали  на  ясность  в  разграничениях  между  противниками  и  друзьями.  К  1825  году  один   вышедший  из  себя  чиновник  впал  в  отчаяние  от  их  рассортировки, и   объявил, что  команчи  «это  категория  лиц, не  знающая  никакого  другого  занятия,  кроме  как    бродяжничества   в  пустынях,  грабежей  и  убийств». Обеспокоенные  лидеры  команчей   ответили  извинениями  за  рейды,  возвращая  при  этом  домашний  скот  и  пленников, и  обвиняя  кайова  или собственную  необузданную  молодёжь. Многочисленная  смешанная  партия  из  сотен  команчских  мужчин,  женщин  и  детей  прибыла  в  июле  1825  года  в  Сан-Антонио, прося  о  торговле  и  повторном  подтверждении  мира. Кроме  этого, команчи  подписали в  конце  1826  года  новые  соглашения  в  городах  Санта-Фе  и  Чиуауа. Между  тем,  в  Техасе  продолжались  военные  действия,  и  Остин с  остальными   были  обеспокоены  слухами  о  том, что  команчи  и  вичита  находятся  в  состоянии  готовности   к массированной и  скоординированной  атаке.  Затем,  в  конце  1826  года,  Бустаманте   получил    возможность противостоять индейцам  с   позиции  силы.  В   конце концов,  потерпевшее  крах восстание  Фредонии  Хайдена  Эдвардса   в   его  начале  было  достаточно  серьёзным  в  том  плане,  чтобы  гарантировано  провести  мобилизацию  военных  и  гражданских  ресурсов  в  Техасе  и   в  среднем  течении  Рио-Гранде.  Как  только    мятеж  провалился, главнокомандующий  генерал  повернулся  к  проблеме  команчей  и  вичита. «Бустаманте», - писал  Остин, - «благодарил  меня  за  мою  лояльность  во  время  восстания  и  заручением  моей  поддержкой  в  следующих   его  шагах».   «В  данный  момент, вы  остаётесь  моим  другом», - говорил  Бустаманте, - «пожертвовавшим  умиротворением  команчей  и  других   племён, которые  угрожают  нашим  поселениям». Бустаманте  затем  намекнул  на  местные  власти, которые  подготовили  оправдания    своим  усиленным  действиям  по  вербовке  техасских  чероки, и   заявил   о  необходимости  борьбы  с  команчами: «устраивая  западни  в  их  собственных  деревнях, с  активностью,  эквивалентной (равнозначной)  их  вероломным  и  беспощадным  насилиям».   
 Незначительная  победоносность   на  поле  битвы   и    общая  информация  об  угрозе  проведения  кампании  со  стороны  мексиканцев, поселенцев  и,  возможно,  техасских   чероки по  всей    Ла-Команчерии,  оказала   благоприятное  воздействие  на   лидеров команчей, которые    стремились  теперь  к  восстановлению  обширного  мирного  консенсуса  (согласия).  Так  уже  этим летом  (1826  год) представители  команчей  подписали   перемирие, которое  в  следующем  году  было  формально  подтверждено  в  Сан-Антонио  знаменитым  предводителем  Паруакевитси. Он   заявил, что  потратил  целый  год   на  обсуждение  намерений  других  племён  своей  нации,  и  теперь  утверждает,  что  все  они  поддерживают  мир.  Церемония  подписания   повторяла  исторические  мирные  церемонии  1780-х  годов,  когда  собравшиеся  команчские  лидеры   организовывались  в  тесный  круг, бросали  на  землю  (разламывая)  стрелы,  ножи,  порох  и   боеприпасы, а  также   посыпали  оружие  пылью, и это  означало,  что  в  дальнейшем  оружие  «навсегда  должно  быть  похороненным  между  их  народом  и  мексиканской  нацией». Несмотря  на  то, что  Паруакевитси  не  мог  говорить  за  всех  команчей, он, несомненно,  являлся  одним  из  самых  влиятельных  людей  на  южных  равнинах,  и  он   потратил  значительную  свою  энергию  на  заключение  мирного  договора.  Он  поддерживал  контакт  с  высокопоставленными  мексиканскими  представителями  власти  и  сопровождал  Руиса  в  поездке  в  Новую  Мексику,   а  также  помогал   устраивать  конференции   между  другими  лидерами  команчей  и  мексиканскими  представителями,  пытаясь,  тем  самым,  воспрепятствовать  налётам  на  Чиуауа  и  вдоль    среднего  течения  и  низовий  Рио-Гранде.  Команчи  и  мексиканцы  в  основном  получали  удовольствие    от  согласованных  взаимоотношений  в  остальные  годы  этого  десятилетия,  и  в  начале  1830-х годов, поддерживаемые  в  одинаковой  степени   торговлей, раздачей  подарков  и  активной  дипломатией. В  августе  1830  года  военный  комендант  Техаса  отметил, что  «команчи  не  совершили   ни  одного  вторжения  самое  малое  за  последние  два  года,  и  не   поступали  дурно  в  любого  рода  образе  действий».  Единственной  вещью,  на  которую  комендант  и  его  сотрудники  могли  бы  пожаловаться, являлось  нарастание  затрат  на  щедрое  потчевание  команчских  визитёров.   Мир  дал  мексиканским  властным  представителям  шанс  оценить  очень  сложную  ситуацию,  сложившуюся  на  востоке  Техаса.  Мексиканский   конгресс   ассигновал  денежные  средства  в  «комиссион  де  лимитес»  (пограничная  комиссия), чтобы  та    проследовала  в  Техас   для  точного  определения  собственной  границы  с  Луизианой  ( какие-то  её  участки  были  аннулированы  в  1819  году  согласно  соглашению  Адамса-Ониса), - исследования  на  предмет  своих  природных  ископаемых  и  сбора  информации  о  своих  различных  народностях.  Бустаманте  радушно  принял  комиссию  в  начале  1828  года, - через  триста  лет  после  того,  как  испанская  нога  впервые  вступила  в  Техас. Их  соображения   сложились  благодаря  беседам  с  индейцами,  мексиканцамии  техасцами,  и   глубокой  осведомлённости   определяющих  личностей, таких,  например,  как  Бустаманте,  и  особенно  Руис.   В  итоге  участники   комиссии  извлекли  драгоценный  клад  сведений  о  команчах  и  других  исконных  народах.
Хосе  Мария  Санчес, боевой  человек  и  рисовальщик  для  комиссии, вёл  подробный  дневник  и  выполнял  наброски  индейцев, которые  на  настоящий  момент  утеряны,  и  вдохновлял  другого  художника,  Хосе  Мария  Санчеса  Тапиа,  написавшего  красками  бесценный  ряд  существующих   по  сей  день  акварелей,  изображающих  все  основные  исконные  культуры  Техаса   в  конце  1820-х  годов.  Незаурядный  француз,  по  имени      Жан  Луи Берландье,  сопровождал  комиссию  как  ботаник,  и   выделил  самого  себя  благодаря  своему  сосредоточенному  и  просвещённому  любопытству  к   туземным  народам.  Берландье  приобрёл  ценную  информацию  от  Руиса  и  других,  составил  краткое  резюме  временного  пребывания  с  охотниками  команчами  (опыт,  изложенный  им  в  письменной  форме  для  мексиканской  аудитории) и  собрал  коллекцию  образцов   аборигенной  материальной  культуры.  Он  вступил  в  брак  с  мексиканской  женщиной  и  провёл  оставшиеся  годы   в  Матамарос, корректируя  и   дополняя  рукопись,  обречённую  стать  величайшим   полевым  исследованием  пограничных  земель  первой  половины  девятнадцатого  столетия.
 Под  конец, руководитель  экспедиции,  генерал  Мануэль   Миер  Теран, написал  доклад  и  несколько  имевших  решающее  значение  посланий  насчёт  Техаса,  взволновавших ответственных  лиц  в  городе  Мехико.
Теран    был   глубоко  патриотичным  деятелем, беспокоившимся  о  будущем  своей  страны. Он   являлся  членом  комиссии  конгресса, представившей  на  рассмотрение  планы  по  колонизации  Техаса  в  1822  году, и   имел  давнее  тревожное  предчувствие  в  связи  с  неконтролируемой  иммиграцией  американских  граждан. Его  поездка  в  Техас  только  усугубила  эти  волнения,  и  в  результате  его   отчёты   заинтересовали  многих  в  столице,  включая  Джоэла  Пойнсетта. Именно  послание  Терана  направило  Пойнсетта  к  госсекретарю  Ван  Бюрену  в  августе  1829  года,  и  последний  второпях  бросал  доказательства  насчет  того, что  если  Мексика  продаст  Техас, Соединенные  Штаты    смогут  подавить   команчей.    Только  что  заимев  поддержку  согласованного, уязвимого, но  вместе  с  тем   многообещающего   альянса  с  команчами  и  другими  индейцами  в  Техасе, Бустаманте   мог  изъять  ошибку  из   нарисованного  Ван  Бюреном  портрета  разорённой  и  беспомощной  мексиканской  границы, и   это   вылилось  в изгнание   посла,  когда  в  удачно  выбранное  время   проект  Джексона  был   допущен   к  рассмотрению  в  городе  Мехико,  и   когда  Бустаманте   уже   занимал  верховную  должность  в  республике. Политическая  суть  нашей  страны: Мексиканская  политическая  жизнь.
Генерал   обладал  банальными  способностями. Мало  кто    завидовал  верности  и  прямоте  Бустаманте, и  он  был   достаточно  любим  на  севере, где исполнял  свои  обязанности  энергично  и  решительно.  Северяне  перемигивались  в  кривотолках  о  том, что   у  него  на  границе   имеется несколько   любовниц, и  это  продолжалось  ещё  долго  после  того,  как  он  покинул  регион,  что   являло  собой  живые  образцы  его  преклонения  перед  любовью.  Фанни  Кальдерон  де  Барка,  жена  дипломата  в  Мексике  и  глубокомысленный  эксперт  по  Мексике  и  её  народу,  находила  Бустаманте решительно  менее  обольстительным, примитивным  в  его  манерах и   вовсе  не   героем.   Она  полагала,  что  его  речь  скучна. Он  слишком  много  рассуждал  о  медицине. Тем  не  менее,  она находила  его   «искренним, открытым  и   невоздержанным. Невозможно  было  смотреть  ему  в  лицо  и  не  думать, что  он  является  честным  и  порядочным  мужчиной».  Всё  же,  несмотря  на  то,  какими  он  обладал   особенностями, качественной  характеристикой  ему  может  послужить  то, что   ничто  так  не  могло   стимулировать   суматохи    в  мексиканской  политической  жизни, как    его  пятилетнее  странствие  от  тюрьмы  до  президентства.  Для   постижения  смысла  возвышающего  Бустаманте  его  ответа  на  предложение  Джексона  и  иных,  более  или  менее  значительных  методов  как  его, так   и  других  мексиканцев  по  реагированию  на  команчей, кайова, апачей,  навахо  и  остальных  северных  индейцев  в  последующие  годы, необходимо  знать  раннюю  политическую  историю  Мексики.
В    широком  понимании, большая  часть  мексиканских  политических   высших  слоёв  общества  подписались  бы  под  подобными  намерениями.  Они   хотели,  чтобы  мексиканцы  наслаждались  безопасностью, стабильностью  и  процветанием. Они  хотели, чтобы  Мексиканская  республика  представляла   собой  современное  суверенное  государство,  которое   в  одинаковой  степени  было   бы  способно   защитить  свои  границы, обеспечить  внутреннюю  безопасность  для  людей  и  собственности, принимать  и    обеспечивать  соблюдение  необходимых   законов,  и   требовать   преданности  и  благонадёжности  от  своих  граждан. Множество  препятствий  стояли  на  пути  осуществления  этих  целей. Популяция  страны   включала  в  себя  разнообразные  аборигенные   народности (возможно,  от  40  до  60  процентов  населения), креолов  (рождённые  в  Америке  лица  европейского  происхождения)  и  испанцы  (20  процентов),  метисы  и  кастас  (лица  смешанного  происхождения, от  20  до  40  процентов), и  небольшое  количество  лиц  африканского  происхождения, которое  концентрировалось  на  побережьях. В  отличие  от  Соединенных  Штатов, которые  исключили   аборигенные    народы  из  государственного  устройства  как   сущностей  иной  линии  поведения, и   определили  афроамериканцев  как  неполноценных    людей, лишённых  политических  прав, независимая  Мексика  не  отделяла  расы  от  гражданской  ответственности. В  глазах  правительства,  все  родившиеся  в  Мексике  являлись   её  гражданами, - имели  ли  они  желание  или   даже  если  не  осознавали   этого, или  напротив, питали  к  этому  интерес. Хосе  Мария  Луис  Мора, знаменитый  либеральный  мыслитель  того  периода, утверждал, что  с   разрешённой  законом   точки  зрения: «индейцы  могут  голосовать  против  своего  длительного  влачения  жалкого  существования».   На  практике, тем  не  менее, политиканы  почти  не  обращали  внимания  на  мнения   рас. Они  в  разном  ракурсе  рассматривали  бедных  аборигенов  и  большинство  метисов  как  легко  поддающихся  влиянию  избирателей, как  соотечественников   в  ожидании, испытывающих  лишь  недостаток  в  образовании  и   коллективных  преобразованиях,   или, как  опасных  детей, которых  необходимо  изолировать  от  национальной  политической  арены  во  что  бы  то  ни  стало.
Демографический  состав и  расизм  являлись  не   единственными   барьерами   в  возникновении    устойчивого,  сбалансированного  и  непоколебимого  мексиканского  национального  государства. Борьба  за  независимость   оставила  Мексику  с  сотнями  тысяч   умерших, с  повреждением и  ослаблением  горнодобывающего  и  других  ключевых  секторов  экономики, и   с  финансовым  кризисом, постоянно  преследующим  новое  правительство.  Пока  экономика  США  в  первой  половине  девятнадцатого  столетия  поднималась  благодаря  иммиграции, преобразованиям  в  индустриальных  технологиях  и  транспортировании, а  также   правовым  нововведениям, защищающим  собственность  и   стимулирующим  инвестиции  и  торговлю, Мексика   опускалась  всё  ниже  во  всех  этих  отношениях.  Ей   не   хватало  судоходных  речных  каналов, столь  определяющих  в  экономике  США. Немаловажно, что  она  так  же  страдала  от  политической  нестабильности, которая  препятствовала  инвестициям  и    ведомственным преобразованиям, таким  необходимым  для  экономического  роста. На  протяжении  более  чем  десятилетия  после  получения  независимости, мексиканские  высшие  слои  общества   по  существу  отказались  от  содействия  государству  в  базисном  обложении  пошлинами  и   импортной  торговле,  демонстрируя  этим  ужасающую  некомпетентность. Застой  в  национальной  экономике  лишь   ещё  более  усугублял  трудности  для  правительства  в  том, чтобы  достичь    фискальной  (финансовой) состоятельности, так  как   неплатёжеспособность  содействовала  политической  нестабильности, и   слабые  органы  государственного  управления  немногое  могли  сделать  для  того, чтобы  продвигать  инвестиции, которые  были  так  необходимы  для  восстановления  экономики. Такая  разрушительная  цикличность  развития   формировала  большую  часть  ранней  истории  Мексики  и   имела  центральное  значение  в  ближайшие  годы, когда  северные  мексиканцы  ввергались  в  отчаяние  от неполучения  государственной  помощи  в  свете  противодействия     возрастающим  индейским  набегам.   Более  того, финансовый  и  политический  кризисы  настолько   укрепились, что лишь   в  последней  четверти   девятнадцатого   века  мексиканцы   получили  доход  на  душу  населения  такой  же, которым  их  деды  наслаждались  в  1800  году.
 Чиновники в  городе  Мехико   находились  лицом  к  лицу  с  огромными  проблемами, и,  естественно,   они  расходились  во  мнениях,  каким  образом  решать  их. Большинство  из  них   противоречили  друг  другу  в  основном  из-за    географии   политического   влияния. Ответственные  фигуры  в  городе  Мехико   доказывали взаимосвязанность политической  инфантильности  населения  и    распада  территориальной  целостности  страны, и   что  политическая  власть  государства  должна  быть  сосредоточена  в  столице. Другие  представители  элиты, главным  образом  те, кто   верховодил  в  провинциях, настоятельно  требовали    утверждения  федералистских  принципов, что   рассредоточило   бы  властные  полномочия  по   штатам.  Центристы  склонялись к  олигархическому  господству, в  то  время  как федералисты  всё  больше  культивировали  обыкновенный  популизм.  Центристы   в  основном   ассоциировались  с  консерватизмом  в  политике, тогда  как  федералисты  обычно   солидаризовались   с  либерализмом, хотя   эти  ярлыки  больше  вносили  неразберихи, чем  просвещали. Некоторые   политиканы, газеты  и  мыслители  отождествлялись  так  сильно  с  централизмом  или  федерализмом, что   стали    почти  их  синонимами. На  протяжении  1820-х  годов, например, Лоренцо  де   Савала  для  многих  являлся  поборником  федерализма  и   радикальных  общественных  реформ, тогда  как  его  современник  Лукас   Алеман  последовательно  трудился  на   централизацию  политического  руководства  и консервативность  общественного  политического  курса. Но  всё  же,   в  основном,   политическое    подразделение  на  федерализм  и  централизм  не  приводило  к  концентрации   в  непримиримые  идеологические    лагеря. Например, прагматик  Бустаманте  отстаивал  федерализм, за  исключением  случаев,  когда  он  или  кто-то  из  его  близких  и  влиятельных  сторонников   считал,  что  централистский  курс   будет  более  предпочтителен. Участники  этой  многолетней  дискуссии  о государственной  форме  управления  часто   признавали   совокупное  соединение  и  несоответствие  взглядов   на  построение  национального  суверенного  государства, - взгляды,  которые  могли  меняться  с  изменением    перспектив  или  благоприятных  возможностей, а  также  политической  действительности. Всё же,  на  протяжении  того  критического  периода, последовавшего  за  свержением  Итурбиде, федералисты   одерживали  верх. Конституция  1824  года  закрепляла   формирование  республики  за  счёт   полуавтономных  штатов  и   подконтрольных  центру  территорий, управляемых  напрямую  президентом,  назначенным  государственной  законодательной  властью и  двухпалатным  национальным   конгрессом.   
Политические  дискуссии  обострились  во  время  президентства  Виктории  в  1824-28  годах. Реагируя  на  разногласия, центральное  правительство  чрезмерно  усилило   подвижки  в  политическом  сращивании, а  также  в   отношении  налоговой  политики, таможенных  сборов, корпоративных  привилегий, военных  ресурсов, церковной  собственности, и   более  всего,  в  эти  годы, поспособствовало  судьбоносному  расколу  среди  большинства рождённых  ещё  в  Европе  испанцев, которые  остались  в  Мексике.  Этот  период  озлобления  характеризовался  едкой  междоусобицей  в  прессе, задевающими  личность  нападками,  угрозами  физического  свойства  в  отношении конкурирующих  политиканов, а  также  заправил  топливом  нетерпение  высших  слоёв  общества, и  даже  спровоцировал  неудавшийся  переворот. Выборы  1828  года  повернули  героя  войны  генерала  Висенте  Герреро  против  Мануэля  Гомеса  Педроса,  и  его  тайный  консультант   Завала   должен  был  следовать  радикальной  программе  действий, а  генеральские  сподвижники   попытались   пополниться  выдающейся  кандидатурой  на  пост  вице-президента, и   этот  некто  должен  был   проявлять  крайнюю доброжелательность   по  отношению  к  элите  и  не  должен  был  внушать  опасений.     Вновь  возникшая   желчность в  политической  жизни  столицы  тоже  не  должна  была  его  затрагивать. Они   завербовали  Анастасио  Бустаманте. 
Подводя  итог,  разберём   варианты  того,  в  каком  свете   мексиканцы  и  американцы     смотрели   на  принадлежащие  им  соответствующие  индейские  фронтиры  (пограничные  области).  Пока   сторонники  Герреро   совершали   в  год  выборов  свои  вычисления, Джексон   грохотал  в  направлении  своей  цели  по   нанесению  поражения  Адамсу  и  возникновению  как  президента   Соединенных  Штатов. Старый  Хикори    добился  национального   внимания   по  причинам, включившим  также  в  себя  его  популистскую  экономическую  и  политическую  платформы. Кроме  того, Джексон   являлся  полубогом  для  низов, как  истребитель  индейцев  и как   человек,  который  разбил  криков, захватил  Флориду, высвободил  там  миллионы  акров  пахотных  земель, а  также  как  президент, который  должен  был  высвободить  ещё  больше  миллионов  акров. Кураторы Джексона   выжимали  максимальное  преимущество  из  его оставшейся  в  прошлом  борьбы  с  индейцами. Оппоненты  же  выставляли  его  как  типичного  мясника, -знаменитая  редакционная  карикатура   того  времени  запечатлела    образ  Джексона, сформированный   посредством   множества  раздетых  индейских    мёртвых  тел, с  приписанными  внизу  кавычками  из  Шекспировского  Ричарда III: «Мне  явились  в  палатку  души  всех   тех, кого  я  погубил».
Многие  в  городе   Мехико  считали,  что  нужно  прибегнуть  к  пограничному  опыту  Бустаманте, однако  важно  то, что  подобная  апелляция   мало   чего,  или  совсем   ничего  не   имела общего   с   мистификацией  его  боевых   достоинств  и   с  его  способностями    договариваться  с  независимыми  индейцами. Временное  присутствие  Бустаманте  на  границе  лишь  означало его   отсутствие  в  столице, и,   следовательно,  он  не  был  запачкан  грязными  диспутами  середины  1820-х   годов. В  конце  десятилетия   почти   никто  в  городе  Мехико  не упоминал  в  беседах  команчей,  апачей  и  навахо.  Из  этого  следует,  что  факты  о деятельности  Бустаманте,  оказавшие  влияние  на  избирательные  голоса  в  пограничных  штатах,  указывавшие  на  его  взаимодействие  с   туземными  народностями,  не  имели  где-либо  ещё  в   Мексике  почти   никакого  или   даже  вообще  никакого  политического  значения, - как  в  положительном  смысле, так  и  в  отрицательном.  Независимые  индейцы  на  отдалённых  границах  имели  мало  влияния  на  умственные  образы  мексиканских  граждан.
Прибытие   Бустаманте  придало  сторонникам   Герреро  уверенности  в  победе. А  потом  Гомес  Педроса   добился  избрания. Герреро   не   смирился  с  таким  результатом, и  возглавил  переворот. В   конце  концов,  Гомес  Педроса   решил,  что  он  не  способен    одержать  победу, сложил   с  себя  полномочия   новоизбранного  президента  и  отплыл  в  изгнание. В  начале  января  1829  года конгресс  признал   Гереро   президентом, а  Бустаманте   вице-президентом, узаконив, тем  самым,  насильственное  аннулирование  честных  выборов  и  давая  на  будущее   губительный  прецедент. Гереро  вступал  в  офис  в  то  же  время, когда  Джексон   начал  отсчёт  своего  первого  срока. Он  приступил  к   раздражению  имевшихся  в  наличии  противников  и   порождению  новых.
Савала, теперь  министр  финансов,  привёл  в  движение  механизм  налоговых  реформ, отчуждавших  католическую  церковь, богачей  и  власти  на   провинциальном  и  местном  уровне,  а  также  владельцев  бизнеса  и   влиятельных  авторов  передовиц. В  августе  1829  года  испанское  вторжение, - чем  Джексон  и  Ван  Бюрен  пытались  спекулировать, - наконец,  материализовалось    в  северной  части  побережья  Мексиканского  залива. Мексиканские  подразделения  искусно  расстроили  плохо  обдуманную  кампанию, однако,  к  своему  огорчению, подвергающийся  нападкам  президент, так  и  не удосужился  похвалы. В  ноябре  офицеры  начали  составлять  планы  против   правительства,  распространявшиеся, конечно,  и  на  вице-президента  Бустаманте, как  на  руководителя  в  правительстве.  Всё-таки  поддерживаемые  той  же  фракцией, что  и  на  выборах, Бустаманте  и  Герреро  не   разрывали  контакты  на  личностном  или  политическом  уровне, и   всегда  спокойный  вице-президент, - вместе  с   Савалой  и  администрацией, - чувствовал  себя  взволнованным, предположительно,  даже   сверх  меры. На  Рождество  Герреро   прекратил   борьбу, и  в  первый  день  нового  1830  года  Анастасио  Бустаманте  становится   руководителем  государства.  Происшедшие  потрясения  в  последние  два  года, наконец,  миновали,  и   оставили  мексиканцев  с  закономерным  стремлением  к  обретению  стабильности,   а  правительство  Бустаманте перешло  к  этапу  успокоения  испуганной  элиты  и   решительного  движения   в  плане  противодействия   преступности  и  дестабилизации  общества.  Поборник  консерватизма   Алеман   исполнял   обязанности  министра  иностранных  дел,  и  он  стал   наиболее   энергичной  и   значимой  фигурой  в   администрации  Бустаманте.  С  давних  пор  убеждённый  в  том, что  Мексике  не  подходит  федерализм  в   стиле  Соединенных  Штатов,  Алеман  уделил  особое  внимание  полномочиям  исполнительных  органов  власти.  Дружественно  настроенные  по  отношению  к   администрации  газеты  разъясняли  о  недостатках  федеральной  системы  правления, депутаты  от  оппозиции  в  Конгрессе  стали  получать  угрозы  и,  следовательно,  пропускали  заседания, и   Алеман  трудился  также  на   укрепление  соответствующих  законодательных  органов  в  штатах.  Администрация  произвела  облаву  на  мелких  правонарушителей,  и затем  привела  в  исполнение  уже  привычный  массовый  расстрел. «Бустамантизм» постепенно становился  формой  правленияи  регулирования  в  этой  стране,  включая  пограничные  области.  Бустаманте   вступил  в  президентство, будучи  хорошо  осведомлённым   о  быстром  изменении  северо-восточной  границы,  и  с   сведениями,   полученными  от  пограничной  комиссии  Терана, очень  и  очень  обеспокоившими   Алемана  и  многих  других  в  столице. Как  и  Теран,   Алеман  с  давних  пор  находился  в  оппозиции  либеральным  иммиграционным  законам. Более  того, было очевидно, что   неуместным   и  слишком  легкомысленным  являлось  заселение   Техаса  североамериканцами.
К  1830  году   в  Техасе   находилось  более  семи  тысяч  американских поселенцев  и  закабалённых  африканцев, по  сравнению  с  трёхтысячной  популяцией  тейано. Теран  нашёл, что  многие   новички  не   имеют  представления   о  мексиканских  законах  и  нарушают  их,  а  рисовальщик  комиссии   Санчес  имел  мнение, что  поселенцы, это  «ленивые  люди   с  порочным  характером». Остановившись  в  поселении  Остин,Теран  и  его  люди   познакомились  с  богатым  североамериканцем  по   фамилии Гросс, который   очутился в  Техасе, скрываясь  от  кредиторов. Гросс   прибыл  со  своими   «не  поддающимися  подсчёту  свиньями, множеством  голов  крупноголового  скота  и  лошадей, а  также  со  116  рабами (в  основном  похищенными), с  которыми  он  обращался  с  невероятной  жестокостью.  Гросс  и   некоторые    его  компаньоны  представили  мексиканских  комиссионеров    трём  его  псам, - Фердинанду VII, Наполеону  и  Боливару». «Негодуя  из-за  того, что  подобным  образом  было  опозорено  имя  Коломбиана  Либератора», - писал  Санчес, - «возбуждённый  минералогист  команды  произнес    отчаянное  ругательство, которое   эти  наглые  парни  не  поняли, или  не  захотели  понять. Всё  же  не  все   североамериканские  собаки  казались  уполномоченным    настолько    неприятными, насколько  их  напыщенные  владельцы».  Игнорируя  правила,  регламентирующие  колонизацию,  новички  присвоили  себе  земли,  примыкающие   к  границе  США  и  вдоль  побережья, и,  пренебрегая   товариществом  с  мексиканцами,   поселились  собственными  анклавами  в  старинных  поселениях  Сан-Антонио  и  Голиад. Члены  экспедиции  отметили  серьёзное  недовольство   колонистов    мексиканским   правительством, и  многим  это  внушало  беспокойство. Теран  предупреждал, что  колонисты  «могут  стать  причиной  того, что  мексиканская  федерация  потеряет  Техас, если  в  ближайшее  время  не  предпринять  меры».  Санчес  соглашался  с  этим,  предсказывая, что «искра,  заставившая  разгореться  пожар, который  лишит  нас  Техаса, пойдёт  из  колонии  Остин. Только  оттуда, поскольку  правительство  не  принимает  энергичных  мер для  того, чтобы  предотвратить  это. Возможно, оно  не  осознаёт  величину  того, от  чего  собирается  избавиться». Предостережения, подобные  этим, оказали  влияние  на  администрацию  Бустаманте   по  реагированию  на  предложение  Джексона. В  августе  1829  года  госсекретарь  Ван  Бюрен вынужден  был дать  указание  послу  Пойнсетту   на  открытие  переговоров  по   покупке  Техаса  для  Соединенных  Штатов, однако  испанская  экспедиция стала  переломным  моментом  для  Гереро,  и  оригинальные  по  своей  сути  хлопоты  Пойнсетта  маячили  где-то  далеко-далеко. Пойнсетт   продолжительное время  воспринимался  мексиканскими  политиканами  как  назойливый  злоумышленник,  и  впечатлительный  Герреро,   угождая,  подчинился  воздействию  со  стороны  масс-медиа (пресса)  по  его  отсылке  обратно  в   Соединенные   Штаты.  Презираемый  посол  в  декабре   шагнул  по  ступеням  вниз  так  же   быстро,  как  Гереро  был  выдворен  из   своей  канцелярии.  Это  потребовало  от  целеустремлённого  Джексона    утвердить  своего  закадычного  дружка  Энтони  Батлера  в  качестве  замены  Пойнсетту. Батлер  прибыл  в  Мексику  в  конце  1829  года, - полный  решимости  совершить  сделку  по  Техасу. Он   настойчиво  обхаживал  министра  иностранных  дел   Алемана,  и   уверенно  сообщал  в  письме  Ван   Бюрену,   что «мы  можем  добиться  значительного  прироста  благодаря  подношению  даров  администрации, тем  более   путём  дальнейшего  любого  рода  подобострастия». Такое  восприятие  происходящего  можно  приписать  лицемерию  и   притворству   Алемана  и  наивности  Батлера.  Бустаманте  и   Алеман   расценивали   предложение  Джексона  в  основном, как  оскорбление   от  невоспитанного  человека,  делающего  гнусное  предложение  женщине, и даже  более, -  в  качестве  очередного взноса  в   долговременной,  последовательной  цепи,   состоящей  из   угроз, высокопарности и  надменности,  и  хитрым  тактическим  ходом, скрывающим  многозначительные  намерения  Соединенных  Штатов  в  отношении   мексиканской  территории.  Ещё  в  1805  году, находясь  в  раздражении  от доводов  Испании  насчёт  луизианской  границы, Томас  Джефферсон  стоял  перед  Конгрессом  и  осуждал  вероломное, нечестное  поведение  по  отношению  к  Соединенным  Штатам: «В  данный  момент  мы  не  держим свои  руки  в  ящике  с  деньгами»,  - рычал  Джефферсон,  -«из  уважения  к  Франции  и  из-за   важной  для  нас  дружественной  линии  по  отношению  к  этой  стране. Тем  не  менее,  мы  назначаем  ежемесячные  выплаты  за  будущие  территориальные  приобретения  у  города  Мехико».  В  1819  году  официальная  пресса  в  городе  Мехико  публиковала  переводы  передовиц,  сочинённые   известным  журналистом  и  будущим  сенатором  от  штата  Миссури  Томасом  Харт  Бентоном,   в  которых  открыто  декларировалась  обоснованность  и  неизбежность  американского  Техаса.  В  1822  году новый  «Комитет  по   Колонизации»  в  независимой  Мексике  предупреждал,  что  «Техас  ожидает  та  же   участь, которая постигла  Флориду, или,  по  меньшей  мере,  он превратится   в  места сборищ  пиратов,  если  замыслам   США  по-прежнему  не  мешать».  Через  два  года  Мексика   предъявила  скандальные  обвинения   Вашингтону,  сообщив  начальству   Джексона,  что   тот  готовится  захватить   Техас, - как  до  этого  Флориду, - и  заставляет  Мексику  пойти  на  уступку.  И  всего  лишь  через  два  дня  после  того,  как   в  1825  году   Пойнсетт  впервые  преподнёс  себя  в  городе  Мехико, он  предстал   перед  одним  из  поверенных  президента  Виктория  и  выразил  недовольство Соединенных  Штатов   по  отношению  к  пограничной  линии  Адамса-Ониса.
Миссия  Батлера   вызвала  там значительный  общественный  резонанс, однако  она  не  являлась  чем-то  неожиданным. Столичные   политические  персоны  и  газеты  выразили   своё  негодование  намёком   в  отношении  того,  что  мексиканцы  должны  продать  часть  территории  собственной  страны. Теран,  генерал-губернатор  восточных  внутренних  областей, ставший   преемником  Бустаманте   вслед  за повышением  последнего,  уловил  уязвлённый  скептицизм,  с  которым  большинство  мексиканцев  стало  смотреть  на  Соединенные  Штаты  в  конце  1820-х  годов. Он  объяснял  это  тем,  что   «самая  ненасытная  страна  мира   использует  ряд  коварных  методов,  чтобы  отчуждать  властные  полномочия  Европы  на  обширных  территориях  в  Северной  Америке».   В  качестве  альтернативы  силовым  методам, «эти  люди  накладывают  свои  руки  на  богатства,  которые должны  по  их  плану   отторгаться  поодиночке,  и  действуют   при  этом  бестолково,  неумело  и  с  очевидной   абсурдностью. Вначале  они  обращаются  к  истории,  подавая   надуманные  территориальные  иски, которые  мистифицируют  нелепое  фиаско  Ла  Салля  в  Техасе. Закулисные  разработчики  этого  рекомендуют   своим  землякам  предъявлять  претензии  на   участки  под  разработки,  и  территории,  о  которых  идёт  речь,  начинают  посещаться  авантюристами  и   дельцами».  Вскоре   эти  новоявленные  пришельцы  выражают  неудовольствие  и  начинают  подавать  претензию  на   узаконивание  поселений:  «подвергая  при  этом сомнению  дееспособность  существующего  руководства  и  администрации. Затем  начинаются  дипломатические   маневры.  Компетентные  специалисты  из  США  инициируют  мятежи  и  проявляют  глубокое  беспокойство  в  отношении   прав  жителей,  но лишь  для  маскировки  своих  целей,  параллельно  с  этим  совершая  регулируемое   и  умеренное    информационное  воздействие на  другую    державу.  Затем,  при  содействии  требующих  вмешательства  иных  ситуаций,  в   чем  никогда  не  бывает  недостатка  в  ходе  дипломатических  отношений,   наконец  и  наступает  желаемое  завершение  сделки, неблагоприятное  для  одной  стороны  и  выгодное  для  другой».
Теран  видел,  что  такая  тактика  достигла  цели  с   европейскими  колониями: «однако  трудность,  касающаяся  Мексики,   совсем другого  рода. Как  может  республика  продать  часть  самой  себя?  Как  может  Мексика сама   урезать  собственную  страну?».  Теран  рассматривал  Техас  в  качестве  стратегического  буфера  и  земельных  владений   с    громадным  сельскохозяйственным  и   коммерческим  потенциалом, и  добавлял:    «Планируя  заполучить  Техас,  Соединенные  Штаты  оспаривают   имеющие  первостепенное  значение  интерес,  тесно  связанный  с  политическим  существованием  нашей  страны.  Если  Мексика  даст   согласие  на  такую  фундаментальную  акцию,  она  опустится   до  наиболее  развесёлого  сословия  американского   государства, - до  самой  ничтожной  посредственности,  имеющей лишь  необходимость   покупать  своё  суровое  существование  ценой  многих   унижений. Что  же  касается  лидеров  республики, то  тот,  кто  согласен  и  не  противится  утрате  Техаса,  является  отвратительным  предателем,  который  должен  быть  наказан  любым  видом  умерщвления».
Ни  Бустаманте,  ни  его  министр  иностранных  дел  не  стремились  к  тому,  чтобы  стать  отвратительными  предателями,  или  мёртвыми.  В  начале  февраля  1830 года  Алеман  привёл  в  Конгрессе  статистику   противозаконных  деяний,  совершённых  североамериканскими  иммигрантами  в  Техасе.  В  марте  он  прочитал  перед  Конгрессом  речь,  во  многом  повторяющую  формулировки  Терана, и,  добавляя  некоторые  свои  собственные    мысли, р аскрывающие  коварный  ход  развития  экспансии  Соединенных  Штатов.  «Подчас  применяются  более  прямые  наставления», - объяснял  министр, - «и   пользуясь  преимуществом  над   ослабевшим  государством, или  используя  внутренние   разногласия  собственников   земли, они  действуют  исходя  из  надуманного  предлога, чтобы   назначить  самих  себя  хозяевами  страны,  чему  является  доказательством  Флорида».  Шестого  апреля  1830 года вариант законопроекта   Алемана  становится  юридически  узаконенным, что  содействовало  мексиканской  и  европейской  иммиграции  в  беспокойный  регион  и  продвижению   объявленной  вне  закона  американской  иммиграции  в  Техас.  Пока  Бустаманте  и   Алеман  предпринимали  энергичные  меры, Батлер  донимал  гарантиями  своего  впечатлительного  патрона  Джексона  в  плане  обеспечения  сделки  купли-продажи. Все  эти  четверо  мужчин  доставляли  удовольствие  своими  непринуждёнными  повествованиями.  История,  которую  Джексон  и  Батлер  лично сообщали, заключалась  в  том, что  подверженных   коррупции   мексиканских  донов  можно  легко  запугать  или  подкупить  в  деле  покупки Техаса, и,  следовательно,  облегчить  непоколебимый  марш  за  величие  Соединенных  Штатов. Бустаманте  и   Алеман  заботливо  взращивали   повесть  о  том, как  мудрые,  решительные  мексиканские  лидеры  должны   ставить  в  тупик  лицемерную  и низменную  тактику,  имеющую   хождение   в  тот  период  времени,  когда  североамериканцы  предлагают   экспроприацию  северных  земель  их  республики.   Однако  ни  одна  из  этих  истории  не  имела  существенного  значения  для  людей,  всё  ещё  контролировавших   значительную  часть  Северной  Америки,  включая  большую  часть  территории,  о  которой  идёт  речь. У  Джексона  и  его  подчинённых,  команчи  и  другие туземные  народы  мексиканского  северо-востока      входили  в  повествование  лишь  в  качестве  уловки, - как  страшилки,  предназначенные  для   устрашения Мексики  в   торговле.  Возможно,   частично  из-за  этого,  независимые  индейцы   были   настолько  тяжело  предсказуемы  и  воспринимаемы, и  мексиканские  лидеры  всё  больше  думали  о  них,  как  о  региональной  движущей  силе,  важной  по  значению  для  пограничья,  однако  в  основном   никому  не  интересной,  или  совершенно  непонятной  внутри  территорий,- разумное   обоснование  в  национальной  и  международной  политике. Между  тем, прибывает  Теран,  имея  в  голове  свои  понятия,  и   выдаёт  милое  исследование  об  аборигенных  народах  Техаса,   с  кратким   изложением  континентальной  истории,   которое  он  искусно  смастерил  для  своего  начальства  в  городе   Мехико, - всё,  что   связано  с  махинациями  и  интригами  североамериканцев,  и  почти  ничего,  что  имело  бы  касательство  к  индейцам.  Алеман  и  другие,  продвигали  те  же  североамериканские  россказни,  даже  в  том  отношении,  что  имело  касательство  к  Флориде, чья  с  давних  пор  запутанная  и  извращённая  история  измышлялась  конъюнктурно,   когда  использовались точки   соприкосновения,  или  пересечения,  имперского  и  туземного  прошлого.  Мексиканцы  часто  обращались  к  истории  Флориды  этого  периода  для  проведения  полезных   параллелей, и  когда  они  это  делали,  то  оперировали  давней  бесхитростной  легендой  о  североамериканском  обмане  и  агрессии.
Есть  в  этом  некая  ирония.  Предложение  Джексона  сигнализировало  о  неизбежной  материализации  угрозы  неблагоприятного  воздействия  потенциального  противника,  в  ожидании  чего  испанцы,  а  затем  и  мексиканцы,  находились  на  протяжении  почти  150  лет.  Безопасность  и  процветание  северной  Новой  Испании  в  этот  долговременный  период  зависели   по  большей  части  от  способностей  собственных   ответственных  и  компетентных  личностей    в  деле  укрепления   рубежей   своей  державы.  Это  подразумевало  видение  индейцев  не  более  как  бродячих  дикарей  или  пешек  в    противостоянии   между  империями. При  этом такой   набор  понятий  всерьёз  принимался  в  качестве   самостоятельной  формы  правления,  сообразующейся   с   геополитическими  целями,  свойственными  геополитике  европейских  империй.  Руби,  Гальвес,  Анза  и  им  подобные  противопоставили  себя  чиновничеству  эпохи  Бурбон,  используя  по  максимуму   такое   перспективное  направление  в  надежде  усовершенствовать    манипулирование  индейцами   возле  полицейских  постов.  Чтобы  укрепить  границу  перед  лицом   любого  противника  и  содействовать  медленного  претворяющейся   в  жизнь программе  истинного  доминирования,  они  соглашались  с   повествованиями  о  региональном  и  континентальном  влиянии индейцев, и с историями,  в  которых  аборигенные  народы  играли  решающие  роли.  Независимая  Мексика  поначалу      принимала  ту  же  точку  зрения,  разыскивая  туземных  лидеров,  угощая  их  в  столице  и  торжественно  отмечая  договоры,   в  которых   признавались  индейские  могущество и  юридические  полномочия,  при  этом  затрачивая  усилия  и  время  на  перемещения  пера  в  надежде  на  всеобщее  мексиканское  единство.  Но уже  к  1830  году  договорные  надежды  обтрепались  от  череды   вторжений,  углубляющегося  бюджетного  кризиса,  запутанности  внутригосударственной  политической  жизни и  международных  отношений, всё  больше  и  больше  способствующих  росту  и  укреплению  нестабильности  и  противоречий.  Мексиканцы   чувствовали  себя   всё  более  и  более  неуверенными  не  только  в  том  отношении,  как  обходиться   с независимыми  индейцами,  но  даже   терялись  в  догадках  насчет  того,  в  качестве  кого  их  считать.  Когда  Батлер  начинал  свои  бесполезные  переговоры   с  Алеманом,  большинство  национальных  мексиканских  лидеров   единодушно  позабыли  позднее  колониальное  понимание в  отношении того, что  непобедимые   туземцы  держат   ключи  от  их,  подвергнутого   опасностям  и,  как  и прежде, мнимого  доминирования на  севере. Как  и  их  североамериканские  конкуренты,  члены  мексиканских  высших  слоёв  общества  начали   находить  оправдания   своему  возникшему  затруднительному  положению  посредством болтовни   о  суверенном  государстве, официально  отвергавшем  гражданство  для  индейских  народов, которые  могли  бы  стать  важной  геополитической  движущей  силой.  Тем  временем,  задвинутые  на  задний  план  творческим  воображением  политиканов  из  Вашингтона  и  Мехико,  команчи  и  другие  независимые  индейцы  на  севере   Мексики  контролировали  стратегическую  территорию,  которая  быстро  и  неотвратимо становилась  эпицентром  международной  напряжённости  в  Северной   Америке.  Они   опирались  на   свои  собственные  истории,  сформированные  естественным  образом,  и  в  обход   меж имперских  дискуссий  предшествовавших  десятилетий  и  столетий.  На  самом  деле, в  тот  момент,  когда  они  находились  вне  повествования,  они  обнаруживали  себя  более  чем  когда-либо  прежде, привязанными  к  континентальным   событиям.  К  1830  году  команчи   неразрывно  соединились  с  новыми  бедствиями  и  новыми  благоприятными  возможностями по  мере   продвижения  заселения,  расширения  границ  рынка  и   территориального  преобразования  Соединенных  Штатов   и  Мексики,  и  в  совокупности это  привело  к  изменению  их  мира. Способы  их   реагирования  на  эти  изменения,  должны  поместить  ложь  в  не имеющие  спроса  истории,  и   поразить  давно  окоченевшие    силуэты, одновременно  с  этим  показывая  изменения государственных  и  туземных  форм  правления   в  Северной    Америке  середины  девятнадцатого   века.
ЧАСТЬ  1.  СОСЕДИ.
ОПАСНОСТЬ  И  ОБЩЕСТВО.
 Рано  утром, 18  октября  1831 года, капитан  Мануэль  Лафуэнте   измерял  шагами  площадь  Сан-Антонио  и производил  осмотр  своей  небольшой  армии,  численностью  около    двухсот    человек,   столпившихся  с  оружием  и  провизией, и  делающих  всё  возможное для  того, чтобы  успокоить  несколько  сот   храпящих  лошадей  и  мулов. Скопление включало  профессиональных  солдат, милиционеров  и  добровольцев  из  ранчо  и  поселений  со  всего  Техаса. Они  прибыли  убивать  индейцев. Ровно  через  три  недели  они получили  свой  шанс, и,  воспользовавшись  им,  совершили  колоссальную  ошибку. В  настоящий  момент полностью  преобладали  оптимизм  и   празднование: барабаны  и   сигнальные  трубы, флаги  и  рукопожатия, молитвы,  «до  скорого  свидания»  и   напускная  храбрость. Это  была  утренняя  заря  коллективной  целеустремлённости. Техано   предполагали  долгосрочную  кампанию, потому  что   окрестные  индейцы  подзабыли, что  мексиканцы  могут стать  ужасными  в  гневе. Господь  внушал, а  Лафуэнте  должен  был   напоминать  своим  людям  об  отваге, совокупности  методов и продолжительности  добровольной  услуги. Лейтенант  Франциско  де  Кастанеда, посаженный  в  тюрьму  за  мошенничество,   вовремя  подал  прошение  о  временном  освобождении.  Другие  пожертвовали  лошадей, деньги, ружья,  боеприпасы  и   продовольствие. Все  хотели  быть  причастными. Дух  товарищества  и  доверительность, по-видимому,  являлись  хорошим  подспорьем  для  укрепления  воли, так  как  Лафуэнте  и  его  люди  жили  в  период  упадка. Техано   преклонного  возраста,   наблюдавшие  за  процессией,  могли  помнить  эпоху  ещё  большего  насилия  и  незащищённости  в  1760-х  и  1770-х  годах, помнить  о  том, как  с  помощью  их  отцов, которые  совершали  то, что  сейчас  собирался  совершить  Лафуэнте, - скакать  верхом,  уничтожая   индейцев,   показывая  им, что  они  должны  бояться  и  уважать  тейано, - наступил   длительный  период  мира.  Но  их  отцы  имели  за   спиной  корону. Атаки  апачей, вичита  и  команчей  во  время  войны  за  независимость  остались  без  ответа, а  набеги  команчей  середины  1820-х  прекратились  только  тогда, когда  демонстрация  сил  Бустаманте  подтолкнула   Паруакевитси  и  других  лидеров  на   выстраивание  консенсуса  для  уже  другого  договора. Но  даже  и  это  соглашение  не  смогло   отвратить  вичита,  и  особенно  тавакони  и  вако,  от   грабежей  тейано.  Эти  грабежи  привели к  изнурительному  циклу   атак  и  контратак  в  конце  1820-х  и  в  начале  1830-х годов, и  местное  население  начало  требовать   решительной  кампании.
Мексиканские   чиновники вновь  мысленно  обратились   к  своему, требующему  осторожного  обращения, балансу   силовых  действий  и   дружелюбия. Они   санкционировали  экспедицию  Лафуэнте  с  запозданием, - чем  сами  себя  поставили  в  затруднительное  положение. Недавние  поражения  и  рейды были, безусловно,  тяжёлыми и   катастрофическими  для  тех, кто   напрямую  подвергался  их  воздействию. Однако  это  ещё   не  было  войной. Война  имела  место  в  середине  восемнадцатого   века, когда  крупномасштабные  индейские  кампании  в  Новой  Мексике  и  Техасе  разрушили региональные  экономики, уничтожили   отары  и  стада,  на  поднятие  которых  понадобились  поколения;  превратили   в  призрачные  пустыни  множество  поселений; и  отправили  сотни  испанских  женщин  и  детей  в  рабство  в  лагеря  туземцев. Мексиканские  ответственные  лица  должны  были   реально  оценивать   их   поубавившиеся   ресурсы,   и  расходовать  силы  аккуратно  во  избежание   нервирующего  внутреннего  противоречия  и  распространения   насильственных  действий  в  открытой войне.  Они  убедили  Лафуэнте  проследить  налётчиков  тавакони,  и  «покинуть  их  так  сильно  наказанными,  чтобы  они  никогда  снова  не  были  враждебны  нам».  При  этом  команчи  должны  были  остаться  «запретной  зоной». Те  или  иные  пограничные  представители  возмущались  этим, убеждённые  в  том, что   команчи   воруют совместно  с  их  союзниками  вичита. Негодование  и   самонадеянность  сделали  некоторых  мексиканцев бесцеремонными   в  поддержании  тактичных  взаимоотношений  с  беспристрастными  команчами. Например, израсходовав  365  песо  на  развлечение  Гуоникуе  и  небольшой  группы  его  последователей  в  Салтильо,   пьяный,  с  пудовыми  кулаками  губернатор  Техаса-Коауилы, потребовал  у  команчских  лидеров  недопущения     их   «дальнейшего  перемещения  на  значительное  расстояние   в  южном  направлении». Даже  Хосе  Франциско  Руис  потерял  терпение. За  два  месяца  перед  загрузкой  Лафуэнте, прибыли  новости  о  том, что  в  нескольких  деревнях  вичита  свирепствует  чёрная  оспа.  Широко  известный  культурный  посредник  продекларировал: «Может  быть,  желание  Бога,  никого  из  них  не  оставить. Я  надеюсь, что  он  сделает  то  же, что  сотворил  с  команчами». 
 Несмотря  на  энергично  распространяющуюся  болезнь, Паруакевитси  и  другие  предводители  продолжали  наносить  визиты  в  Сан-Антонио, чтобы  подтверждать   свои   мирные  намерения  и  приносить  извинения за  своих  молодых  людей. В  марте  1830 года  он  условился  о  предоставлении  мексиканского  эскорта  для  сопровождения  его  брата  Чупару  в  вояже  к   Бустаманте  в  город  Мехико.   Через  несколько  месяцев  он   задержал  на  дороге  отряд  воинов  вичита,  избавил  их  от  тридцати  украденных  ими  лошадей   и  возвратил  этих  животных  властям  в  Сан-Антонио. Кроме  того,  если,  например,  официальные    техасские  представители  находили  обоснования   команчскому  вторжению, то   первым  делом  они  задействовали  дипломатию, обращаясь  с  протестами  к  Паруакевитси - самому   известному  и  отважному  капитану  команчей.
Итак,  жаждущие  крови  люди  Лафуэнте выехали  верхом   из  Сан-Антонио, и  вскоре  их  отряд  пополнился  восемнадцатью  воинами каддо,  кикапу и  иони.  Разношерстная  группа   через  три  недели   обнаружила  точное  местонахождение  деревни  налётчиков  вичита.  Лазутчики  сообщили, что  индейцы  погружены  в  танец. Лафуэнте  приказал  большей  части  своих  людей  без  лишнего  шума   отойти  назад, пока   остальные  проведут   рекогносцировку  деревни, чтобы  определить   самые  удобные  направления  для  атаки. В  два  часа  ночи лазутчики  возвратились, чтобы  сказать, что  тавакони  заснули. Теперь  Лафуэнте  приказал   своим  людям  зарядить  их  оружие  и  выдвигаться  вперёд.
«Вскоре», - рапортовал  позже  Лафуэнте, - «мы открыли  огонь, часто  стреляя   залпами, и  мы  продолжали   поливать  пулями  с  такой  быстротой, что   через  несколько  минут  вынуждены  были   остановить  стрельбу, так  как   поле  сражения  было  покинуто  дикарями, которые   были  лишь   заняты   собой, с   определением себя  и  своих  семейств  в  безопасные  постели, не  оказывая  при  этом  любого  рода  противодействия».
 У  тейано была  и  другая  причина  для  прекращения  огня. Вскоре  после  начала  стрельбы, потрясающие  возгласы   взмолились  о  её  прекращении: «Команчис  амиго, амиго  эспаньолес (команчи  друзья, друзья, испанцам)!».  Лафуэнте  утверждал  в  своём  рапорте, что  он  не  догадывался  о  присутствии  команчей  в  лагере, однако  трудно  в  это  поверить. Сообщение  обратило  внимание  на  характерные  для  команчей  типи среди  множества   типи  тавакони, и  крайне  неправдоподобно  то, что  мексиканские  и  индейские  лазутчики   пропустили  эту очень  важную  подробность, когда  производили  разведку  деревни. После  трёхнедельного  поиска, Лафуэнте,  вероятно,  решил, что   он  не   откажется   от  представившейся  ему  возможности  по  убийству  вичитов  только   из-за  того, что  несколько  команчей  попались  ему  на   пути.  Однако  капитан  не  мог  знать,   какие  команчи попадутся  ему  на  пути. Как  только  дым  рассеялся, мексиканские  солдаты   направились туда, где  женский  вопль  завис  над  парой  тел. Они  посмотрели  на  них, и  к  своему  смятению  и  ужасу  увидели, что   убили  самого  большого  человека – вождя   Паруакевитси – вместе  с  одним  из  его  сыновей. Можно    лишь  догадываться  о  том,  в  каком  направлении  понеслась  мысль  Лафуэнте  в  этот  момент. Вероятно, этот  Паруаукевитси  находился  здесь, чтобы  убедить  тавакони  принять  соглашательскую  позицию   в  отношении    техано,  что  только  подчёркивало   размер  ошибки.
Атака  ввела   в  оцепенение  всё  племя, и   погрузила,  особенно  семьи  погибших, в  безутешную  печаль. Мексиканский   страх   заблистал  всеми  красками  на  импровизированной  конференции, которую  они  организовали, и  на  которой  они   нервно  объясняли  людям  Паруакевитси, что  их   не  надо  обвинять  в   этих  смертях, и  что   это   произошло  только  из-за  того, что  те  «объединились   с  таваконис, нашими  врагами». Наивные, если  судить  объективно, команчи,   кажется,  поддались  разъяснению, что  «данное  крупное  мексиканское  подразделение   осуществило  эту  угрозу после  того,  как определило   местоположение  противодействующего  лагеря». Всё  ещё  обеспокоенные, мексиканцы  отдали  мертвого  вождя  его  родственникам, как и  « большую  часть  трофеев», взятых  у  вичита, и  затем  оставили  их  печалиться.
Люди  Лафуэнте,  погнавшиеся  за  тавакони,   убили  девятерых  из  них, повесили  два  трупа  на  дубовые  деревья, и  затем  вернулись  как   победители  в  Сан-Антонио. Штатные  солдаты, которые   были  волонтёрами  в  этой  кампании, прибыли  домой  с  улучшенной  репутацией, и  даже  с  некоторым  количеством   похищенных  индейских  пони. Однако небольшая  победа  обошлась  в  колоссальную  стоимость. Бустаманте  поздравил  Лафуэнте, правда,  посокрушался  при  этом  смерти  Паруакевитси, - очень  любимого  для  всех  команчей, единственного, кто  из  лидеров  команчей  повиновался  в  большей  степени, чем  кто-либо  другой. Мексиканские   ответственные  лица  больше  не  могли    уповать  на  вразумление  его  агрессивных  молодых  воинов  или  приводить  доводы  для  мира  среди  других  туземных  предводителей. И, конечно, тейано  теперь  имели  причину  ожидать  ответных  действий  команчей.
Ничего  не  происходило.  А  затем, в  облегчение   озадаченных  официальных  властей  на  северо-востоке  Мексики, через  два  месяца  после  атаки, сотни  команчских  мужчин, женщин  и  детей  прибыли  в  Сан-Антонио, чтобы продать  большой  количество  вьюков  с  пушниной, медвежьим  жиром, мясом  и другими   пунктами, тем  самым,  подтверждая  мирные  намерения, несмотря  на  убийство  Паруакевитси.  Занимающий  такое  же  общественное  положение известный  команч  выразил  то  же  самое, и  чтобы  исчезло любого  рода  сомнение,  один  из  сыновей   мёртвого  вождя  пришёл  в  Сан-Антонио, где   выказал   своё  сохраняющееся  доброе  расположение.  Команчи  делали  всё, что  могли, для  того, чтобы  разгрузить  психику  мексиканцев. Вопрос - почему?  Если, как  казалось  большинству  мыслящих  мексиканцев, политика  команчей  в  отношении   Техаса  зависела  в  первую  очередь  от  действий  мексиканцев, тогда  неосмотрительное  убийство  одного  из  региональных  выдающихся  лидеров, несомненно,  должно  было  иметь  отрицательные  последствия. Самое   меньшее,  что  команчи  могли  потребовать, так  это  возмещения  убытков, однако  они  и  этого  не  сделали. Тем  не  менее,  мир  стал  зависеть  от  таких  факторов,  которые  мексиканские  компетентные  лица  не  могли  ни  понять, ни  контролировать. Пока  ни   та, ни  другая  сторона   не  чувствовала  удовлетворения  от  действий своих  непредсказуемых  союзников. Команчи  и  мексиканцы   жили  в   динамическом  мире  опасностей, что  требовало  от  них  поддержания   коллективного  сосуществования  друг  с  другом. Почему  их  шаткий  мир  сохранялся,  раскачиваясь  в  разные  стороны,   и  почему,  наконец,  это  обрушилось тогда, когда  обрушилось, можно  будет  распознать  в   горизонтальном  слиянии  опасности  и  общества.
ГРАБИТЬ  С  ПРИБЫЛЬЮ:  ОПАСНОСТИ  НА  ЮЖНЫХ  РАВНИНАХ.
В  начале  1830-х  годов  было  примерно  от  десяти  до  двенадцати  тысяч  команчей, живущих  на  равнинах. Их  популяция  резко  упала  от  своего  максимума  в  1780  году, когда  серия  крупномасштабных  эпидемий   разорила  их  лагеря.  В  своём  переустройстве  они  становились  очень  разношерстными, принимая  как  туземных, так  и  мексиканских  пленников,  а  также  тех  индейцев  и   представителей  иных  этнических  групп, которые  добровольно  решали  становиться  команчами. Кроме  этого, в  начале  девятнадцатого   века  команчи   позволили  их  прежним  противникам  кайова  и  апачи-кайова    мирно  обитать  рядом  с  ними  на  южных  равнинах. При  этом  лингвистически, политически  и   культурно  чётко  отделяемые  друг  от  друга  и  от  команчей, от    полутора  до  двух  тысяч  людей, включённых  в  эти  племена, органично   интегрировались  посредством  брака, рядом  расположенных  лагерей  и  совместной  охоты,  и  обычного  сотрудничества  против  тех  или  иных соседей  на  равнинах,  считавшихся  противниками. К  1830  году  все  три  народа  проводили  большую  часть  лета  южнее  реки  Арканзас.  Неровные  очертания  их  территории  тянулись  от   самой  высокой  точки  на  Льяно-Эстакадо, на  востоке  Новой  Мексики  и  Техасского Выступа  в  южном  направлении  вдоль  реки  Пекос  к  Рио-Гранде,  на  восток  и  север вдоль  края  нагорья  Бэлконес, на  северо-запад  к  кромке  Кросс-Тимберс (Пересекающиеся   Леса),  и  вновь  в  северном  направлении  на  некоторое  расстояние  выше  по  Арканзасу. При  этом  родина   немена (команчи), подобно  их   популяции, была  значительно  уменьшена  по  сравнению  с   тем, что  было  полвека назад.  ЛА-Команчерия  оставалась  просторной, разноликой  и  благодатной.
Как   и   большинство  других  равнинных  народов, команчи  и  их   неизменные  союзники  зависели  от  бизона, охотясь  на  него,  чтобы поддерживать   поступление  необходимых  калорий,  основного  материала  для  их  одежды  и  покрытий  для  их  жилищ. А вот  доступность  другого  животного  сделало  команчей   очень  богатыми  по  сравнению  с  их  индейскими  соседями. В  восемнадцатом   веке  и  в  начале  девятнадцатого  лошади   преобразовали  туземные  общества   из   края  в  край  равнин. Чтобы   сохранять  их  территории,  поддерживать  их  экономики  и существовать в  достатке,  облагораживая    образ   жизни  в  пределах  своих   собственных  обществ,  народы  равнин  должны  были  постоянно  заботиться  о  приобретении  всё  новых  и  новых  лошадей.
Немногие  из  них,  включая  команчей,  увеличивали  свои  табуны  отчасти  благодаря  контролируемому  размножению  (разведению). Другой  метод  заключался  в  поимке  и  дрессировке  диких  мустангов,  особенно  многочисленных  на  южных  равнинах.  Однако  в  начале  девятнадцатого    века, ранчо  и  асьенды  северной  Мексики  становятся  наиболее  значительным  поставщиком  лошадей  для  равнинных  обществ.  На  мексиканском  севере,  с  его  сравнительно  мягкими  зимами,  экономика  приводилась  в  движение  посредством  разведения  животных, - лошадей, которые   казались  почти  бесчисленными.  Близкое   соседство   рано  предоставило  команчам  и  их  соседям   монопольное  право  на  этот  ресурс  и  большее  количество  лошадей  на  единицу  популяции,  чем  у   каких-либо  других  туземных  народов  в  Северной  Америке. Берландье  писал, что  даже  беднейшие  команчские  семьи   были  владельцами   6-10    животных.  Процветающие  команчи  имели  примерно  30-40  голов, в  дополнение  к   8-10  мулам.   Очень  богатые   мужчины на  южных  равнинах   обладали  сотнями  лошадей, каждый.
Благодаря  производящей  глубокое  впечатление  общественной  организации  и  военному  мастерству,  команчи  начали  доминировать  над  этой,  стратегически  наиболее  значимой  территории  на   Великих Равнинах. Поэтому  они  обладали   особым    правом  доступа  к  необходимым  охотничьим  и  торговым  ресурсам, и  что  наиболее  важно, получили   значительный  перевес  в  изобилии  животного  по  сравнению  со  своими  соседями.  Однако  этот  внешний  лоск  громадного  изобилия   «пробудил  зависть  других    наций»,  тем  самым,  поместив жителей Ла-Команчерии  в  значительный риск.  Евро-американские наблюдатели  владели  небольшим  объёмом  информации  о  войне  между  туземными  народами,  поэтому документальные  подтверждения  таким  конфликтам  отрывочные. Однако в  соединении  с  другими  источниками,  эти  фрагменты   позволяют  понять,  что  в  1820-х  и  в  начале  1830-х годов  несколько  индейских  народов   угрожали    альянсу  (команчей   и  их  союзников)   и  его  достатку на  Южных   Равнинах.
Их  самыми  близкими  потенциальными  противниками  с  севера  и северо-запада  были  сравнительно  недавно  прибывшие  в   регион  народы.  Шайены, жившие   в  семнадцатом  веке  в  Миннесоте, в  восемнадцатом   были  выдавлены противником   в  западном  направлении, и   затем,  переместившись  в  Чёрные  Холмы Южной  Дакоты,  они  восприняли  классическую    культуру  конных  охотников  на  бизонов.  В  начале  девятнадцатого   века  они  заняли  координаты,  вобравшие  в  себя  высокие  равнины  на  юго-востоке  Вайоминга, а  часть  шайенов   приступила  к  расширению  своей  охотничьей   и  рейдерской  деятельности  на  территории  между   реками  Платт  и  Арканзас  в  сегодняшнем  Колорадо.  В  конце  1820-х годов  южные  шайены   и  их  союзники, главным  образом  арапахо, способствовали  планомерному  выталкиванию   охотничьих  угодий    команчей  в  южном  направлении  от  Арканзаса.
 По  словам  Джорджа  Бента, сына  знаменитой  шайенки  Женщины  Совы  и  миссурийского  торговца  Чарльза  Бента, шайены   рассматривали   табуны  южных  равнин  как  самое  подходящее  место  для  воина,  чтобы  приобретать  лошадей, - подобно  тому,  как беспристрастные   команчи  и  их  союзники  в  том  же  свете  рассматривали   мексиканские  табуны.  Бент  вспоминал,  что  команчи  и  кайова  известны  были  «на  всех  равнинах  за  размер  и  высокое  качество  их   табунов». 
 «Когда  я  ещё  был  мальчиком», - сообщал  он, - «южные  племена  предпочитали  конину  бизоньему  мясу и  использовали  лошадиные  шкуры,  в  то  время  как  другие  использовали  бизоньи  шкуры. Для  широко  взирающих  шайенских  мальчиков  той  эпохи,   мечтавших  об  обладании  несколькими  собственными  лошадями, подобные  рассказы   должны  были  вызывать  то  же   изумлённое  неверие, которое  городские  сорванцы   выказывали, слушая  о  том,   как  биржевые  дельцы  зажигают   сигары  от  двадцатидолларовых  купюр.  Старейшины  шайенов  вспоминали,  что  черноногие, часто    проходившие  через  их  лагеря  в  начале  1820-х годов, хвастались лошадями, которых  они  забирали  у  команчей  и  кайова.  В  1826  году  знаменитый  лидер  Жёлтый  Волк  возглавил  один  из  первых  набегов  шайенов  в   Ла-Команчерию. Скоро  и  другие  отряды  последовали  туда.  «Пока  команчи  и  их  союзники  отсутствовали», - писал  Бент, - «шайены,  арапахо, черноногие, гро-вантры и  другие  мародёрствовали».  «Такие  налёты  порождали  рассказы  о   храбрости  и  отваге», - разумно  полагали  потомки  старых  воинов уже  в  резервационную  эпоху.
 Отдалённые  восточнее  осейджи  совершали  набеги  в   Ла-Команчерию   гораздо  дольше.  Дэвид  Барнетт,  будущий  президент  Техаса  и  один  из  первых  американцев, добровольно  поселившийся  среди  команчей, говорил  о  непрерывной  войне  между  его  хозяевами  и  осейджами,  регулярно  рисковавшими    в  южном  направлении, чтобы   грабить  с  прибылью  свои  жертвы. Коммивояжер  из  числа  осейджей  слышал  хвастовство  одного  предводителя, который  сообщил, что  за  одну  ночь  он  украл  у  команчей  пятьсот  лошадей.  Насилие  часто  сопровождало  такие  налёты.  В  1820  году  исследовательский  отряд  лейтенанта   Стивена Лонга  столкнулся  с  отрядом  команчей,  который  только  что  был  решительно  атакован  осейджами.  Налётчики  убили  троих  мужчин  и  ранили   шестерых  других. Один  из  команчских  мужчин  имел   более  сотни   надрезов  в  виде  параллельных  и   пересекающихся  линий  на  его  конечностях  и  бёдрах,  длиной  от  трёх  до  четырёх  дюймов,  достаточно  глубоких  для  того,   чтобы  пустить  кровь  в   траур  по  убитому  брату.
Предводители  команчей  много  раз  жаловались  американским   торговцам, что  Соединенные  Штаты   снабжают  оружием  и  боеприпасами  осейджей: «но  мы  совсем  ничего  не  получаем  из  этого, или  очень  немногое. Это  неправильно, очень  неправильно».  Американское  оружие  давало  осейджам  солидное  преимущество. Берландье  писал,  что  в  1828  году  осейджи  казнили  тридцать  команчских  женщин  и  детей, захваченных  в  недавнем рейде.
Самый  примечательный  туземный  источник   подтверждает  подобное  насилие.  Начиная,   по  крайней  мере,  с  1833  года  и  далее,  кайова   отражали  свою  историю  в  календарях,  которые  увековечивали  два  ключевых  события  в  каждом  году  - одно  летом  и  одно  зимой.  Одна   из  самых  ранних  сохранившихся  записей  касается  лета  1833 года:  «лето, когда  они  отрезали   их  головы».  Ранней  весной,  когда  большинство  мужчин  совершало  дальнюю  поездку,  семьи  кайова  собрались  в  единый  лагерь.  С  некоторых   точек  наблюдения  приходили  новости о  том, что   почти  повсюду  находятся  осейджи.  Напуганные  и,  по  большей  части,  оставшиеся  без  защитника,  семьи разбежались  в  четырёх  направлениях. На  рассвете  следующего  утра,  осейджи  застали  врасплох  одну  из  таких  партий,  захватывая  в  плен  брата  и  сестру, убивая  пятерых  мужчин  и  намного  больше  женщин  и  детей.  Налётчики  поместили  лагерь  в  огонь,  а  затем  отрубили  головы  у  своих  жертв  и  набили  ими  несколько  медных   вёдер, - к  ужасу  их родственников,  обнаруживших   это  при  своём  возвращении.
Вызывающие  страх  и  предвестники  опасности,  кем  бы  они  ни  были, согласно  имеющемуся  мнению,  к  1830  году  этих  противников   быстро   затмили  туземные иммигранты,  прибывающие   ежедневно  с  востока. Берландье отмечал, что  практически  все  народы, первыми  прибывшие  сюда  из  Соединенных  Штатов, вели  военные  действия  против   команчей. Первая  англо-американская  техасская  газета  сообщала  в  1830  году  о   разразившейся «разновидности   истребительной  войны  чероки, шауни, делавэр и  других, против  команчей  и  их  союзников». В  начале  1830-х  годов  мексиканские  официальные  власти  обращали  очень  пристальное  своё  внимание  на  особенно   кровавую  вражду  между  команчами  и  шауни.  Восточные  индейцы   имели  больше   огнестрельного  оружия  и  качественней, чем  народы  на  южных  равнинах,  включая  ружья  и  боеприпасы,  которые  полагались  им по  ежегодной  государственной  ренте  США, предоставляемой   взамен  за  уступленные  земли.  Это  преимущество    позволяло  небольшим  отрядам  туземных  иммигрантов   брать  верх  над  значительно  более  многочисленными  группами  команчей. В  1832  году,  например ,двадцать  девять  коасати (подгруппа  верхних  крик) сразилась  с полутора  сотней  команчей, в  итоге, вероятно, убивая  или  раня  свыше  половины из  них.  Годом   позже,  другой  отряд  коасати  доставил  семьдесят  скальпов  из  страны  команчей. Такой  вот  серьёзной  представляется  ситуация  в  свете  этих  разрозненных  упоминаний,  а   полнообъемная  реальность была, несомненно,  ужасней.
По  мере  того,  как   табуны  команчей,  потребность  в  охоте   и  забота  о  лошадях  привлекали   врагов  на  их  территорию, становилось  всё   трудней  и  трудней  семьям  на  южных  равнинах  защищать  самих  себя  и  свою  собственность.  Убийственные  морозы  пришли  на  южные  равнины   позже,  чем  на  центральные  и  северные, и  новые, богатые  питательными  веществами  низкие  травы,  прорастали  на  недели,  или   вообще  месяцы,  раньше  в   простирающейся  на  юг Ла-Команчерии,  чем  на  отдалённом  севере.  Несмотря  на  такие  относительные  преимущества,  у   табунов  были  существенные  запросы,  формирующие  их  образ  жизни  и  восприимчивость  на  южных  равнинах.  Каждую  неделю  мустангу  необходим  был  фунт  соли.  Каждый  день  животные  выпивали  по  10-12  галлонов  воды,  и  они  нуждались  в  достаточном количестве   травы,  которое    сопоставимо  с  двадцатью  пятью  фунтами  хорошего  сена.  Одно   научное  исследование  обнаружило,  что  лагерю   с  тысячью  лошадей  в  западном   Канзасе  было  необходимо    семь  акров  травы  ежедневно,  и  это  во  время  периода     средне  количественного  годового  выпадения  осадков. Во  время  засухи  лошадям   требовалась  площадь  в  шесть  раз  больше. Опасность  болезни  также   приводила  к  рассеиванию  животных.  Паразиты,  вши,  кровососущие  гниды  и  поедающие  гниды  совместно  донимали  равнинных  лошадей,  и   чем   дольше  лошади  оставались  на  одном  месте,  или   чем  быстрей   они возвращались  к  нему,  тем   больше  возрастала  опасность  заражения  всего  табуна. Помимо  требований  к  питательной  среде  и  здоровью,  лошади были  очень  привередливыми  едоками,  часто  заблудившимися  вдали  от  лагеря  в   поисках  их  любимых  злаковых.  И, несмотря  на  то,  что   команчи  являлись  многолюдным  народом,  им  приходилось   проводить   большую  часть  года   отдельно  друг  от  друга,  находясь  в  уязвимости  от  мобильных  групп  враждебных  налётчиков.  Но  на  самом  деле, пребывание  в  таком  состоянии  не  означало, что  семьи  на  южных  равнинах,  являясь  самоуправляемыми,  изолированными  людьми,  находились   в  милосердии  врагов. Объединение   подвергало  их  значительно  большим  опасностям,  чем  это.
КОАЛИЦИЯ  С КРОВНОЙ  РОДНЕЙ: ОБЩЕСТВО  НА  ЮЖНЫХ  РАВНИНАХ. 
 Команчи  принимали  важные  решения  все  вместе,  на  нескольких  организационных  уровнях. Сближенные,  или  составляющее  ядро  семьи, время  от  времени   проживали  в  своих  собственных   локальных  подразделениях (нокони, пенатека  и   другие),  но  обычно более  стабильно  проживающая  вместе  группа представляла   собой расширенное  семейство,  включавшее  от   десяти  до  тридцати  человек.   Расширенные  семейства    обычно   располагались  лагерем  с  другими  расширенными  семействами, тем  самым,  формируя   постоянные  ранчерии, или  группы, которые  проводили  вместе  большую  часть  года.   Участники  группы  были  связаны  паутиной родственных  обязательств  и имеющей   официальный  (открытый)  характер  формы  дружбы,  что  не  только   было  причиной  воображаемого  родства  между  двумя  жителями,  но  и  обязывало  семьи  этих  двух  человек  также  принимать  и  исполнять  взаимные обязательства  семейных  отношений. Численность  групп изменялась,  колеблясь  приблизительно  от  двух  дюжин  до  нескольких  сот   жителей.
 Внутри  семейств  и  групп,  команч  смотрел  на  конкретного  пожилого  мужчину,  отдающего  по  надобности  распоряжения,   отвечающие  интересам  общества.  Каждое  семейство  имело  фактического  лидера, или  парайбо, - обычно  пожилого,  но  не   старого  мужчину, кто подтвердил  свою  хорошую  репутацию  перед   членами  его  семьи. Мужчины  добивались  уважения   через  овладение  силой  магии,  или   «пуха»,  через   отвагу  и  удачу  в  военных  действиях,  через  великодушное  перераспределение  даров  и  ресурсов,  и  через  мудрый, доходчивый  и  взвешенный  совет.  Человек,  добившийся   такого  политического  могущества,  старался  улаживать  хорошие  браки  для  родственников,  и  в   иных  случаях   увеличивал  свой  пул (сведённые   воедино)  зависимых  от  него  членов  семьи  и  последователей. 
 Наряду  с  тем  фактом,  что  каждая  группа  признавала  старшими   таких  парайбо,  в  каждой  ранчерии имелись  молодые   мужчины, которые   добивались  почёта  и  влияния  на  общество  благодаря   успешному   ведению  военных  действий или   совершая   совместный  набег  против  многочисленных  врагов  команчей. Самый   видный  лидер  расширенного  семейства,  расположенного  в  центре  местопребывания  группы,   рассматривался  как  главный  вождь  этой  группы. Перед   выработкой  решения  о  перемещении  лагеря,  проводились  важные  церемонии; перед  охотой  или  осуществлением  сделки  он   искал  согласования  неформально  и   на  совете  с  другими  мужчинами  группы. Несмотря  на  то,  что, хотя   и  очень  редко,  парайбо  угрожал  или  силой  принуждал  других  команчей,   его  авторитет  полностью   основывался  на  безвозмездном  служении  своим  семействам  и  приверженцам.  Семейства  команчей   регулярно  переезжали   из  одной  группы  в  другую,  поэтому   политическое  влияние  лидера  было  неустойчивым. Из  этого  следует,  что  политические   предпочтения  команчей  этого  уровня   были  очень  изменчивы,  и  они  очень  зависели  от  суждения  и  достатка   отдельных  семей. Большую  часть  года   группа  оставалась   самым  большим  политическим  организационным  устройством, с   будничными  тесными  взаимосвязями  внутри  себя. С  другой  стороны,  в  летние  месяцы  группы  команчей  собирались  в  порядке  клановости  или  делений (дивизионы),  чтобы  обновить   социальные   связи,  провести  ритуалы  общественного  слияния  и  заняться  совместной  охотой  на  бизона.
Каждое  деление  имело  чёткое  обозначение  и  конкретную(определённую)  территорию.  Ко  второй  четверти  девятнадцатого   века  было  четыре  деления  команчей:  котсотека (едоки  бизона),  ямпарика  (едоки   корня),  хоис (лесные   люди)  и  тенева (остановившиеся  вниз  по  течению).
Раз  в  год  проходил  процесс  филиальной  социализации  (усвоение  норм  общественной  жизнина  уровне  делений)  и  сотрудничества,  служивший  для   увязывания  группы  в  единое  целое.  Мужчины  и,  возможно,  женщины,  каждого  отдельного  семейства  (рода)  собирали представителей  из  разных  делений, чем содействовали  развитию   социально-бытового   и  материального  родства  (проще  говоря, занимались  сводничеством).     Военные  лидеры  обычно  набирали  мужчин  из других  групп,  чтобы  предпринимать  экспедиции  против  врага,   тем  самым,  формируя  временные общности, связанные  амбициями,  риском   и  честью,  что  закладывало  фундамент  будущего  сотрудничества. В  высшей  степени  радикальные  команчи  стремились  вступать  в  брак  за  пределами  своей  группы,  но  внутри  деления.
Невесты  обычно   жили  с  семьями  их  мужей,  а  дети  признавались  семьями  обоих  их  родителей  как  родственники.  Браки  предусматривали  родственные  обязательства  и   обдуманную  систему  поддержки, которая   сцепляла  воедино  различные   деления.   Если  бы  это  выглядело недостаточно  крепким,  вряд  ли  любой  из  команчей  мог  испытывать  что-нибудь   другое,  кроме  небольшой  взаимной  любезности.
Такие  механизмы, способствующие  объединению  общества,  поддерживали   изнутри  команчские  деления, формируя  систему  согласованных  действий  в  отношениях  с  чужаками.
Военные, мирные  и  торговые  связи, территория  и  используемые  ресурсы,  -  такие  задачи  волновали  все  семейства  внутри  деления, - и   коллективные  интересы  этих  семей  и  их  групп   представлялись  их  лидерами, когда  они   встречались  в  совете  на  собрании  их  делений.  Такие  совещания,  или  встречи   лицом  к   лицу  с  другими  представителями,  открывались   с  немалой  торжественностью,  и   способствовали, в  ряде  методов, продвижению  принципов  сплочения.  Во-первых,  они  по  возможности  делились  и  давали  оценку  разведданным  о  чужеземцах,  уполномочивая  нескольких  вышестоящих  парайбо  на  долгосрочное  посредничество.  Во-вторых,  советы  делений оказывали  помощь,  ненавязчиво  выполняя  функции  полицейского  контроля, препятствуя  особо  ретивой  деятельности  отдельных  лидеров,  вызывая  их  для  затребования   объяснений     их  поведения   и   периодически  переоценивая  их   хорошую  репутацию  в  обществе  в  контексте  взаимосвязанных  интересов  всего  деления.  Наконец,  советы  выполняли  назначение  общественных  форумов,  где  несколько парайбо  могли  ясно  сформулировать  тревоги  их  людей  и  воздействовать  на  достижение  согласованности  в  важных  вопросах,    касающихся, главным  образом,   линии  поведения  в  отношении  других  народов.
Члены  делений  выбирали  главного  вождя  среди  их  самых  выдающихся  парайбо,  способствовавших  единомыслию  и  оказывавших   услуги   в  качестве   главного  выразителя  политического  курса  деления  по  отношению  к  чужеземцам.  Паруакевитси  занимал  это  общественное  положение  среди  тенева. В  то  время как  главный  вождь  пользовался  особым  влиянием   в  вопросах  внешней  политики, сама  должность  не  предполагала   специфических  полномочий  во  внутренних  делах  команчей. Политическая  власть  главного  вождя  в   этой  сфере зависела от поощрения  известных  лидеров  групп  в  их  собственных  предпочтениях.  Возможно,  что  политическое    окружение   внутри  команчского  общества, власть  и   влияние  лидера  находились  в  зависимости  от  его  личной  репутации  и  благородства,  а  также   от  непредвиденных  обстоятельств,  имеющих  место  в  определённых  временных  рамках, и не  имеющих  отношения  к  собственно  правлению.  В  то  время  как   должность  главного  вождя  являлась  наивысшим  саном,  получившим  признание  у команчей,  деление   не  являлось самой  высшей  организованной  структурной  единицей,  в  пределах  которой  они  могли  бы  осуществлять  координацию  политических  мер  и  поведения.  Почти  не  подлежит  сомнению,  что  все  команчи  говорили  на  одном  и  том  же  языке  и  разделяли  материальные,  политические  и   религиозные   познания.  Но  вместе  с тем,  каждое  деление  имело  определённую  территорию, границы  которой   изменялись  с  сезонными  перемещениями  и  течением  времени,  но  при  этом   сохраняли  проницаемость  для  других  команчей.  Взаимоотношения  между  команчами,   при  частичном  наложении   граней  территорий  делений,  были   простыми.  Семьи  свободно  перемещались  между  делениями, - временно  или  бессрочно,  - находясь   в  зависимости от  постоянной  конкуренции  между  разными парайбо  за  новых  последователей.      
Смерть  также   была  причиной   подвижек  между  группами  и  делениями.  Семьи  имели  тенденцию  к  самоотделению  от   своей  постоянной  группы   в  поиске  других, более  удалённых  сообществ,   во  время  траура  по  близким  родственникам. Наконец,  команчи  присоединялись  к  другим  команчам  вне  своего  деления  посредством  материальных  взаимоотношений.
Учёные  проследили  евро-американских  наблюдателей,  обращавших  особое  внимание  на  существовавшие  торговые  контакты  между  команчами  и  чужеземцами,  но на  самом  деле,  огромное  команчское  общество  представляло  собой   в  высшей  степени  неподвижную, постоянное  задействованную  арену  для  выдачи  подарков  и  товарообмена.  Более  часто  перераспределение  и  торговля  происходили  на  групповом  и  дивизионном (дивизион-деление)уровнях,  но   из-за   непохожести  принадлежащих  им  территорий, деления  часто  имели  доступ  к  различным   типам  и   объёмам  растений,  животных   и  производимых  товаров.  Такие  изменения  способствовали   подвижкам  людей  и  товаров  через  всю   Ла-Команчерию, и   упрочивали  разветвлённые  родственные   взаимосвязи,  покровительство  и  обязательства,  что  в  совокупности  образовывало  прочную  основу для   согласованной  линии  поведения.
Такая  согласованная  политика    обычно  была  инерционной. Самые   чётко  выделяемые  деления  почти  всегда  уважали  запросы  друг  друга  во  внешних  отношениях.  Казалось  нормой  рассматривать  серьёзных  врагов  одного  из  них,  врагами  для  всех  остальных.  Осведомлённый  наблюдатель  отмечал,  что  если  какое-либо   деление  команчей   было  атаковано  грозным  противником,  то  оно «ретировалось  (отступало)  или  соединялось  с  их  родственниками,  которым  без  оспаривания   представляло  ссору   на  расследование  в   их  законность  или  целесообразность».  Также  люди,  которые  были  важными  по  значению  друзьями  для  какого-нибудь  деления,  не   становились  друзьями  для   всех  остальных, или,  по  крайней  мере, для  той  или  иной  группы,  которая   вела  с   чужаками боевые  действия.  Например, периодические  кражи,  или  иногда   происходившие  на  стороне  акты  насилия, выполняемые  некими  не  получившими  известие  хоис,  наносили   убыток  новомексиканским  ранчо,  с  которыми  котсотека  имели   тесные  связи; или  ямпарика   осаждали   Сан-Антонио  в  то  время,  когда  хоис  находились   в  том  месте  в  мире; или тенева  торговали лошадьми,  которые  осейджи  украли  у  кайова. Молодые  люди   могли   отвести  животных  в  неподходящие  временами  места,  и  согласованности внутри  делений  и  между  ними   могло  недоставать   в  переходные  периоды. Тем  не  менее,  команчи  стремились  между  делениями  координировать  широко  разветвлённый  внешний   курс. Обычно   это  согласование   было  инертным  и  недостаточным, молчаливым  согласием  в  том, чего  нельзя  было  делать.  Однако   при  условии  возникновения  надлежащих  сопутствующих   обстоятельств  и лидерной  последовательности  (зависимость  от  действий  лидеров),  такое   принуждение  становилось  активным,  созидательным   и  могущественным.
Такая  возможность  для  согласования  увеличивалась  перед  лицом    других  людей.  Кайова  часто  сотрудничали  с  команчами  в  военных  делах,  и  у  них  тоже  имела  место  общественная  сегментарная  (разрозненная)  структура,  которая  могла  при  необходимости  мобилизоваться.  Как  и  команчи,  кайова  большую  часть  года  проводили  в  постоянно  проживающих  вместе  группах,  или  топотога, состоящих  приблизительно  из  130  человек,  большинство  которых   являлись  членами  расширенного  семейства.   Члены  такой  группы   всегда  вступали  в  брак  за  пределами  своего  расширенного  семейства  и  часто  вне  групп, и  обычно  семьи кайова  на  короткие  периоды   переезжали  с  места  на  место,   от  одной  топотоги  к  другой.  Наиболее  усиленно  это  происходило в  то  время,  когда  все  кайова  собирались, - почти  каждое  лето, - для  проведения  сложного  церемониала  и  общественного  события, известного,  как Солнечный   Танец.
Солнечный  Танец  предоставлял  для  кайова  возможность  обновить  племенные  связи, оживить  их  чувство  общего  тождества  и  поддержать  взаимоотношения,  которые  связывали  воедино  людей  из  разных  топотог. Имея  намного  меньшую  популяцию,  чем  их  союзники,  кайова-апачи  обычно  находились   вблизи  кайова  и  часто  участвовали  с  ними  в  их  Солнечном  Танце.
 В   дополнение  к  кайова  и  кайова-апачи, давние  команчские   союзники, -  овощеводы вичита , -  долгое  время   являлись  их надёжными  торговыми  партнёрами  и  друзьями.  Иногда  вичита,  а  особенно  тавакони,  сопровождали  команчей  в  налётах  на   мексиканцев.  Более  того,  с   расшатыванием  их  экономики  и  популяции  в  начале  девятнадцатого   века,  некоторые  вичита  сами  предпочли  стать  команчами.  Хосе  Мария  Санчес  отмечал,  что  команчи  казались  «очень   тактичными  с  небольшими  племенами,  с  которыми  у  них  были  дружественные  отношения:   они защищали  их, сообщали  о  своих  привычках  и  обычаях, и,  в  итоге,   включали  их  в  свою  нацию».  В  последнее  время (1820  и  30-е годы) семьи  шошонов  часто  пребывали  у  команчей, своих  лингвистических  родственников, и  взаимодействовали  с  ними  в   вопросах  войны  и  мира. Мексиканские  эксперты, такие,  например, как  Руис  и  Берландье,  знали,  что   «сонсорес»  (шошони) можно  застать  в  деревнях  команчей,  но   большинству  не  команчей  не  удавалось   подметить  какое-либо  различие  между  этими  тесно  связанными  народами.  Например,  одно  из  самых  знаменитых  повествований  неволи  девятнадцатого   века, - Рэйчел     Пламмер,  «Повесть  о   двадцати  одном  месяце   неволи  как  пленницы среди  индейцев  команчи»  (Narrative  of  Twenty-One  Servitude  as  a  Prisoners  among  the  Comanche  Indians), - почти   без  сомнений  есть  отчёт  о   порабощении  шошонами,  а  не  команчами.  Семьи  котсотека,  ямпарика, хоис, тенева, кайова, кайова-апачи, тавакони, шошони  и  других  на  южных  равнинах, таким  вот  образом, через   ряд  социально-бытовых  процессов,  взаимодействовали  и  поддерживали  связи.  В  совокупности  эти  связи   создавали  благоприятную  возможность   для  согласованных  действий  огромных  наступательных  сил,  и  посягательство  являлось   основным  принципом    обеспечения  территориальной  безопасности.  Поскольку   народы  южных  равнин,  подобно  новомексиканцам, навахо  и  почти  всем  скотоводам-овцеводам,  нашли,  что  проблематично создать  эффективную  и   единую  систему  обороны  против  отрядов  налётчиков,  они решили, что должны  переносить  поле  боя  на  территорию  их  врагов.  Они   полагались  на  организованные  наступательные  кампании, чтобы  продемонстрировать  своим  противникам,  что   их  атаки  в  любых  числах  могут   спровоцировать  гнев  сотен  или  даже  тысяч команчей.  Большие  отряды  команчей  и  кайова были отмечены в  кампаниях  в  стране   шайен  и  арапахо, - таких  же  лошадиных налётчиков, - на  реке  Платт.  Больше  всего  совместных кампаний  индейцы  южных  равнин  проводили  летом,  когда,  кажется,   чуть  ли  не  ежегодно  случались   походы  против  их  старого  врага, - осейджей. Руис   присутствовал  в  одном   из  таких  случаев,  в  1824  году.  По  его  подсчёту,  в  кампанию  было  включено   2500  воинов:  две  тысячи для  проведения  кампании,  и  пять  сотен,  чтобы  сторожить  огромный,  растянувшийся  лагерь: предположительно, один  сражающийся  мужчина  на  каждые  пять  команчей, кайова  и  апачи-кайова ,- это  соединение  должно  было  представлять  собой  почти  все   боеспособные  силы южных   равнин. 
Такие  масштабные  кампании   показывали   мощь  и  связанность  превосходящих   обществ  команчей   и  кайова  множеству   их  врагов,  и  содействовали  отказу  других  групп  от  увеличения  их  рейдерства  в  территориальной  войне  за  контроль  над  южными  равнинами. Однако эти  манёвры  имели  склонность  продолжаться   лишь  несколько  дней, и  редко  заканчивались  значительными  изменениями   силовой  динамики  региона.
 Объединение  в  ряде  сражений  пехоты  и  кавалерии не  было  в  военной  традиции  любого  из  этих  народов,  и  это  делало  кампании  расширенными,  и   зачастую  незначительные  стычки  являлись  предпосылкой  к  какому-либо   по-настоящему  эффективному  нападению  на   врага. Кроме  этого,  группы, состоящие  из  сотен  или  даже  тысяч  мужчин,  совместно  путешествующие,  имели проблему  на  равнинах  на  протяжении  большей  части  года,  - собственный прокорм,  особенно  если  они  находились  в  поиске  врага,  а  не  на  охоте  на  диких  животных.  Наконец, семьи  воинов  и  их   лошади  должны  были чувствовать  себя  в  безопасности  в  изолированном  лагере  с  охраной  из  пяти  сотен  мужчин,  однако  необходимость  охоты  и  выпаса  означала, что  такой  тип  безопасности  был  быстро преходящей роскошью.  Если  несколько  сот  или  тысяч  мужчин  переезжали  с  места  на  место   в  течение   недель  или  месяцев,  рассчитывая  сразиться  с  их  многочисленными  врагами,  их  семьи  и  собственность,  в  их  отсутствие    подвергались  опасности   реального  нападения   других  людей.  Например,  мужчины  кайова,  отсутствовавшие  в  кампании  против  юта   в  1833  году,  возвратились  в  расположение  лагеря, и  обнаружили  отрубленные  головы  родных  и  близких,  набитыми  в  медные  вёдра.
В    суммировании,  команчи  и  их  союзники  к  1830  году   имели  серьёзную  проблему. Тот  же  самый  ресурс,  который  сделал  их  богатыми, привлёк   мощных  врагов с  севера  и  востока.  Их  впечатляющая  способность   к  агрессивному  взаимодействию  являлась  идеально  подходящей  в  нанесении  успешных  ударов  по   испанским  ранчо  или   апачским   неподвижным    овощеводческим   поселениям   на  протяжении  18  века,  однако  экологический  и  оборонительный   сдерживающие  факторы  свели  на  нет  к  1830  году  эффективность  военного  ответа   множеству  их  новых   противников.   Эта  проблема  была  краеугольной  в  том  мире,  который  семьи  южных  равнин  поддерживали  с  их  мексиканскими  соседями.  Ла-Команчерия  стала  опасным  местом  для  жизни, и  команчи   не  могли  выигрышно   вести  одновременно боевые  действия  со  своими  туземными врагами  и  Мексикой.    Заимев  так  много  враждебных   народов  на  своих  границах,  команчи  и  их  союзники  стали  опираться  на  рынки,  которые  они  обнаружили  к  западу  и  югу  от  себя   в  мексиканских  поселениях,  где  они  могли  избавляться   от  своих   выделанных  кож  и  мехов,  получая  за  них  качественные  продовольственные  и  промышленные  товары.  Республика  Мексика  была   непоследовательной  в  своём  отношении  к  альянсу,  однако  пограничные  поселения  зачастую  зависели  от  команчей  из-за  торговли  с  ними, а  значит,  любыми  путями  стремились  сохранить  с  ними  дружественные  отношения,  так  как  война  представлялась  разорительной. В  то  время как  государственные  и   провинциальные  власти  могли  позволить  себе  быть  высокомерными, безразличными  или  враждебными,  мексиканцы,  жившие  на  окраинах  Ла-Команчерии,  имели вескую причину  для  угодничества   их   могучим  соседям.
Ani  Viene   El Comanche: Опасности  в  северной  Мексике. 
Если  в  1830  году  отряд  команчей  и  кайова   пользовался миром   ради возможности  съездить  в  мексиканские  города  и  деревни  на  западе  и  юге  Ла-Команчерии,  то  он    находил  их  прирастающими  и   питающими  надежду,  но   вместе  с  тем,  беспокойными.  Следуя  в  западном  направлении,  эти   послы  равнин   вначале  посещали  индейские  пуэбло и   мексиканские  города  и  деревни  в  верховьях  Рио-Гранде. Большая  их  часть   находилась  где-нибудь  между  рекой  и  горами  Сангре-де-Кристо, Сандиа, Манзано и  Сан-Хуан. К  1830  году  команчи  и  их  союзники  имели,   кажется,   ограниченные   взаимосвязи   с  поселениями   западнее  реки.  Среди  двух  дюжин  поселений,  или  около   того,   к  востоку,  Санта-Фе   и  Санта-Круз-де-ла-Каньяда   имели   наибольшее  число  жителей, -свыше  пяти  тысяч  каждое.  Поселения,  ближайшие  к   Ла-Команчерии:  Сан-Хосе-дель-Вадо, Сан-Мигель-дель-Вадо  и  Антон-Чико, - представляли  собой  деревни,  которые   были  образованы на  равнинах   вдоль   долины реки Пекос  вслед  за   мирным  договором   1786  года.  В 1830  году они  имели, вместе  взятые, вероятно, почти  три  тысячи  жителей.  Кайова  называли  новомексиканцев Ко-птака-и.  Первый  компонент  - «ко-п», - означал «гора»;  второй  - «т-а-ка-и», - обычный   во  всех  случаях  термин  кайова  для  характерных  групп  мексиканцев. Буквальное  значение  неясное,  тем  не  менее,  можно  предположить, что  это  означало «люди  мула».  В  конце  девятнадцатого   века, «т-а-ка-и»  наиболее  часто  переводилось  как  «белый  человек». Но всё  же  этот  термин   выделял  культурное  различие, а не  цвет  кожи  (следовательно,    Ко-нкиао-нт-а-ка-и, буквально - «чёрные  белые  люди», что  относится  к   афро-американцам).
Южнее  Сокорро  и  пустыни   Хорнадо-дель-Муэрто, находились  Эль-Пасо  и  клонящиеся  к  упадку пресидии   Сан-Элисарио  и  Эль-Норте, -  обветшавшие со  временем  ворота  в  чиуауанские  асьенды  и  города, населённые  «Тонхе- нт-а-ка-и», или  «Безводные  белые  люди»,  как  кайова  назвали  их. Город  Эль-Пасов  1830  году имел, вероятно,  более  пяти  тысяч  жителей.  За  Эль-Норте,  вдоль Рио-Гранде, всадники  не  находили  никаких  значительных  мексиканских  поселений   в  направлении  более  чем  ста  километров  с  каждой  стороны  суровой, призрачной  области  Биг-Бенд. 
В  следующей  группе  ранчо  и  городов  вдоль  реки  проживали «Падеалт-а-ка-и», или  «белые  люди»  Рио-Гранде. Города   Рио-Гранде, Нава и  Герреро  находились на  южном  берегу  великой  реки.  Они  являлись   зеркальным  отображением  других  городов  во   внутренних  районах,  в  направлении  к  ранчо  и  асьендам, расположенным    в  сумраке  гор   Санта-Роса, - страна «До-ка-нит-а-ка-и»,или «кашляющих   белых людей».  Следующим  по  реке   городом  был  Ларедо,  расположенный   на  северном  берегу.  Утихомиренная,  компактная  область  заселения   лежала  далее  вниз  по  реке,  включая  города  Ревилья, Миер, Камарго, Рейносо  и,  наконец,  пагубный,  но  бурно  развивающийся  город  побережья   Матамарос.
Кайова  называли  жителей  удалённого   низовья  Рио-Гранде, - «А-та-ка-и», - обозначение «Лесных  белых  людей», термин, также   применявшийся  более  широко  к  жителям  штатов  Тамаулипас  и  Новый  Леон.  Важнейшие  города  от  Рио-Гранде  до  Камарго  имели   популяции,  варьирующиеся  от  нескольких  сот  до  более  трёх  тысяч  человек, а   Матамарос  и  скотоводческие  внутренние  районы  являлись  домом  для  десяти  тысяч  человек.  В  совокупности, от  двадцати  до  тридцати  тысяч  мексиканцев  жили  в  1830 году  вдоль  низовья  Рио-Гранде, между  более  густонаселёнными  городами,  деревнями,  асьендами  и  ранчо   внутренних  районов   северо-восточной   Мексики  и мощными  туземными  народами  на  севере.
Последняя  область  мексиканского  заселения   на  удалённом  севере,  которую  команчи  и  кайова   посещали, была  расположена  в  более чем  ста  милях  к  северу  от  Рио-Гранде, между  реками  Нуэсес  и  Колорадо  в  Техасе.  Здесь  было  два  главных  города:  Сан-Антонио-де-Бехар и  Голиад.  Эти  города  и   прилегающие  к  ним  ранчо  находились  непосредственно  на  восточной  окраине  прерий.  За  ними,  в   лесистой  местности,  вне  зоны  обитания  бизона,  вновь  прибывшие   англо-американские   колонисты  организовали  поселения, плантации  и  фермы. Также  было  несколько  старинных  мексиканских  поселений  ещё  дальше  на   восток,  но  индейцы  равнин  редко  посещали  эти  места.  Мексиканская  популяция  между  реками   Нуэсес  и  Колорадо,  с  которой  они   регулярно  взаимодействовали, составляла  в  1830  году  от  трёх  до  четырёх  тысяч  человек.
Некоторые  мексиканские  поселения,  обступавшие  Ла-Команчерию, скопили  своё  богатство  посредством  сельского  хозяйства.  Несмотря  на  то, что  земледелие  имело  значение  по  всему  северу,   во  многих  областях  оно  не  было  достаточно  продуктивным  даже  для  самообеспечения.  Многие  стоящие  на  берегу  реки  города  импортировали  зерно  и  овощи.  Некоторые  имели  доступ  к  другим  ресурсам, таким, например, как  богатые  соляные  залежи,  которые   разрабатывались  для  торговли  солью.  Большинство  семей  пополняли  свои  доходы  с  помощью  ремесёл,  особенно   ткачеством,  чем  были  знамениты  женщины  из  конца  в  конец  реки.  Все  эти вышеупомянутые  люди   трудились  также  скотоводами   и   пастухами.  Общеизвестные  как  северомексиканцы, они использовали  деньги   в  качестве  конечного   средства,  при  помощи  которого   определялось  богатство,  однако   привычная  нехватка  твёрдой  валюты  в  пограничье  означала,  что  земля,  и  особенно  животные,  оставались  на  севере   общепринятым  мерилом  богатства.  Новомексиканцы   накапливали   богатство  конкретно  в  овце.  Ниже  Эль-Пасо  скотоводство  было  более  смешанным. Там  мексиканцы  содержали  некоторое  количество  овец  и  коз,  но  при  этом  они  имели  больше  скота,  лошадей  и  мулов,  чем  новомексиканцы.  Жители  низовья  Рио-Гранде  использовали  лошадей  и  мулов  в  земледелии,  торговле,  поездке  и  обороне,  а  также,  чтобы  измерять  и   распределять  семейное  богатство.  Они   обменивали  животных  на  все  типы  товаров,  на  землю  и   на   виды  услуг.  Кроме  этого,  они  совершали  платёжные  взаиморасчёты  в  лошадях,  а  также  в  мулах, большинство  которых  оценивалось  вдвое  выше.
Через  весь  засушливый  север  Мексики,  две  опасности  угрожали    экспансии  (расширению) скотоводческой  и  пастбищно-животноводческой  экономикам:  засуха  и  война.  Засуха, война  за  независимость  и  индейские  набеги  посодействовали   значительному  сокращению  популяции  животных  вдоль  низовья  Рио-Гранде в  начале  девятнадцатого  века.  Берландье оценил, что  северная  Мексика  потеряла   полмиллиона  животных  в    первое  десятилетие  после   получения  независимости.  Техас  был  особенно  сурово  поражён.  К  1830  году  мексиканское  население  Техаса   ужалось   к трети  от  того, что  было  в  конце  восемнадцатого   века.  Другой  толкователь   вычислил, что  Техас имел  в  1806  году  от  40000-50000  приручённых  лошадей  и  почти  100000  голов  скота.  В  1828  году, Сан-Антонио, главный  город   мексиканского  Техаса,  имел  лишь  150  лошадей   и  конематок (необходимых  для  воспроизведения  и  увеличения поголовья),  и  1322  коров  и   быков.
 Тем  не  менее,  в  конце  1820-х   годов  перспективы  для  северо-востока  и  севера  Мексики казались  вполне  многообещающими.  После  нескольких  серьёзных  засух  в  первые  два  десятилетия 19 века,  большая   часть  северной  Мексики  с  конца  1820-х  по  1846  год  наслаждалась  обильным  количеством  выпавших  осадков. Например,  власти  в  Коауиле  не   зарегистрировали  ни   одной  засухи  с  1829  по  1846  годы.  Непрочный  команчский  мир  вселил  радужные  перспективы  в   чувства   северных мексиканцев  от  Чиуауа  до   побережья   залива, и  они  старательно  извлекали выгоды   из  дождя  и  окончания  войны  за  независимость, содействуя  экономической   и  демографической   экспансии, -  склонность,  которая  не  наблюдалась  у  их  потомков. 
Мексиканские  поселения  с   очень   чётко  выраженной  направленностью   распространились  в  1820-х  годах   в     незаселённые  до сих  пор  и   покинутые  области.  Одно  сообщение  оценивало,  что  более   трёх  миллионов  голов  скота  выпускались  на  пастбища  в  низовье  Рио-Гранде  к  1835  году.  Поселенцы  организовывали  новые  ранчо  между  приречными  городами  и  в  редко  заполненных  больших  пространствах  между  Рио-Гранде   и  Рио-Нуэсес,  где  паслось  большинство  нового  домашнего  скота.  Поселения-ранчо  по  обыкновению  компоновались  из   горстки  семей,  строивших  свои  дома  сравнительно  недалеко   друг  от  друга. Имелось  несколько  больших  землевладельцев,  однако  типичное  владение  в  Техасе  и  в  низовье  Рио-Гранде  включало  два   домохозяйства   и  8856  акров  пастбищной  земли  на  семью.  Такие  отдельные  семейства  в  плановом  порядке  получали  определённые  большие  гранты  (субсидии),  что  являлось  необходимостью   ввиду   плохого  качества  почвы  и   выпаса даже   в  дождливые  годы  в  большей  части  северной   Мексики.
 В  то  время  как   большая  часть  пастбищной  земли  вдоль   среднего  течения  Рио-Гранде  и  в   Техасе  принадлежала  семьям  скромного  достатка,  богатые   и политически связанные  семейства  получили   в  1830-х  годах контроль  над  основными  реками  в  штатах   Тамаулипас,  Новый Леон,  Коауила, Чиуауа  и  Дуранго.  Следовательно,  они  завладели   большей  частью  земельных  угодий   на  северо-востоке  Мексики, и  почти  всё  пустили  под  пастбища.  Самое  большое   из  этих  поистине   «земельных  владений», крупнейшее    поместье,   когда-либо  существовавшее  в  западном  полушарии, находилось  в  Коауиле.  Семейство Санчес-Наварро  начало   выкупать  права  на  воду  и  землю еще в  16  веке, и,  по  самым  скромным  подсчётам,  их   активы   к  1840  году  охватывали   шестнадцать  с  половиной  миллионов  акров  земли,  или  25780  квадратных  миль.  Коннектикут,  Массачусетс,  Нью-Джерси, Род-Айленд  и Делавэр   совместно   имели  меньше  земли,  чем  прибрали  к  своим  рукам  Санчес и Наварро.  В  сравнении,  самое  большое  ранчо  в  истории  США, - «XIT» в  Техасе, - своим   размером  было   меньше  одной  пятой  собственности  Санчес-Наварро.  Это  огромное  поместье,  и  другие  подобные  ему,  предоставляли  работу  тысячам  рабочим,  многие  из  которых  были  связаны с  их  нанимателями  долгами,  передававшимися   из  поколения   в  поколение.  Эти  люди  жили  и  работали   вблизи  поместных  домов  и  ранчо, в   сердцах  (расположенных  в  глубине) больших  асьенд.  Некоторые  из  таких  поселений  были   вполне  крупными,  но   ранчо,  как  правило,  были  небольшими, и  они  были рассеянны  по  всему  поместью.  Поскольку сельская   экономика  вращалась  вокруг   животных, стада  которых  располагались  на  значительном  расстоянии  друг  от  друга  из-за  сравнительно   скудной  питательной  среды  на  севере,  их  сторожа  тоже  были   рассеяны  и  находились  на  значительном  расстоянии  друг  от  друга.  Следовательно, сущность  скотоводческой  экономики  предполагала,  что  семьи  в  северной  Мексике  и  богатства,  которыми  они  обладали,  или  оберегали, были  очень  уязвимы перед  лицом  вражеских  нападений. В  этом  компоненте  они  имели  много  общего  со  своими  соседями  команчами.  Пастухи  стад  крупноголового  скота  и  пастухи  овец   оставались  самым   незащищённым  звеном  в скотоводческой  экономике,  так  как   их  заботы   о  животных,  пасущихся  на  обширных  площадях,   обуславливали  проведение  работ  лишь  поодиночке  или  маленькими  партиями.  Маломощные,  среднего  размера  ранчо   редко   получали  раннее  предупреждение  об  атаке,  и  редко отражали  налётчиков  без  убытка  жизней  или  собственности.  Вне комплексно  укреплённых  поместий,  больших   посёлков  и  городов,  защита,  как  таковая,  практически  была   неосуществима.
Постановления,  принятые  предыдущим  поколением   в  отношении  апачей,  лишь  усугубили  эту  структурную  уязвимость.  В  то  время  как испанцы  в  конце  восемнадцатого века  и  в  начале  девятнадцатого  постепенно  пришли  к  взаимопониманию  с  несколькими  апачскими  племенами,  команчи,  по  отношению  к  тем  же  апачам,   подобного  не  испытывали.  Накал  в  апачи-команчской  вражде   поостыл  в  1790-х  годах,  однако   по-прежнему   одаривал  проблемами   испанских,   и  позже,  мексиканских   представителей  власти,  которые  сами  титуловали  благодетелями  первых  (апачей)  и  союзниками  вторых  (команчей).   Хикарийя,  жившие  в   горах  Сангре-де-Кристо  и  их  окрестностях,  казалось,  не  угрожали  отношениям  команчей  и  мексиканцев  в  начале  девятнадцатого века,  но  мескалеро, в  северо-восточном  пограничье  Чиуауа,  так  делали.  Проблема  команчских  набегов   на  севере  штата   в  середине  1820-х,  кажется,  начиналась  с  атак, организованных   вслед  за  нападениями   мескалеро.   Лидеры  команчей  позже  объясняли,  что   их  молодые  воины,  как  только  оказывались  по  соседству,  просто  не  могли  устоять  перед  соблазном  мексиканских  стад.
Липан-апачи  ставили   такие  же  острые  проблемы.  Испанские   власти  в  годы  перед  обретением  независимости  с  неохотой предоставили  липанам  защиту   и  безопасную  гавань  южнее  среднего  течения  Рио-Гранде.   Два  доминирующих   общества  липан   изначально  бродили   к  северу  от  Ларедо  до  территории  мескалеро  возле  Эль-Пасо.   Две  эти  группы  состояли  из  750-1000  человек  каждая.  Относительно  крупная  по  величине  популяция  южных  липан  являлась  самой  опасной  группой  населения  в  северной  Мексике.   Никакое  другое  общество  не  знало  так  много  о  местности,  ресурсах  и  слабостях  Ла-Команчерии  и   мексиканского  северо-востока.  После  того,  как   они  были  выгнаны  с  равнин,  были  покинуты  и   обмануты  испанцами  в  конце  восемнадцатого   века,  разорены   и  почти  уничтожены  команчами,   остатки  липан   преобразовались  в  совершенный    уцелевший  организм. Они  целое  поколение  находились  среди  мексиканцев,  странствуя  между  городами  и  ранчо,  и  существуя  за  счёт   дикого  зверя,  мелкой  торговли,  подачек  и  ворованных  животных.  Они  узнали  всё,  что  могли  о  регионе,  а  затем  заключили  мир  с  команчами,  переместившись  на  равнины  в   начале  эпохи   независимости.  Это  был  кошмар  северо-восточных  мексиканцев, и,  вместе  с  тем,  дипломатический  триумф  команчей.   У  последних   имелось  некоторое  количество  их  мужчин,   женившихся  на  женщинах  липан  и,   вопреки  обычаю,  ушедших   жить  в  семьи  своих  новых  жён, возможно,  для  того,  чтобы   обеспечивать  непосредственное  наблюдение  за  этими  новыми  опасными  союзниками.  Команчи, вероятно, искали  этот  союз  также ради  того,  чтобы  иметь  возможность   развивать  успех,  манипулируя    интеллектуальным  ресурсом  липан. Разведчики  липан   познакомили рейдерские  отряды  команчей   со  всеми  имевшими   влагу   ямками,  надёжными  маршрутами   и  самыми  незащищёнными  поселениями   ниже  по  течению  Рио-Гранде, - с  теми  самыми   порогами  и  крылечками,  у  которых  семьи  липан  в  течение  поколения  вели  торг  и  просили  подачку.  Команчи в  1810-х  годах  совершали  набеги  вдоль  среднего  течения  Рио-Гранде,  предположительно,  при  содействии  разведчиков  липан. И  это  были  те  самые  липаны,  которые очень  серьёзно   опустошали   северо-восток  Мексики   в  течение  тех  лет,  особенно  в  1817  году.
 С  обретением  независимости,  Руис  был  послан  пригласить  лидеров  команчей   для  проведения  переговоров  в  городе  Мехико.  Команчи,  очевидно,  ждали,  что  липаны    поедут  с  ними  и  будут  участвовать   сообща  в  переговорах  в  числе  групп, которые  Гуоникуе  отметил,  как  «подчинённые  команчам».  Однако  Куэлгас  де  Кастро,  предводитель  южных  липан,  опередил  своих  прежних  союзников.  Кастро,  как  и  большинство  его  людей,  очень  хорошо  знал  испанский  язык,  и  он  был  описан  одним  евро-американским  наблюдателем,  как «дальновидный,  практичный  и  интеллектуальный  человек».  Он  встретился  с  Анастасио  Бустаманте,  и  договорился  отдельно  для  южных  липан  о  получении  вооружений  от  мексиканской  армии,  пообещав   помогать   сражаться,  по  необходимости,  с  команчами.  Вскоре  после  возвращения  Кастро  из  города  Мехико,  он  перерезал  глотки  всем   команчским  мужчинам,  состоявшим  в  браке  в  его  обществе,  и   поспешно  отправил  своих  людей  обратно  на  юг,  через  Рио-Гранде.  Данное  возобновлённое  обязательство   со  стороны  мексиканских  ответственных  лиц в  предохранении  и  потворстве  южным  липанам,  и  в   персональной  оплате  Кастро, казалось,  предлагало  более  безопасный  и  процветающий  мир  с  Мексикой,  чем  с  команчами.  Как  предполагали  мексиканцы, команчи  нанесли  оскорбление  липанам,  но независимо  от  того,  какие  были  на  то  причины,  липаны пересмотрели  собственные  вычисления  опасности    и  объединения,  и  вновь  стали  союзниками  мексиканцам.  Пожалуй,  северные  мексиканцы были  более   осторожны  в  поведении, «меняя  курс»,  - как  они  говорили,  после  всех  этих  событий, - однако  теперь  они  боялись  и  ненавидели липан больше,  чем  когда-либо раньше.  Один  наблюдатель  сказал,  что «вецинос  (граждане  Мексики) презирали  липан,  и  желали  их  уничтожения,  так  как   они   считали   их   творцами  разрушения  ряда  пуэбло  в  последней  войне,  и настоящего  своего  несчастья».   
Ещё  момент: само  присутствие  липан  угрожало  миру  с  команчами,  от  которого  зависело  буквально  всё  в  повседневной  жизни  сельского  мексиканца.   
 Вскоре  команчи  стали  нервничать  из-за  визитов  липан  в  мексиканские  поселения.  В  1828  году  Берландье   и  его  компаньоны   наблюдали, как  лагерь  большого  команчского  отряда,  разбитый   на  центральной  площади  Сан-Антонио,  спешно  сворачивался  из-за  слухов,  что   в  окрестностях  города  появились  липаны.  Вскоре  после  того,  как  группа  команчей  разрешила  Берландье   сопровождать  их  в   поиске  бизона,  он  отметил,  что  отряд  «казался   постоянно  опасающимся   возможного  нападения  липан».
Очень  зловещим  было  то, что  команчи  время  от  времени   направляли  военные  отряды   на  юг  от  Рио-Гранде  с  целью  нападения  на  апачей.  Во  время  первого  зарегистрированного  налёта  команчей   ниже  по  течению  реки,  еще в  1799  году,  они  убили  восемь  липан  и  семь  испанцев.  В  1824  году  Паруакевитси  возглавил  кампанию    численностью, по  крайней  мере, 600  воинов,  против  липан, живущих  в  низовье  Рио-Гранде. Тем  не  менее,  помня  о  мире  с  мексиканцами,  он  посетил  военного  командира  в  Ларедо,  чтобы  уверить  его  в  том,  что  он  не имеет  повода  для  вражды  с   гражданами  Мексики.  Другие  военные  отряды  были  менее  дисциплинированны,  и  к  1825  году  команчи  поражали   в  Коауиле   мексиканцев  так  же,  как  и  липан.  Мексиканские  власти  признавали   в   равной  мере  свою  дружбу с  команчами и  с  апачами, при   этом  «желая  оставаться  нейтральными   в   их  вражде». Липаны  хвастали,  что  они  не  боятся  команчей,  однако  можно  было  услышать,  как  матери липан,  склонившись  к  плачущим  детям   у  себя  на  руках,  говорили  шёпотом: «ahi  viene  el  comanche   (исп. -сюда  идут  команчи).  Вне  зависимости  от  того,  что  они  думали,  мексиканцы,  живущие  ниже  по  реке,  знали, что  набеги  команчей на  постоянно  проживающих  здесь  апачей,  угрожают   хрупкому  миру,  который  являлся   необходимой  предпосылкой  для  их  роста  и  процветания.
Продолжающийся  меж  собой  базар: Общество  в  северной  Мексике
Подобно  команчам, северомексиканцы  существовали  в  немалом  риске  из-за   их  характерного  прошлого,  их  экономики   и  их  засушливой  родины.
Подобно  команчам,  они   обратились  к  нескольким  разновидностям  общественного  устройства  для   защиты  от возможных   действий  противника.  Ранчо  были  небольшими, и  самое  простое  общественное  устройство  в   северной  Мексике  обычно  состояло  из  нескольких  расширенных  семейств,  живущих  рядом  друг с  другом   и   взаимодействующие  в  труде  и  обороне.   Жители  отдельного  взятого  ранчо  отлаживали  и  соблюдали   общественные, экономические   и   семейные  связи  с    жителями   соседнего  ранчо   посредством   торговли,  взаимовыгодных  браков  и   разновидностью  фиктивного  родства,  называемой  - компадразго (крёстные  родители). Те  же  механизмы   вызывали  обязательства  родства  и  взаимообязанности  между посёлками,  или  «ситиес»,  и  ранчо  в прилегающих  вокруг  районах.  Кроме  этого,  многие  богатые   городские  люди  имели фермы  и  ранчо  в  сельской  местности,  эксплуатируемые   семейными  доверителями. Таким  вот  образом  переплетались  достаток  и  запросы  городов  и  ранчо.  Будь-то  семейные  или  экономические  связи,  или то  и  другое  вместе, северомексиканцы  были  вправе   взывать  к  расширенной   помощи  сообщества  для своей  поддержки   в  суровые  времена,  и  присылки  людей  для  содействия  в  кризисной  ситуации.  Эти    сообщества   выстраивались    с  низа  до  верха   в  течение  поколений,  и   многими  особенностями  были   сходны  с  общественными  обязательствами  на  равнинах.  Самым  важным сходством,  вероятно,  была   их  уязвимость   перед  налётчиками  и    ворами  ,и,   несмотря  на  разнородность  отношений, взаимодействие   и   поддержка  друг  друга . Кроме  этого, носители  испанского  языка  в  северной  Мексике   могли  взывать, если  уж   проводить   аналогии,  к  отличающейся   общественной  системе,  которая  была  более  отчуждённой,  более  формальной   и  навязанной  с  верху  (верхушкой  общества)   в  низ  (низам  общества).
Благодаря  федералистской  конституции  1824  года,Тамаулипас, Новый  Леон, Чиуауа, Дуранго, Оссиденте  (позже   штаты  Сонора  и  Синалоа) и  Техас-Коауила   приобрели  губернаторов  и штатные  законодательные  органы.  Новая  Мексика  в  эти  годы  имела  территориальный  статус, означавший,  что  национальный  конгресс    является    верхушкой  в  вертикали  управления, при  этом   в  него  входили  высокие  ответственные   лица,   и  он  располагал   ассамблеей  (собрание).  При  этом,  штаты  и  территории  были  подразделены  на   департаменты,  а департаменты  на  «партидос». Губернаторы  назначали  префекта   для  управления  каждым  департаментом,  а  префекты  назначали  субпрефектов   для  управления  каждым  «партидо»(округ). Следовательно,  каждое  поселение  в  северной  Мексике  принадлежало  штату  (или  территории),  департаменту  и  «партидо»,  и  жители  каждого  поселения   могли   предъявлять  какие-либо  претензии на  рассмотрение  губернатору,  префекту  или  субпрефекту, -  непосредственно  сами, или   напрямую,  или  через  посредников.
Поселения,  расположенные  внутри  такой  политической  географии, также  имели  своих  собственных  представителей,  рассматривавших  местные  предметы  спора  и    сообщавшихся   с  вышестоящими  инстанциями.  Крупные    поселки   и  города  имели  алькальдов (мэры)  и  официально  избранный  совет,  называемый  «ауинтамиентос».  Небольшие  посёлки  и  ранчо   выбирали   мирового  судью.  В  асьендах,  владелец,  или  «асендадо»,  обычно  назначал  подчинённых  для  управления  хозяйственным  организмом  и  для представительства  на  других  уровнях.
Все  эти  устройства  являлись  частицами   огромного сообщества    под  названием  Мексика, что  нарицательно  всем  родившимся  в  пределах,  принадлежащих  мексиканской  республике.  Для   возможности  успешного   взаимодействия   множества   этих  устройств  от  имени  мексиканского  государственного  статуса,  исходила  большая  опасность  из  того,  что  мексиканские   официальные  лица  регулярно  пытались  произвести  впечатление  на  независимых  индейцев.  На  каждого  команча,  жившего  в  1830  году,  приходилась   приблизительно  одна  тысяча  мексиканцев  в  республике.  Мобилизовать  всю   республику,    конечно,  было   невозможно,  однако  команчам  недоставало  мексиканского  преимущества  в  способности  увязывать   свою популяцию  при  помощи  налогообложения. Кроме  этого,  в  идеальных  условиях,  мексиканцы  в  действиях  против   своих  соперников  могли   концентрировать  и  поддерживать    профессиональных  солдат,  поставки  лошадей,  оружия  и    продовольствия  в  обширных  временных  отрезках  так же,  как  они  это  делали  в  кампании  Бустаманте  в  Техасе  в  1827  году.  Каждый  дипломатический  визит  команчей  в  Санта-Фе   или  Сан-Антонио,  нанесённый  в  конце  1820-х  годов  и  в начале 1830-х,  предоставлял  пограничным  представителям  власти  ещё  одну  возможность  в  аргументации  реального  существование  и  правомочности    мексиканского  национального  государства, - в настойчивом  утверждении  в  отношении  того,  что  все  носители  испанского  языка,  от  края  до  края  пограничья,  являются   единым  народом.
Теоретически,  носители  испанского  языка  на  севере  Мексики  могли, - что  следует  из  вышеизложенного, - изменить   ход   многоступенчатой общественной  интеграции,  помогавшей  в  отражении  окружавших  опасностей.  И  они  зависели  от   одной  первостепенной  особенности   сообщества  в  обеспечении   своей обороноспособности, -персональных   связей   многих  из  них  с  команчами,  поддерживаемых  собственными  усилиями. Команчи  обычно  приходили  в  поселения  северного   пограничья для  торговли  и  поддержания   социальной  связи  с   отдельными  мексиканскими  обществами.  Это  не  являлось  команчи-мексиканскими   отношениями  на  официальном  государственном  уровне,  а  представляло  собой  лишь  локальные, местно-специфические связи  между     семьями  команчей  и  представителями отдельных  мексиканских  поселений,  которые  один  учёный  считал   «вызывающими  интерес  у  обществ  пограничных  областей».  Поселенцы  из   Сан-Мигель-дель-Вадо на  востоке   Новой  Мексики,например,  имели  устойчивые  экономические,  социальные   и  даже  родственные  связи  с  команчами.  Как  минимум   три   христианских  брака   были  заключены  между   мужчинами  команчей  и  женщинами  из  Вадо   в  1810-х  и  1820-х  годах.  Другие  пограничные  города, такие, например, как  Сан-Карлос  в  Чиуауа  и  Герреро  в  Тамаулипасе, являлись  аналогичными  населёнными  пунктами   с   особенными    взаимоотношениями   между  команчами  и  мексиканцами.  Кайова    поддерживали  специфические  и   достаточно   обыденные  связи  с  мексиканцами  в  Эль-Пасо  (Па-сунт-а-ка-и, или  «Белые  люди  Пасено)  и  Ларедо  (Тсо-нт-а-ка-и, или  «Светловолосые  белые  люди»), - такими  собственными  названиями  они  их  одарили. Обычно  вышеозначенные  города  имели  переводчиков  из  числа  тех,  кто  провел  определённый  временной  отрезок  с  команчами, - или  общавшихся  с  ними  солдат, или  бывших  пленников,  или,  подобно  Руису,  гостей,  - и  теперь  согласившихся  стать  неоценимыми  культурными  посредниками.
Торговля  была  краеугольным  камнем  этих  взаимоотношений.  Сотни  команчских  мужчин,  женщин  и  детей  регулярно  наносили  визиты  в  поселения  на  востоке   Новой  Мексики,  в  города   низовья   Рио-Гранде  и  в  Сан-Антонио  в  Техасе,  приводя  с  собой  мулов,  загруженных  товарами  для  меновой  торговли.  Семьи  команчей  доставляли  разнообразные  товары  для обмена,  представлявшими  собой   главным  образом  продукты   женского  труда, - в  частности,  сушёное  мясо  и  выделанные  шкуры   зверей.  Женщины  команчей  были широко  известны  за   свои  мягкие  бизоньи  шкуры. Многие  команчские  женщины  вкладывали  артистизм   и  смысловую   значимость    в  свои  продаваемые   шкуры,  раскрашивая  их  сложными  узорами. Искусное  раскрашивание  утраивало   цену шкур,  понравившихся  на  том  или  ином  рынке.  Также  происходила  оживлённая  торговля  медвежьим  жиром,  особенно  в  Техасе.  Берландье оценил, что  техано убивали  ежегодно  около  четырёхсот  чёрных  медведей, но  команчи  убивали  их  значительно  больше.  Большой  медведь  мог  дать  до  ста  фунтов  жира,  который  мексиканцы  использовали  как  сало  для  пищи,  для   лекарственного  применения  и  в  качестве  экзотического   экспортного  торгового  товара,   отправляемого  на  юг.   К  сопроводительной  бумаге  в  город   Мехико   прикладывалось  беспристрастное  рекламное  заявление, выделявшее   исключительное  свойство  топлёного   сала  в  том  плане,  что «этот  медвежий  жир  сохраняет  в  украшении  волосы».  Наконец,  команчи  иногда  приводили  мексиканских  и  англо-американских  пленников,  чтобы  продавать  их   в  пограничных  колониях, и  их  близкие,  или  посредники,  часто  уплачивали  высокие  цены  за   этих  потерянных  родственников.
В  обмен  на  такие  товары  и  пленников,  мексиканцы  предлагали  ряд   предметов,  которые  команчи  не  производили,  включая  табак,  кукурузу,  овощи  и  фрукты, хлеб и  коричневый  сахар  в  форме  сахарной  головки,  называемой  «пилонсильо».  Также они  обменивали  команчам   железные   товары, - ножи  и  сабельные  клинки  для  их  присоединения   к  пикам, железные  обручи  (которыми  скрепляли  бочки), из  которых  индейцы  изготовляли  наконечники  для  стрел.  Лишённые  средств  к  существованию,  пограничные  солдаты   без  зазрения  совести  в  течение  мирных  периодов   продавали  команчским  визитёрам   свои  ружья,  порох  и  пули.  Команчи  и  их  союзники  охотно   давали  взамен  лошадей  и  мулов.  Наконец,  команчи  и  их  союзники  просили  текстиль,  изготовленный  мексиканскими  женщинами.  Такая  торговля  редко  привлекала  внимание  мексиканского  или  англо-американского  наблюдателя,  но   сохранившиеся  свидетельства  указывают  на  то, что  текстиль  являлся  одним  из  товаров,  больше  всего  пользовавшихся  спросом  у  команчей.  В  сентябре  1831  года,  например,  партия  из  двадцати  команчей  и  кайова  прибыла  в  Куэста,  Новая  Мексика,  и  обменяла  множество  лошадей  на  несколько  сотканных  одеял  и  немного  пороха.  В   военное  время мексиканские  официальные  лица  часто  находили   мексиканскую  одежду  и  одеяла среди трофеев, захваченных  у  разбитых  команчей.  Известно,  что   одеяла  навахо  в  начале  19  века   команчам  доставляли  торговцы  из  Новой  Мексики.  Иногда  этот  обмен   происходил   в   обратном  направлении,  с  мексиканскими  команчеро  с  востока   Новой  Мексики,  подгоняющими   загруженных  мулов  в  сторону  равнин.  Большие  торговые  ярмарки  в  Пекосе   и  Таосе  восемнадцатого   века  пришли  в  упадок  в  девятнадцатом,  и    основной   товарообмен,  наоборот,  теперь  происходил   в   Ла-Команчерии.  Власти  Новой  Мексики и  Техаса  иногда  пытались  бороться  с  этой  торговлей,  однако  она  продолжалась до  конца  девятнадцатого   века.
В  каком  бы  направлении  не происходили   перевозки,  торговые  визиты  всегда   давали  возможность   освежить  обыденные, и  вместе  с  тем  крайне  необходимые  взаимосвязи  между   отдельными  людьми  и  семьями,  что  редко  удостаивалось  документальному  засвидетельствованию.  Такая  разноплановая  торговля  создавала  предпосылки  для   межэтнической  интеграции   общественных  отношений   от  края  до  края  пограничья, что,  несомненно, больше  способствовало  сохранению  мира  между  северомексиканцами  и  индейцами  равнин,  чем  выдача   Мексикой  скудных  даров  и    нерегулярная  дипломатичность.  В  начале  1830-х  годов,  например,  основным  экспортным  товаром  округа  Сан-Антонио  были  шкуры  и  кожи,  возможно,  до  десяти тысяч   ежегодно,  подавляющее  большинство  которых    поставляли  туземные  народы.  Новая  Мексика  имела  более  продолжительное  прошлое, обусловленное    торговлей  с  индейцами  равнин, чем  Техас.  На  протяжении  восемнадцатого   века,  экспорт  новомексиканских  мехов  и  кож,  кажется, приносил  провинции  больший  доход,  чем  торговля  овцами. 
 Коммерция   в  Новой  Мексике  приобрела  большую  динамичность  в  девятнадцатом   веке,  особенно  вследствие    возникновения   деловой  активности  между  Санта-Фе  и   Миссури,  когда,  благодаря  знаменитому Тракту   Санта-Фе (Santa  Fe  Trail),   Новая  Мексика  извлекала  немалую   выгоду  от  торговли  шкурами  и  животными  с  народами  южных  равнин. Рассуждая  так  же, как  это  было  принято  на  его  родине, новичок  (англо-американец )  в  Новой  Мексике   уверял   с  большим  энтузиазмом,  что «киноварь, ножи, галета,  буханки  хлеба,  порох,  шилья  и  другие   мелочи  приравнены  к   полезности  меховых  товаров, которые  можно  продавать  с  большой  выгодой».  Торговля  с  равнинными  народами,  по-видимому,  предоставляла  новомексиканцам  неограниченные  возможности:  «удалённые  на  большие  расстояния,  места,  занятые  дикими  индейцами, предлагают  нам  продукты,  с  которыми  мы  пока  незнакомы».
Семьи  команчей  тоже  зависели  от  торговли,  поэтому  их  лидеры  пытались  сдерживать  гневные  протесты  в  отношении  всевозрастающей  несостоятельности  официальной  мексиканской  дипломатии.  Начиная  с  1780-х  годов  в дипломатические  дары  испанских  и  мексиканских   чиновников  для  команчских   лидеров   входили  престижные  полезные  вещи, - изделия  промышленного  производства,  которые  они  перераспределяли  среди  своих  людей.  Перераспределение  дипломатических  даров  являлось  важным  средством   для  укрепления   логически  вытекающей  популярности  или  политического  основания.   После  получения  независимости,  мексиканские  ответственные  лица    на  севере   имели  проблему  в  получении  разнообразных   даров, - качественных,  и  в   достаточном  количестве, - на  что  команчские  лидеры  рассчитывали  по  прибытии.  Такая   несостоятельность  часто   выглядела  как  главная  мотивация  для  команчского  вторжения  во  время  мексиканского  периода.  Во  всяком   случае, местные  рынки  с  мексиканскими  индивидуумами  и  мексиканское  общество  представляли   для  парайбо  команчей  более  важный  политический  ресурс.  В  отличие  от  ненадёжных   дивидендов   на   провинциальном  и   государственном  дипломатических  уровнях,  мексиканцы  на  границе  обычно  воспринимали  с  удовлетворением   торговлю  с  индейцами  равнин.  Окружёнными  врагами  на  севере  и  востоке,  многие  команчи  по-прежнему  зависели   в  1830   году  от  торговли  с  мексиканцами.  Каждый  амбициозный  парайбо  определял  и  поддерживал  надёжные  рынки  для  сбыта  товаров  его  народа,  особенно произведённые  женщинами  его  общества.   Семьи  команчей  до  такой  степени  уповали  в  этом  деле  на  мексиканцев,  что  парайбо  должны  были  почитать  и  культивировать  торговые  отношения,  если  они  хотели  сохранить  или  увеличить  число   своих  последователей. Поэтому   они  очень  возмущались  непостоянством  и   скряжничеством   мексиканских  официальных  лиц,  когда  команчи   приходили  торговать  в  города. Наблюдая  за  одним  из  таких  визитов  в  Сан-Антонио,  Берландье  отметил,   что«увиденное  на  городской  площади, покрытой  палатками  племени,  подобно   небольшой  ярмарке,  со  всей  суматохой  и  суетой  базара,  принятого  среди  них».
Таким  образом,  в начале  1830-х  годов  команчи  и  северомексиканцы  имели  общие  проблемы  и  общие  интересы.  Их  необъятные  стада  паслись  вместе,  засушливая  родина   делала  их  уязвимыми  перед  одними  и  теми  же  опасностями,  и  их  торговые   отношения  делали  их  взаимозависимыми.  Отдельные  города  и  деревни  северомексиканцев   распространяли  немалое  беспокойство  в  отношении  того,  чтобы   заполучить  команчское   уважение  и   радушие; торговцы-команчеро  наносили  регулярные  визиты  в  лагеря  команчей,  и  локальные  лидеры  обеих  сторон  находили  веские  причины  для  того,  чтобы  обеспечивать  и  поддерживать  здоровые  взаимоотношения.
 Но  вначале  1830-х годов  мир   стал  также  зависеть  от  других   факторов, с  которыми  ни  команчи,  ни  северомексиканцы  не  смогли  совладать.  Усердие,  забота   и  уважение  очень  плохо  воспринимались    на  расстоянии,  и   этому  окончательный  вид  придали   активность   индейских  врагов  команчей,  а  также   финансовый  и  политический  кризисы,  которые, в  итоге,  расстроили  обязательства  города  Мехико  перед  севером.
 Итак, старание, добрая   воля  и   активная  деятельность,  имевшие   место  в   локальных  взаимоотношениях  между  команчами  и  мексиканцами, являли  собой, в  совокупности,  попытку  обозначить  надежду,  а   с  другой  стороны  также   и  сомнения,  которые  ни  одна  из   сторон  не  могла  совсем  отбросить  или   побороть.
Тем  временем, мужчины  в  Вашингтоне  и  Арканзасе  пытались  решить, что  же  им делать  с  индейцами  южных  равнин. 
КОЛЧАН  ИЗ  БИЗОНЬЕЙ  ШКУРЫ.
 Перенеситесь  на   мгновение   далеко  в  прошлое, когда  команчи  и  их  союзники  постоянно  воровали  мексиканских  лошадей  и  мулов, атаковали  ранчо,  при  этом  раня,  захватывая  или  убивая  мексиканца, внезапно  освещённого  огнём  в   темноте.  Если  бы  мы  смогли  бросить  свой  пристальный  взгляд  на   карту   Мексики  в  ночное  время  и  проследить  годы,   развернув  их  поминутно,  то  большая  часть  1830-го  была  бы   чёрной. Ближе  к  концу  года  наши  глаза  могли  бы  поймать  булавочные   уколы  пробивающегося  света,  исходящие   с  северо-востока  Чиуауа.  С  1831  года  до  начала  1834-го  вспышки    становятся  чуть  больше  выраженные  и  предсказуемые,  но  всё  же  ещё   тусклые,  и  в  основном   находящиеся  в  Чиуауа, но в  конце  1834-го   большая  часть  штата внезапно воспламеняется.  Что-то  изменилось!   Ещё   одно   изменение  охватывает  местность  в   1836  и  1837  годах,  когда   лёгкие  выбросы  света  расширяются  восточнее  Чиуауа   и   быстро  перемещаются  подобно  электрической  силе  тока,  преодолевая  низовья  Рио-Гранде  в направлении   залива. Следующие несколько  лет  обе  стороны  реки  были  освобождены  от  прикрывающих   сумерек,  с  озарением  отдельных  ранчо  и  городов  от  Эль-Пасо  до  Матамарос  резким  белым  светом.  Затем, внезапно, карта  начинает  меняться.  В  1838  году  мы  наблюдаем  случайные  вспышки  из   края  в  край  севера  современной  Мексики, и  в  1839  году  лишь  горсточки   изолированных,  более  ярких  вспышек,  видны  в  Новом  Леоне.  Наконец,  в  1840   происходит  третье   важное  изменение.  Как  будто  кто-то    повернул   переключатель:  Чиуауа,  Дуранго,  Коауила,  Новый  Леон,  Тамаулипас   и  части  Сакатекаса  и  Сан-Луис-Потоси  внезапно   воспламенились.  Информация  из  северной  Мексики  с  начала  1830-х  до  начала  1840-х указывает  на  три  критических  переходных  момента, смещающих   команчи-мексиканские  отношения  от   несовершенного   мира  к  затяжной  войне.  Три  драматических   расширения  в  команчском  рейдерстве   находятся   в  соответствии  с  геополитическими  событиями   вокруг  южных  равнин  или  происходящих  непосредственно   на  них.   Эти  события  помогли  убедить  команчей,  кайова  и  кайова-апачей,  что  они  должны  отказаться  от  их  непрерывного  старания  в  том  отношении,  чтобы   разными   способами манипулировать   мексиканским  правительством.  За  десять  лет   сторонники  мира  с  Мексикой  растеряли  все  свои  наилучшие  аргументы,  следовательно, индейцы  Равнин   останавливают   с  Мексикой  обсуждение  и  начинают   её  захват.
НЕДОСТАТОК  ИХ  САМОПРОИЗВОЛЬНОГО  ЖЕЛАНИЯ:  НЕНАДЕЖНЫЙ  АЛЬЯНС.
Команчи  в  конце  1820-х  годов  приняли  трудное  решение, - они    решили   просить  помощи  у  своих  неполноценных  союзников  против  налётчиков,  грабивших   их   территорию. Техасская  кампания  Анастасио  Бустаманте  в  1827  году  достигла  желаемого  результата, просигнализировавшего  о  более  активном   мексиканском  военном  присутствии  в  регионе, и  к  тому  же, кажется, это соответствовало  повышенным  ожиданиям  команчей. Как  минимум,  дважды, в  1828  и  1829  годах,  команчи  и  их  союзники  запрашивали  напрямую  военную  помощь  у  мексиканских  официальных  властей. Эти  просьбы  не  принесли  облегчения. Индейцы  южных  равнин  сами  себя  поставили  в  уязвимую  позицию, разрекламировав  свои  проблемы. Настойчиво  прося  помощи, они  давали  Мексике хоть  и  маленькую,  но  знаковую возможность  стать  в  некотором  роде  благодетелями.  Чтобы  сражаться  бок  о  бок  с  команчами,  нужно  было доказать, что  Мексика  воспринимает   серьёзно   своё  северное  пограничье  и  рассматривает  индейцев  равнин  как  крайне  необходимых  союзников  в  военном  противостоянии  с  чужеземцами. Вот  тот  самый  шанс  для  создания  более  значимых  отношений!
Мексиканские  представители  отвергли  обе  эти  просьбы.  Некоторые   осторожные  мексиканские   полномочные   лица, казалось,  понимают, что  поселения   находятся   в  безопасности  из-за   кризисной  ситуации  в  обороне  команчей, и   поэтому  они   решили,  что  было  бы  просто  безумием вмешиваться  в  их  дела. Такая  логика  окончательно  завладела  сознанием, следовательно,  давно  существующее  намерение   по  заключению  искреннего   и   продолжительного  альянса  с  команчами   было  отброшено. Либо  не  очень-то  и  полагаясь    на  этот  путь,  мексиканские  представители  имели  другую,  более   существенную  причину  отказать  в  просьбе  предоставления  помощи. Туземные  враги  команчей  жили  на  другой  стороне  границы,  и   боевая  спайка   против  них  в  перспективе  подразумевала  посылку  мексиканских  войск  на  территорию  США. Международная  политика  всегда  перевешивала   отношения  с  индейцами  в  независимой  Мексике.
Замечательная  возможность  появилась, и  улетучилась. Если  команчи  до  этого  еще  надеялись,   что возрождённый  альянс  с  мексиканцами   приведёт  их  к  военному  сотрудничеству,  - подобно  испанскому   миру  за  пятьдесят  лет  до  этого, - то  теперь   их  надежды  начали  быстро  улетучиваться.   Скупые  дары  мексиканских  пограничных   властей  несколько  снижали  то  разочарование,   которое  формировалось   на  протяжении  некоторого  времени. Способствуя  развитию   двойственных  отношений  в  начале  1830-х  годов, они  снабдили  топливом  возобновленные набеги  на  мексиканские  стада. Начиная  с  конца  1830-х  годов  налётчики  южных  равнин  вновь  стали  воровать  животных  в  Техасе,   вдоль  среднего  течения   Рио-Гранде,  и  особенно  в  Чиуауа.  Занервничавшие  по  всему  северу  полномочные  мексиканские  представители ответили  вызывающе. Силы  под  командованием  капитана  Хосе   Ронгуильо  совершили  марш  из  Чиуауа  и  убили  на   реке  Пекос  пятерых  команчей.  Другие  отряды направлялись  в  Команчерию   из  Эль-Пасо в  начале  1833 года  и  в  1834, чтобы  уничтожать  противника  и  отбивать  лошадей  и  мулов. Президент  Бустаманте  заранее  одобрил намерение  губернатора  Чиуауа   в  плане «разворачивания  вглубь  генеральной  кампании, в  которой произойдёт  одновременная  атака  на  эти  и  другие  племена». Чиновник  в  Тамаулипасе  даже   вычертил   сложную  схему  кампании,  которая  должна  была  включить   две  тысячи  человек, продвигающихся   в   Ла-Команчерию  из  каждого  департамента  и  территорий,  окаймляющих   равнины.  Между  тем, в   отсутствие  какой-либо  материализации  такой  претенциозности,   войска  из  Техаса  и  низовья  Рио-Гранде  разражаются  в  начале  1830-х годов  несколькими   незначительными, но  успешными  кампаниями   на  южные  равнины,  и   убивают  в  процессе  десяток  или  чуть  больше  команчей.
Мексиканские    должностные  лица, чтобы  воспрепятствовать вторжениям, также  попытались  использовать  в  качестве  рычага  торговые  связи  команчей, поддерживаемые  с  пограничными  поселениями. Начиная  с  1831 года,   администрация  в  Коауиле  останавливает  выдачу  лицензий  команчским  семьям,  жаждавшим   торговли  за  Рио-Гранде, и  отказывается   продолжать  лицензирование  до  тех  пор, пока  набеги  полностью  не  прекратятся. Аналогично  этому,  губернатор  Новой  Мексики  наложил  официальный  запрет  на  торговлю  «команчеро»  с  равнинами. Эти  литеры  официальных  распоряжений  могли,  и  снижали  торговые  объёмы, однако  торговые   контакты   негласно   разрешались   на  местах  по  всей  границе.  Закалённые   опытом  северные  должностные  лица  знали, что  это   является  полезной  вещью.  Ронгуильо  и  остальные  понимали, что  до  той  пора,  пока  коммерция  создает  общность  интересов  между  команчами  и  мексиканцами, она  защищает   мир  там, где  он  выдержал  испытание  временем,  и  предоставляет  возможности  для  его  восстановления в  других  местах.  Чтобы  противодействовать  набегам, Мексика  должна  была  представлять  собой  опасность  на  равнинах,  и, несомненно,  пользоваться  любым  удобным  случаем, чтобы  воспрепятствовать  торговле, но  при  этом каналы  для  связи   необходимо  было  сохранять, чтобы  парайбо,  желавшие   рассмотрения  споров,  имели  возможность  высказываться  на  неофициальных  переговорах.
 Жизнеспособные  взаимосвязи  между   отдельными  команчами  и  мексиканцами   в  итоге   привели  к  большому  достижению. 23  июля 1834  года  два  команчских  лидера (вероятно,  котсотека  или  ямпарика), один  «генерал» кайова  и  множество  воинов  с  ними  прибыли  в  Эль-Пасо,  чтобы  подписать  с  Чиуауа  договор.  Индейские  лидеры  сказали, что  они  заключают  мир  исходя  из  своего  самопроизвольного  желания и   в  благодарность  за  то   услужение, которое   жители  Эль-Пасо  им  оказали, щедро  их   угостив. С  особой  благосклонностью  они  отнеслись  к  солдату   по  имени  Гильермо  Тревино, возможно,  бывшего  пленника,  утверждая  при  этом,  что   он  пользуется   особым  расположением  у  их  народа. Представители  равнин  выразили  готовность  к  дружбе, миру  и  коммерции  с  Чиуауа, а  также  обещали  поговорить  с  восточными  делениями  и  попытаться   привлечь   их  к  соглашению.  К  1834  году, апачский,  затяжной к  этому  времени  мир  в  Чиуауа, растворился,  и  мексиканские   должностные  лица  побуждали  воинов  равнин  ради  возмездия  обрушиться  войной  на  мескалеро  и  чирикауа.  Мексиканские  посредники  предложили  ставить  специальные  тавро  на  любых  лошадях, захваченных  у  апачей, и  на  животных,   которые  недавно  принадлежали  мексиканским  скотоводам, и  все  это  для  того, чтобы  команчи  могли  на  законных  основаниях   торговать  скотом  в  мексиканских  поселениях. Такая   существенная  уступка  обещала  резкое  расширение  коммерческих  объёмов.  Приняв  во  внимание   мрачное  финансовое  положение  в  Чиуауа,  равнинные  посредники   великодушно  согласились  отказаться  от  принятых  дипломатических   подношений, являвшихся   традиционной  частью  заключения  мира.  Они  были  больше  заинтересованы  в  неограниченной  торговле  и   беспрепятственном   доступе  к   своим  апачским  врагам.
 Итак,  мексиканцы  проявили  военное  могущество  на  равнинах  и  предложили  команчам  и  кайова  вещи, которые  тем  были  необходимы  для  торговли,   но  мирный  договор  нуждался  в  защитниках  на  обеих  сторонах. Немаловажно  то, что  торговля  была  оживлённой; команчи  и  мексиканцы   регулярно  встречались  и    разговаривали  о  чём-либо, и  это   исходило  из  того  взаимодействия, из  которого  возник договор  1834  года. По-прежнему  имущественное  основание  для  этого  мира  полностью  зависело  от   коммерческого  ландшафта, где  мексиканцы  оставались  ключевым  торговым    партнёром жителей   Ла-Команчерии.  Этому  находились  аргументы  в  1820-х  и  в  начале  1830-х годов, так  как  команчи  в  то  время   находились в  состоянии  войны  с  народами  на  севере  и  востоке, с  которыми,  в  противном  случае, они  могли   заняться  бизнесом. Следовательно,  проблемы  команчей  в  оборонительной  системе  являлись  средством  разрешение  мексиканской  оборонительной  проблемы, и   эта  реальность  резко  меняла   свою  направленность, как  только  индейцы  южных  равнин  начинали   находить  свои  собственные  решения.
ПРИЦЕЛЫ  ПОКАЗЫВАЮТ – ДОРОГА  ЧИСТА: МИР  НА  ВОСТОКЕ. 
 Всегда с  начала  1830-х годов  желанием  правительства   США  являлось  заключение  мирного  договора  с  команчами  и  их  союзниками. Рейды  и  контррейды, происходившие  между  осейджами, команчами, вичитами  и  индейцами,  мигрировавшими  с  востока  Северной  Америки, усиливали   наращивание  дорогостоящего  военного  персонала  и  ресурсов  на  юго-западной  границе. Важно  то, что  насилие    стояло  на  пути   очевидной  в  отдалённой  перспективе  цели  по  удалению  индейцев, созданию  сильной  экономически и  в  итоге  самостоятельной, мирной  индейской  конфедерации, подчинённой  правительству  США. И  тут  Мексика   окончательно  отвергает  просьбы  команчей  о  предоставлении  военной  помощи  против  их  индейских  врагов, проживающих  в  Соединенных  Штатах. Мексиканские  должностные  лица  оказали  давление  на  их  аналогов  в  Вашингтоне, чтобы  те  остановили  совершаемые  их  индейцами  набеги  на  народы  южных  равнин. Своеобразная  попытка   достичь   прекращения  этого  была  предпринята  в  начале  1833 года, когда  Сэм  Хьюстон   приехал  в  Сан-Антонио  и  от  имени  президента  Эндрю  Джексона   встретился  с  несколькими   команчами. Ещё  молодым  Хьюстон  сражался  под  началом  Джексона   при    Хорсшу-Бенд, где  он  не  раз  был  ранен  и  чуть  не  умер   прямо  на  поле  сражения. Он  заработал  доверие  Джексона  и  стал  его  протеже, и  даже   руководил  похоронами, неся  гроб   Рэйчел  Джексон. С  помощью  своего  благодетеля, Хьюстон  в  итоге  отвоёвывает  два  срока  в  Палате  Представителей  и  в  1827  становится  губернатором  Теннеси. Там  велись  важные  разговоры, возможно,  даже  о  президентстве. Однако в  1829  году  его  брак  распался, и  смятенный  Хьюстон   оставляет  свою  губернаторскую  должность  и  переезжает  на  запад, чтобы  жить  с   общиной  чероки, которая усыновила  его  еще  в  молодости. Он  без  интереса  занимался  разными  прожектами, взял  себе  туземную  жену, возмутительно  пил  и  начал  размышлять  с  размахом. К  немалому  своему  смущению,  Джексон   узнал, что  Хьюстон  настаивает  на  том, что  «он  должен  завоевать   Мексику  или  Техас, и    заработать  два  миллиона   за  два  года». На  самом  деле, многие  считали, что  Хьюстон  потерпел   неудачу  в  браке   и    уединение  у  чероков   является тщательно  разработанной  уловкой, начальным  элементом  в  большом  плане  по  завоеванию  части  Мексики. Независимо  от  того, какие  большие  цели  были  у  него  или  его  «патрона», Хьюстон  в  январе  1833-го  прибывает  в  Сан-Антонио  и  каким-то  образом  убеждает  мексиканские    власти  обеспечить  проведение  и   языковой  перевод  собрания  с  «киманчес». Он   сообщил,  что  команчи   полагаются  на  высокое  расположение  американцев, и при  этом  смотрят   на  мексиканцев  «с   чрезвычайно  большим  неуважением». Он   презентовал  индейцам «медали  мира»  Джексона, а   те  пообещали  возвратиться  в   пределах  трёх  месяцев  со  старшими  парайбо,  чтобы  сопроводить  его   для   проведения   официальной  конференции. Наполненный  оптимизмом, Хьюстон  беспокоился  лишь  о  своих  хозяевах:  «если  что  и  сможет  расстроить  настоящие  ожидания, то  это  будет  косвенное  влияние  испанцев,  подозревающих  каждого  и  всех». И  в  самом  деле, должностные  лица  тейано  вскоре обдумали   любезное  содействие  двух  потенциальных  соперников  и  сообщили  американцам, что   некто  слишком  долго   злоупотребляет их гостеприимством. Конференция  Хьюстона  так  никогда  и  не  осуществилась. Он   покидает  Сан-Антонио  и  поворачивает  свою  заботу   в   сторону  закипающего котла   техасской  политической  жизни.
 Американцы  продолжали  пробовать   произвести  впечатление  на  индейцев  южных  равнин.  Годом  позже  рейнджеры  США  совершили  марш  на  равнины, чтобы   подтолкнуть  или  принудить  команчей    на  перемещение  в  западном  направлении, -  лишь  бы  подальше  от  границ  Индейской  территории. Экспедиция  потерпела  типичное  поражение:   индейцы  пленили  и  убили  одного  из  рейнджеров. Наконец,  летом  1834 года  огромная  экспедиция  драгун  под  командованием  полковника  Генри  Доджа  вступила  на  южные  равнины, чтобы  провести  переговоры  с  команчами  и  их  союзниками. Восемь  чероки, семь  сенека, шесть   делавар   и  одиннадцать  осейджей  сопровождали    Доджа  в  качестве   скаутов  и представителей  своих  народов, чтобы  разговаривать  о  мире. Отряд  включал  также    Джефферсона  Дэвиса, будущего  президента  конфедерации (который  съел  так  много  бизоньего  мяса  в  этой  поездке, что  позднее, в  своём  жизнеописании размышлял  о  том,  как  он  навлёк  из-за  этого  на   себя  болезни), проницательного   и   имеющего   связи  с  влиятельными  людьми  торговца  Аугуста  Пьера  Шото, а  также  художника Джорджа  Кэтлина, приобретшего известность за  свои  изображения  индейцев.   Кроме  того, Додж   привёз  с  собой  двоих  пленников  вичита  и  девушку  кайова  по  имени  Ганпа-ндама, которая  была  захвачена   год  назад: «в  лето,  когда  им  отрезали  их  головы». Экспедиция  переместилась  в  мексиканский Техас, держа  путь  в  деревню  вичита, провела  переговоры  с  представителями  команчей,  кайова  и  вичита, и   раздала много   презентов.  Возможно,   самым  важным  было  то, что  Додж  определил   характер  собрания, возвратив  Ганпа-ндама  и  детей  вичита  их   ошеломлённым   и   очень  обрадовавшимся  родственникам.
 (Встреча  команчей   с  драгунами. Джордж  Кэтлин.)
  (Э-са-ко-ни. Главный  вождь 
 Команчей. Кэтлин,   1834).
Кэтлин  описал  реакцию  молчаливого  предводителя  вичита  на  возможность  вновь  увидеть   своих   потерянных  родственников: «сердце  почтенного  вождя    было  растоплено  в  этом   свидетельстве  дружбы  белого  человека,  и  он   встал  на  ноги,  и  схватив  Доджа  в  свои  объятия  поднёс  свою  левую  щёку  к  левой  щеке  полковника, подержал  её  так  некоторые   мгновения  не  говоря  ни  слова, в  то  время  как  слёзы  текли  из  его  глаз». Додж  не  был  уполномочен  подписывать  договоры, - такой   официальный  мир  ожидал  другого  совета  на  следующий  год  в  Кэмп-Холмс. В  любом  случае,  мир  между  индейцами  южных  равнин  и  осейджами,  а  также  с   беженцами  с  востока, имел   большую  значимость, и,  принимая  во  внимание  насилие  прошлых  лет, все  стороны  имели  причину   приветствовать  это. Беженцы  с  востока   нуждались  в  проведении  эффективной  охоты  в  прериях  без  страха нападения  команчей, кайова и вичита. Команчам  и  их  союзникам  правительство  США  установило периодичную  выдачу  подарков  и  коммерческие   льготы. Чрезвычайно  важная   перспектива  обращения  горького  противника  в  торгового  партнёра  казалась  ключевой   и оказывала   благотворное воздействие  на  все  туземные  народы, вовлечённые  в  договор. Команчи  и  кайова  в течение  долгого  времени   были  привязаны  к  истощённым  мексиканским  рынкам, и  мир  с  восточными  индейцами  означал  предоставление  доступа  к  более  разнообразным  и  стабильным  поставкам  продукции  из  США  и  Европы.  Со  своей  стороны, команчи  и  их  союзники  предлагали  доступ к  казалось  неисчерпаемым  запасам  лошадей  и  мулов, то  есть,  тех  животных, в  которых  вновь  прибывшие  и  прибывающие   с  востока нуждались   больше, чем  когда-либо, так  как  они   пытались   восстановить  на  Индейской  территории  свой  прежний  образ  жизни  и  достаток 
Процесс  предварительного  мирного  согласования  завершился   очень  торжественным  церемониалом. Восточные  индейцы  вручили  команчам  и  кайова  белые  бусы  и  табак: «Бусы  и  табак  Вы  должны  отнести  домой  к  вашим  людям  и  сказать  им, что  бусы  указывают  на  то, что  эта   дорога  чиста, и   разрешить  им  выкурить  табак  в  память  о  нас, приславших   это».  Даже  долголетняя  война  между  осейджами   и  команчами   с  кайова  получила  передышку  после  того,  как  на  этом  совещании, сильно  возбуждённые  представители  южных  равнин   заключили  в  объятия  своих  старых  врагов. В  1835  году  происходят   интенсивные  официальные  переговоры  с  команчами, а  в  1837  с  кайова  и  кайова-апачи.  Этот  мир  имел  свои  трудности. Разногласия  возникали  вокруг   охотничьих  прав, и  редко из-за   насильственных  действий. Как  бы  там  ни  было, в  основном согласованность  во  взаимоотношениях  между   индейцами  южных  равнин  и  их  восточными  и  северо-восточными  соседями с  лета  1834  года  получала  поступательное  движение. Этот  мир  из-за  двух  причин  стал  катализатором   для  первой  расширенной  экспансии  команчей  в  Мексику   в  1830-х. Во-первых, это   способствовало   процветанию  торговли. Мирный  договор  трансформировал   многочисленные  нарастающие  и  страшные  угрозы  в  осторожную  дружбу и  очень  эффективно  превратил  воров  в  торговых  партнёров.  Команчи  и  их  союзники  вдруг  заимели  жизнеспособные,  даже   ещё  лучшие   альтернативы   занятию  торговлей  в  мексиканских  поселениях.
 Второе  последствие  было  более   значительным, и     притом, возможно,  менее  очевидным. Мир  означал, что  потребности  в  продуктах  человеческого  труда  в  середине  1834 года   сильно  отличались  от  того, что   имело  место  всего  лишь  месяцы  назад. Перед  заключением  мира  мужчины  южных  равнин  несли  ответственность  за  энергичное  преследование  на  охоте, и  вместе  с  тем, важной  являлась  бездеятельная  обязанность   по  бесхитростной   охране  лагеря, чтобы  препятствовать   атаке  на  общество  и  собственность. Другими  словами:  противник  ограничивал  передвижения   мужчин  команчей  и  кайова. Добрая  половина  молодых  воинов, вероятно,  ушла  бы,  поставив,  тем  самым,  под  угрозу  свои  общества, но  большое  количество  более  взрослых мужчин  команчей   и  кайова  не  могли  ввязываться  в  продолжительные  кампании, не  будучи  уверенными  в  безопасности  своих  семей. С  сокращением  давления  с  востока  и   северо-востока, всё  больше  и  больше  мужчин  на  южных  равнинах   получали  возможность  для  того, чтобы покидать  свои  лагеря   и осуществлять продолжительные  экспедиции.    Короче  говоря,  это  второе  последствие  предоставило  свободу  сотням  мужчин  команчей  и  кайова   в  проведении  рейдерских  кампаний  в   Мексике.
 Тем  не  менее, мексиканские  официальные  круги  всё  ещё  испытывали  оптимизм   в  отношении   того,  что   обстоятельства   склонятся  в  их  сторону. В  то  время, пока  кое-кто  из  команчей  и  кайова  подписывали  бумаги  в  Эль-Пасо, другие  имело  дело  с  Доджем. Осенью  стало  ясно, какое  из  соглашений  оказало  большее  влияние  на  политику  южных  равнин. В  октябре  более  сотни  команчских  налётчиков  украли  лошадей  из   поселений     на  западе  и  в  центре  Чиуауа. Другая  кампания, более   широкомасштабная, чем  первая, двумя  месяцами  позже  ставила  в  тупик  нижестоящих  должностных  лиц  далеко  в  глубине  территории   того  же  штата.  Налёты  продолжились  беспрепятственно  в  новом  году: мужчины  южных  равнин  каждый  месяц,  с  января  по  июль  1835  года,  поражали   ранчо  и  асьенды  в  Чиуауа. Самая  драматичная  кампания   случилась в  мае, когда  восемьсот  воинов  захватили  восточный  и  южный  округа    штата. Один  эпизод  из  этой  кампании  иллюстрирует  то, как  быстро  такие  рейды   отравили  взаиморасположение.  Двадцать  первого   мая  вооружённый  отряд   из  восьмисот  человек   натолкнулся  на  мексиканское  подразделение  из  тридцати  шести  солдат  возле  Ранчо-де-Мул.  Налётчики  подняли  белый  флаг  и  послали  пленника  с  требованием  мира, однако  командир  мексиканцев  настаивал   сначала  на  разговоре  с  лидером   индейцев.  Когда  пленник  возвратился, чтобы  передать  его  слова,  в  поле  зрения  появились   новые  воины   команчей. Возможно,  испугавшись, или  просто  решив  воспользоваться  шансом, мексиканцы разрядили   в  них  пушку,  заряженную  ядром  и  шрапнелью. Ошеломлённые  воины, полагавшие,  что они  находятся  под  защитой  официальных  переговоров, с  ужасом  взирали  на  своих  компаньонов,   упавших  при  взрыве.  Уцелевшие  индейцы  уезжали   со  своими  мёртвыми  и  ранеными, забивая  по  пути  мексиканских  животных.
 С  этого  времени   кампании  приняли  качественно  иную  характеристику. Бесхитростная  кража  животных  и  захват  пленников  теперь  не  удовлетворяла  их,  и  они   стали уничтожать  всё, в  чём  не  нуждались.  В  начале  июня  они  низвели  до  пустыни   Асьенда-де-лас-Анимас, где  убили    людей,  забрали  лошадей  и  мулов, разграбили   девять  домов и сожгли  остальные,  а  также  уничтожили   все  закрома   заготовленной  фасоли   и   кукурузы,  которые  только  могли  обнаружить.  Когда   они  прекратили  погром,  то  в  довершение  всех  бед  забрали  с  собой  тридцать  девять  мексиканских  пленников.  Большинство  из   них   больше  никогда  не  увидели  вновь  свои  семьи.  Джозия  Грэг,  известный   летописец  торговли  в  Санта-Фе, находился  в  Чиуауа,  когда   эта  атака  имела  место, и   много  лет  спустя  вспоминал  о  том  потрясении  и  неверии,  что   простёрлись  над    штатом, когда   по  нему  разлетелись  новости   об  этой  атаке.  Через  пять  лет  он   лично  снабдил   всем  необходимым   общину  команчей, которая  являлась  домом  для  шестерых  пленников  из  Лас-Анимас. Грэг   у  каждого  из  них  спросил, хочет  ли   он, чтобы  его  выкупили?  Один  мальчик, по  имени  Бернандино  Сайнс, отказался, сказав: «Я  уже  стал  слишком   грубым  для  того, чтобы  жить  среди  христиан».  В   итоге   лишь  один   из  шестерых,-«недалёкий  мальчик, который,   как  видно,  был  небрежным  из-за  его  лености», - принял  предложение  Грэга   и  возвратился  с  ним  в  Чиуауа.
 Мексиканским  официальным  властям  понадобилось  некоторое  время, чтобы   связать   свои несчастья   с  дипломатической  миссией  Доджа. Представители  от  тейано  стали  первыми  мексиканцами, познавшими   предвестников  беды:  новость    о  том, что  команчи  заключили  мир  с  осейджами,  чероками,  делаварами   и   прочими  восточными  племенами посредством  доброжелательной   помощи  армии  США;  это  также  объяснило, почему   усохла  локальная  торговля. В  середине  1835  года  семьи  команчей   приходили  в  техасские  города  лишь  в  поисках  сахара, - наверное,  единственной  вещи,  с  которой  у  них  возникала    проблема   в  отношениях  с  их  новыми  туземными  и  англо-американскими  союзниками. Вместе  с  тем,  к   границам  Техаса  были  решительно   придвинуты  новые  опасности,   поэтому    возможное  объяснение  можно   искать  и  в  этом. В  то  время как  насилие  в  Чиуауа  ужасало,  конфликт  в  Техасе  оставался    довольно  несущественным. Мексиканцы  в  начале  1830-х  провели  из  Техаса  в  Ла-Команчерию несколько  небольших  по  масштабу, но  разрушительных  кампаний,  и  угроза  ещё   больших  кампаний, очевидно,  сделала  отдаленный  Чиуауа   основной  и  относительно безопасной  целью  для  налётчиков  южных  равнин. Должностные  лица  в  Чиуауа  и  в  остальной  части  Мексики   очень  надеялись  на  то, что  мексиканский  Техас  сможет  подобрать  ключ  к  восстановлению  мира.
В  1834  году  полковник  Хуан  Непомусено  Алмонте  совершил   поездку  из  города  Мехико   на  восток  Техаса  и  встретился  там  с   чероками, шауни, кикапу,  делаварами, криками   и  другими  племенами,  когда-то поселившимися  там   добровольно.  Кажется, что  они  не  принимали  участия   в  мирных  переговорах  своих  соплеменников   с  Индейской  территории  с  команчами   и  кайова.  Довольно  продолжительное  время  чероки  и  остальные  иммигрантские  племена  в  Техасе   вели  переговоры  с  властями   Мексики   в  отношении того, чтобы  приобрести  юридические  права  на  свои  земли. Они  обещали  карать  индейцев  равнин, если  Мексика  утвердит  их  права.  Официальные  лица  в  Техасе  принуждали  своих  избирателей  содействовать   фондам  по  снаряжению  чероков   и  других  для  кампаний   против   команчей.  Пока  высшие  чиновники   пытались   в  Техасе  угрозами  вывести  индейцев  из  их  рейдерства, должностные  лица  тейано  на  местах  надеялись  потрафить  хоис, которые  всё  ещё  приходили, чтобы  торговать   по  обыкновению  животными, которых  они  захватывают    в  Чиуауа.  Должностные  лица  Техаса   стремились  убедить  лидеров  хоис  в  ценности  всеобщего  мира  с  Мексикой,  основанного  исключительно  на  расширенной  торговле  и  немалых  дипломатических  пожертвованиях.    Если  бы   хоис   вновь  согласились  на  мир,  то,  возможно,  они  попытались  бы  убедить  другие  деления  остановить  рейдерство. Уловив, что  индейский  мир  зависит  от   значительного   количества  подарков,  известный  генерал  в  Коауиле  приказал   властям  в  Сан-Антонио  щедро  оделить  дарами  команчских  лидеров. Переговоры  о  новом  соглашении как  раз  вовремя  получили  толчок, и   в  августе  триста  команчей  прибыли  в  Сан-Антонио  с  намерением  проследовать  дальше  в  Матамарос, чтобы  окончательно  оформить  мирное  соглашение. После  страшного  лета  1835 года, в  Чиуауа  и   в  других  местах  в  Мексике  вновь  забрезжила  надежда на  то, что  Техас  сможет  стать  определяющим   в   восстановлении  команчского  мира:  мира   рождённого  при  помощи  двух  составляющих, - угрозы  войны  и   употребления  искусной  дипломатии.  Но  недовольство внутри  Мексиканской  республики   отбросило  эти  надежды  на  лучшее.
 Отвоевать  эту  пустыню: восстание  Техаса.
 Не   было такого  явления в  Ла-Команчерии как  непопулярный   лидер, - лидеры  там  были  или  популярными, или  они  вовсе  больше  не  являлись  лидерами. Пока  выдающиеся  мужчины  команчей подпитывали  политику   своего  народа  в  основном  теми  действиями,  которые  они   совершали, другие  команчи  тратили   немного  времени  и почти  никаких  средств  в  борьбе  за  усовершенствование структуры   своей  политической  системы. Они   обсуждали,  конечно,   политический  курс, но  при  этом  не  сеяли  распрей  в  спорах, способствующих  распространению  гражданского  противостояния, - как  и  положено  в  брожении  политического  процесса. Современные  белые  истолковывают  это  как  часть  политического  вакуума, который  характеризовал  все  варварские  общества. Однако  подобная  кажущаяся  небрежность такой  формы  политического   управления  являлась    единственным  постоянным  числом   среди  множества  политических  подходов, что  высвобождало  энергию  и  средства  своих  людей  для  другой  деятельности,  схожей  с  воздействием  на  мексиканцев. 
 Мексика   заимела   очень  похожий  политический  опыт  в   1830-х  годах. Бустаманте  энергично   занимался  с  1830  по 1832  годы  собственной  программой   по  повышению  внутренней   стабильности   и  пограничной  безопасности.  При  этом  он   и  его  ключевой  министр  Лукас   Алеман  отчуждали   от  себя  значительные  группы  населения  через  воздействие  на  оппозиционную  прессу,  выдерживавшую  себя  благожелательно  в  отношении   мексиканцев, остающихся  под  испанским  флагом;  поиском   расположения  у  церкви; принимая  драконовские  антикриминальные  законы; вмешиваясь  в   политическую  жизнь    штатов  с  целью  приращения  властных  полномочий  города  Мехико. Кроме  этого, Бустаманте   лично   отчуждал  сторонников   генерала  Антонио  Лопеса  де  Санта  Анны.   Всего  лишь  пятнадцатилетний  юноша  к  началу  войны  за  Независимость, к  концу её  Санта  Анна  выделил   себя  посредством  своей  храбрости, своей,  казалось,    неисчерпаемой  энергии  и    замечательному  таланту   в   побуждении  к  действию   и  организации  солдат. После  войны  за  независимость  он   приобрёл  общенациональную  известность,  положив  начало  движению, которое  свергло  императора  Итурбиде  и  привело   в  1824  году  к  образованию   федеральной  республики. В  1829  году  он   играет   решающую  роль  в  отражении  испанского  вторжения  и  становится  в  Мексике  самой  популярной  фигурой. Бустаманте  начал  беспокоиться. Санта  Анна  имел  огромные  личные  амбиции  и   жестокую  натуру, что  резко  контрастировало  с   дружелюбием  Бустаманте, по  мнению  некоторых «наивное  и   искреннее, и в  этом  отношении  нет  большего  контраста, чем  между  ним  и  Санта  Анной», - писала   Фанни  Калдерон  де  ла  Барка. - «В   замыслах   Бустаманте  нет  затаившегося  дьявола». Убеждённый, что  Бустаманте   подкапывает   под  него  в  его  родном  штате  Веракрус, и  сильно  тревожась  за  свой  политический  потенциал, Санта  Анна  инициирует  митинг  против  администрации. Митинг  выливается  в  восстание, а  восстание  в  непродолжительную, но  разрушительную  гражданскую  войну.  К  декабрю  1832  года  Бустаманте   был  лишён  властных  полномочий,  и  в  марте  следующего  года  Санта  Анна  избирается  президентом. Конечно, человек  влюблённый  в  политику должен  тонко  осознавать, что  культивирование  надменности  в   ней   не   возвысит    его  героическую  деятельность  в  глазах  общественности, и  Санта  Анна  возвращается  в  свою  асьенду  в  Веракрус. Он  отдает   управление  в  руки  своего  вице-президента, известного  федералиста   Валентина  Гомеса  Фариаса.
 Фариас   переходит  к  проекту  реформ, воспринятому  многими   в  высших  слоях   общества  радикальным   и  опасным,  так  как  они  включали  стимулирование   локальной  автономности  и  защиты, с  управляемой   властями  штатов  милицией  как в  качестве  альтернативы разжиревшей  национальной  армии. Бустаманте  оставил  пустое  казначейство  и  долг  в  более чем  одиннадцать  миллионов  песо, и  Гомес  Фариас  попытался   увеличить  поступления, заставив  церковь  продать  большую  часть   принадлежащей  ей  земельной  собственности  и  обложив  налогом  с  продаж.   Церковные  лидеры воспротивились,  и   бросились  искать  везде  поддержки, чтобы  избавить  себя  от  этого  очередного  бедствия. Так  возникает   консервативная  коалиция, включившая мужчин, убеждённых в  том, что  нестабильность  прошлых  нескольких  лет  и   большое  количество  досаждающих  нации  кризисных  моментов, включая  проблему  пивоварения  в  Техасе, можно  исправить  лишь  через  централизацию  политической  власти  и  разрешительных  процедур в  городе  Мехико.  Они   выбирают  среди  прочих  в  качестве  своего  лидера (или номинального  главы) Антонио  Лопеса  де  Санта  Анну,  который  весной  1834  года   лишает  собственного  вице-президента   властных  полномочий,  свертывая большую  часть недавних реформ, и  заново  открывает  себя как  стойкого  централиста.  Санта  Анна  и  его  союзники  решительно   действовали, подавляя  возражения  и  натягивая  поводья  в   провинциях, что  вызвало  в  ходе  этого  несколько  восстаний. Наиболее  серьёзное из  них    изверглось  в  Сакатекасе,  где  сильный  губернатор  поднял  четыре  тысячи  милиционеров   для  защиты   автономии  своего  штата.  В  апреле  1835  года  Санта  Анна  марширует  на  север,  разбивает  милицию и  отдаёт  на  разграбление  столицу, город   Сакатекас. Эти  события  ввергли  Техас  и  Коауилу  в  панику. Последний  штат  являлся  непревзойдённым  бастионом  федерализма  с   первых  лет  независимости.  Конституция  1824  года  предоставила  ему  удивительную  свободу  действий  в  распределении  земель   в  Техасе  среди  поселенцев  и  эмпресариос, и   удачливые   заявители  неизменно  обладали  федералистской  верительной  грамотой. Идеологическая  близость  облегчала  совместные  деловые  предприятия  и  помогала    формировать  сплетение   взаимоотношений,  связывающих  известных   колонистов  нортеамерикано (североамериканцев) с  элитой  в  Коауиле. Изменения  в  национальной  политике  начали  разрывать  эту  паутину  на  части. Колонисты  стали  уже  сомневаться  в  их  пакте (соглашении)  с  Мексикой  из-за  закона  Бустаманте  и   Алемана  от  6  апреля  1830  года, который   объявлял  вне  закона  американскую  иммиграцию  в  Техас. Закон   оказался  фарсом (недейственным, так  как популяция  нортеамерикано  в  Техасе  удвоилась  с  1830-го  по  1834-й  годы, несмотря  на  запрет), но  он  всё  же  имел   эффект  отчуждения  умеренных  техасцев  от  правительства  и   укреплял  аргументы  сепаратистского  меньшинства, продолжительное  время   проповедовавшего   отделение. Как  только  Санта  Анна  пришёл  во  власть, федералисты  в  Коауиле  выступили  против  его  правительства. Союзники  Санта  Анны  сформировали  конкурирующее  правительство  в  Салтильо, и  федералисты  сбежали  в  город  Монклова, где они лихорадочно  начали распродажу  земель  в  Техасе, чтобы  оплатить  людей  и  оружие,  при  этом  мало  заботясь  о   прежних  претензиях  или  интересах   хорошо  известных  эмпресариос.   Это  приводило  к  махинациям,  которые   портили  отношения, связывавшие  колонистов с  федералистской  элитой  Коауилы. Из-за  ощущения, что  в  отношении  них   совершено  предательство,  чувствуя  отчаяние   из-за  шарахающейся  в  стороны  мексиканской  политики  и  недостатка   жизнеспособных  союзников, способных  поддержать  федералистов  в  Коауиле  в  их  противостоянии  со  сторонниками  Санта  Анны, англо-американские  землевладельцы  в  Техасе  начали  всерьёз  говорить  о  независимости. Сепаратисты  захватили  гарнизон  вблизи  техасского  побережья,  и  мексиканские  власти   в  нижней  части  долины  Рио-Гранде  инициировали  планы  по  подавлению  восстания. Распространились  слухи, что  Санта  Анна   может  освободить  рабов  и  ограбит  Техас  так же, как   он  сделал  это  в   Коауиле.  Совсем  недавно, в  1830  году,  Стивен Остин  уверял  мексиканских   чиновников:  «я  стремлюсь  к  тому, чтобы  завоевывать  эту  пустыню и,  таким  образом,   поспособствовать приросту  процветания, богатства, физической   и  моральной   крепости   этой  республики, которую  я   воспринял  как  свою  страну». Однако в  конце  1835 года даже  этот  великий  эмпресарио, - до  сего  времени   выражавшийся  в  сдержанном  тоне, - отстаивал  отделение. Техасские   подразделения  захватывают  Голиад  и  Сан-Антонио, и  в  марте  издают  декларацию  независимости. Несколько  тейано,  включая  Хосе  Франциско  Руиса, подписывают  документ.  Война  была  на  пороге.
Санта  Анна  провёл  маршем  шесть  тысяч  усталых  солдат  в  Техас  и успешно   продырявил  полуразрушенную  францисканскую  миссию, известную,  как  Аламо.  Мексиканцы  потеряли  многих  своих  людей  во  время  взятия  Аламо,  но  и убили  до  двухсот  его  защитников. Колоритный  и  неотёсанный  конгрессмен  Дэви  Крокетт  остался жив  во  время  осады  и штурма, как  и  еще  шесть  техасцев. Все  они  были  без  лишних  церемоний  расстреляны. Мексиканские  силы  столкнулись  также  с  техасским  контингентом  возле   Голиад  и  быстро  заставили   его  сдаться вместе   с  другим  батальоном, который  располагался   поблизости. Игнорируя  их  просьбы  о  пощаде  как  к  старшему  мексиканскому   офицер, Санта  Анна, имевший  342  пленника,  в  ответ  отдал  приказ  расстрелять  их  всех  в  Вербное  Воскресенье, который  был  исполнен.
Затем  мексиканский  президент  решает  изгнать  остальное  техасское  сборище, состоявшее  из  приблизительно  1200  мужчин  под  командованием  Сэма  Хьюстона, политикана  и  индейского  агента,   кто   прибыл  в  Техас   три  года  назад  искать  расположения  команчей. Санта  Анна   поспешно  разделил  своё  подразделение  и  возглавил  часть   его  в  поисках  противника.  Двадцатого  апреля  1836 года  лазутчики  Хьюстона  сообщили, что  силы  Санта  Анны  безмятежно  отдыхают  возле  реки  Сан-Хасинто. Техасцы  застали  врасплох   очень  самоуверенных  мексиканцев, и,  несомненно,  взбешенные  бойнями  Санта  Анны, беспощадно  истребили  более   шестисот  несчастных  мексиканцев  и  захватили  более   семисот  других. Техасцы  потеряли  восемь  человек  убитыми  в  этом  «сражении»  при  Сан-Хасинто.  Санта  Анна  попытался  бежать  со  сцены  битвы   в  одежде  рядового  солдата, но   вскоре   был  узнан  и   арестован.  Он  официально  сдался  Хьюстону, и,   согласно  Договору  в  Веласко,  направил остатки  мексиканских  сил    на  юг,  за  Рио-Гранде. Позже  техасцы  затребовали, чтобы  этот  пункт  договора  приравнивался  к  официальному  признанию  Мексикой  Рио-Гранде узаконенной южной  и  западной  границей  независимого  Техаса.  Город  Мехико  наотрез  отказался  признать  этот  договор, не  говоря   об  экстраординарном  требовании   насчёт  реки, и  две  республики   продолжали   с  недоверием  относиться  друг  к  другу  в  течение  следующего  десятилетия. Но  как  бы  там  ни  было, мексиканское  правительство  больше  никогда  вновь  не  контролировало  индейскую  политику  или  что-либо  другое  ещё  в  Техасе.       
Техасский  мятеж  стал  катализатором  второй  расширенной  рейдерской  экспансии  команчей   в  Мексику,  и   в  этом  плане   его  значение  вряд  ли  можно  переоценить. С   восемнадцатого   века  испанская  и  мексиканская  дипломатии  с  команчами  поддерживалась   сдвоенными  опорами   в  Санта-Фе  и  Сан-Антонио. Восстание   погрузило  эту  дипломатию  в  дисбаланс  и  беспорядок. Очень  быстро  центральный  элемент  мексиканской  стратегии   по  завершению  текущей  войны  с  команчами  буквально  исчез  с   карты  государства. Проект  по  привлечению  чероков   и  других  восточных  индейцев  из  Техаса  против  народов  равнин  теперь  должен  был   претворяться  в  жизнь  скрытно, на  враждебной  территории, то  есть,  не  в  полном  объёме. И  кроме  того,  мирные  переговоры, скрупулёзно  взращенные  в  Сан-Антонио, становились  неуместными.
Столь  серьёзные  и  незамедлительные  последствия   от   потери  Техаса  оказали  очень долгосрочное  влияние   на  команчскую  дипломатию.  Мексика  больше не  могла  иметь  дел  с  индейцами  равнин  в  контексте   скрытой  угрозы  возможных  военных  действий  из  Техаса  или  из  низовья  Рио-Гранде.  Ответные  нападения  из  этих  мест  в  начале  1830-х годов  помогли  лидерам  команчей  примкнуть  к  переговорам  в  1834 и  1835  годах.  С  потерей  Техаса, теперь  любая  военная  кампания  в  Ла-Команчерию должна  была  начинаться  с  запада,  в  изолированной  территории   Новая  Мексика  или  в  удалённом  штате  Чиуауа, или   промаршировать  сначала  через  республику  Техас. Возможно,  самым   катастрофичным  было   то, что   межкультурные  ресурсы  мексиканского  Техаса  обладали  историей, в  которой   лишь    Новая  Мексика   принимала    участие, а  остальные  мексиканские   штаты  были  далеки  в  этом  плане.  Команчи  с  1790  года  совершили  несколько  тысяч  мирных  визитов  в  Сан-Антонио,  и  это  было   крайне  важно  в  поддержании  каналов  связи. Посредники, такие,  например,  как  Эллис  Бин,  Хуан   Сегуин  и  особенно  Руис – самый   известный    на  всю  Мексику  посредник  в  делах  с  команчами – теперь  работали  на  нового  противника  Мексики. Другие,  безымянные   техано, -  торговцы, фермеры  и  скотоводы,  оставшиеся  в  Техасе  после  восстания, - были  способны   сделать  даже  больше  на  локальном  уровне    для  защиты   низовья  Рио-Гранде  и  северо-востока  Мексики   от  враждебных  действий  команчей, но  они   попросту  нашли  свой  мир  слишком  сжатым. Тейано из  Сан-Антонио  и  откуда-нибудь  ещё, продолжали   торговать  и   сообщаться  с  друзьями, деловыми  партнёрами  и   близкими, проживающими  за  рекой. Но  отныне  они  должны  были  действовать  как  шпионы,  сообщая  мексиканским  компетентным  лицам  о  передвижениях  враждебных  команчей  и время  от  времени  предлагать  помощь  против  налётчиков,  атаковавших  низовье  Рио-Гранде. Кроме  этого,   из-за    своего  прошлого  взаимодействия  с  народами  равнин  в  качестве  мексиканских   граждан,  теперь  они    стали  изолированным  меньшинством,  находящимся   под  чуждой  формой  правления.
С  мексиканским  управлением, выдворенным  из  Техаса,  и  при  дезорганизации  боеспособных  подразделений  на  северо-востоке  Мексики, отряды  налётчиков  команчей  и  кайова   переместили  свои приоритеты  с  востока  Чиуауа, -  уже  лишённого  большей  части   своего  животного  изобилия, - в   развивающиеся  города  и  ранчо низовья  Рио-Гранде.  До  поры  до  времени  эти  кампании  на  северо-востоке   проистекали  с  меньшими  мексиканскими  людскими  потерями,  чем  это  было  в  кампаниях  в  Чиуауа,  так  как   налётчики  усиленно  разоряли  региональные  стада  животного. Они   забрали только   в  Ларедо  более  одной  тысячи  лошадей  и  мулов, что  составило  одну  пятую  всех  лошадей, содержащихся   в  городе и окружающих  ранчо. Индейцы  сжигали  хижины  и   поля  между  реками  Нуэсес  и  Рио-Гранде,  заставляя  недавние  скотоводческие   хозяйства  организовываться  в  отступлении  на  юг  от  большой  реки. Налётчики  резали  животных,  так  как  у  них  не  было  совсем  никакого  интереса   в  их  передвижении  оттуда. Количество  овец  и  коз,  принадлежащих  семьям  Ларедо, упало   от  почти  шести  тысяч  голов  в  конце  1835  года  до   полутора  тысяч  к  1837.  Ровно  через  два  года  набеги  прекратились, и  при  таких  обстоятельствах  в  низовье  Рио-Гранде  возобновился  экономический  и  демографический  рост, непрерывно    продолжавшийся  в  1820-х  годах.    Тем  не  менее, изнурённые  атаками  вдоль  реки  мексиканские  официальные  власти даже  в  этом  усмотрели   настораживающую  тенденцию.   Команчи  и  их  союзники   начали  расширять  свои  рейды  дальше  на  юг, прощупывая  в  поиске  лучших  стад  внутренние  районы:  Тамаулипас, Новый  Леон  и  Коауилу. Индейцы   казались  готовыми  для  главного  расширения  их  рейдовой  территории,   и  губернатор  Нового  Леона  предупредил  военного  министра, что  каждый  день  приближает  регион  к  всеобщему   краху.  Но  ожидаемая  эскалация  не  происходила. Рейдерская   активность   постепенно  падала  с  конца  лета  1837  года  и  совсем  затухла  в  середине  1838-го, а  в  мае  1838-го пять  команчских  мужчин  даже  занялись  мирными  переговорами  с  властями  на  севере   Коауилы. Они   сказали, что  хотя  некоторые  их  люди  осуществляют  рейдерский  захват,  они  подписывают  договор, обещая  мир  взамен  на  торговые  привилегии.  Новый   Леон  понёс  тяжёлые  потери  в  особенно   неистовой кампании  следующей  зимы, но  индейцы  южных  равнин  в  1839  году   провели  только  две  масштабных  кампании   за  рекой, и  при  этом  ограничились  хорошо  знакомой  им  территорией   в  одном  штате.  Казалось,  что-то  сдерживает  налётчиков.   
Убой  врага  в  его  постелях: Обновлённый  кризис.
Северомексиканцы  вновь  извлекали  пользу  из   вражды  и  несчастий   в  Ла-Команчерии. На  востоке, тенева,  и  особенно  хоис,  погрузились  в  мрак  конфронтации  с    недавно  отделившейся  республикой  Техас. Во  время  техасского  восстания, команчи  и  их  союзники  воспользовались  случаем, чтобы  отомстить  предшествующим  англо-техасским  военным  действиям  и   перемолоть  в  пыль    очередное  поселенческое  незаконное  проникновение  в  их  охотничьи  земли.  Следующие  несколько  лет  были  отмечены  периодически  происходившими  рейдами  и  контррейдами, и при  этом осторожным  обсуждением  условий.  Хьюстон, - теперь  президент  Техаса, - отстаивал  курс  на  сосуществование  и  дипломатию  в   делах  с  индейцами. Команчи  проводили   множество  переговоров   с  представителями  Хьюстона  и  выражали  им свой   гнев   в  отношении   посягательства    на  восточные  окраины  Ла-Команчерии, но  президент  имел  мало  желания  или  способностей  для  того, чтобы   останавливать  это  перемещение. В  то  же  время,  торговцы  шауни   утверждали команчам, что  техасцы  предполагают   забрать  их  земли,  и  даже, что  Мексика, боровшаяся  с   техасским  восстанием, согласилась  с  решением  вокруг  передачи  прав   на  туземную  землю. С  подозрениями  и  напряжением  в  отношениях,  которые  установились  в  1838  году, осенняя  атака   техасских  рейнджеров  на  партию  команчей  привела  к  циклу  ответных  рейдов. Насилие  помогло  дискредитировать  мирные   полисы  Хьюстона  прямо  ко  времени  новых  выборов. С   конституционно  недопустимым   закреплением  президентства    на  очередной  срок, Хьюстон   пустил  свою  энергию  на  избрание  преемника. Однако после  невероятной  серии  несчастий (сначала  выдвиженец  Хьюстона совершает  самоубийство,  а  затем, в  спешке  подобранная  замена  непостижимо  тонет),  индейский  ненавистник  Мирабо  Ламар   восходит   на  президентство.  Ламар  отверг  соглашения  Хьюстона, заключённые  с  чероками   и  другими  индейскими  иммигрантами  на  востоке  Техаса,  и  изгнал  их  из  республики. На  западе он   включает   голодных  до  грабежа  рейнджеров  в  программу  проведения  активных  кампаний, предназначавшихся  для   устрашения  команчских  семей  и  изгнания  их  прочь  с  быстро  расширяющейся   линии  техасских  поселений.   
Ламар   полагался  во  многих  своих  победах  на  практичного  нового  союзника: Куэлгас  де  Кастро  и  его  липаны  пострадали  от   усиленного команчского  рейдерства  подобно  всем  остальным   жителям  низовий   Рио-Гранде.  В  конце  1837  года  они  переместились  дальше  на  юг  в  поисках  защиты  в  мексиканских  обществах, расположенных  глубоко  в  Новом  Леоне. Возможно,  из-за  того,  что липаны  направляли  в  1820-х годах налётчиков  команчей, местные  мексиканцы  вскоре  стали подозревать  новоявленных  гостей  и  изгнали  их  на  север. Тремя  месяцами  позже Кастро  подписывает  договор  о  мире, торговле и  дружбе с  республикой  Техас. В  начале  1839  года  разведчики  липан  находились  на  равнинах  в  поисках  бизона,  а  также  занимались  сбором  сведений о  семьях  команчей.  В  течение  зимы  1838-39  годов  лазутчики  липаны    обнаружили «место, где   располагаются   женщины  и  дети  враждебных  команчей».  В  январе  корреспондент  популярной  газеты “Telegraph and Texas  Register”  сообщал, что «воины    сейчас  отсутствуют  в  экскурсии», и  что  «вооружённый  отряд  техасцев, липан  и  тонкава   оснащён  с  той  целью, чтобы   с  выгодой  воспользоваться  удобным  случаем». Двумя  неделями  позже  этот  отряд  без  предупреждения  атакует  лагерь  команчей,  «отбрасывая   и  вспарывая  двери  вигвамов, прежде  чем  вытянуть  их  оттуда,  склонив  головами   вниз,  или   проводя  убой  врага  прямо  в  его  постелях». Техасско-индейское  подразделение  оценило, что   было  убито   от  восьмидесяти  до  ста  команчей, но  при  этом   немного  внимания  было  уделено   тому  факту, что  большинство     жертв  являлись  женщинами, детьми  и  стариками.
Военные  предводители  хоис, Потсанакуаип, Савья и  Пиа  Куса,  провели  умеренные  ответные  налёты   и  патрулировали  восточную  секцию  Ла-Команчерии,  противодействуя  техасским  враждебным  отрядам.  Но  было  очевидно, что  невозможно    сражаться  с  техасцами  и  мексиканцами  одновременно, и,   по  крайней  мере,   нерентабельно.  В  начале  1840  года  хоис  посылают  эмиссаров  в  Сан-Антонио. Их  представители  говорят  там, что  приведут   всех  своих  техасских  пленников, а  также  пришлют  переговорщиков  для  заключения  окончательного  мирного  договора. Как  только  эмиссары  отбыли, компетентные  техасские  лица  решают, что   по  прибытии  все  команчские  посредники  должны  быть   арестованы  и   затем   находиться  в  заключении, пока  все   пленные  техасцы  не  обретут  свободу.   Военный  министр  Ламара  настаивал, чтобы  в  дальнейшем  команчи   избегали  поселений,  отказывались  на  постоянной  основе  от  выдачи  дипломатических  даров  и  держались   в  стороне   от  инспекторов  или  поселенцев,  проникающих  на  территорию команчей  (которой, согласно  министру, просто не  существовало).
В  марте  известный  парайбо  Мугуара  привёл  в  Сан-Антонио на  переговоры  большую   группу  мужчин, женщини  детей. Среди   них  была  молодая  женщина  по  имени  Матильда   Локхарт,  захваченная два  года  назад, и  Мугуара   утверждал, что  больше  у  него  техасских  пленников  нет. Десятилетиями  позже, Майр  Маверик, пионер  и   хроникёр, заботившийся  о   Локхарт  в  Сан-Антонио, заявлял, что  молодая  женщина  была  избита  и  изуродована  её  поработителями: «Её  голова, руки  и  лицо  были  покрыты  ушибами  и  ранами,  и  её  нос  был  прожжен почти  до  кости. Ноздри  были  широко   вывернуты  и  лишены  плоти». Этот  шокирующий  образ  как-то  уж  подозрительно  отсутствует  в  других  отчётностях  первоисточников. Одно  из  двух,-  или  это не  Локхарт  прибыла в  таком  ужасном  виде, или   техасцам  она  была  не  нужна   как  причина  для  того, что  они  сейчас  собирались  сделать.  Пребывающий  в  уверенности, что  команчи   держат  и  других  техасцев  в  рабстве (настороженность  Локхарт  подкрепляло  это  мнение), командующий  офицер  по  имени  Хуг  Маклеод  просит  своего  переводчика  тейано  сказать   команчам, что  отныне  они  заключённые.  Переводчик  посмотрел  на  Маклеода, подошёл  к  выходу, открыл  дверь и,  переведя  его  сообщение,  спешно  выскочил  наружу. Через  мгновение  оглушающей  тишины,  команчский  мужчина  попытался  бежать,  и   разражается   бой. Люди  Маклеода  убили  35  команчей,  включая  самого  Мугуару,  и   взяли в  плен  27  других. Семеро  техасцев  тоже  были  убиты.  Резня  навлекла  проклятия  в  газетах  из  конца  в  конец  Соединенных  Штатов  и  однозначную  реакцию  воинов  команчей.  Через  несколько  месяцев  после  бойни, 500  обитателей  равнин  атаковали  город    Виктория  и  почти  уничтожили   соседнее  поселение  Линнвилл.  Но  затем  техасские  подразделения  перехватили  победоносную  партию  команчей   на  её  обратном  пути  на  север, убивая  при  этом, по  крайней  мере, десять  воинов. В  октябре  1840  года  разведчики  липан  вновь  ведут   крупное  техасское  подразделение   в  уже  другой  команчский  лагерь,  где   они  совместно   захватывают  в  плен  35  индейцев  и    безжалостно  убивают  более  140  других. Когда  шокированные  уцелевшие  жители  достигли   реки  Колорадо, то  многие  из  них  были  там застрелены  или утонули  при  переправе  на  другой  берег. Техасские  злоумышленники   имели  всего  двоих  раненых.
На  севере  и  западе, кайова,   кайова-апачи, ямпарика  и  котсотека  боролись  в  конце  1830- х  годов  с  их  собственными  кризисами  и  трагическими  ситуациями. Южные  шайены  и  арапахо, своровавшие   так  много  лошадей    в своих  нападениях  середины  этого  десятилетия, церемонились  с  ними  ещё  меньше, и,  возможно,  это   произошло  благодаря  вмешательству  третьей  стороны.  В  начале  1830-х  годов  оба  народа   были тесно  связаны    с  американским  торговым  предприятием «Бент, Сент  Врэйн  и Компания». Братья   Чарльз  и   Уильям  Бент  взрослели  в  Миссури и   потратили  молодость  на  западную  меховую  торговлю. Вместе  со  своим  миссурийским   товарищем   Серан  Сент  Врэйном  они  открыли  магазины  в  Санта-Фе  и  Таосе,  и  основали   внушительный   глинобитный  форт  в  современном  Колорадо, точно  на  север  от  международной  границы  по   реке  Арканзас. В  1830 году  Уильям  Бент  помог  двум  молодым  мужчинам  из  группы  предводителя    Жёлтого   Волка,  которые  сбежали  от  отряда  команчей, собиравшего    их  пытать  за  захват  лошадей. Южные  шайены  и  их  союзники  арапахо  становятся    для  Бентов  основными  туземными  клиентами, но  при  этом  братья  смотрели  также  и  на  юг. Они  знали, что  семьи  южных  равнин    производят   огромное  количество  выделанных  шкур,  и что  они  имеют   значительно  больший  доступ  к  лошадям  и  мулам, чем  кто-либо  ещё  на  центральных  равнинах. Летом  1835  года Уильям  отважился  на  поездку  в  южном  направлении  и  поторговал  с  более  чем  двумя  тысячами  команчей   на  Ред-Ривер. У  него  отчётливо  проявился    интерес  к завершению  конфликта,   который  происходил  между  шайенами  и  арапахо  с  одной  стороны  и  команчами  с  кайова  с  другой,  но  всё  же  нет  прямого  подтверждения  тому, что он  попытался   положить  начало  перемирию    в  части   торгового  предприятия   1835  года. Если  это  так, то  можно  объяснить  большие  команчские  кампании  в  те  годы, -кампании, которые в  определенный  сезон  на  многие  недели  забирали  так  много  мужчин   из  их  семей. В  любом  случае, в  середине  1830-х   произошло  временное  затишье  во  враждебных  действиях  между  народами  центральной  и  южной  равнин, а  летом  1837 года противостояние  получило  новую  эскалацию. Календарь  кайова   подтверждает   насилие  в  те  годы  и перемещение   фокуса  насилия  на  южные  равнины.   Подобно  тому, как  ключевые  события  нескольких  предшествующих  сезонов   брали  своё  начало  из  мексиканских  кампаний, мемуаристы  кайова посвятили  1837-39  годы  полностью  противнику  с  севера. Они  назвали  лето  1837-го  летом, «когда  были  вырезаны  шайены»  и  зиму  1837-38  зимой,  «когда  они  притащили  голову».  Лето  1838-го  было «летом, когда   шайены  атаковали  лагерь  на  Волчьей  реке», - атака, в  которой,  предположительно,  лакота-сиу  помогли  шайенам  и  арапахо  убить  сотни  мужчин, женщин  и  детей  кайова  и  команчей.  Зима  1838-39  годов  была  увековечена  уже  другой  легендарной  битвой  с  арапахо. В  то  время  как воины  южных  равнин  коллекционировали  знаменательные   победы  тех  лет, конфликты  вводили  их  семьи    в  состояние   тревоги  и  страха, и  для  мужчин  становилось  очень   рискованным  находиться  в  кампаниях  в  Мексике.
Два  других  фактора,   возможно,  посодействовали  затишью  в  рейдерстве  в  конце  1830-х. Во-первых, многие  мужчины,  горевшие  желанием  пограбить  в  прошлые   несколько  лет, теперь  нашли, что  они  имеют  так  много  лошадей  и  мулов, что  будут   выезжать  их  до  конца  десятилетия. Главный  торговый  рынок  сбыта  исчез, когда  вслед  за  смертью  Шото  в  1838  году были  закрыты  его  посты.  Семьям,  которым  не  удалось   продать  лишних  животных, теперь  нужно  было   тратить  потуги  на  заботу  о  них  и  делать  трудный  выбор   между просторным   походным  лагерем   больших, сравнительно  безопасных  групп,  и    постоянным  перемещением  и    пребыванию   в   небольших, более   уязвимых  ранчериях, уповая  при  этом  на  лучшее. Эта  дилемма  остро  воспринималась  зимой,  и   могло   приходить  на  ум, что  такое существование, или,  вернее, безнадёга, продлится   вечно  в  то  самое  время, когда  враги  разоряют   регион.
Во-вторых, календарь  кайова  зиму  1839-40  годов  изображает   в  виде  человека,  покрытого  с  головы  до  ног  сыпью, то  есть, этот  человек  страдал  от   чёрной  оспы. Привезённая  на  южные  равнины  торговцами  осейджами,  это   была  та  же  самая  эпидемия, которая  фактически  уничтожила  мандан. Поэтому, наверное,  сохранившиеся  источники, из-за   обстоятельств, сложившихся на  равнинах  в  самом  конце 1830-х  годов  и  в  начале  1840-х, мало чего   рассказывают  о  последствиях  этих  событий  в  Ла-Команчерии,  тем  не  менее, можно  справедливо  предположить, что   такая  трагедия  затрудняла  исполнение  краткосрочных   планов  насчет  проведения   кампаний.
 По  этим  вышеперечисленным    причинам, семьи  из   края  в  край  южных  равнин  испытывали  очевидный оборонный  кризис  в  конце  1830-х  годов. Хоис  и  тенева  пострадали  более  значительными  убытками  от    совместных  налётов   липан   и техасцев. Кайова, кайова-апачи, котсотека  и  ямпарика  лицом  к  лицу  встретились   с  чрезвычайно  агрессивной  угрозой, исходившей  с  центральных  равнин, и,   очевидно, чёрная  оспа  посетила  все  эти  общества.
Прежде  чем  их  военные  лидеры  смогли  бы   расширить  проведение  кампаний  в  Мексике,  команчи  и  их  союзники  должны  были  прийти  к  соглашению  с  их  другими, более  грозными  противниками. Кроме  этого, война  с  техасцами, с  шайенами  и   арапахо     лишила  команчей   и  их  союзников  немногих  преимуществ. Техасцы   располагались  слишком  близко, были  слишком  многочисленными  и  слишком  опасными  для  того, чтобы  атаковать  их  напрямую,  как  это  продемонстрировали  последствия  рейдов  на  Викторию  и  Линнвилл.  При  этом  скауты   и  воины  липан  выслеживали  и   помогали  атаковать  семьи  команчей   в  их  домашних   пространствах. Более  того, почти  всё  насилие  между  народами  центральной  и  южной  равнин  в  конце  1830-х годов совершалось  в  Ла-Команчерии.  Команчи  и  их  союзники  могли   пытаться  грабить  своего  северного  врага, но   риск  в    посылке  рейдерских  отрядов  на  север  был  просто  не  стоящим.  Намного  более  безопасным и  более  прибыльным   было  воровство  лошадей  и  мулов   в  Мексике.   В  начале  1840  года  индейцы  южных  равнин  обратились  к  изменению  региональной  динамики.
МЫ  ЖЕЛАЕМ  ИДТИ  И  ПРИВЕСТИ  БОЛЬШЕ  КРАСИВЫХ  ЮНОШЕЙ:  МИР  И  ВОЙНА  В  1840.
 Перелом  происходит  в  1840году,когда   команчи  и  кайова  заключают  мир  с  их  грозными  врагами - шайенами  и  арапахо. Устные  традиции  противоречат  в  том, кто  же   первым  проявил  инициативу  в  отношении  заключения  мирного   договора,  но  бесспорно  то, что  народы  южных  равнин  имели  в  этом  более  очевидный  интерес. Договор   прекращает  длительный  период  насилия, избавляет  семьи  по  обеим  сторонам  Арканзаса  как  от  страданий, так  и  от  неопределённости, и  даёт  начало  насыщенным  коммерческим  отношениям. Также  и  эпидемия  могла  помочь   достижению  мира. В   какой-то  мере   семьи  равнин   лишались  близких  от  болезни,  но  при  этом они  находили  себя  более  уязвимыми  от  действий  врагов. Как  и   катастрофическая  эпидемия   чёрной  оспы  1780-81  годов, которая,  кажется,  придала  полномочий  сторонникам  союза  с  Новой  Испанией,  эпидемия  1839  года  привела  к  пересмотру  политического  курса  и  к  большому  желанию   прийти  к  соглашению  с  опасными   недругами. Бывшие  соперники  чествовали  друг  друга  в  колоссальном  церемониале   вблизи  реки  Арканзас. Шайены  и  арапахо   одаривали  новых   союзников   ружьями, боеприпасами,  бусами, ситцем  и  медными  чайниками. Кайова  и  команчи   дарили – ну   что  же  кроме? – лошади.   В  качестве  «малосущественного», - мужчины  и  женщины  шайен и  арапахо  получили  по  четыре, пять и  шесть  лошадей, - каждому. Так  много  животных  перешло  из  рук  в  руки, что  получателям  не  хватало  верёвок, чтобы  отвести  их  всех домой.  Пожалуй  и  в  самом  деле  на  южных  равнинах имелся  изрядный  излишек  лошадей. После  предоставления  подарков  и  заботы  о  более  официальных  аспектах  церемонии,  участники  её   задействовались  в  большом  торговом  собрании, которое  предполагало  партнёрство, сохранившееся  и  в   резервационную    эпоху.
Шайены  и  арапахо  потеряли  много  мужчин  в  своих  рейдах  в  Ла-Команчерию,  и,   несомненно,  многие  из  них  хотели  остановить   кровопролитие.  В  любом случае,  их  энтузиазм   в   деле  заключения  мира  находил  менее выгодным  преуспевать  в  потерях, чем  в   экономической  переориентации  в  отношении   коммерческого  преследования  бизона. Бенты  обеспечили    шайенов  и  арапахо  почти  неисчерпаемым  рынком  шкур  и  одежды.  На  протяжении  1830-х  и  1840-х  годов  обе  группы  всё  больше  и  больше   времени   посвящали  охоте  и  выделке  шкур  для  продажи. Война  с  команчами  и  кайова  делала  охоту  в  регионе  между  реками  Платт  и  Арканзас   рискованной  в  течение   ряда  лет, и   поэтому  этот  регион  стал  своеобразной  буферной  зоной, где  зверь процветал. Мир  предоставил  шайенам  и  арапахо  безопасный  охотничий  доступ   к  этому  процветанию. Имея  скудный  исходный  материал    относительно   детализации   Большого   Мира  1840  года (историки  даже  не  знают, в  каком  месяце  это  произошло), учёные    полагают, что   посредники  южных  равнин  были    мотивированы, в  первую  очередь,  бедствиями,  которые  обрушились  на  них  со  стороны  техасцев  и  иммигрантских  племён.  К  такому  толкованию  событий  подталкивает  тот  факт, что  кайова, кайова-апачи, котсотека  и  ямпарика  в  тесной  увязке  с  шайенами  и  арапахо  теперь  совсем   мало   испытывали  боязни  из-за  этих  восточных  угроз. Кроме  этого, с  одним  возможным, но  маловероятным  исключением, можно  утверждать, что  они  теперь  почти  не   смотрели   в  восточном  направлении, и  всё  это   благодаря  Большому  Миру.
 Все  свое  внимание  они  приковали  к  югу.  Вскоре  после   завершения  церемониала  на  Арканзасе,  деятельность  воинов  Южных  равнин  резко  возросла к  югу  от  Рио-Гранде. Первая  кампания получила  направление  вниз  в  начале  1840 года, когда  она  пересекла   реку  возле  города  Гереро   в  Тамаулипасе  и  в  течение  двух  или  трёх  недель  мародёрствовала  в  ранчо  и  асьендах   из  края  в  край  восточного  Нового  Леона. Другая  кампания пересекла  реку  в  начале  октября,  пронеслась   через  северную  Коауилу  и  обрушилась  в  дикой  атаке  на  восточную  границу  Нового   Леона, а  затем, перед  тем,  как  ретироваться,  переместилась в  центр   штата,  к  самой  окраине   его    столицы – города     Монтеррей. В  декабре  и  январе  команчи  проследовали  через  всю  Коауилу  на  север  Сакатекаса  и  Сан-Луис-Потоси, в  то  же  время,  другая, отделившаяся  от  них  группа,  поражала  цели  в  Новом   Леоне. В  феврале  налётчики  возвратились  в  Новый  Леон,  и  в   том  же  месяце,  зарегистрированные  восемьсот  команчей   и    кайова  провели  кампанию  в  Чиуауа  и  Дуранго. Такое  драматическое  расширение  рейдовой  деятельности  было   невозможно  без  улучшенной  защиты, и  Большой  Мир   давал тысячам  мужчинам  на  южных  равнинах  двойную   привилегию, - возобновление  крупномасштабных, глубоких  налётов, и  новый  выгодный  рынок  сбыта  украденных  лошадей  и  мулов.  Другими  словами,  первоочередное  беспокойство   мотивировало команчей   и  кайова   на  поиск  мира  с  их  соперниками  с  центральных  равнин, однако  это  беспокойство  больше  удовлетворяло  требованиям  в  делах  с  Мексикой, чем  с  Техасом  или  восточными  индейцами. 
Не ясно  то, как  много  мужчин  хоис  участвовало  в  кампаниях  1840-го  и  1841  годов, принимая  во  внимание  их  постоянные  столкновения  с  техасцами  Ламара. Если  бы  не   это, то  чувство  безопасности   ещё  быстрей  бы  оптимизировалось. В  1841 году Сэм  Хьюстон  добивается   второго  срока  полномочий  в  качестве  президента  Техаса  и  останавливает  санкционированные  государством  совместные   рейды  липан  и  рейнджеров. По  вполне  понятным  причинам,  лидеры  хоис   питали  ярко  выраженное  зло  в  отношении  техасцев,  и  они  отвергли  первые  просьбы  Хьюстона   о  мирных  переговорах. Между  тем, в  конце  1841 года  угроза  потенциального  нападения  из  Техаса  заметно  уменьшилась. Даже  более  того, Ла-Команчерия  в  целом  стала  более  безопасной, чем в  прошлом  десятилетии.  Мужчины   имели небывалую   свободу  в  том, чтобы  покидать  свои  семьи   для  проведения  затяжных  рейдовых  кампаний  и  пользоваться  широкими  возможностями   для  грабежа  новых  территорий. По  мере  того, как  эти  кампании  углублялись  в  ранее  неизведанные  области, команчи  и  кайова  всё  более   изумлялись  обнаруженным  ими  изобилием  животного. Например, после  набега  в  Сакатекас  в  1842  году,  бежавший  мексиканский  пленник  говорил, что  эти  индейцы  никогда  до  этого  не  заходили  так  далеко  на  юг, и  что  один  воин  сказал: «Мы   желаем  пойти  и  привести  больше  красивых  юношей  и  возвратимся  сюда  из-за  множества  лошадей  в  этом  месте».  Они, конечно,  это  сделали. С  1840-го  по  1847-й  годы  команчи  и  кайова   направили   в  два  раза  больше  многочисленных  кампаний, чем  в  предшествующие  восемь  лет.   Пока  мексиканцы  совсем  немногое  могли   предложить  команчам, чтобы  убедить   их  изменить  свои  методы  действий  и   восстановить  мир.   
Символ  кайова  для  зимы  1840-41  годов: колчан, изготовленный из   шкуры  бизона.  Помещённый  в  контекст,  этот  простой  рисунок  является  красноречивой  меткой, указывающей  на  изменение  взаимосвязей  между  равнинными  индейцами  и  мексиканцами  в  промежутке  от  1830   года  до  1840-го.
К  1830 году  мексиканская  пограничная  оборона  значительно  ослабла, и  правительство  Мексики  немногое  имело  для  того,  чтобы  предложить  команчам  и  их  союзникам  в  части  дипломатических  даров  и  военной  поддержки. Тем  не  менее,  мир  с  трудом, но  ковылял  на  всём  протяжении  границы, благодаря  известным команчским  лидерам,  работавшим   на  сдерживание  молодых   мужчин  и   проводившим  переговоры  с  мексиканскими  официальными  властями.  Теперь   мир   становился  зависимым  от  широкомасштабной  торговли  индейцев  равнин  с  мексиканскими  гражданами,  и  особенно  от  тех  её  отраслей,   которые  сглаживали  противоречия  с  другими  индейцами, проживавшими  в  зоне  деятельности   мужчин  команчей  и  кайова. Выдающийся  прорыв  1834  года  в  отношениях  с  осейджами  и  восточными  индейцами  создавал  и  укреплял  альтернативные  рынки, и,  в  тоже  время, высвобождал  сотни  воинов  для  их  участия  в  набегах  в  Мексике. Восстание  1836  года  свело  к  нулю  любого  рода  надежды  на  то, что  Мексика  сможет  использовать  Техас  в  качестве  своей  дипломатической  и  военной   опорной  точки  в  деле  преобразования своего  альянса  с  команчами.  Наконец, мир  с  шайенами  и  арапахо, а  также  более   поэтапный  и  осторожный с  техасцами, открыл  новые  рынки  и  привёл  к   небывалой  до  этих  пор  безопасности  на  южных  равнинах,  и  это  означало,  что  теперь больше, чем  когда-либо,  мужчины  южных  равнин  свободны  для  того, чтобы   ехать  верхом  в  южном  направлении  в  Мексику для  проведения своих  продолжительных  кампаний.
Конечно, команчи, кайова  и  кайова-апачи имели   набор  разных  мотивов  в  отношении  достижения  мира  с  индейцами  и  техасцами    в  этот  период, но    поскольку  эти  мотивы  были  сильно  модифицированы  из- за  событий самого  конца  1830-х  годов  и  начала 1840-х,  не  все  в  Ла-Команчерии  в  том  или  ином  случае  поддерживали  мирные  соглашения. Альянсы  в  этот  период  можно  рассматривать также в  части  ясно  выраженной  попытки   воздействия  туземных  народов  из  края  в  край  Великих   Равнин  на  постепенное  продвижение  устойчивого  партнёрства,  предваряющего  демографические,  экологические и  экономические   изменения. Кроме  этого, переговоры,  которые  вели  к  миру,  представляли  собой совокупность  неоднозначных  и  случайных  событий, и   можно  достаточно  легко  предположить  для  себя  и  иные  результаты.  И  всё  же, притом  что  источники  событий  не   дают  нам  право  ответственно  судить  о   региональной  линии  поведения, сосредоточие  событийности  за  рекой даёт  понять, что  Мексика  сыграла   важнейшую  роль  в  геополитических  выборах  (решениях)  того  периода. Несомненно, лидеры  южных  равнин предполагали  те  пути,  в  которых  безопасность  и  расширение  рынков  должны   были  способствовать  и  стимулировать рейдовые  кампании  в  Мексику. Как  же  ещё  объяснить  ту  скорость,  с  которой  так  много   индейских  лидеров  извлекло  выгоду  из  геополитических  изменений, направляя    своих  мужчин   за   Рио-Гранде, или  выделяя   год  от  года  огромные  ресурсы  на   исполнение    этого рискованного,  усложнённого  и  трудоёмкого  проекта?  К  1840  году  война  с  Мексикой  становится   ключевым  фактором  экономической  и  политической  жизни  южных  равнин.
Последствия  этих  изменений  можно завуалировано  рассмотреть  на  фоне   колчана  из   бизоньей  шкуры.  В  1840-х  годах  молодые  воины  кайова предпочитали  колчаны  из  мягкой  мексиканской  промышленной    кожи  или   шкуры  пантеры, а  не  из  шкуры  бизона, которую использовали  только  пожилые  мужчины.  Условное  обозначение, - «зимняя  военная  экспедиция   колчанов   из  бизоньей  шкуры», - увековечивает  кампанию, состоявшую  из  более   пожилых  мужчин,  направившихся   в  южном  направлении  в  Мексику. По   сложившейся  издавна  традиции, более   пожилые  мужчины  команчей  и  кайова  предоставляли  собой   минимум  защитных  порядков, оставаясь   позади   в  качестве  стражи  для  женщин, детей  и  табунов.  Но  изменения  прошедших  шести  лет  привели  к   подобной  свободе  перемещений, и  к  такому   энтузиазму по   ведению   боевых  действий, что  даже   пожилые  воины  примыкали  к  кампаниям,  направляясь  к  разбросанным  ранчо  и  асьендам  южнее  Рио-Гранде,  неся   при  этом   тяжесть  их  грубых, устаревших  колчанов,  изготовленных  из  шкуры  бизона.  Они  отъезжали,  чтобы  присоединяться  к  своим  сыновьям  и  племянникам  в  серии  кампаний,  выделявших  окончательное  завершение  переходного  периода,  возникшего  в  начале   1830-х годов.  Команчи  и  их  союзники  наконец-то  отвергают  невыгодный  мир  с  Мексикой  и  принимают  стратегию  агрессивных  военных  действий.  Война  должна  была  оживить  их  экономику  и  превратить  южные  равнины  в  перегруженный  грабежом  базар.

ГРАБЕЖ  И  СОВЛАДЕЛЬЦЫ.
 12  сентября 1843  года  Хуан  Антонио  де  Олакиреджи  писал  в  сообщении  Хуану   Мелендесу, что  несколько  команчей   атаковали   Ранчо-де-Торреон  в  Дуранго. Индейцы  тяжело  ранили  пастуха  и  взяли  в  плен  его  жену,  но  всё  же  напуганная  женщина  вскоре  бежала  от  своих  поработителей  и  возвратилась  домой «очень  надломленная  возмущением» (изнасилованием). Прежде   чем  покинуть   окрестность, которую  они грабили,  команчи  забрали  восемь  лошадей  из  соседней  Эстансии-де-Сальгадо. Олакиреджи  не  имел  никакого  понятия  о  том, что  случилось  с  этими  животными,  и  это  его  письмо  является  единственным   письменным  упоминанием  эпизода.  Это    большое  упущение, ведь   такие  повествования предлагают  вниманию  мимолётный    взгляд  на   совокупность  и   обширность  интересов,  помогавших   гнать  команчей  вперёд  в  Мексику.  Если  бы мы могли  в   реальности  проследить  за  миграциями  этих  восьми  лошадей, то  смогли  бы  увидеть  примерно  вот  это:  налётчиками  являлись  ямпарика, включая  человека  мексиканского  происхождения, кто   был  захвачен  ещё  юнцом  и  вырос  у ямпарика. Они  были  сопровождены  в  Чиуауа  одним  свободным   мексиканским   жителем  Сан-Карлоса. Первое  разделение  добычи  произошло,  когда   мексиканец  из  Сан-Карлоса уехал  и  забрал   одну  из  лошадей  в  качестве  вознаграждения  за  корыстное  препровождение  комачского  отряда   в  Торреон.  Сан-Карлос  был  известен  за  свои  связи  с  индейскими  налётчиками,  поэтому  этот  человек  полагал, что   без  риска  доставит  лошадь  в   изолированную   асьенду, куда-нибудь подальше  на  юг, где управляющий   купит  животное,   не  задавая  лишних  вопросов.  Через  три  года  апачи-чирикауа  атаковали   асьенду   и  вторично  украли  лошадь. Животное  провело  оставшуюся  часть  своей  жизни  с  апачским  семейством  там, где  сейчас  юг   Нью-Мексико.
Тем  временем, отряд  ямпарика   гнал  семь  оставшихся  животных  вдоль  хорошо  знакомой   системы    следа (сходящиеся и  расходящиеся  тропы  по  направлению  к  Мексике-прим. пер.)  к  переправе  возле  Биг-Бенд  на  Рио-Гранде. Во  время  отдыха  в   неровностях  страны  между  рекой  Пекос  и  области  Биг-Бенд,   они  были  окликнуты  кучкой  хоис, возвращавшихся   вдоль  той  же  системы  следа  из  Коауилы. Ямпарика  согласились  обменять  трёх  из  семи  остававшихся  лошадей  на  двух   мексиканских  девушек, - сестёр, которых  хоис  захватили  возле  Патос. Хоис  погнали  этих   животных  в  свою  ранчерию,  расположенную  в  верховьях  реки  Бразос  в  Техасе. Впоследствии  этим  трём  животным  выпали   довольно    разные   участи.  Одно  старое  и  ослабленное  существо  было  отдано  пожилой  женщине, которая  использовала   его  в  качестве  вьючной  лошади  на  протяжении  трёх  сезонов,  прежде  чем  оно  скончалось.  Второе  животное  присоединилось  к  табуну  одного  из  старших  налётчиков. В  конце  концов,  он  отдаёт  его  своему  бедному  племяннику, кто   использует  лошадь  в  части   выкупа  за невесту, -  молодой  женщины  хоис,  с  которой  он  пожелал  вступить  в  брак. Отец  этой  девушки  держал  животное  в  течение  года,  а  затем  обменял   его  на  нож, некоторое  количество  одежды  и   кусок  украшенной  узором  ткани  в техасской  фактории  на  реке  Бразос.   Там  лошадь  была  приобретена  маклером, и  уже  он, в  свою  очередь,   переместил  её  в  город  Остин  и  продал  только  что  прибывшему  фермеру  из  Алабамы,  кто   собирался  использовать   животное  в   расчистке  земельного  участка  в  его  новом  владении  и  в  транспортировке  зерновых   на  реализацию.  Лошадь  оставалась  с  фермером  до  самой  своей  кончины. Третье  животное  было   самым  сильным  из  трио, и  владелец    продал  его   мужчине  племени  делаваров   за  некоторый   объём  пороха, несколько  брусков  свинца, немного  табака,  шесть ярдов  красной  ленты  и  большой  медный  чайник.  Делавар  погнал  лошадь  на  восток  и  продал  её  другому   дельцу  делавару, кто, в  свою  очередь,   сопроводил  её  на  север  и  продал  семье  чероки  в  сегодняшней  Оклахоме. Эта  семья  содержала  лошадь, пока   она  не  умерла  в  суровую  зиму.
Первоначальная  группа  налётчиков  ямпарика  возвратилась  с  четырьмя  животными  на  местожительство  своей  группы, - туда, где  сейчас  северо-восток  Нью-Мексико.  Одно  из  них  оставалось  всю  свою  жизнь  с  этой  группой, став  любимой  верховой  лошадью   одной  из  жён  налётчиков.  Ещё  одна   находилась  в  общем  местном  табуне  в  течение  двух  лет, пока  не  была  отдана  амбициозному  молодому  человеку, пожелавшему  участвовать  в  рейде, но  при  этом  не  имеющего   своей  лошади. Он  отъехал  в Тамаулипас,  где  вслед  за  успешной  атакой  на  ранчо  в  окрестностях  Матамароса  ему  пришлось   убегать  от    мексиканской  милиции.  Ранчеро  средних  лет   выстрелил  и  убил  молодого  человека, забрал  лошадь  от  уже бездыханного  тела  юноши  и  стёр  старое  клеймо  Дуранго,- выжигая  его  порохом, тем  самым, предъявляя  на  неё  свои  права. Скотовод  содержал  лошадь  на  протяжении  шести  месяцев,  а  затем  отдал  её  соседу,  чтобы  погасить  давнишний  долг.  Животное  оставалось  с  этим  последним  владельцем  всю  оставшуюся  жизнь.
Два  оставшихся  животных  ямпарика  продали  шайену, кто  содержал  их  в  течение  года. В  конце  этого  срока  шайен  повстречался  с  отрядом  оглала-сиу, который   обменял   ему   британскую  винтовку  и  несколько  ножей на  одну  из  двух  лошадей.  Владелец  оглала   сохранял  лошадь  в  течение  нескольких   лет, а  затем, в  начале  1849 года,  продал  её  торговцу в  форте  Ларами.  Вскоре лошадь  была  приобретена шахтёрами,  следовавшими  по   Орегонскому  тракту   к  золотоносным  участкам  в  Калифорнии.  Старая  лошадь  сломала  ногу  где-нибудь  в  современном  Айдахо.  Претендующий  на  её  владение  шахтёр  выстрелил  в  животное,  и  ввиду почти  исчерпанного запаса  продовольствия,  пустил  её  на  пропитание  в  пути  следования.
Мужчина  шайен,  имевший   одну  из  двух  лошадей,  полученную  от  ямпарика, летом  1845  года  продал  её   Уильяму  Бенту в  форте  братьев  Бентов   на  реке  Арканзас.  Бент, в  свою  очередь,  передал  животное  своему  деловому  партнёру  в   Сент-Луисе  на   Миссури,  где  оно  находилось,  пока  в  июле  1846-го   не  было  приобретено  армией  США  в   совокупности  с  ещё  несколькими  сотнями  других  лошадей (и  намного  большего  числа  мулов).  Младший  офицер  ехал  на  лошади  во  время завоевания   Новой  Мексики  и  Чиуауа.  Где-то  между  Паррас  и  Буэна-Виста  лошадь   заболела,  и  молодой  офицер  оставил  её  у  местного  скотовода, кто  счастливо  распознал  первоначальное  клеймо   Дуранго  и   обдуманно  возвратил  её  законному  владельцу. В  итоге  скотовод  решает  сохранить   лошадь, и  животное   почти  год  находилось  в  его  владении, прежде  чем  налётчики  команчи  зимой  1848  года  снова  его  не  украли. Преследуемые    мексиканской  милицией, команчи  безжалостно   гнали  захваченных  животных,  и  большинство   этих  хорошо  попутешествовавших  лошадей  умерло  от  жажды  и  изнеможения  в  десяти  милях  южнее  Рио-Гранде.
Кажется  невероятным,  что  восемь  мексиканских  лошадей,  захваченных  в  Ла-Эстансия-де-Сальгадо,  могли  продолжать  идти  в  поводу  в  столь  увлекательных  существованиях. Тем  не  менее,  эта  воображаемая  история  предлагает   очень  реальные  сложности  в   коммерческих  переплетениях,  которые  помогали   заправлять  топливом  команчские  рейды  в  Мексику.  Лошади  из  Дуранго  в  отдельно  взятом  случае пропутешествовали  тысячи  миль  и  переходили  из  рук  в  руки  много  раз  за  это  время, но и  другие   животные   тоже подвергались   этой  участи.  Лошади, мулы  и  пленники,  которых  команчи  и  их  союзники   захватывали в   северной  Мексике,  способствовали  формированию  обширной  сети  рынков.  Однажды  попав   внутрь  этой  сети,  животные и  люди   распространялись   через  всю  Ла-Команчерию  на  центральную  и  северную  равнины, и  даже  в   Канаду; в  англо-американский  Техас, Миссури  и  по  югу  США; в    Новую  Мексику, на  современный  запад  Аризоны,  в  бассейн  реки  Колорадо, и    в  каких-то  случаях  возвращались  опять  на  север  Мексики.  Животные  и  люди  подвергались  трансформации  в  этих   разъездах.  Из-за  интересов  их  временных  владельцев,  рынки   преобразовывали  лошадей  в  престиж  и  почтительное  отношение,  или  в  наличные  деньги,  или  в  право  собственности  на  землю,  или  в  одежду,  шерстяные  одеяла,  медные  пуговицы  и  табак.  Мулы  перелицовывались  в  порох  и  свинец,  просушенное  зерно, куртки, зеркала, ножи и  серебряные  монеты. Пленники  становились  уздечками, хлебом, прочными  котелками и  винтовками, или  жёнами,  дочерями, сыновьями,  рабами  и  воинами. Разнообразие  таких   трансформаций  свидетельствует   о   многообразном  переплетении  участвующих. В  то  же  время, эта  сеть, - динамичная, прибыльная  и   широко  распространённая, - являлась  не   единственным  рынком  с   понятной  комбинацией   полезности  и  значимости. Пожалуй,  это  представляло   собой  комплекс  реакций  и  человеческих  взаимоотношений,   которые  воедино  связывали  совсем  разные   хозяйственные  культуры  и  системы  ценностей, не  навязывая  при  этом   какого-либо набора  инструкций,  полных  смыслового  содержания.  Животные  и  мексиканские  пленники  имели    разное  значение  и  полезность,  и   имели различные  материальные  величины  среди  кайова, чиуауанцев, хоис, кайова-апачи,  шайен, оглала, техасцев, ямпарика,  осейджей, миссурийцев, тенева, криков, котсотека,  делаваров, арапахо,  «команчерос» и  других  энергичных  людей  в  коммерческой  сети. Несколько  команчей, атаковавших  в  сентябре   1843  года  Ранчо-де-Торреон, лелеяли, безусловно,  особые  собственные  амбиции. Поэтому  атака  эта  должна  истолковываться  как  проявление в  значительной  мере  напыщенных, разнообразных  материальных  интересов, вовлекавших  десяток  другой   людей  в  насилие, утраты  и  печаль,  причинявшие   страдания  северомексиканцам  на  протяжении  1830-х  и  1840-х годов.  Чтобы  понять, как   материальная  составляющая  рейдовых  кампаний   нанесла   так  много  ущерба  мексиканскому  северу,  необходимо  рассмотреть  как   экономическую  ситуацию  на  южных  равнинах,  так  и   состояние  конъюнктуры,  пересекавшейся  с   рынками,  или,   другими  словами:   что  могло   делать  налётчиков   жадными  до пленников, мулов, лошадей, и  фактически  до  всего,   чего  они  не пожелали  бы.   
ЕГО  ВЫГОДА  НА  РИО-ГРАНДЕ: КОМАНЧИ  И ПЛЕННИКИ. 
Прямые  материальные  стимулы,  которые  управляли  команчами  в  их  набегах   в  северную  Мексику,  можно  разделить  на  три  категории  в  порядке  возрастания их  важности:  разнообразный  грабёж, пленники,  животные.  Разнообразный  грабёж  часто  недооценивается  в   обсуждениях  вторжений, и  в  силу  своей  многообразности  редко  когда   получал  подробное  описание  и  не  сразу  вовлекался  в  обширную   торговую  сеть,  как  это  было  с  пленниками,  и  особенно  с  животными.  Набег  обеспечивал  индейцев  южных  равнин  многими  вещами,  которые  они  приобретали   когда-то   мирно  в  местах  подобных  Сан-Антонио.  В  1836  году,  например,  команчи  атаковали  группу  дорожных  путешественников,  направляющихся  на  север  из  несостоявшегося  поселения  возле  Рио-Гранде,  убивая  большинство  мужчин  и  беря  в  плен  некоторое  количество  женщин  и  детей.  Сара  Энн  Хорн,  одна  из  захваченных  в  плен,  позже  вспоминала, что  налётчики  стащили   всю  одежду  с  мёртвых  мужчин  и  даже  сорвали  с  принадлежащих  обозу  фургонов,  ящиков и   дорожных  сундуков  все  металлические  части,  которые  можно  было  использовать  подобно  тому,  как  они  использовали  обручи  для   бочек  из  Сан-Антонио: в изготовлении   наконечников  для  своих  стрел  и  пик. Долли   Уэбстер, - другая  выкупленная  позже  пленница, - вспоминала, что  после  того, как  команчи  сокрушили   партию,  в  которой  она  находилась, они   стали  хватать  разнообразные   интересующие   их  предметы, включая  зеркала: «наши  зеркала - наиболее  ценное  имущество, имевшееся  у  нас  - были  разбиты  на  мелкие  части и  поделены  среди  них». Индейцы,  грабившие   дома  в  городах  и  ранчо,   возможно, искали   съестные  припасы    среди  остального  имущества, включая   зерно  и  другие  хлебные  злаки, а  также  сахар, который  по-прежнему  было  тяжело  приобретать   где-либо  ещё.  Всякий  раз,  когда   им  предоставлялась  такая  возможность, налётчики  собирали  оружие  и  боеприпасы, а  иногда  забирали  газеты  и  книги, чтобы  начинять  ими  свои  щиты. В  более  чем  одном  случае, они  унесли  большое  количество  серебряных  монет.  Подобно  всему  остальному, текстиль  также  входил  в   основные  статьи  команчского  грабежа, вырванного  у  мексиканцев. Налётчики  беспрепятственно   увозили  одежду  и  ткани  всякий  раз, когда  получали  доступ  к   мексиканским   домам. Индейцы,  взявшие  в  плен  Хорн, заставили  её  перешить   льняные  полотна  и  платья,  захваченные  в  мексиканском  жилище. Уэбстер  вспоминала, что налётчики по  возвращении  из  Мексики  привозили   шелка, одежды, ситцы  и  большое  количество  дорогих  ювелирных  украшений.  В  одном  из   дерзких  налётов  в  1840  году, происходившем  в  Новом Леоне,  мексиканская  женщина   видела, как  команчи  покидали  ограбленные  дома,  унося - среди прочих  вещей - подушки, шёлковые туники, блузки, жакеты, простыни, крашеную  шерсть, рубашки, тиснённые  коленкором (вышитые  мозаичным  рисунком) туники  и  покрывала. 
 Кроме  этого,  команчи  в  течение  1830-х  и  1840-х  годов  получили   несколько  сот  мексиканских  пленников, и  вообще,  много  других   нелицеприятных  вещей  могло  обрушиться  на  мексиканцев,  как  только  их  поработители    перемещали  их  через  Рио-Гранде.  Как  один  из  вариантов: пленники  становились  товаром. Иногда  команчи  приводили  пленников  в  мексиканские  города  вдоль  Рио-Гранде,  чтобы  попытаться  выудить  привлекательный  выкуп. Братья  Бент  часто  приобретали   мексиканских  пленников  у  команчей   и  кайова,  и  те  были  должны  отдавать  долг,   ухаживая  за  животными,  выполняя  текущие  работы  и   оказывая  поддержку  в  торговле  в  форте. Торговцы  команчеро  постоянно  делали  попытки   получить  мексиканцев   у  индейцев  равнин; американские  и  мексиканские  постоянные  жители  востока    Новой  Мексики  тоже  пытались  выкупать  и  отнимать  силой  белых  пленников   у  индейцев.  Мексиканский  мужчина    приобрёл  Сару  Энн  Хорн  возле  Сан-Мигель-дель-Вадо  за  лошадь, четыре  изящных   узды,  два  одеяла, две  подзорные  трубы, два  ножа, немного  табака, много  пороха  и  пуль. Восточные  рынки  были  ещё  более  важными  точками  этой  торговли. После  того, как  команчи  и  их  союзники  уничтожили  форт  Паркер  в  Техасе  и  захватили  там  нескольких   женщин  и  детей, Джеймс  Паркер  потратил  годы  на  поиски  своей  семьи. Он  покрыл  сотни  миль,  сопровождая  слухи  и  газетные  сообщения  о  детях,  проданных  команчами   торговцам  из   восточных  индейцев  или  индейцев  прерий, таких, например,  как  осейджи,  и затем выкупленных  властями   или  частными  гражданами   в  западных  пограничных  городах  Соединенных  Штатов.  Странствия  Паркера  охватили   лишь  одну  часть  периметра  Ла-Команчерии, но  уже при  этом  он  начал    осознавать    масштаб  торговой  сети,   вовлечённой  в  команчское  рейдерство.
Команчи  и  другие  получали  значительный  доход  от  этой  торговли.   Например,  Бёрнет  купил  у  команчей   четырёх   мексиканских  пленника  в  среднем  по  200  долларов  товаром  за  каждого.  В  1842 году  генерал  Захари  Тейлор  в  форте  Смит,  Арканзас, издал   положение,  предлагавшее   200   долларов  за  любого   белого  ребёнка,  приобретённого  у  команчей.  В  1844  году  постоянные  американские  жители  округа  Джаспер, Миссури,  отдали  туземным   посредникам  сотню  долларов  и  лошадь  за  мексиканскую  девочку,  а   в  следующем  году один  делавар  заплатил  парайбо  команчей   300  долларов  за  техасского  мальчика  по  имени  Гиллис  Дойл.  Англо-техасские  торговцы  на   границах   Ла-Команчерии  приобретали  мексиканских  мальчиков, казавшихся   небесполезными,  или   тех,  кому   удавалось   привести  убедительные  доводы  в  том, что  члены  их  семей вознаградят  их   доброту. Мексиканский  мальчик  из  Пресидио-де-Рио-Гранде    подобным  образом  избежал  команчей. Когда  его  братья  узнали, что  он  выкуплен, они  совершили  поездку  в  Техас «для  возврата  ста  двадцати  долларов  выкупа   добросердечному  торговцу», которые   тот, по  его  словам, выплатил, чтобы  они  смогли   доставить   мальчика  обратно  домой.  Не  подвергается  сомнению  то, что жалость  служила  поводом  некоторых  таких  сделок. Однако,  независимо  от  того, через манипуляции предполагаемой   стоимостью  имущества,  выплаченной  индейцам, или  же   через  прямой обман,  но  бизнес  спасения стал  очень  прибыльным  занятием.
Несмотря  на  то, что  команчи  продавали  многих  своих  пленников, кажется,   большинство из  них   оставались  в   Ла-Команчерии  на  всю  жизнь.  Основные  материальные  дивиденды  от  захвата  пленника  проистекали  от  его  вспомогательного  труда, привнесённого  им  в  хозяйства  равнин  и   участие  в  структурном   формировании   этого  труда. Поработителям    почти  всегда  требовались  мальчики, стерегущие  лошадей  и  мулов. Большинство  мальчиков  с  севера  Мексики  имели  предшествующий  опыт  обращения  с  животными, и  даже  в  юном  возрасте  их  способности  могли  иметь  особенную  ценность  на  равнинах.  Мальчики  пытались  оберегать   животных   от  дальних  переходов, чтобы   видеть, что  те  получают  достаточно  подножного  корма, и  чтобы   обеспечивать   сохранность  от  посягательств  воров. Один  наблюдатель  оценил,  что  каждый  такой  мальчик  нёс  ответственность  за  приблизительно  150  животных. Такая  изнурительная  работа  становилась  зимой  еще  более   тяжелой.  Сын  Сары  Энн  Хорн  замёрз,  охраняя  команчский  табун. Кроме  этого,  молодые  мексиканские  мужчины    работали  как  объездчики  и  дрессировщики  лошадей  и  мулов.  Два  молодых  мексиканца, которых  техасский  торговец   приобрёл   у  команчей, превосходили  любого  другого  человека  в   организации  дрессировки, принадлежавших   ему  мулов.  Команчи  обычно  убивали  мужчин,  которых  они  захватывали,  но   изредка   оставляли  жизнь   маленьким  мальчикам,  достаточно   взрослым   для  того, чтобы  приобретать  иные  особенные  способности, например,  изготовление  сёдел  или  их  ремонт.  Мексиканские  мальчики,  выросшие  среди  команчей,  часто  претендовали после  известных  мужчин  на  то, чтобы  жениться  на  таких  же  невысокого  статуса  женщинах.  Судя  по  сообщениям,   мексиканцы  при  таких  обстоятельствах  становились  идеальными  мужьями, так  как  обычно   они обладали  небольшим  изобилием  или   общественным  положением, допускавшим   их  к  чему-либо, и,  следовательно,   полагались  на  послушное  повиновение  своим  свёкрам, содействуя  им  в  содержании  их  табунов  и  в  расширении  их  интересов.
Захваченные  женщины  выполняли  весьма  разносторонние   задания. Они  напрягались  в  ряде   повседневных  работ, включая  собирание  древесины (дрова, шесты) доставка  воды, готовка, забота  о  детях, починка  одежды, сбор   дикорастущего  продовольствия  и  лекарственных  трав, а  также  разборка, упаковка, перемещение  и   повторная  сборка  лагеря. Наиболее   существенным   был  их  вклад  в   разделку  и  обработку  бизона  и  других  животных  ради  мяса  и  шкур.  Новомексиканцы,  техано  и  мексиканцы  низовья  Рио-Гранде  никогда  не  отказывались  от  обмена  выделанных  команчами   шкур. Даже   в  то  время,  когда  такие  сделки  становились  затруднёнными  из-за  войны,  новое  партнёрство   на  востоке  и  севере  углубляло  связи  между  индейцами  южных  равнин  и  прожорливым  международным  рынком   содранных  шкур.  В  то  время  как  рыночный  спрос   на  бобровые   меха  в  начале  1830-х  годов  уменьшился,  потребность  и  цены  на  шкуры   бизона  и  одежду   из  них  значительно  увеличилась,  достигнув  своего  пика  в  начале  1840-х,  Форт  Бента  стал  эпицентром   этой  торговли   на  южных  и  центральных   равнинах,  а  команчерос, техасцы  и  торговцы  из  восточных  индейцев также  претендовали  на  шкуры  и   облачения  из  них.
Требовалось  потрясающее   трудолюбие, чтобы  изготовить  такого  рода  шкуры  в  изобилии.  Женщины  команчей   и  кайова  имели, конечно,  много  другой  работы,  кроме    выделки  содранных  шкур. Преуспевающие  участники  в  торговле  шкурами по  этой  причине  напрягали  сразу  нескольких    женских  родственников, чтобы  сообща   завершать  повседневные  работы  и   посвящать  большую  часть  своего  времени   на   обработку  шкур.  Кооперация  окупала  дивиденды.  Среди черноногих,  например,  восемь  женщин,  совместно  работающих,  способны  были  обработать   почти   вдвое  больше  шкур, чем  восемь  женщин,  работающих  поодиночке.  Из-за высокой  смертности  в   боевых  действиях  и  набегах, женщины  численно  превосходили  мужчин   в   локальных  группах команчей   и  кайова. Так  как  налётчики  почти   никогда  не  приводили  мексиканских  мужчин  в  Ла-Команчерию, женщины, пленённые  рейдерским  захватом,  способствовали,  вероятно,  такому  дисбалансу.  Иные  известные  команчские  мужчины  имели  до  десяти  жён, или  даже  больше.  Женские  мексиканские  пленники  по  этой  причине  наделялись  особозначимой  работой  в  том   небольшом   временном  отрезке, когда  команчи  располагали   дополнительными  рынками  сбыта   женского  труда.  Существует  также   подтверждение  тому, что  по  целому  ряду  причин  у  команчей   была необыкновенно  низкая  рождаемость  в  перерасчёте  на  душу  населения, и  жёны  мексиканки,  становившиеся  мамами,  способствовали,  тем  самым,  восстановлению  популяции  на  южных  равнинах.
Эти  мальчики   и  девочки,  а  также  женщины,  долго  и  усердно  трудились   на  своих  поработителей, которые   в  других  обстоятельствах  содержали  бы их  как  крепостных  невольников. Более  взрослые  мужские  пленники, противившиеся  ассимиляции, были, как  правило, ущемлены  в  быту. Многие   мужские  пленники  со  временем  бежали   и  продолжали   своё  существование  в  мексиканских  ранчо,  городах  и  поселках.  Однако   опасностей  при  этом  было  множество. Бывший   техасский  пленник  команчей   вспоминал, что  два  двенадцатилетних  мексиканских  мальчика, бежавших  от  своих  команчских  поработителей,  «были  пойманы, доставлены  назад  в  расположение  лагеря, и  затем   находились  в  подвешенном  состоянии,  пока  чуть  не  окоченели». Принимая  во  внимание  опасность  побега  и  последующие  наказания  за  это,  не  удивительно, что  наблюдатели   в  девятнадцатом   веке  часто  находили  молодых  пленников  смирившимися  и  даже  довольными  жизнью  с  команчами.   Один  из  них писал:  «Даже  прирождённый  пионер,  захваченный  в  плен  и   проведший  несколько  лет  жизни  с  туземцами, больше  не  будет  озабочен  цивилизацией, как  только  он  заимеет  вкус  к  жизни  в  глуши».  Со  временем  большинство  пленников  вливались  в  семью, имея  при  этом    низкий    родственный   статус,  разделяя   права  и  обязанности  рядового  члена  общества  команчей.  Мексиканские  женщины  становились  жёнами; дети  становились  сыновьями  и  дочерями, братьями  и  сёстрами,  и  со  временем  мужьями  и  жёнами  с  их  собственными  признанными  полномочиями. Таким  образом,  пленник   предоставлял  усиление  не  только команчской  экономике,  но и  обществу    в  целом. Именно   как  члены  семей,  а  не  очень  непритязательные  рабочие, пленники  без  принуждения  вносили  колоссальный  вклад  в  посредничество  между  команчским  и  англо-американским  с  мексиканскими  мирами.  Также  они    играли  ощутимую  роль   в  боевых  действия  команчей в  Мексике.  Например, грамотные  пленники  переводили  перехваченную  документацию  и  газеты,  информировавшие   о  текущих  делах  и  перемещениях  войск. По   истечении   нескольких  лет  мужские  пленники    могли  сами  заниматься  набегами  в   северную  Мексику.  В   1844  году, например, в  низовье  Рио-Гранде команчи  захватили  Сабаса  Родригеса.   На тот  момент  он   ещё  был  подростком. Молодой  человек  провёл  три  года,  охраняя  лошадей  и  мулов, прежде  чем  был  допущен  к  участию  в  незначительных  налётах  против  американцев  и  других  индейцев.  Через  два  года  он   приступил  к  самостоятельным  набегам  против  бывших  земляков  южнее  реки. Прописной  истиной среди  наблюдателей  на  южных  равнинах  являлось   то, что   налётчики  команчи,  подобные  Родригесу,  были  более  безжалостны  в  отношении  других  мексиканцев, чем  сами  их  поработители. Джозия    Грэг  писал:  «Пленники   являются    наиболее  страшными  дикарями. Соединив  мексиканскую  утончённость  с   бесчеловечностью  индейцев,  они  время  от  времени  становятся  проводниками   в  своё  родное  пограничье   и   подстрекают   к  ужасному  произволу».  Феномен  превращения  команчских  пленников   являлся  причиной  ряда  поразительных  зрелищ.  Во  время  плена  среди  команчей,  Долли   Уэбстер  повстречала  синеглазого  белокурого  мальчика  по  имени  Лион,  который,  предположительно,  был  захвачен   какое-то  время  назад  в  техасском  пограничье.  По мнению   Уэбстер,  Лион  уже  стал  «почти  дикарём»,  и  она   с  раздражением  отметила, что  он  шпионил  за  другими  пленниками  в  лагере для  своих  поработителей. Приезжий  немецкий  гость  Техаса   встретил   Лиона  в  Ла-Команчерии  восемью  или  девятью  годами  позже,  в  1847  году.  Восьмилетний  мексиканский  мальчик   сидел  верхом  за  Лионом  на  его  лошади:  «полуголодный  и  дрожащий  на  холодном  северном  ветру  из-за  его  убогого  одеяния».  Немец  спросил  о  ребёнке,  и  команч  Лион  ответил  спокойно: «Я  поймал  его  на  Рио-Гранде».  Это  было  сказано  таким  тоном, что,  как  будто,  он  говорил   о   каком-то  животном.

 С ЦЕЛЬЮ  ПОЖЕРТВОВАТЬ  ЭТО ДРУГИМ: БОГАТСТВО  В  ЛОШАДЯХ.
Лошади  и  мулы   представляли   собой  менее  значительные  трудности,  чем  пленники, и,  вместе  с  тем, эти  животные  являлись  наиболее   важными  вещами  для    рейдовой  экономики.  Между  1830  и  1846  годами   команчи  и  их  союзники  награбили  десятки  тысяч  лошадей  и  мулов  в  северных  мексиканских  ранчо  и  асьендах,  и  общее  их  количество  в  табунах   на  этот  период  превышало  сто  тысяч  голов.  Однако  реальное   число  лошадей  и  мулов,  которое  налётчики  перегнали  к   реке, было намного   выше.  При  этом  команчи  не  брезговали  и   воровством    небольшого   количества   животных:  молодая  или  старая,  слабая  или  сильная,  - каждая  лошадь  или  мул, способные передвигаться,  уводились  прочь.  Более   слабые  животные   порой  поглощались  прямо  в  лагере  налетчиков. Немаловажно  то,  что  ставка  на    грабительский  образ  жизни  была  удобной  и  легкоподвижной,  но  недолговечной.  Изведённые  мексиканскими  преследователями,  команчи   в  силу  необходимости  безжалостно  гнали  вперёд  сотни  или  тысячи  захваченных  животных,  часто  загоняя  их  до  смерти  во  время   такого   состязания  в  беге  повсюду  на  севере  Мексики. Табуны  сокращались   через непреднамеренное  утопление,  парализующий  тепловой  удар  и  переедание  после  продолжительной  голодовки,  так  что  лишь  половину  животных, добиравшихся  живыми  до  Ла-Команчерии,  налётчики  равнин  собирали  в  одном  месте. 
 Эти  выжившие  животные  становились   ключевыми   продуктами  в  расчётливой  экономике  южных  равнин.   Чтобы   понять, что  же  случалось  с  украденными  животными  после  того,  как  они  стряхивали  воду  со  своих   покровов  на  северном  берегу  Рио-Гранде,  мы  сначала  должны   более  тщательно  рассмотреть  эту  расчётливую  экономику  и  её  различие  с  международной  рыночной  экономикой,  с  которой  она  пересекалась.  Лошади  являлись  необходимым  условием  для  охоты  и   набега,  что  позволяло  мужчинам  кормить  свои  семьи,  наращивать  состояние  (богатство)  и  собственную  честь. Лошади  также  становились  стандартным   вознаграждением  для    глав  семейств,  обязательной  щедростью, когда  женские  родственники  выходили  замуж.  Если  главе  семейства  не  хватало  лошадей,  то  молодой  человек  неизбежно  оказывался  снаружи  большинства  фундаментальных  аспектов   общественной  и  экономической  жизни  равнин.   Эти  необходимые  правила  неравномерно  были  распределены  в  пределах  обществ  команчей   и  кайова.  В  качестве  побудительного  мотива   молодому  человеку  служило  то,  что   люди  на  равнинах   нуждались,   по  крайне  мере,,  в  шести  лошадях  на  душу  населения, чтобы  вести  в  полной  мере  кочевой, конный  образ  жизни, и  необходимо  было  до  двенадцати  лошадей  каждому  взрослому  члену  общины  для  обретения  комфорта  и  безопасности.  Наиболее  авторитетные  семьи  команчей   и  кайова  имели  такое  изобилие, - владея   некоторым  количеством  лошадей  и  мулов, которых  они  использовали  как  вьючных  животных, ещё  несколькими для   верховой  транспортировки, а  также   держали  в  резерве  группу  отборных  сильных  лошадей  для  охоты  и  набега.    Но много  молодых  мужчин  из  бедных  семей  не  имели   в  достатке  животных  для  того,  чтобы  в  полной  мере  удовлетворять  такие  разносторонние  потребности.  Некоторые   из  них   вовсе  не  обладали  собственностью.  Кайова,  в  отличие  от  команчей,   придерживались  чётких  социальных  различий,  а  также  возможности  поэтапно  подниматься  от  более  низких   до  более  высоких  общественных  ступеней, зависевших   в   значительной  мере  от  размера  семейного   изобилия  в  животных.  Мужчины   достигали  членства  в  самой  изысканной  общественной  категории – онгоп - независимо  существуя  в  изобилии,  великодушии,  щедрости, величавости  и  милосердии. Прежде  всего, этот возвышающий  ранг  требовал  удивительного  совершенства  в  войне: например, находиться  первым  во  внезапном  ударе  по  врагу; атаковать  или  вступать  в  контакт  с  противником,  когда  другие  бежали;  возвращать  убитых  или  раненых  товарищей, прежде  чем  отступить; и  мчаться  вдоль  рядов  противника.  Молодые  мужчины, чьи  отцы  принадлежали   рангу  онгоп,  неизбежно   пользовались  доступом  к  лошадям  видных  семей  кайова, и  временами  в  их  табуне  находилось  до  нескольких  сот  лошадей,  в  основном  необъезженных  и  зарезервированных  для  будущего  использования.  Поэтому  дети  элиты  имели  средства  для  того,  чтобы  ходить  в  рейды,  и  немаловажно, что  это  позволяло   им  сосредотачиваться  на  приобретении  военной  славы,  а  не  на   воровстве  дополнительных  животных.  Амбициозные  мужчины  более  низких  рангов  часто  должны  были   заимствовать  лошадей  у  богатых  родственников,  и  как  только они  оказывались  на  враждебной  территории,  лошади  становились  приоритетом  над   военными  делами. Кроме  этого,  они  зачастую  должны  были   делиться  своими  военными  трофеями  с  их  патронами  сразу  по  возвращению  в  лагерь. Итак,  материальное  богатство  являлось  одной   из  граней  комплексной  системы  в  оценке    социальной  значимости, и лошади   предоставляли  возможность  сравнительно   состоятельным  членам  общества достигнуть  не  материального  отличия.
Такая   нужда  в  лошадях  для  каждой  семьи  кайова  и  команчей,  и  для человека  низкого  ранга  в  особенности,  организовывало  мужчин,  владевших   большими   табунами,  на  получение  того, что  ценилось  больше  всего: общественный   престиж  и  политическое  могущество. Следовательно, даже  накопление  лошадей  и  мулов  являлось  скорее не  материальным  накоплением, а  свободным  перераспределением  животных  и  других  товаров  в  качестве  даров,  что   надёжно  способствовало  повышению  общественного  престижа,   и   вслед  за  этим  и политической  мощи,  к  чему  стремился  каждый  амбициозный  человек  на  равнинах.  Согласно общепринятому  обычаю, такие  подарки  требовали ответного  действия  не  через   сходную  с  этим  оплату,  а  через  бесконечное   почтительное   отношение, уважение, эпизодическое  услужение  и  политическое  повиновение.  Дарение   вырабатывало  сплочённость, и   тот, кто  дарил,  имел  могущество  или  власть  в  навязывании   таких  рамок  взаимоотношений,  в  которых  и   оттачивалась эта  сплочённость. По  этой  причине  великодушие  или  щедрость  являлись необходимым  условием    для  приобретения  политической  мощи  в  Ла-Команчерии.  Амбициозным  мужчинам  необходимо  было  накапливать  животных,  однако  ещё  больше   они  нуждались  в  накоплении  последователей, прежде  всего  через  долги, обусловленные  дарами. В  итоге, при  подобных  экономических  величинах,  успешные  предприниматели  извлекали   чистую  прибыль  от   поддержки  разных  людей: зависимых  родственников, покупателей  и  невольников. Одним  из  отличительных  признаков  такой  экономики  от  рыночной  экономики   было  то,  что  богатый  оставался  богатым,  освобождаясь  от  своей  собственности.   Посторонние  люди   диву  давались от  таких   величин.  Один  впечатлительный  наблюдатель  команчей  девятнадцатого   века  заметил,  придя  в  рассеянное  замешательство, что «та   щедрость,  с  которой  они  избавляются  от  своего  имущества , заставляет  думать, что  они  приобретают  своё  состояние  лишь с  целью  раздачи  этого  другим».  По  всем  равнинам, бесконечное  соперничество  ради  приобретения  престижа  и  последователей приводило   к  бросающемуся  в  глаза  воздействию  на  окружающих  через  дарение  и  в  ряде  сопутствующих  факторов. При  помощи такой   очень  явной   расчётливости,  животные,  через  способ,  озвученный  выше,  передавались  нижестоящим  по  рангу или  бедным  семьям,  и  те  впоследствии  становились   зависимыми  доверенными  лицами дарителя. Места   сбора выдачи  даров  являлись  в  высшей  степени  утончёнными,  занимавшими  промежуточное  положение  культурными  традициями. Например, как  только  воин  возвращался  из  успешного  набега,  молодые  женщины  зачастую  приходили   к его  палатке, танцуя  и   воспевая  его  триумф,  а   также   прося  об  участии   в  дележе  его  военной  добычи. Команч  почитал  такой  публичный  визит  за  честь,  и  гордым  воинам   или  их  отцам  представлялся  удобный  случай  для  раздачи  лошадей  и  мулов,  и,  возможно,   другого  имущества,   выбранного   танцовщицами.  Перераспределив  ворованных  лошадей  среди  молодых  женщин, обычно  имевших  и  немного  других  возможностей  для  приобретения  животных,  выдающиеся  мужчины   тоже  применяли  так  называемый   танец  вымогания, как  удобный  случай  для  того, чтобы  приумножить   свою   общественную  значимость  и  число  персональных  последователей.  Смертельные  случаи   в  семьях    предоставляли  другие  возможности   для  яркого  выражения  великодушия  и  повторного  подтверждения   преданности  доверителей.  Когда  близкий  родственник  богатого  команча   умирал,  плакальщик  вопил  и   оплакивал,  причудливо   выставляя  напоказ  свои  чувства  и излишне  подчёркивая  печаль.  Только  через  распределение  даров  родственник  мог заглушить  этого  общественного  плакальщика.  Общественный  траур  был   другим  средством  возвеличивания: если  покойный  являлся  воином,  убитым  в  кампании, то  человек,  участвовавший   в  переносе   тела   к  месту  захоронения,  тоже  получал  хорошие  дары.  Затем,  захваченные  в  Мексике  различными  методами лошади спешили  рысью  в  другие  семьи  в  Ла-Команчерии,  и  отпечатки  их  копыт  складывали  нисходящую  общественную  схему  патронажа   и  обязательств, свидетельствовавших    в  пользу  политической  выгоды  рейдерства. Война,  и  особенно  такая  прибыльная  война,  подобная  той, что  велась  против  мексиканских  ранчеро  и    асендадос, предоставляла  нижестоящим  по  рангу  возможности    для   экономического  и  общественного   продвижения, что  просто-напросто  было  невозможно  в   мирное  время.  В  этом  отношении  о   хоис  сохранилось  больше  подробностей, чем  о  других  команчских  делениях,  благодаря  их   столкновениям  в  те  годы  с  техасцами.  С  таким  числом  известных  мужчин,  убитых  в  1840  году  во  время   бойни   в  Доме  Совета  в  Сан-Антонио,  возвышающиеся  лидеры  хоис   получили  возможность    для  выделения  самих  себя.  После  1840  года  на  сцену  выходит  группа   воинов, вполне   пригодная   для  того,  чтобы   через  рейдерство  в  Мексику  послужить  признаком   возвышения  определённых  личностей,  но    лишь  двое  из  них  возникают  в   сколь-нибудь    детальных  отличительных  признаках  (то  есть,  приобретают  ярко  выраженную известность-прим. пер.) - Пиа  Куса  (Санта  Анна-Сантана)  и  Потсанакуаип (Горб  Бизона-прим. пер.).
Фактически  нет  никаких  записей  о  жизни  Пиа  Куса  ( Широкие  Леггины)  перед  1840  годом, хотя  он,  несомненно, и  скалил  в  насмешке  свои  зубы  в  конфликтах  с  другими  туземными  народами  в  1820-х  годах   и  в   начале  1830-х.  Мексиканцы, техасцы  и   прибывающие  американцы  узнавали  его  как  Санта  Анну.  Вероятно, это  второе  своё  имя  он  получил   уже  в  зрелости, возможно,  из-за  того, что   он  или  его  люди  рассчитывали  через  это  вселить  страх  в  техасцев. После  бойни  в  Доме  Советов,  он   становится  ключевым  лидером  сопротивления  против   Техаса   времен  правления   Ламара.  Немногие  из  хоис  могли  соперничать  с  Пиа  Кусой   в  примитивной  ненависти  к  техасцам,  и  он  долго   оставался  ожесточённым  хранителем  её,  в  то  время  как более старые  лидеры  пытались   восстановить  мир  в  течение  второго  президентского  срока  Хьюстона. Однако  команчи  переписали  начисто  договор  с  Техасом,  и  несколько  их  военных  лидеров   получили  значительную  честь, изобилие  или  престиж  от  этого  упорного соперничества.  Как  и  многие  его  современники,  Пиа Куса  заработал  свою  репутацию  в  кампаниях  против  мексиканцев.  Он  направлял   десятки  экспедиций  вдоль  и  поперёк  всего   северо-востока  и,  возможно,  в  Чиуауа,  и  имя  «Санта  Анна» стало   хорошо  известным  и  внушающим  немалый  благоговейный  страх  жителям  низовья  Рио-Гранде.  Джордж  Уилкинс  Кендалл,  соавтор  влиятельный  новоорлеанской   “Picayune”, повстречал  Пиа  Кусу  в  1846  году  и   описал   потом  его,  как «высокого, величественно   выглядевшего человека,  весившего  больше  двухсот  фунтов, и с  лицом, выражающим  его  добрый  нрав  и  покладистый  характер, хотя   говорят, что  он  один  из  самых  свирепых  и  наиболее   безжалостных  воинов».  Немецкий   визитёр  в  Техас охарактеризовал  его,   буквально, как  «мощно  сложенного  человека  с  доброжелательным  и   весёлым  выражением  лица».
 Наиболее  известным  налётчиком, возникшим  из  кампаний  1830-х  и  1840-х  годов,  был  человек  по  имени Потсанакуаип   («самец  бизона», обычно  отзывавшийся  на  Горб  Бизона). Кажется, что  Потсанакуаип   был  намного  младше  Пиа  Кусы, вероятно, ему  было немного  за  двадцать  во  время  Техасского  восстания. Он   пользовался  репутацией   храброго  и  благоразумного  руководителя  ещё  до  того,  как  команчи  начали  высылать   огромные  кампании   за реку.  Потсанакуаип  выделил  самого  себя  во  множестве  этих  набегов,  организовал   некоторое  количество  своих  собственных,  и  после  бойни  в  Доме  Совета  быстро  возник  как  наиболее  влиятельный  военный  лидер.  Потсанакуаип  заработал  также  доверие  и  уважение  более  старых  команчей,   и  говорили,  что  он  является   «большим  любимчиком»  выдающегося  парайбо  хоис  Пахауико. Как  и  Пиа  Куса,  он  с  самого  начала  противился  миру  с  техасцами.  Когда  же  Потсанакуаип,  наконец,  согласился  посетить  переговоры,    он   предстал  красноречивым  оратором  и  пронзительным  защитником   территориальных  прав  команчей. Его  репутация  и  его  знание  северной  Мексики  помогали  ему  организовывать  сотни  мужчин  для  его  кампаний  и злоупотреблений    за  рекой, и  вполне   обоснованно  при  этом  попадать   время  от  времени  в техасские   и  американские  газеты.  Авторы,  повстречавшие  Потсанакуаипа,  описывали  образец  индейской  мужественности.  Немецкий  путешественник  охарактеризовал  его  как  «подлинное,  естественное   олицетворение  североамериканского  индейца». В  отличие  от  своих  товарищей, он  не  носил  евро-американские  ткани  и   заседал  в  совете  обнажённый  выше  талии,  со  шкурой  бизона,  обёрнутой  вокруг  его  бёдер. Он   носил  жёлтые  медные  кольца   в  обхвате  кистей  своих  рук,  цепочки  вокруг  шеи, имел  длинные   чёрные   волосы,  свисающие  вниз, и  «сидел там  с  важным  выражением (почти безразличный к  европейцам) североамериканского  дикаря».  Художник  Иоханн  Микс  Стэнли  сопровождал  делегацию  США  на  южные  равнины  в  1844  году, и  он  нарисовал  портрет  Потсанакуаипа, однако  эта  работа  была  уничтожена  вместе  с  другими  199  картинами  Стэнли  в  Смитсоновском  пожаре  1865  года.
Пиа  Куса  и  Потсанакуаип,  вероятно,  сделали  намного  больше   каких-либо  других  личностей  для  того, чтобы  придать  очертания  Войне  Тысячи  Пустынь. Эти  мужчины, и  их  менее   общеизвестные   эквиваленты  из   хоис,  котсотека, тенева,  ямпарика,  кайова  и апачи- кайова, очевидно,  обладали привилегированным  доступом  к  животным, пленниками  грабежу,  - то  есть,  ко  всему  тому,  что  они  распределяли  среди  родственников  и  зависимых  доверителей  по  возвращению  из  Мексики.  До  этого военные  лидеры  должны  были  наблюдать  за   дележом   награбленного  добра  среди  рядовых  участников  кампании. В   результате  лидеры  обычно   заканчивали  приятное  событие  незначительной  раздачей. То, что  остатки  богатой  добычи   оказывались   мизерными, могло  навести  на  мысль, что  он   снова  будет  неудачен  в  приобретении  в  следующий  раз, и  что  его   удаль   потускнела.  Лидеры  рейдовых  кампаний   «отдавали  доли»  раненым  мужчинам,  находившимся  под  их  руководством.  Раздача   добычи  тем  мужчинам,  которые  содействовали  её  захвату,  не   порождала  такие  же  разновидности  политических  обязательств,  как  это  было  при  раздаче  подарков   бедным  семьям,  но  военные  лидеры   совершенствовали  свою  репутацию  вновь  и  вновь  при  помощи  либерального  дележа   военных  трофеев.  Если  размер  военных  отрядов   соответствовал  престижу  человека,  возглавлявшего   кампанию,  то  множество  крупных  военных  партий,  направлявшихся  на  юг  от  Рио-Гранде  в  1830-х  и  1840-х, являлись  свидетельством  его политической  карьеры, выковывавшейся  как  раз  во  время  войны  против  Мексики.
 Парайбо  хоис  постарше, такие,  например, как  Мугуара,  Пахауико и  Мопечукопе,  кажется,    не  были  включены  в   походы  за  реку  в  1830-х  и  1840-х,  тем  не  менее, они  тоже пожинали существенные  политические   дивиденды  из   этих  набегов.  Старшие  лидеры  являлись  крайне  важными  фигурами  в  рейдовой  экономике, так  как  обычно  они  обсуждали   условия  сделки  и  представляли  информацию  о  посторонних  лицах. В  отличие  от  биржевой  торговой  сделки, обмен  в  границах    подарочной  экономики (основанной  на  раздаче  даров-прим. пер.)  на  равнинах , не  являлся  структурированным  соперничеством  между  покупателями  перед  производителем.  Торговцы  в  деревнях  команчей   не   могли  сбивать  друг   у  друга  цены,  например,   при  помощи  определённого количества  мулов  или  лошадей, которых  они  должны  были  отдать  в  торговый  набор  (включить  в  сделку - прим.пер.). Вместо  этого,  торговцы  сначала   вели  обсуждение  с  авторитетными  жителями,  упрочивали  или  восстанавливали  дружбу,  или  даже   воображаемое  родство,   а  затем   договаривались  с  парайбо   насчёт   установления  цены   за  шкуры, лошадей или  мулов. Разнообразие  торгового  набора  предусматривало  детальное  упорядочивание    взятых  за  основу  доступных  ресурсов,  а  также   для  разработки  взаимосвязей,  а  затем  торговец   угощался  у  парайбо.  Как  только  торговля   начиналась, каждый  в  деревне - в  той  или  иной  мере  - приступал  к  согласованию  цены. Такое   промежуточное  положение давало  лидерам   доступ  к  особо  престижному   дарению  и,  что  более  важно, к  абсолютной  политической   власти, которая  являлась    последней  мишенью   имущественного   изобилия.  Короче  говоря,  материальное  извлечение  пользы  из   растущего  рейдерства  в  Мексику  помогало  туземным  лидерам  на  равнинах   увеличивать  свою  репутацию  и   число   собственных  приверженцев, и  то  же  самое  позволяло  команчам  и  кайова  восстанавливать   своё    господствующее  положение  на  равнинах   в  региональной  торговле, которое   рухнуло  в  1820-х  и  в  начале  1830-х  годов. На   протяжении  восемнадцатого  и  в  начале  девятнадцатого   веков  команчи  на  окраинах  Ла-Команчерии  с  выгодой  использовали  своё  привилегированное  рыночное  положение  на  южных  равнинах  над   их  многочисленными  торговыми  партнёрами.
Семьи  команчей  на  востоке  обладали  доступом  к  французским, британским  и  американским  торговцам  из  Луизианы. Также  они  поддерживали  близкие  коммерческие  связи  с   различными  деревнями  вичита,  которые   снабжали  их  необходимыми  продовольственными  товарами и  действовали  как  посредники  между  команчами  и  доверенными  лицами   евро-американских  рынков   восточнее  Миссисипи.  Семьи  на  севере  и  западе  Ла-Команчерии    проворачивали   множество  дел  с   новомексиканскими   торговцами   и  городами,  особенно  после  приобретения испанского  мира  1780-х  годов.  Но  важней  было  то,что  команчи  в этом  регионе  взаимодействовали  с   большим  разнообразием  туземных  народов,  приходивших  посезонно   торговать  с  ними  в  верховья    реки  Арканзас. Мир  с  кайова  и  апачи-кайова  связал  команчей с  манданами  и  хидатса   верхнего  Миссури,  с  британскими  торговцами,  а   с начала  девятнадцатого   века  представители   не  так  давно  прибывших   шайенов  и арапахо тоже  принимали  мирное  участие  в  торговле  команчей. 
Такое  разнообразие  коммерческих   связей  пошло  на  резкий  спад  в  1820-х  и  1830-х  годах,  и  поблагодарить  за  это  в  основном надо   было  постоянно  растущее    насилие  в  регионе.  Кроме  этого, вичиты   понесли  серьёзные  потери  населения  от  болезней  и  военных  действий   в  конце  18  и  в  начале  19  веков,  и лишились  своего   выгодного    положения,  а  команчи   потеряли  крайне  необходимый  торговый  рынок  сбыта. Тем  не  менее,  точно  так  же,  как   мир  и   прочные  торговые  отношения  с  Мексикой  явились  следствием  войны  и   закрытия  рынков  с  другими  обществами,  после  1834  года  война  с  Мексикой  явилась   как  следствием,  так  и  причиной   заключения  мира  и  расширения  торговых  связей  между  команчами  и  их  прежними  противниками.  С  середины   1830-х  годов  команчи  приступили  к  восстановлению   разноплановой  коммерческой  сети   вне  южных  равнин, основанной  по  большей  части  на  грабеже,  вырванном  из  Мексики. Рейдеры  южных  равнин   стремились  выйти  на  разнообразные  внешние  торговые  рынки  сбыта.  К  1840  году  они  уже   с  выгодой  пользовались  коммерческими  связями  с  контрабандистами  и  торговыми  компаниями  из  Соединенных  Штатов  и   республики  Техас;  с   рядом  туземных  народов  и   отдельными  туземными   дельцами;  с  новомексиканскими  городами, странствующими  людьми  из  пуэбло  и  команчерос,  и  даже  с  северомексиканцами  ниже  по  реке.  Создавшееся   впечатление  благоприятной  обстановки  прозвонило  подобно  колоколу  и  призвало  амбициозных  мужчин  из  всех  этих  обществ   на  южные  равнины.
РАЗНООБРАЗНЫЕ  УКРАШЕНИЯ: АНГЛО-АМЕРИКАНСКИЕ  ТОРГОВЦЫ. 
 В   отличие  от  других   людей, активно  действовавших   на  южных  равнинах,  англо-американские торговцы  легко  прослеживаются   по  письменным  упоминаниям. С  началом  коммерции  вдоль  Следа   Санта-Фе  в  начале  1820-х годов, некоторые   торговцы,  и  среди  них  Джозия  Грэг,  вовлеклись  в  попутную  торговлю  вдоль  пути  с  индейцами  равнин. Однако  по  всей  длине  маршрута  это   лишь  изредка  было  похоже  на  некое   развлечение. Американцы,  стремившиеся   к  налаживанию  торговли  с  команчами,  имели    немало  подходящего  товара  для  совершения  сделок  в  Техасе. Неустрашимые   коммерсанты  перемещали  из  Луизианы  с  конца  восемнадцатого   века  товар  для  обмена  на  лошадей  и  мулов  команчей,  однако  в  1820-х  они находят,  что  рынок  южных  равнин  стал  затруднителен  для   совместной  с   команчами  деятельности. Ввиду по  праву  подозрительных   мексиканских  властей, находившихся   всегда  начеку,  и  посреди растущих  противоречий  между  индейцами  южных  равнин  и  их   туземными  соседями,  англо-американские  дельцы  осуществляли  свою  деятельность  без  лишней  огласки,  обычно  в   сопровождении  незначительной  свитыи  с  крайней  осторожностью.  Также  они  вынуждены  были   увязывать  собственные  конъюнктурные   расчёты  с   бытовавшими  реалиями  дарительного  принципа  экономики. Кроме  того,   чтобы торговля   приносила  выгоду  обеим  включённым  сторонам,  иностранные   торговцы   должны  были  начинать  взаимоотношения  с  выдачи  даров  местным  лидерам.  Дары   обладали  способностью  условного   устранения  социального  неравенства,  которое,  в  противном  случае, порождало в   отношениях  настороженность  или  даже  враждебность. Этот  бизнес   был  смертельно  опасен.  Торговцы,  которые   запутывались  в   установленных  общепринятых  правилах, одарялись  взамен   преодолением  препятствий  и  возможностью  скорее  превратиться  во  врагов, чем  в  друзей.  Берландье   отмечал, что  в 1820-х  годах «торговцы Соединенных  Штатов  захватили  преимущество  в  стимулировании  команчей».  Мексиканская  враждебность  взорвала  рынки   сбыта  на  южных  равнинах  в  1820-х,  бизнес  подвергся  выхолаживанию  благодаря   визиту  Берландье  в  Техас,  а  также  из-за    того,  что    индейцы  убили  некоторое  количество  англо-американских   торговцев. В  1832  году  торговая  партия  была  атакована  на Техасском  Выступе (Пэнхэдл),  и   все  торговцы  были  убиты. В  другом  случае  Берландье  выкупил  мексиканского  пленника,  вспомнившего,   что  он   видел тело  англо-американского   торговца,  которого команчи  убили из-за  его не  кредитоспособности  или  как  не  заслужившего  доверия.  Холланд  Коффи сделал  вывод,  что  торговля, - это  самое  опасное  занятие.  Он  родился   в  Кентукки,  рос  без  родителей   там  же,  и   переехал  в  Арканзас  ещё молодым  человеком, чтобы  участвовать   в  индейской  торговле.  В  1833  году  он  основал  свои   первые  торговые  посты  в  бассейне   Ред-Ривер   на  северо-востоке  Техаса  и  юго-востоке  Оклахомы.  Коффи   помогал  в  1835  году  американским  посредникам  в    договоре  Кэмп-Холмс  с   народами  южных  равнин.  В этом  же году  мексиканские  официальные  власти  заволновались, узнав,  что  команчи,  вичита  и  другие  индейские   народы  часто   посещают  одну  из  его  факторий.  Доступный  форт  охранялся  несколькими  индейцами  и  двадцатью  пятью  хорошо  вооружёнными   «нортеамериканос».  Должностные  лица  сообщали,  что  Коффи «подстрекает  индейцев   ходить  во  внутренние   области, чтобы  убивать  мексиканцев  и  доставлять  их  лошадей  и  мулов  к  нему,  а  он  будет, якобы, назначать   им  справедливую  цену за  них».  Власти  восточного  Техаса  вполне  обоснованно   принялись  за  организацию  марша  в   создания  Коффи, но  тут  вмешалось  техасское  восстание. Англо-техасские  полномочные  лица   точно  так  же  обвинили    его  в  вооружении  враждебных  индейцев, но  он, тем  или  иным  образом  успокоил   эту озабоченность  и  даже  затем   отбыл  срок  в  качестве  члена  техасского  конгресса. Коффи,  по-видимому, непрерывно  обеспечивал  рынки  сбыта  ворованными  животными  вплоть  до  1846  года,  когда  в  противоборстве  из-за  оскорбления, нанесённого его  жене,  конкурирующий  коммерсант  смертельно  ранил  его  ножом   Боуи, - у  Коффи   имелись  серьезные  конкуренты.
 Вслед  за  мирным  договором с  прерийными  и  восточными  индейцами   в  1834  году,  с  южными  шайенами  и  арапахо  в  1840,  и  с  республикой  Техас  несколькими  годами  позже,  англо-американская  торговля  значительно  возросла.  Торговцы    сближались   с  Ла-Команчерией   благодаря  большему товарному  потенциалу,  выстраивая  долговременную  коммерцию,  основанную  на  дополнительных  льготах,  и  оперируя   при  официальной  и  неофициальной  поддержке  из  США.  Три  семейства  негоциантов  господствовали   в  этом  торговом  ведомстве:   Шуто,  Бент  и   Торри. 
Аугуст  Пьер  Шуто  основал  факторию  в  Кэмп-Холмс  после  того,  как   с  экспедицией  драгун  1834  года  наступил  мир  между  команчами  и  переселенными  племенами, и  затем  он  незамедлительно   приступил  к  налаживанию   оживлённого   бизнеса  с  народами  южных  равнин.  Шуто, или  Сото,  как  его  называли  кайова,  обладал   знатным  происхождением.  Он  происходил  из  семьи  пионеров  Сент-Луиса, без  особого  интереса  занимался  меховой  торговлей  в  Скалистых  горах  в  течение  1810-х   годов и  поддерживал  прочные  связи   с  осейджами.  Он  даже,  кажется, был  одним  из   торговцев  в  Ла-Команчерии  в  1820-х  годах.  Многие  наблюдатели  полагали,  что  он  имел   лучшее      понимание  западных  индейцев  и   их  правил  этикета,  чем  у  любого  другого  американца  его  времени.  Шуто  поддерживал  выгодную  связь  с  парайбо  тенева  Исакони  и  Табекуэна, и  регулярно  отсылал  опытных  и  умелых  членов  семьи  на  равнины, чтобы  находить  и  привлекать ещё   больше  кайова  и  команчей  для   осуществления  торговых  сделок.
На  контрасте  к  Шуто,  братья  Бенты  в  1830-х  терпели  неудачу  в   организации регулярных  коммерческих   связей  с  южными  равнинами. Предприятие  Шото  представляло  собой   основного  конкурента  братьям, и  являлось   удобным  торговым  рынком  сбыта,  что  не  располагало  команчей  и  кайова  к  дружеским  отношениям  с   фортом  Бента.  Смерть  Шотов  1838  году  и  логическое  закрытие  вслед  за  этим  его  поста, имели, возможно,   немаловажное  влияние  на  скоростное  поступление  мирных  переговоров  с  шайенами  и  арапахо,  поскольку  такой  мир,  очевидно,  являлся  необходимым  условием  для  начала  деятельности  Бентов  на  южных  равнинах.  Братья,  сразу  после    заключения  Большого  Мира  летом  1840 года,  приступили  к  планированию  резкого  расширения  своего  бизнеса.  В  январе  1841  года,  когда  огромная  рейдерская  кампания  команчей  прокладывала  себе  путь  через  три  северных  мексиканских    штата, Чарльз  Бент   писал   товарищу  письмо, в  котором  сообщал,  что  весной   он  ожидает  у  форта пятнадцать  сот  команчских  палаток. Тридцать  один   вождь  кайова  и  команчей  прибывают   в  форт  в  марте  для  заключения  официального  мирного  договора,  и  Бент  этим  же  летом   направляет  своих  маклеров  в  Ла-Команчерию.  В  1842  году  Бенты   возводят  бревенчатый  пост  на  южном  ответвлении    реки  Канейдиан  в  Техасском   Панхандле    специально  для  удовлетворения  потребностей    покупателей  с  южных  равнин.  В  1845  году  они  построили   там  же  еще  один пост.  Кроме  этого, маклеры,  причисленные  к  компании, осмеливались,  кажется,  перемещаться  южнее  на  равнины,  чтобы  наносить  визиты  индейцам в  их  ранчериях.  Обуславливая  резкий  подъём  деловой  активности  на  рынке  шкур,  Бенты  находили  особый  интерес  в   кожах  и   облачениях,  выделанных  женщинами  Ла-Команчерии,  и   после  1840 года  более  чем  двойное  их  количество от  прежнего  они ежегодно  отсылали  на  восток.
Хоис  и  тенева  имели  иное   значительное  основание  для  того,  чтобы  заниматься  бизнесом  с  ними.  Сэм  Хьюстон осторожно  пытался   обеспечить  защитой   улаженное  договором  с  хоис   заселение   вскоре  после   допущения  его  к  президентству  в  конце  1841  года,  но  всё-таки    претворение  в  жизнь  официального  мира  должно  было  занять  годы.  В  части  постепенного  потепления  отношений,  Хьюстон   поспособствовал  фирме «Торри    и   Братья»   в  организации  нескольких  факторий.  Джон  Торри и  его  братья в  начале  1840-х  годов основали  посты  в  Остине,  Сан-Антонио,  Нью-Браунфилсе и  где-то  ещё. В  1843  году  они  получают  лицензию   от  техасского  правительства, санкционирующую   масштабное  торговое  предприятие   на  ручье  Теуакана   возле  Бразос-Фоллс, на  краю  команчской  территории.  Этот  пост  стал  особо  важным  в  проведении  индейской  политики  Хьюстона  и,   фактически,  приобрёл  монополию  на  лицензирование  индейской  торговли  в  Техасе.  Все  эти  фирмы  имели одни  и  те  же  материальные  интересы: шкуры,  лошади,  мулы   и  пленники. Торговцы   имели  возможность  избавиться  от  лошадей  и  мулов,  которых  команчи  и  их  союзники   разными  способами   захватывали  в  северной  Мексике.   Ещё  в  1827  году   англо-американские   торговцы  сообщали,  что  они  могут    купить  мулов  на  шесть  долларов  в  северной  Мексике  и  продать  в  Миссури  на  шестьдесят.  Бенты  переправляли  свои  стада   на  восток  от   Миссури,  где  в  начале  1840-х   тысячи  иммигрантов   покупали  десятки  тысяч  животных,   чтобы  тащить,  вьючить  своё  имущество   и  перевозить  свои  семьи  в  Орегон.  Возрастающее   присутствие  армии  США  в  западных  штатах   находило  ещё  один   важный   рынок  сбыта  лошадей  и  мулов.  И    геометрическая   прогрессия  роста  населения  Техаса  на  протяжении  1830-х  и  1840-х   означала,  что  многим  тысячам   англо-американских   фермеров  будут  необходимы  лошади  и  мулы   для  очистки  земли, волочения  плугов   и  транспортировки  товара  на  реализацию.  Большинство  из  них  привели  животных   в  Техас  с  собой,  однако   тот, кто  этого не  сделал,  и   тот,  кому  это  было  необходимо,  имел  совсем  немного  угрызений  совести,  когда  он   покупал животных   с  мексиканскими  клеймами  у  таких   торговцев,   таких,  например,  как  Торри.  Возможно,  также,  что   множество  лошадей  и  мулов,  сворованных  в  мексиканских  поселениях,  проделывали  свой  путь  на  восток  от   Миссисипи,  чтобы  содействовать  грандиозному  проекту  по  очистке  и  возделыванию  миллионов  акров  племенных  земель,  сделавшихся  доступными  для  американцев, которые   возникли  вскоре  после  переселения  индейцев. Что  же  нужно  было  техасцам  и  американцам  отдавать  команчам  и  кайова   в  обмен  на  их  шкуры,  лошадей  и   мулов?   Мексиканские  наблюдатели закономерно  сфокусировались  на  двух   товарах, заслуживающих  особого  внимания:  ружья  и  боеприпасы.  Мексика  находила  обоснования  для   официальных  жалоб  к   представителям  США   из-за  торговли  оружием  ещё  с  1820-х  годов,  и  даже  в  разгар  техасского  мятежа,  Санта  Анна  обвинял  англо-техасцев  в  вооружении  индейских  налётчиков.
 Более  поздние  историки  следовали  за  мексиканскими  источниками  и  фокусировались  на   зажиточной   торговле   животными  и  оружием  между  команчами  и  англо-американцами,  представляя  её   как  чуть  ли  не  ключевую   движущую  силу,  стимулировавшую   насилие  в  1830-х  и  1840-х годах.  Некоторые  англо-американские   торговцы  и  в  самом  деле  обеспечивали  команчей  и  их  союзников  ружьями  и  боеприпасами.  Коффи, например,   так  делал.  Мексиканский  мужчина,  который   находился  в  плену   у  команчей  между  1820 и  1830  годами,  утверждал,  что  американцы  каждый  год  приходили  в  его  ранчерию,  чтобы  торговать  оружием  и  порохом,  и,  вероятно,  это  были  люди  Коффи.  Иной  раз  торговля  происходила  неофициально:  техасский  уполномоченный  по  индейским  делам   сокрушался  из-за  того,  что  англо-техасские  поселенцы  обеспечивают   команчей  оружием  и  боеприпасами.   Торговые  посты   Торри    время  от  времени  отвешивали  порох  мужчинам  с  южных  равнин,  но  всё  же,  якобы,  на  скромные  суммы  и  только  для  охотничьих  целей.  В  середине  1840-х  хоис  уже  ничуть  не  стесняясь, открыто  приходили   в  форты  и  города  во  внутренних  районах,  чтобы  приобретать   необходимые для  них  боеприпасы  и  «продолжать войну  с  Мексикой».
 Несмотря  на  такие   прецеденты,  мексиканские  наблюдатели  всё  же  преувеличивали  масштаб,  характер   скрытности  и  значительность   сделок ради  животных   и  ружей  между  команчами  и  американцами.   В  основном  торговля,  которую  индейцы  южных  равнин   вели  с  англо-американскими   торговцами,  осуществлялась    через    многочисленные  коммерческие  предприятия.  После  1836  года, Коффи   под давлением  из   республики  Техас  останавливает  продажу  оружия  индейцам.  Шуто  и  Торри  пользовались  поддержкой  органов  государственного  управления,  которые   из  соображений   безопасности,  а  также  политических,  и   иной  раз  дипломатических  причин,  чувствовали  себя  не  расположенными  к  тому,  чтобы  видеть   Ла-Команчерию  наводнённой  огнестрельным  оружием  и  боеприпасами.  По  тем  же  причинам,  Бенты,  державшие  значительную  часть  своих  ресурсов,  персонала  и  состояния  в    Новой  Мексике,  могли   подвергнуться значительному   осложнению  отношений,  если  бы  появились  доказательства  тому,  что  существенные  количества  оружия  поступают   из  форта  Бента  на  южные  равнины.  К  тому  же  Бенты  имели   в  Новой  Мексике  влиятельных  конкурентов,  которые  при  любой  представившейся  возможности  охотно дискредитировали  и  подрывали  их  деятельность.  Нет   заслуживающих  доверия  свидетельств  тому,  что  ружья  и  боеприпасы  являлись  особо  важными  статьями   торговых  операций  братьев.  Команчи  в  действительности   настойчиво  просили   об  этом  в  обмен  за  очень  разнородный   ассортимент   товаров   в  виде  лошадей,  мулов,  шкур  и  пленников,  которых  они   сбывали  англо-американским   торговцам.  Абель  Уоррен,  удачливый  владелец   отдалённой  небольшой   фактории  на  Ред-Ривер  в  течение  1830-х  и  1840-х годов,  имел  в  наличии  целый  ряд   товаров,  включая  красные  и  синие  одеяла, ожерелья  из  раковин,  охру,  льняные  платки,  металл   для  наконечников  стрел  и  пик,  ситец  и  жёлтую   медную   проволоку  (его  покупатели    использовали  ее  в  качестве  ручного  захвата).  Джозия  Грэг  обнаружил,  что  команчам  требуются  подзорные  трубы,  шилья  и  другие  металлические  инструменты,  кремни,  киноварь, бусы,табаки  одеяла.  Расчётные  квитанции  из  торговых  постов  Торри   указывают  на   ещё  большее  разнообразие   необходимых  товаров,  с   акцентированием  на   текстиль,  одежду  и  металлические  инструменты.  Кроме  этого,   имели  место  еврейские  арфы, коробочки  для  бритвенных  принадлежностей  и   различные  украшения. Короче  говоря,  команчам  и  кайова   нужно  было  беспокоиться  об  оружии  в  другом  месте.
ОБИЛЬНО  ОБЕСПЕЧЕННЫЕ  ОГНЕСТРЕЛЬНЫМ  ОРУЖИЕМ. 
 Нет  сомнений  в  том,  что  команчи  приобретали  большое  количество  огнестрельного  оружия  у  других  индейцев. В  конце  восемнадцатого  и  в  начале  девятнадцатого   веков  потребители  на  южных  равнинах    обращались  за  ружьями  к  французам  в  Луизиане,  обычно  действуя  через  посредников  кэддо  и  вичита. Но  британские  источники получения  оружия  были,  возможно, более   важными.  Британские   торговцы  из  Канады  и  верховий  Миссури   переправляли  ружья  на  равнины  через  мандан,  арикара  и  хидатса,  которые   торговали  оружие  индейским  группам  в  прериях  и  на  центральных  равнинах,  а  те,  в  свою  очередь,  обменивали  на  него  лошадей  и  мулов  команчей  и  их  союзников.  Мексиканский  генерал  Мануэль  Миер  Теран  путём  наблюдений  вывел,  что  «в  основном  эта   коммерция   опосредована  другими  варварами  на  границах  Соединенных  Штатов».  Берландье  соглашался  с  ним, обращая внимание  на  то,  что  команчи   в  изобилии  обеспечены  огнестрельным  оружием   в  основном  благодаря  пауни-скири,  доставляющих британские  ружья  из  Канады.  Есть  мнение,  что  пауни-скири  являлись   одним  из  нескольких  каналов  доставки  оружия   к   команчам  и  их  союзникам   на  организованные  не  мексиканские  рынки  сбыта  в  конце  1820-х  и  в  начале  1830-х  годов,  хотя  и   такие  взаимоотношения  представляли   опасность.  Согласно  одному  сообщению,  осейджи  летом  1833  года  атаковали  кайова  и сложили   отрубленные  головы  своих  жертв  в  медные   котлы  из-за  того,  что   они  были, якобы,  возмущены  тем,  что  кайова  получили   эти  котлы  от  их  врагов  пауни.  Когда   позиции   жителей деревень  мандан, арикара  и  хидатса    ослабли  из-заих  войны  с  западными  сиу,  и  особенно  из-за  эпидемического  заболевания  в  1830-х годах, поэтапно  начинают  выдвигаться  другие  туземные   торговцы.  Перемещаемые  восточные  индейцы  и  туземные  племена,  чьи   владения  граничили  по  реке  Миссисипи,  получали  ежегодную  ренту  от  правительства  США  за  отказ  от  своих    земель.  Эти  народы   обладали  вполне  развитыми  связями с  рыночной  экономикой  США  и,  следовательно,  имели  готовый  доступ  к  изделиям  промышленного  производства  у  американских   торговцев. Имеется   даже  некое  подтверждение  тому,  что  мексиканские   должностные  лица  из  Матамарос   стремились  обеспечить  защитой  своих  туземных  союзников  от  их  техасских  и  туземных  врагов,  снабжаемых  огнестрельным  оружием  индейцами    делавар,  шауни  и  другими.  Таким  образом,  без  труда  можно  определить   направленность  передних  конечностей  команчей  и  кайова.  Как  только   был  установлен  мир   между   индейцами  южных  равнин  и  осейджами,   чероками, чокто,   криками, делаварами  и  шауни,  то  никто  из  американцев  уже  не   испытывал  двойственных  чувств  насчёт  боевого  снаряжения  команчей  и  кайова.  В  1840  году,  например,  официальные  лица  из  республики  Техас  жаловались    их  аналогам в  США,  что  кэддо,  получающие   пособия  от  правительства  США, продают  оружие  и  боеприпасы  враждебным  команчам.  В  этом  же  году  “Arkansas  Gazette”  сообщила, что  крики  продали  команчам  большинство  из  трёх  тысяч  винтовок,  которые  они  получили  от  властей  США.  В  1842  году,  Этан Аллен  Хичкок,  успешный  армейский  офицер   и  проницательный   наблюдатель  индейцев,  отметил,   что  шауни,  некоторые  из  которых,  возможно,   сражались  на  стороне  Текумсе,  поддерживают  экстенсивность  (широкое  распространение)  общения  с  команчами   посредством  обеспечения  их   боеприпасами  и  другими  поставками.  В  1843  году   отряд  омаха   продал  в  Ла-Команчерии   не  только  все  свои  товары  для  торговли,  но  даже  винтовки  и  боеприпасы, имевшиеся  у  них  для  собственной  охоты  и  защиты. Показания   пленников  также  указывают  на  то,  что  индейцы  являлись  ключевыми  фигурами  в  региональной  торговле    оружием.  Команчи  захватили  в  1841 году  Франциско  Тревино,  и  за   те   три  года  у  индейцев,  что  он  провел  среди  индейцев, он  часто  видел  торговцев  чероки  и  шауни,  прибывших    с  оружием  и  боеприпасами.  Туземные  народы,  окружавшие   Ла-Команчерию,  имели  все  основания   для  того, чтобы   участвовать  в   торговле  на  южных  равнинах. Так,  например, тысячи  индейцев  перемещались  по  традиционной  территории  осейджей,  тем  самым,  приумножая   воздействия    на  их  страну  и  охотничьи  ресурсы, из-за  чего  происходили  частые  конфликты.   Мирные  соглашения  с  их  соседями  обеспечивали  осейджей   ранее  не  существовавшей   возможностью  экономического  роста,  что  возмещало  в  некоторой  степени  потери   от  военных  действий,  и  торговля   на  южных  равнинах   постепенно  стала  решающим  фактором для  установления   относительной  стабильности  и  процветания,  чем    они и пользовались  на  протяжении  1840-х  годов. Туземные  народы, выталкиваемые  на  запад  от   Миссисипи  политическим  курсом  США  на  индейское  удаление,  нуждались  даже  в    большем  количестве  лошадей  и  мулов,  чем  их  соседи  осейджи.  Например,  чокто   внедрили  лошадей  в  свою  культуру  и  экономику  ещё  в  конце  семнадцатого   века. Лошади стали   необходимым  элементом  в  разраставшейся  торговле  оленьими  шкурами  на  юго-востоке,   и   удерживали  своё   экономическое  и  культурное   значение  в  девятнадцатом   веке  даже после  того,  как   торговля  оленьими  шкурами  рухнула.  Оценочные  данные  из  миссионерской   переписи   предлагают,  что  в  1829  году   чокто  использовали  почти  пятнадцать  тысяч  лошадей, стоимостью   почти  в  полмиллиона  долларов. Приблизительно  каждая  седьмая  лошадь, из   принадлежавших  чокто, умерла   или  было  украдена   во  время  переселения.  Семьи   должны  были  восполнять  численность   табунов   частично    из-за   необходимости  обработки  новой   земли  на  Индейской  территории.  Кроме  этого,  скот   быстро  стал решающим  фактором в  возрождении  экономики  чокто   после  1830  года,  и  в  результате  произошло   повышение  спроса  на  лошадей.  После  того,  как   команчи  заключили  в  1834  и  1835  годах  мир  с  туземными    иммигрантами  с  востока,  они  поставляли  чокто  и  многим  другим  туземным  обществам  лошадей  и  мулов,  захваченных  ими  в  Мексике.  Иногда  восточные  индейцы   торговали  с  команчами  и  их  союзниками  напрямую,  осмеливаясь  отправляться  на  равнины  и  выковывать  прочные  взаимоотношения.  Джесси  Чисхолм, - чероки,  наиболее  известный  за   то,  что  он  проложил  так  называемый   Тракт Чисхолма  (ChisholmTrail), - был  одним  из  таких  торговцев. Чисхолм  оказывал   услуги  переводчика  в  экспедиции  драгун  Доджа  в  1834  году, и  вскоре  после  этого  начал  заниматься  собственным  бизнесом.  Весьма  возможно,  что  он  выучил  язык  команчей  и   стал достаточно  надёжной  фигурой  в  том,  что  касалось   оказания  им  услуг   в  качестве  посредника  в  делах  с  посторонними  лицами. Такие  дипломатические  услужения   заботливо  расширяли  возделываемую  им  торговую  позицию, допуская  его  к   источнику  получения  лошадей,  мулов  и  шкур  животных   для  восточных  чероки  и  других  индейцев, доставлявших   товары  на  запад   команчам   и  кайова.   
Большинство восточных  индейцев  получали  команчских  лошадей,  мулов,  шкуры  и  пленников  через    других  индейских  посредников.  Команчи давно  полагались  на  вичита  и  кэддо,  как  на  посредников  в   коммерческих  отношениях  с  восточными  рынками,  но  когда   обе группы  в  начале  девятнадцатого   века  понесли  демографический  и  территориальный  урон,  их    позиции  на  рынке  пошатнулись.  Вновь  прибывающие восточные  племена, главным  образом,  шауни, кикапу  и    делавары,  постепенно  захватывали  их  торговое  пространство.  В  начале  1830-х  годов   представители  этих  обществ,   осевшие   на   реке  Канейдиан  и  занимавшиеся    охотой  на  равнинах  часть  года, быстро  стали крайне  необходимыми  партнёрами   в  команчской  торговле.  Некоторые   повторяли  Чисхолма  и  становились     значительными  личностями   с  равным  успехом   как  в  дипломатии, так  и в  коммерции.  Например, делавар   Джим  Шоу являлся основным  проводником  и  переводчиком  для  техасских  должностных  лиц, стремившихся   в  начале  1840-х  к  восстановлению  мирных  отношений  с  команчами.
 Товарообменные  подвижки  между  индейцами  есть  самый  трудный  для  понимания   вид  торговли, прослеживаемый  в   сохранившихся  документах,  но   существующие  разрозненные  упоминания    говорят  о  бесчисленных  участниках, в  совокупности   производивших   громадные  торговые  объёмы.  Например,  в  1838  году,  в  то  самое  время,  когда  Хьюстон  в  свой  первый  президентский  срок  пытался  обеспечить  стабильный  мир  с  команчами,  обеспокоенные  подчинённые  информировали  его,  что   торговцы  шауни    стараются  повернуть  равнинные  народы  против  техасцев,  сбывая  им  товары  по    заниженным  ценам.  Мексиканец,  захваченный  в  плен  в  1838  году,  вспоминал  позднее  в  свидетельских  показаниях,  что  на  протяжении  восьми  лет  он  ни  разу  не  видел  наносящих  визит  команчам   торговцев  «нортеамерикано»,  и  его  поработители  всегда  торговали  с   индейскими  посредниками  с  севера.  Другой  освобождённый  пленник  сообщил,  что  чероки  и  шауни  являются  давними  и наиболее известными  торговцами   с  его  группой.  В  1841  году   автор  письма  из  Санта-Фе   сообщал  корреспондентам  в  Миссури,  что  недавняя  экспедиция  не  встретила  ни  одного  индейца,  кроме   нескольких   делавэр, следовавших   в  торговой  поездке  к  команчам.
В  1843  году  один  из  эмиссаров  Хьюстона  получил  мимолётное  впечатление  от  разрастающейся  торговли  на  южных  равнинах.  Когда  техасец  совершал  свой   путь  через  команчскую  территорию,  то  наблюдал  туземных   торговцев  везде,  где   он  проходил.  В  одной  деревне  он  узнал,  что  сотни  пауни   за  последнее  время  посетили   вичтов,  и  что   они  надеялись   перебраться  в  Ла-Команчерию, чтобы  торговать  с  дикими  индейцами.  Команчи,  которых  он  повстречал,  тоже   ожидали  группу   торговцев  осейджей.  Когда  агент  достиг  деревни  парайбо  Пахауико , то узнал,  что   партии  шайенов  и  кикапу   только  что   увезли  от  команчей  большую  часть  обменянных   шкур  и  мулов.  И  когда  он  отправился  на  встречу  с  другой  общиной,  то очень  встревожился,  когда  его   переводчик  и  проводник,  неутомимый   делавар Джим  Шоу,  произвёл  длительную  и  незапланированную  остановку   для  того, чтобы  поторговать  мулами  с  парайбо  команчей,  которого  они  встретили  на  дороге.   
Хоис  и  тенева   извлекали  выгоду   в  основном  непосредственно  от  покупателей  из  прерий  и  от   торговцев  восточных  индейцев.  Живущие  дальше  на  север  и  запад       кайова, котсотека  и  ямпарика  имели  доступ  к  другим  рынкам.  Шайены  и  арапахо,  продолжительное  время  совершавшие  набеги  на   табуны  команчей  и  кайова,  после  1840  года   искали  удовлетворения  своих  жизненных  потребностей  через  торговлю.  Кроме  этого,  шайены  и  арапахо  пользовались  стратегически  выгодным  положением  на  центральных  равнинах,  которое    позволяло  им  получать   доступ  к   каналу  переправки  лошадей  и  мулов   с  южных  равнин  на  север, - для  удовлетворения  огромного   спроса  на  северных  равнинах,  - и   главными  потребителями  там  были  западные  сиу.  Более  суровые  зимы  северных  равнин  вынуждали  западных  сиу  и  других  северных  индейцев  ежегодно  восполнять  поголовье  своих  табунов  через  рейды  или   торговлю  промышленными  товарами, полученными  из  Канады   и  от  коммерсантов  на   Миссури,  или  от  их  южных  союзников  шайенов  и  арапахо.  Короче  говоря, рынок  центральных  равнин  предоставлял  такой  спрос  на  животных,  что  даже  самые  трудолюбивые  налётчики  среди  кайова,  котсотека  и  ямпарика  вряд  ли  могли  его  насытить,  и  торговцы  с  центральных  равнин  иногда   углублялись  еще  дальше  на  юг  в  их   поездках,      чтобы  таким  же  образом  торговать  с  хоис. Поэтому,  в   1840-х  годах  туземные   жители  прибывали  отовсюду  для  расширенной  торговли  на  грабительском  базаре,  который   находился  в  Ла-Команчерии.  Несмотря  на то,  что  активная  деятельность  туземных  предпринимателей  значительно  меньше     отражена   в  документальных  записях,  они,  без  сомнений,  сделали  больше, чем  американцы  или  техасцы  для  того, чтобы  оживить  экономику  южных  равнин.  Действуя  приблизительно  так,  как  описано  выше,  туземные   торговцы  с  центральных  равнин  и  прерий  сыграли  вроде  бы  косвенную,  но   всё  же одну из   решающих  ролей   в  депопуляции  северной  Мексики,  и,  исполняя  такое  своё  предназначение,  они    разделяли  участие  в  этом  отношении  не  только  с  американцами  и  Техасом,  но  также  и  со  многими  состоятельными  мексиканцами.
 ОНИ  НАУЧИЛИСЬ  ОТ  ЭТИХ  ДРУЗЕЙ: МЕКСИКАНСКИЕ  СООБЩНИКИ.   
Нигде   команчи  не  находили  такой  тёплый  приём  как  в  Новой  Мексике. Тамошние  чиновники   являлись  ключевыми  фигурами  в  выковывании  мира  конца     восемнадцатого века,  и этот  альянс  продержался  там   довольно  долго уже  после  того,  как  мир  с  команчами  рухнул  где-либо  ещё  в  мексиканской  республике. Для  этого  имелось  несколько  причин. Во-первых, команчи  и  новомексиканцы  наслаждались   прибыльными  и,  как  правило,  надёжными  торговыми   взаимоотношениями.  Немаловажно, что  такая  близость  одаривала  оба  народа  здравым смыслом  в  оценке  опасности  войны,  и  никто  не  хотел  возвращения  взаимоуничтожения  середины  восемнадцатого   века. Наконец, богатство   Новой  Мексики   заключалось  в  овцах  и  козах, а  команчи  не   были  пастухами.  В  1820-х  годах  новомексиканцам,  возможно,  принадлежало  три  миллиона  овец,  а  вот  лошадей  и  мулов  у  них  было  ничтожных  3000  голов.  В   сопоставлении  к  этому,  один  внимательный  наблюдатель  оценил,  что  Дуранго  обладал более  чем  150000  лошадей  и  мулов  в  1849  году, и  это  несмотря  на  грабежи со  стороны  команчей, кайова  и  апачей, происходивших    в  течение  почти  десяти  последних  лет. Извлечение  пользы   из  мирных  отношений  и  опасность  войны  с    Новой  Мексикой  едва  ли   стоила  риска,   тем  более  в  сравнении  с  другими  департаментами,  Новая  Мексика  была  также  бедной  и  на  лошадь.  Уверенные  в  мире  со  своими  западными  соседями,  команчи  чувствовали  себя  более  защищёнными,  и  в  1830-х  и  1840-х  годах  разразились  ежегодными  рейдерскими  кампаниями  за  Рио-Гранде.  Уверенные   в  целостности  мира  с  команчами,  новомексиканцы    в  течение  этих  же  десятилетий  неуклонно  расширяли  пастбища  к  востоку  от  Рио-Гранде  для  их  разрастающихся  стад.  Англо-американские  пленники  часто  сообщали  о  встречах  между   группами  команчей   и  странствующими  торговцами команчерос.  Кажется,  эти   торговцы  были  заинтересованы,  главным  образом,  в  тех  же  товарах,  что  американцы  и  техасцы,  однако  то, что   новомексиканцы  предлагали  семьям  южных  равнин  в  индивидуальном  порядке, отчасти  было  другим.  Команчи  и  кайова   имели  богатую  белковую  диету,  но  бедную   углеводную,  и  команчерос  из    Новой  Мексики    регулярно  подвозили  на  равнины  для  торговли  мешки  с хлебными  буханками,  крупами  и  кукурузной  мукой.  Кроме  этого,  новомексиканцы  предлагали  команчам  сахар, сёдла  и  другие  принадлежности  для  верховой  езды,  а  также лук, табак,  сушёные  тыквы,  пики,  томагавки  и  железо  для  лезвий  и  игольчатых  пуль.  Джозия  Грэг  утверждал,  что команчерос  также   торговали  хорошими   винтовками и  военным  снаряжением.
Мексиканцы  в  Техасе,  вдоль  Рио-Гранде  и  даже  в  низовье  реки,  тоже  участвовали  в  торговом  сообществе,  питаемом   набегами  команчей  на  их  земляков.  В  1837  году  власти  в  Тамаулипасе  узнали  от  захваченного  команчского  воина,  что   «неблагодарный»  Хосе  Франциско  Руис,  кто  всего  несколько  лет  назад был  основным  послом  техано   к  индейцам  южных  равнин,  скупает   ворованных  лошадей  из  северной  Мексики,  тем  самым,   стимулируя  рейды.  Хоис  по  обыкновению  искали  покупателей  в  Сан-Антонио,  а   возможно,  что  и  в  других  деревнях  и  ранчо  техано.  Почти  не зафиксировано  дружественных  визитов  команчей  в   поселения  дальше  или  вниз  по  течению  реки,   но  имеются  разрозненные  упоминания  торговых  собраний  на  севере  Чиуауа  в  конце  1830-х  годов.  Даже  в  1840-х  торговля  между  северными   мексиканцами  и  команчами  оставалась  достаточно  широко  распространённой, - настолько,  что  пограничные  власти  ставили  её  вне  закона  и  налагали  на  правонарушителей  суровые   штрафные  санкции.
Северомексиканцы  изыскали иные,  ещё  более  значимые методы, содействовавшие   команчским  кампаниям,  обеспечивая  налётчиков    информацией,  а  не  рынками  сбыта.  Беспримерное  расширение  рейдерства  ниже  по  течению  Рио-Гранде   в  действительности  было  бы  невозможным  без   помощи  мексиканцев,  знакомых  с  территорией, оборонительными  системами  и  природными  ресурсами.  Шайенский  метис  Джордж  Бент  сообщал  в  письме,  что команчи  даже  во  время  войны   поддерживают   тайные  связи  с  мексиканцами  в  городах  и  деревнях  северной  Мексики  через   ассимилированных  ими  мексиканских  пленников,  которые  находятся  в  контакте  со  своими   родственниками  и  друзьями  вниз  по  реке. Они  узнавали  от  этих  друзей,  где  можно  найти  хорошие   табуны  лошадей  и  мулов,  и  о  перемещениях  мексиканских  солдат.  Владея  такой  информацией,  пеоны  (из  числа  ассимилированных   мексиканских   пленников )  часто  вели  их  военные  отряды  в  сердце  мексиканских  поселений,  чем  очень  сильно  способствовали  получению   крупной  добычи.  Иногда,   разумеется,  мексиканцы  предоставляли  эту  услугу  против  воли. Команчи  зачастую   давали  мексиканскому  мужчине  временную  отсрочку  от  умерщвления,  чтобы   извлечь  из  него  информацию.  Сара  Энн  Хорн  вспоминала,  что  команчи  захватили   мексиканского   мужчину  вскоре  после  того,  как  была  атакована  её  собственная  партия. Она  видела,   как  они сдирают   с  него  одежду. Совершив  это,  налётчики  начали   клясться  в  величайшем  к  нему  расположении  или  дружбе,  и  пытались   умиротворить  его  страхи,  разговаривая  добродушно  с  ним  и  выспрашивая  об   окрестной   территории:  где  находятся   дома  его  соседей;  о   характерных  особенностях  местности  и  насколько  многочисленна  его семья.  Напуганный  мексиканец  ответил  на  вопросы,  и  почему-то  успокоился, - достаточно  для  того,  чтобы  заснуть, и  чтобы захватчики   убили  его,  пустив  в  него  пулю.  Следуя  его указаниям, на  следующий  день  они  отыскали   и  ограбили  его  дом,  убив  при  этом  его  жену  и  детей.  Следовательно,  не  подвергшиеся  принуждению,  успокоенные  пленники  были  такими  же  полезными,  а  может  и  ещё  больше,  чем лишённые  кожи  и   зажаренные  на  огне  пленники. Мексиканские  власти  в  начале  1830-х  годов  пытались    эксплуатировать  локальное,  межнациональное  общество,  закладывая   понравившееся  индейцам   имущество  некоторых  жителей   мексиканских  городов  и  ранчо в  в  попытке  изо  всех  сил  сохранить  мир.  Но такие   связи  находились  вне  государственного  контроля.  Как  только  мир  между  Ла-Команчерией и  северными  мексиканскими  штатами  рухнул, кое-какие  пограничные  мексиканцы  решили   извлекать  выгоду  от  связи  с  команчами  и  помогать  им  в  их  налётах.  Этот  феномен    был  достаточно  широко  распространен,  настолько,  что  зимой  1840  года  Мариано  Ариста,  главнокомандующий  генерал  в  северо-восточной  Мексике,  постановил,  что  всякий  мексиканец, уличённый  в   разговоре  с команчами,  должен без  долгих  рассуждений   подвергаться  смертельном  наказанию.  В  1841  году  Ариста  приказал  арестовать  жителя  низовья  Рио-Гранде (возможно,  одного  из  лиц  смешанной  крови,  потомка  носителей  языка   коауилтекан, мирно  проживавших  среди  мексиканцев),  так  как  он  шпионил   для  команчей.  И  разговор  являлся  не  самым  плохим  правонарушением,  ведь  много    свободных  мексиканцев   ехало   верхом      бок  о  бок  с  команчскими  военными  партиями   вниз  по Рио-Гранде  и   направляли  их  лично  с  одного места  до   другого.  Например,  в  1845  году  газетная  статья  в  Дуранго   упомянула   о   фактически    сымпровизированном  пути, когда команчи   положились  на  мексиканского  проводника,  чтобы   быть  более  уверенными  в  успехе.  У  мексиканцев   имелось  несколько  причин  для  предоставления  такой  помощи.  Самыми  очевидными   для  сотрудничества  являлись  материальные  стимулы.  Мексиканские  помощники   индейских  налетчиков   рассчитывали    на  часть  грабежа  и  животных,  которых  захватывали  команчи,  и должны  были  бы,  очевидно, пользоваться   существующими  торговыми  сетями, чтобы  избавляться  от  подозрительных  товаров, подобных  клеймёным  лошадям.  Здесь  мог  также  присутствовать    элемент  личностного  свойства.  Возможность  вести  и  помогать  индейским  налётчикам  придавала  отдельному  мексиканцу  значимость,  если  хотя  бы  на  время  он  мог  обратить  это  могущество  против  своих  недругов  или  конкурентов,  направляя  послушно  налётчиков   к  некой  цели,  отстоявшей   в  отдалении  от  других.  Наконец,  очевидно, что  индейцы   принуждали  к  сотрудничеству   многих  свободных  мексиканцев.  Определённая  практика  команчей  по  манипулированию  новыми  пленниками   в  помощь  себе,  даже  против  их  собственных  семей, непринуждённо  проникала   в  умственные  образы   налётчиков,  одаривая  местного  жителя  суровым  выбором. Например,  весной  1842  года   команчи  убили  в  Новом  Леоне  шестерых  мулетерос  (погонщики   караванов  вьючных   мулов).   Уцелевшие  сообщили   позже, что  они  видели  перед  атакой  человека  по  имени  Хесус  Найар поблизости  от  их  обоза,  и  обратили  внимание  на  то,  что  сын  Найара недавно  был  захвачен  индейцами. Местные  жители   осуждали   Найара  и  допускали,  что   это  он  направил  налётчиков  на   обоз.  Возможно,  он  это  сделал   ради того,  чтобы   вернуть  своего  сына.
Иной  раз   просто  невероятные  чувства   милосердия  или  сострадания  являлись  побудительным  стимулом  для  принуждаемых   или   находящихся  по  доброй  воле мексиканцев  в  партиях  рейдеров.  Осенью  1840  года  большой  отряд  команчей  атаковал  ранчо  на  севере  Нового   Леона  и  захватил  молодую  женщину  и  её  дочь.  Вскоре  пара  была  разделена.  Через  два  дня  бородатый  налётчик  сказал  шёпотом,  что  он  не   «индио»,  а  «христианин», воссоединил  женщину   и  её  дочь,  и  помог  им  бежать  в  близлежащий  город.  Во  время  масштабной  кампании  1844  года  команчи  захватили  мексиканского  прелата (священник), и   удивительным   образом  принудили  его  согласиться  исповедовать  смертельно  раненого  пленника.  Вероятно,  там  был  ещё  кто-то  с  ними,  кто  сильно   прочувствовал  могущество  и   обязательность  этого  обряда. В  1846  году  двух   мальчиков  захватили  семь   индейцев,  шестеро  из  которых,  очевидно,  были  туземцами,  так  как  они  не  говорили  по-испански,   а  седьмой  просто  был  замаскирован  под  индейца.  Этот  человек   удержал  других  от  нанесения  вреда  мальчикам, и  при  первой  же  возможности  помог   им бежать.
Гораздо  чаще  мексиканские  налётчики  были вовлечены  в  те  же  ограбления,  жестокости  и  бойни,  что  и  их  туземные  компаньоны.  Должностные  лица  с  севера  питали  особое  отвращение  к   таким   людям,  как  к  разбойникам  и  контрабандистам  пограничья, и называли  их  «наихудшим   отребьем  команчской  войны».  Например,  осенью  1840 года  четыреста  налётчиков  атаковали  город  Бустаманте  в  Новом  Леоне,  убивая  одиннадцать  человек,  захватывая  в  плен  более  тринадцати   и   воруя  приблизительно  восемьсот  лошадей.  Уцелевшие  утверждали,  что  нападавших  «сопровождало много  христиан»,  включая  двоих  мужчин  с   Рио-Гранде,  которые  были  опознаны,  как  Хуан  Хироа  и  Хосе  Мария  Рамос.  Иногда  присутствие  мексиканцев,  ехавших   верхом  среди  команчей,  усыпляло  бдительность  отдельных  обществ  до  наивного  гостеприимства.  В  1838  году   жители  города  Куатро-Сиенегас,  Коауила,  открыли  свой  город  партии  команчей, которую  сопровождали  несколько  мексиканцев   из   Сан-Антонио,  и,  по-видимому, сделали  это  под  предлогом  проведения  торговли.  Сразу  после  того,  как индейцы   и  тейано  вступили  в  город,  они  набросились   на   его  жителей,  убивая   некоторое   их  количество, насильно  увозя  ещё  больше   и  похищая  более  тысячи  лошадей  и  мулов.  Через  четыре  года  индейцы  ограбили  два  небольших  ранчо  в  Коауиле  при  похожих  обстоятельствах, после  того,  как  налётчики  обманули  легкомысленных  граждан  с  помощью  уловки  вручения  белого  флага. В  редких  случаях   компетентные  лица  захватывали  свободных  мексиканцев,  когда  те   совершали  набег  вместе  с  индейцами.  Например,  в  1838  году  мексиканский  вооружённый  отряд   задержал  Агустина  Гарса,  жителя  Матамарос,  кто   совершал  рейд  в  Тамаулипас  вместе  с  «лос  барбарос» (варвары,  дикари).  Мексиканские  власти  немедленно  повесили  его  туземных  компаньонов, но  придержали  казнь  Гарсы  до  тех  пор,  пока  кто-либо  не  явится  и   не  одарит  его  последними  обрядами.  Один  высокопоставленный  чиновник  был  свидетелем  этой  сцены, когда   несчастный  проявил  твёрдое  намерение  уплатить  за  свои  преступления   в  срок  не  позднее  чем  через  два  дня, поскольку  война  искоренения  с  дикарями,  с  которыми   он   пришел,  не  допускала   никаких  заключённых.
В  1842  году  солдаты  поймали  мексиканца  по  имени  Эстебан  Монтилонго,  грабившего  трупы   вслед  за  набегом  команчей  в  Дуранго.  Солдаты  приостановили  погоню  за  индейцами,  и  занялись  более  значительной  проблемой, - ловлей  Монтилонго, - так  как  раньше  его  видели  верхом  в  рейде  рядом  с  команчами. Через  три  года  компетентные  лица   этого  департамента   захватили  неизвестного  мексиканца,  которому  вменялось  в  вину  лишь  воровство   золота.   Этот  человек  сказал,  что   он  более  года  следует   верхом  за   команчами,  а  затем,  ввиду  его явного  довольства  от  перечисления   их  подвигов,  власти  решают  не   заключать  его  в  официальной  тюрьме   из  страха, что  он  сможет   убедить  других  арестантов  бежать  вместе  с  ним  и  присоединиться  к  индейцам.
Мексиканцы, подобные  Гарсе   и  Монтилонго,  а  также  не  раскаивающиеся  бывалые   разбойники,  являлись  важным  элементом   в  расширяющемся  команчском   рейдерстве   в  1840-х  годах.  Без  знаний  и   руководства  таких  людей,  потери   жителей  южных  равнин,  несомненно,  были  бы   значительно  более   низкими,  а  страдания  и  крушения  мексиканцев   значительно  меньшими. Но кроме  такого  кратко  изложенного  особенного  тактического  вклада,  перечисленные  мексиканцы  в  одинаковой  мере   являлись живой иллюстрацией  типичных  представителей   пограничья,  которые   с  начала  1840  года  сильно  конкурировали  в  круговороте   быстрого  роста  пограничной   экономики, питавшей   северную  Мексику.  Команчи  и  кайова  являлись  обликом  агрессии  и   ключевой  движущей  силой  этой  экономики, но   много  других  людей, - американец, техасец, мексиканец  и, особенно,  индеец,  - спешили  в  1830-х  и  1840-х  годах  на  южные  равнины,  чтобы  извлекать   пользу  из  мексиканских  убытков.  Команчи  и  их  тайные  союзники  развивали   эти  связи  и  использовали  их,  чтобы   воссоздавать  заново  своё   выгодное  коммерческое  положение  на  равнинах. Возможности  рынка  и  его   воздействие  были  такими,  что  к  1840  году  рейдерство  вниз  по  Рио-Гранде   стало  конкурировать  с  бизоньей  охотой  и  обработкой  шкур, становясь   первостепенной  деятельностью  в  экономике  команчей. Но команчи  и  их  союзники   хотели  чего-то  больше  от  мексиканцев,  чем  просто  хлопковые   простыни,  покорные  пленники  и  выносливые  лошади.  Воины  равнин  рассматривали  мексиканцев  не  как  жертв,  а  как  врагов.  Это  различие  умножало  горе  и  страдание  тех  лет  во  много  раз,  и  имело одинаковое  политическое  значение,  - как  для  команчей, так  и  для  мексиканцев.
ПОЛИТИКА  ОТМЩЕНИЯ.
В начале  декабря  1840  года   команчские  налётчики  пересекли  Рио-Гранде  в  Коауиле  и  погрузились  в  удивительное  путешествие.  Мужчины  приступили  к   отслеживанию  жертв  за   рекой  Сабинас,  почти  на  границе  с  Новым  Леоном,  поражая  вдоль  пути  своего  следования  поселения  Сан-Хуан-де-Сабинас, Соледад, Берротеран  (Бертран?),  Обальос  и  другие.  Сообщения  отчаяния  лились  из  ранчо  и  городов  по  мере  того,  как  нападавшие  меняли  курс  направления,  быстро  продвигаясь  верхом   на  юг.  Должностные  лица  описывали   разграбленные   дома,  и  женщин,  захваченных  в  Санта-Гертрудис;  испуганные,  рыдающие  семейства,  сгрудившиеся  на  крышах  Сан-Буэнавентуры;  индейских  врагов, с  безумными  взорами беспрепятственно  рыскающих   и   визжащих   по  всей  длине  улиц  Нададорес;  пылающие  дома  в  городе  после  города,  и  кучи  смердящих,  зарезанных  животных  внутри  откормочного  загона   дона  Висенте  Арреолы.
Собирая  по  пути  следования  лошадей, мулов  и  пленников,  налётчики  пересекли    Коауилу  и   Сакатекас,  и   неожиданно  возникли   на  севере Сан-Луис-Потоси,  жители  которого  не   видели  мужчин  подобных  этим  уже  более  столетия. После  внедрения  огня  в  Асьенда-де-Саладо, налётчики   остановились, повернули  своих  лошадей   назад  и  начали   обратное  путешествие  на  север.  Находившиеся   в  состоянии  страха  и  разъяренные  должностные  лица  в  Коауиле организовались   для  их  перехвата,  самонадеянно  направляясь  к  асьенде  Сан-Франциско-де-Лос-Патос,  наиболее  изобиловавшую  и  великолепную    в  Коауиле, располагавшуюся  в  сорока  милях  западнее  столицы    штата  города  Салтильо.  Солдаты  и  гражданские  вытекали  из    Салтильо  и  соседних  городов,  чтобы  усилить  Патос   в  ожидании  противника.  Эти  команчи  неоднократно  сбивали  с  толку  ожидающихих  в  предвкушении  мексиканцев,  однако   наглость  их  следующего  перемещения  оставила  даже  самых  терпеливых   сдержанных   экспертов   с  трясущимися  от  изумления  головами.  Отказавшись  от  искушения  асьендой,  они  с  ходу  атакуют   более  значительный,  как  таковой, - сам  Салтильо.  Из-за  большинства   своих    солдат  и  вооружённых  граждан,  скопившихся  в  Патос,  Салтильо  остался  лишь  с  теми  вооружёнными  людьми,  которые   теперь   находились  в  шоке  от  своего  неверия  в  непостижимую  смелость  налётчиков  и  сплотились  вокруг  Дона  Хосе  Мария  Горибера, бывшего  губернатора,  отпрыска  одного  выдающегося  регионального  семейства  ,а  теперь  судьи   Высшего  Судейского  Трибунала.  Горибер  и  его  добровольцы,  вероятно,  произнесли  молитвы  перед  тем,  как  выехать  из  города.  И   поначалу  казалось, что  их  молитвы  были  услышаны, так  как  команчи, как будто,  засомневались, пришли  в  замешательство,  а  затем  отступили,  завидев  подразделение   Горибера.  Мексиканцы  зачастую  льстили  сами  себе  в  том,  что  «сальвахес»(дикари) являются   трусами,  когда  их  решительно  атакуют, и,   приободрившись,  защитники  спешились  для  того,  чтобы  блокировать  дорогу.  Однако  колебание  индейцев  являлось  лишь  уловкой, и  мгновенно   перестроившись,   они  ринулись  на  мексиканцев  «с  удивительным  неистовством». Раздосадованные   от осознания  того,  что  они   были  так  безрассудны  в  спешивании,  мексиканцы  запаниковали  и  бросились  к  своим  лошадям.  Команчи  убили  Горибера  и  некоторых  его  компаньонов,  прежде  чем   те  вскарабкались  на  свои  сёдла.
Теперь  столица  Коауилы  и  окрестные   ранчо  фактически  не  имели  защитников.  Нападавшие  могли  теперь  с  успехом  сконцентрировать  свою   страшную  энергию  на  сбор  в  одном  месте  для последующей  транспортировки   самого  большого  улова  пленников,  животных  и  добычи,  когда-либо  захваченных  равнинными  рейдерами,  а  затем  переправленных   на  безопасное  расстояние   до  прибытия   обязательных   защитников. Вскоре  они  и  вправду  определили  пленниками  двадцать   шесть  человек. Но  вместо  того,  чтобы   обнаружить   ещё  больше,  или   исчезнуть  с  этими,  нападавшие   потратили   драгоценное  время, имевшееся  в  их  распоряжении,  на  поиски  и  убийство   больше  сотни  других  мексиканцев.  В  то  время  как  некоторые  из  налётчиков  собирали  в  кучу  почти  семнадцать  сот  лошадей  и  мулов,  другие   носились  по  местности,  разрушая  загоны  ивырезая  более  одиннадцати  сот  молочных  коров,  овец, коз  и  свиней. Мужчины, атаковавшие  Салтильо,  были  удивительны  в   своей непостижимой  смелости,  но  только  не  в  своей  непреклонной  жестокости.  И  другие  партии  рейдеров,  подобно этой  тратили  драгоценную  энергию  и  подвергались  страшным  опасностям, когда  убивали   или   наносили  вред  мексиканцам:  выпускали  кишки  животным  и  уничтожали   собственность.  Любое  объяснение  рейдерства  команчей  и  кайова  должно  внятно растолковывать  сам  факт  пересечения  реки  воинами   равнин  реки, - как для   успешного  принесения  страданий,  так  и  для   воровства.
ОБЪЯСНЕНИЕ  КОМАНЧСКОГО  РЕЙДЕРСТВА. 
Существующие   на  настоящий  момент   учёные  труды  не  противоречат  друг  другу  и  лучше   растолковывают  причины  воровства,  но  не  уничтожения. Опровергая  более  раннюю  интерпретацию, которая  подчёркивала  культурные  и  экологические  разъяснения  и   зачастую  упрощала  причины  рейдерства  и   методы   ведения  войны  индейцев  равнин, последнее  поколение  историков  и  антропологов  убедительно  доказывает, что  экономические  факторы  являлись основой  для  конфликтов  между  самими  индейцами,  а  также   между   ними  и   белыми.  Одно  из  наиболее  продуктивных  направлений  этого  аргумента   придаёт  особое  значение   разнице   в  богатстве  и  статусе  в  пределах  отдельных  туземных  групп. Амбициозные  мужчины  южных  равнин, например,   отнимали   у людей  лошадей  и  мулов  в  части  улучшения  собственного  общественного  и  экономического  положения,   и  своих  родственников. Такая  перспектива   получила  распространение  недавно,  и она  была представлена  в  качестве  объяснения  поразительного  расширения   рейдерства  команчей  и  кайовав  1830-х  и  1840-х  годах.  Неимущие  мужчины  низкого  ранга  имели  выбор: или  соглашаться  с  долговечным  подчинённым  статусом,  или    устраивать  собственные  набеги  с    прочими   представителями  их  когорты  (ранга),  зачастую  полностью  пренебрегая    своими  предводителями,   и  через  рейдерство  приобретать  вещи,  которые  они  хотели. Такой  индивидуалистический  подход, согласно  одному  историку, изнутри  способствовал   возвышению  рейдерской  экономики  на  равнинах  в  девятнадцатом  веке. Этот  аргумент   мило   согласовывается   с  другим  недавним  анализом,  который  увязывает  повышение  рейдерства  со  спадом  политического  влияния  команчей.  В  начале  1830-х  годов имелось  всего  несколько  влиятельных  предводителей  по  сравнению  с  предыдущими  десятилетиями,  и  рейдерство, по  общему  мнению,  стало   представлять  собой  нескоординированную  беспорядочную   деятельность,  которой   занимались  небольшие  отряды  молодых  мужчин,  ускользавшие   в  ночь  с   неохотным  одобрением  старейшин  или  вовсе  без  него.
Такой  индивидуалистический  и  материалистический   подход  предоставлял  важную  способность  понимания  сути  общественной  напряжённости  и  придавал  большое  значение   централизации  рынков  и    материалов,  влиявших   на  рейдерство  и   питавших   его. Вместе  с  тем,  это толкование  усиливает  стремление  историков  и  антропологов  фокусироваться  на  рейдерстве,  как  на  явлении  непрерывной   хозяйственной  деятельности,  а  не  на  каждом  конкретном  рейде как  на  исторически  важном  явлении. И  настолько  забываются  за  этим  важным  занятием  изучения  достоинств  собственно  рейдерского  захвата, что   подробности  конкретных  рейдов  вообще   проигнорированы.   Такая  тенденция   помогает  объяснить,  почему  исследователи  индейцев   южных   равнин не  проводили  исследований  в  современной  Мексике  для  того,  чтобы  точно  установить,  что  же  делали  команчи  и  кайова    ниже  по  течению  реки?
 Во-первых,  если  бы  команчская  политика   была  изорвана  в  клочья  по  аналогии  с  делениями,  или   другими  словами,  была  бы  минимально  эффективной  в  рейдерской  деятельности  в  1830-х  годах,  то  такая  удивительная  согласованность  в  действиях,   которая  характеризовала  кампании  ниже  по  реке,  была  бы  попросту  невозможна.   На  самом  деле, величина  и  интенсивность   рейдерства  в  1830-х  и  в  1840-х  годах  расширялись  в  резко  очерченных  фазах, соответствующих    геополитическим   изменениям  на  южных  равнинах  и  вокруг  них, и  эти  же  факторы   осуществляли  согласование  линии  поведения  больше,  чем  совпадение  амбиций.  Немаловажно то,  что  отдельно взятая  рейдерская  кампания  часто   представляла  собой   колоссальное,  крепко  спаянное  предприятие.  Между  осенью  1834  года  и  зимой  1847-го  команчи  и  кайова   провели  на  юге,  на  мексиканской  территории,   по  крайней  мере,  сорок  четыре  крупномасштабных   рейдерских   кампаний, в  которых  принимали  участие  от  ста  и  более  мужчин.  Почти  половина  из  этих  кампаний,  включая  ту,  которая   ударила  по  Салтильо, состояли  из  четырехсот  мужчин  и  более, и как  минимум  в  четырёх  случаях мексиканские  должностные  лица  сообщали  об   экспедициях,  в  которых  участвовало  от  восьмисот  до  одной  тысячи  мужчин.  Принимая  во  внимание  то,  что  воины  учитываются  как  один  человек   к  пяти  внутри  племени, следовательно, население  южных  равнин   насчитывало  от  десяти  до  двенадцати  тысяч  человек,  а  значит, приходим  к  выводу,  что самые  большие  предприятия  включали  в  себя  более   половины  боеспособных  сил  региона.
Во-вторых,  если  мужчины,  участники  этих  кампаний, были  мотивированы  лишь, или  в  большей  части,  материальными  амбициями,  то  тогда  та  потрясающая  и  методичная  кровавая  бойня,  которую  они  устроили  мексиканцам  ниже  по  реке,  становится  малопонятной.  Определённое    количество   насилия  неизбежно  ,и  не  в  наименьшей  степени, так  как  мексиканцы   использовали  силу  в  противодействии   своим  грабителям.  Кроме  этого,  индейцы  равнин  существовали  в  феноменально  не безопасном    и  ожесточённом  мире,  и    пожалуй  заранее  рассчитывали  на  то,  чтобы    оказывать  воздействие    на  своих   мексиканских   соперников с  такой  же  жестокостью,  с   какой  к  ним  относились  их  собственные  враги,  иногда  их  посещавшие.  Однако  характер  и  масштаб  ущерба,  нанесённого  мексиканцам,  позволяют  предположить,  что  насилие  являлось  менее  неизбежным  побочным  продуктом  рейдерства,  чем   важность   задачи,  которую  они  сами  для  себя   наметили. Безусловно, насилие  было  таким  обычным,  решительным  и  жестоким, что  оно  зачастую  лишало  налётчиков  части  или  всех  их  военных  трофеев  и подвергало  мужчин,  совершавших  его,  серьёзному  риску.  Например, отряд,  который   атаковал  в  начале  1841  года  большой  город    Салтильо, был  настолько поглощён  двойным  приоритетным  направлением  в  действиях, - в  захвате  того, что  им  требовалось  и  уничтожения  того, что  им было  не  нужно,  -  что  они  слишком   замешкались  в  своём  пребывании  в  окрестностях  столицы.  Мексиканские  подразделения  прибыли  из  Парраса  и  объединились  с   собранным  на  месте  народным ополчением, поставленным  под  ружьё  действующим  губернатором.  После  ожесточённого  сражения,  защитники  вынудили  команчей  отступить  с  десятками  мёртвых  и  раненых  товарищей.  Налётчики   оставили  на  поле  боя   одиннадцать  мексиканских  пленников,  три  тысячи  лошадей  и  мулов  и  девять  своих  мёртвых.  Спустя  несколько  недель,  ободрённые  мексиканские  защитники  перехватили  уязвлённый,  уставший  и  перегруженный  добычей  и  ранемыми  команчский  отряд  возле  Рио-Гранде,  убивая  многих   из   его  участников  и  лишая  уцелевших  большей  части  остававшихся  у  них  пленников   и  животных.  Если  бы  команчи  и  кайова  понимали  свои  рейды  с  точки  зрения  материального  накопления, то  почему  тогда  они   подвергали  себя  риску  и   возвращались    домой  с  уменьшенным   количеством  лошадей, мулов,  пленников,  и  что  самое  важное,  почему воины  определённого  отряда  так  решительно  вредили  мексиканцам?   
ПОЛНЫЕ  НЕНАВИСТИ  ГЛАЗА  ИХ  ЖЕНЩИН: ДИСЦИПЛИНИРОВАННОСТЬ  ВОИНОВ. 
 Нужно  уяснить, что    величина  и  разрушительная   злоба  их  рейдов являлись  приносившим  выгоду  методом  для  многих  команчей  и  кайова, озабоченных  организацией   кампаний  с  целью  получения  материального   вознаграждения  и  общественного  поощрения, из  чего они  надеялись  извлекать   пользу.  Это    обуславливало повышенное   внимание  к  собственно   политическим   процессам  в  части  выгодного  экономического  вычисления. Нет  письменных  источников,  которые  сообщали  бы,  что  команчи   и  кайова  группировали  свои  политические  курсы  и  действия  в  течение  тех  лет,  и    сомнительно,  что   все  внутренние  механизмы  очень  сложной   для  понимания,  отступавшей от  правил  постоянно  менявшейся   политической  традиции, можно  будет  когда-нибудь  восстановить.  Тем  не  менее,   ясно,  что  распорядительный  порядок  не  мог  быть  навязан  с  верхушки  общества   к  его  низам.  Парайбо  команчей  и  кайова   нечасто  применяли  властные  полномочия,  за  исключением   своих   действий   в   опасных  экспедициях,  когда  военные  лидеры  переусердствовали  в    отдаче  определённых  команд.  До  вступления  на  военную  тропу  никакая  личность  не  имела  права   принуждать  к  совместным  действиям.  Мексиканские,  американские  и  техасские    наблюдатели  той  эпохи  часто  могли  видеть,  как  несостоятельность  команчских  лидеров  обуславливала  и придавала  силу  линии  поведения,  свидетельствовавшей  о политическом  вакууме.  Однако  антропологи  долгое  время  считали,  что  большинство  обществ  в  мировой  истории организовывались  спонтанно,  без  какого-либо  планирования,  и   устанавливали  совокупность  правовых  норм, образуя  государства. Слишком  уж   обобществлено  понятие,  что  государство  является   обязательным,  и  что  политические  государственные  формы  правления,  отклоняющиеся   от   этой  нормы,  почему-то  политически  дефектны  и  неизбежно   извращаются   внутренними   механизмами   негосударственных  образований.  Это расхожее  разъяснение   страдает  при  близком  рассмотрении   процесса,   находящегося  в  стадии  формирования,  и открыто    определяет   политику  как  процесс,  посредством  которого  общественные  намерения  дискутируются  и  вступают  в  силу,  находясь  под  воздействием  установленных  правовых  норм.  Достижение  государством  своей  цели  является  желаемым  результатом, который  значительная  часть  общества  прямо  или  косвенно  проплачивает.  Здесь  уместен  такой  образец  действий,  когда,  например,  несколько  воинов  из  деревни  объявляют  о  своём  намерении  атаковать  и  ограбить  врага,  и  затем  приступают   к  вербовке  в  своё  предприятие   молодых  мужчин, - это и  есть  в  высшей  степени  политический  акт. Однако, очевидно, что  частные  устремления  в  этом  сценарии  играют  ключевую  роль, и  эти  устремления  ограничиваются  беспокойством  об  изобилии  и  нужде,  чести  и досаде, жизни  и  смерти, и  это  почти  всегда  находится  за  пределами  возможностей  отдельного  человека.  На   многих  ступенях,  удел   мужчин,  отправившихся  в  путь  вместе, имел   огромное  значение   для  обществ,  и  они  применяли  множество  едва  видимых,  но  вместе  с  тем   эффективных  политических  инструментов,  чтобы   каждый   их   участник   воспринимал  это  непосредственно  чувствами  или  разумом.
Команчи  и  кайова  полагались  на  несколько  прочных  механизмов  для   приведения  деятельности  их  воинов  в  соответствие  с  политическим  консенсусом  и  интересами  их  большого   общества.  Такие  механизмы   способствовали  направлению   индивидуальных  интересов   в  границы   общинных.  И  наоборот,  они    поощряли  и  продвигали  систему  значений,  которая   придавала  обществу  легитимности  и  почитала  человека,  стремившегося  к  славе  и  богатству.  Общества  на  южных  равнинах    взлелеяли  культивирование  чести, храбрости  и  воинского  мастерства  не   просто  для  того, чтобы  из  мальчиков  растить  воинов,  но и чтобы  ассимилировать  персональные  желания  и   обеспечивать  безопасность  семей общины, расширять  семейные  связи  и  территорию  жительства  племени  вопреки  потенциально  деструктивному  (разрушительному) влиянию  индивидуальных  амбиций. Военные  общества    являлись  одним  из  таких  механизмов,  посредством  которого  индейцы  южных  равнин    навязывали  мужчинам  и  их  персональным  задачам  общественные  обязательства.  Кайова  имели  несколько  активно  действующих  в  1830-х  годах  военных  обществ,  одно  из  которых  служило  для  того,  чтобы  обучать  мальчиков  и   готовить их   к  жизни  в  обществе.  Мужчины   состояли  в  других  обществах,  соответствующих  их  возрасту,  достижениям  и  социальному   статусу.  Сводя  воедино  мужчин   из  разнообразных  групп,  военные  общества  кайова  способствовали    единению    племени  и  сохранению   коллективных  понятий  о  чести, доблести  и   адекватном  поведении.  Несмотря  на  то,  что  кайова  и  другие  туземные  народы  на  северных  и  центральных  равнинах  имели  продолжительные  традиции  организации  воинов  в   товарищества,  которые  пронизывали  насквозь  устоявшуюся  в  своём  членстве  общину,  кажется,  что  команчи  до  1810-х  или  1820-х  годов не  имели  подобных  организационных  устройств,  и    у  них  из-за  этого  проявлялось  неравенство.   
В  1820-х  годах  Джин  Луи  Берландье   подкрепил, возможно, иллюстрациями  беседу   с  Хосе  Франциско  Руисом,  давая, тем  самым,  наглядную  характеристику  существующему  обществу  боеспособной  мужской  элиты,  называемой   лобос  (волки),  которое  вступало  в  сражение  с  длинным  ремнём,  изготовленным   из  вольчей   шкуры,  перекинутым  через  спину.  Это  были,  как  правило,  пожилые   мужчины, - опытнейшие  из  воинов, давшие   обет  никогда  не  убегать  от  врага, пока  их  предводитель  не  призовёт  к  отступлению.  Пока   мужчины  этого  общества  соответствовали  самым   высшим   стандартам  храбрости,  они   обладали  наибольшим    авторитетом среди  своих  людей  и  придавали  условный   авторитет   необычайно  эффективным  мерам  социального (общественного) контроля.  Другими  словами,  лобос  были ограничены  своим  общественным  положением,   и   при   любых  обстоятельствах  они  должны  были  беспокоиться  о   сохранении  лица  (престижа)  среди  своих  сверстников  и  ставить  интересы  расширенных  слоёв  своего  общества  выше  своего  стремления  к  индивидуальным  экономическим  интересам.
Обычный  команчский  мужчина  имел  возможность  не  ощущать  себя   связанным  стандартами   лобос, но  он  обязан  был   согласовывать  свои  персональные  амбиции  с  нормами  общества  и  должен  был   постоянно  переоценивать  свою  общественную  значимость.  Такое  согласование  зачастую  проистекало  из  танца.  Танцы   находились  среди   самых  важных   инструментариев  команчей  и  их  союзников,  и  использовались   для  внедрения  персональных  амбиций  в  матрицу   общественных  ценностей.  Немаловажно,  что  танцы   позволяли  обществу  и  его  лидерам  придавать  легитимность (возводить  в  степень  закона)  такому согласованию   и,  таким  образом,  осуществлять   над   ним  контроль.  Обрядовые  танцы   увязывались  с  рейдерством,  а  военные  действия    обуславливали  множество  общественных  контекстов (то  есть,  всё,  что  было  связано  с  военными  действиями,  преобладало   в  разговорах  и  обсуждениях   внутри  общины  и  в  деятельности  её  членов). Некоторые  из  этих   церемоний  были  совсем  незначительными  и  простыми, почти  что  произвольными,  в  которых  группа  молодых  мужчин  в  военных  регалиях  танцевала  или  гарцевала  на своих  лошадях   перед  некоторыми  их  предводителями  и  первоочередными  родственниками  перед  тем, как  отбыть  в   поход.  Наблюдатель  в  Техасе  в  1840-х  годах  сообщил  о  своём   зрительном  процессе  за  некоторым  числом  молодых  мужчин,  совершавших  такой   показ  и  почти  готовых   к   началу  военных  действий  против  мексиканцев.  Ещё  один   свидетель  оставил  описание  другой  группы, - с  закрашенными  красной  краской  лицами,  большинство   в  бизоньих  головных  уборах  (в  виде  бизоньих  голов  с  рогами),  с  разукрашенными  щитами,  и сидя   на  лошадях, чьи  головы  и  хвосты  были  выкрашены  в   красный  цвет.  Мужчины   прошествовали  несколько  раз,  и  затем  растворились  в темноте.  Другие  наблюдатели  лицезрели   более  сложные  танцы,  зачастую  поддерживаемые  несколько  ночей  подряд  перед  экспедицией.  Каковы   бы   ни  были   типы   и  протяжённость  танцев,  они  содействовали  приданию  окончательного  вида  деятельности  отдельных  воинов  в  восприимчивой  системе  коллективных  значений  и ожиданий.  Следовательно,  остальные  члены  общества  принимали  косвенное  участие  в  набеге,  помогая в  формировании  общественной  идентичности  в  отношении    тех,  кто  его  выполнял. Иной  раз,  остальные  команчи  принимали  более  определённое  участие.  Женщины   в  отдельных  случаях  оказывали  существенное  содействие  в  рейдерстве  и  во   внедрении общественных  принципов   в  рейдерскую  деятельность.  Доподлинно  известно,  что  команчские  кампании  часто  включали  в  себя  нескольких  женщин,  которые  помогали  в  организации и  охране  лагеря,  переноске  военных  трофеев,  и,  согласно  Берландье: «давали  пристанище  своим   мужьям   и  друзьям».  Крайне  редко   женщины  принимали  участие  в  деятельности  индивидуальных  рейдов.  В  1844  году  несколько  команчей  захватили  трёх  женщин,  набиравших   воду  снаружи  Матамарос.  Согласно  мексиканским  источникам,  воины  изнасиловали  двоих  из  пленниц,  однако  туземная   женщина  этого  отряда   встала  на  защиту  третьей.  Это  вмешательство   дало  кратковременную  отсрочку   от  смерти, - не  исключено, что   пленница  чем-то вызвала  гнев  мужчин,  потому  что  поисковая  группа  вскоре  обнаружила  труп  мексиканской  женщины  в  нескольких  лигах  от  её  семейного  ранчо.  В  1844  году  среди  воинов  большого  отряда,  находившегося  в  длительной  кампании  в  Дуранго, видели  ещё  одну  индейскую  женщину.  Она  была  одета  в  искусно  отделанное  платье  и  сидела   верхом  на  крупной  лошади,  которая  тоже  была  весьма  украшена,  и,  вероятно, эта  женщина   вдохновляла  в  битве  воина-родственника.  Через  год  мексиканский  отряд  убил  в   этом  же   штате  женщину-воина, которую   сами  команчи  называли – «капитан».
Но  всё  же  женщины-налётчики  являлись  скорее  исключением.  Женщины  выполняли  более   планомерную  и  более  необходимую  работу   по   разработке  и  поддержке  системы  ценностей,  которая  делали  рейдерство  и  войну  очень  важными  элементами  общинной  жизни  команчей.  Общеизвестна  их  подчинённость  в  экономическом  и  политическом  плане,  но  вопреки  этому,  такой  фактор  понижал  своё  значение,  когда  женщины поддерживали  соответствующее  настроение  в  своих  обществах  при  созыве  военного  отряда.  Например, как  только  объявлялось  об  экспедиции,  десятки  молодых  женщин  зачастую  собирались  на  публике,  чтобы   воспевать  имена  и  славу   их  родственников  и  соседей  мужчин.  Джозия  Грэг  писал, что  такие  неформальные  церемонии  могли  продолжаться  несколько  ночей  подряд,  и что «злоба,  выделяющая  такую  групповую  серенаду,  предназначалась  для  воинов, планировавших  кампанию».
 Чаще  всего  женщины   исполняли  решающую  роль  в  сохранении  мужской  чести  по  завершении  кампании.  Семейства  проводили  в  Ла-Команчерии недели, пока  их  братья, мужья, сыновья  и  отцы  находились  в  походе,  с  нетерпением  ожидая  от  них  новостей.  Такие  новости  могли   доставляться  двумя  способами.  Вестник  мог  смело  въезжать  в лагерь,  возвещая  о  скором  возвращении  людей.  Это  проходило  согласно  принятым   правилам, если  поход  был  успешным. Облегчённо  вздохнувшее  общество  посылало  уважаемую  пожилую   женщину, чтобы   сопровождать  отряд  в  его  возвращении  в  лагерь.  Вскоре  она  въезжала,   распевая  и  удерживая  длинный  украшенный  шест,  к  которому  она  прикрепляла   какие-либо  скальпы,  взятые  мужчинами.  Затем  остальные  пожилые  и  молодые  женщины  присоединялись  к  матроне, и  каждая при  этом  пела, танцевала   и  ликовала  по  поводу  смелых   деяний,  случившихся  в  этой  экспедиции.  Осведомители  Берландье  говорили  ему, что  молодые  женщины   награждали  сексом  победоносных  воинов.  Руис  отмечал,  что  женщин, отказывавших  в  сексе,  брали силой.  По возвращении   лобо  из  успешного  набега,  незамужние  девушки   лагеря  танцевали  для  него  и  подчинялись  любому  его  желанию.
Женщины  кайова   также  праздновали  возвращение  победоносных  мужчин,  распевая, танцуя  и  пронося  скальпы  по  лагерю  на  длинных  шестах.  Успехи  воинов  в  кампании   придавали   матерям,  дочерями  и  сёстрам   чувство  собственной значимости. Например,  женщины кайова   делали  нашивки  из  ткани на  своих  леггинах  за  каждый  скальп  или   подвиг,  заработанные  какими-либо  неустрашимыми  воинами.
Но  если  отряд   был  безуспешен  и  потерял  мужчин, общества  узнавали  такие  новости  уже   в  очень  отличающемся  от   предыдущего  методе.  Стараясь   не  обнаружить  себя,     отдельные  мужчины  начинали   прокрадываться  в  лагерь,  и  зачастую  их  лица  были  закрашены  чёрным,  а  хвосты  их  пони  постригались  до  утолщения.  Новости  о  дурных  вестях  быстро  распространялись  по  ранчерии, и   причитания  лились  из  всех  ее   углов. Женщины    в   исступлении  задавали  вопросы  о  своих  родственниках,  и  как  только  имена   мёртвых  становились  известны,  убивающиеся  с  горя  семьи  начинали  безутешно  рыдать  и   разрезать  свои  плечи  и  ноги  ножами.  Родственники  настойчиво  просили  рассказать  об  обстоятельствах,  при  которых  произошли  смертельные  случаи,  пытаясь   разузнать  всё  о  роли  уцелевших  в  этом   случае.  Подходили  лобос, чтобы  провести  своё,  особое  расследование.  Если  в  этой  партии  находился  лобо и  он  действовал   малодушно  в  поражении,   то  женщины  начинали «ломать,  разрывать  и  сжигать  его  вещи,  насмехаться  над  ним  и  оскорблять  его,  и  бросать  ему  в  лицо  упрёки,  говоря  ему, что  он   является  ничем  и  сам  себя  уподобил  женщине».  Лобо, струсивший   в  бою, иногда  насовсем  покидал  ранчерию,  сопровождаемый   насмешками  детей.  Зачастую женщины,  проявившие   для  этого  такую   энергичность,  призывали   наказать   «волков»  убийством за  их   исключительные  поступки, как  единственном  способе  утоления  ярости и   пробуждённого   к  ним   отвращения.  Осуществляя,  таким  образом,  контроль  над   сохранением  чести  и  поддержанием  на  должном  уровне  военного  мастерства,  требуя  для  всех  мужчин   сохранения  высших  стандартов  храбрости,  воздавая  должное  успеху  и  налагая  суровые  общественные  наказания  за  неуспех  и   слабость,  женщины  команчей  приносили пользу  своему  обществу. В  этом  плане  предводители  команчей  сильно  зависели  от  женщин.  После  возвращения   экспедиции,  старые  воины спешили   через  лагерь,  чтобы  убеждать  незамужних  девушек  «удовлетворять  желания   воинов, отличившихсяв  битве,  и  чтобы  они  не  забыли   наградить  пренебрежением  и  посрамлением  тех,  кто  выказал  малодушие».  Берландье  вспоминал,  что  старый  парайбо  Паруакевитси «смог  возбудить  ярость  в  женщинах  своего  племени  против  предводителя    незначительного  набега  на  испанцев,  в  котором   был  потерян  один  из  племянников  вождя».  Женщины  команчей   обладали безмерным  влиянием   в  деле  наделения  мужчин  славой.  Даже  произносилось  вслух,  что  искалеченные  воины  должны убить  себя  сами,  а  не  становиться  ненавистными  в  глазах  своих  женщин,  высмеивающих   их.  Налётчики  должны  были   находить  с   огромным  трудом  способ, чтобы  самим выпутываться  из  такого  хитроумного  переплетения    коллективных  ценностей  и  общественного  контроля.  Немногие  выражали   к  этому  желание. Вместе  с  тем,  такие  механизмы  продвигали  согласованность  и  сотрудничество  на   локальном  уровне.  Несколько    совместно  проживающих   групп  могли   собрать  сотню  воинов  для  проведения  кампании  в  Мексике, но  не  пятьсот,  и  тем  более  не  тысячу  .Организационная  структура   выше  группового  уровня  требовала  других  политических  инструментариев.
Созывать племена своего  народа: Сотрудничество  в  отмщении.
 В  команчском  обществе  расширенные  семейства  были  объединены  в  группы,  а  группы  составляли  каждое  из  четырёх  команчских  делений  или  дивизионов,  заметных  в  1830-х  и  1840-х  годах.   Между  этими  чёткими  устройствами  не   было  формальных  соглашений,  но  семейства  из  разных  групп  и  делений в  ряде  случаев  налаживали  взаимосвязи.  Очевидно, что  это  включало  брак, а также  церемониальный  взаимообмен  и  взаимодействие,  охоту  и   военные  действия.  Имеются  подтверждения  того,  что  при  претворении    в  жизнь   широкого  распространения  скрытой  политической  координации  в  подобной  системе,  многие  её  сегменты   сталкивались   с  той  или  иной  серьёзной  угрозой  и  вытекающей  из  этого притягательной   благоприятной  возможностью.  Угрозы  физической  расправы  от  врагов  являлись,  безусловно,  теми  ситуациями,   которые  требовали  сотрудничества.  Это  менее  оправдано  в  общественной  системе,  в  которой  один  лидер  или  группа  убеждает  других  лидеров  или  группы,  что  есть   благоприятная  возможность  для  широкого  распространения  сотрудничества.
Таким   возможностям,  как,  например,  овладение   мексиканскими  ранчо  и  асьендами, требовалось  больше,  чем  простое  материальное  побуждение  для  того,  чтобы возвышать  политику  одной  группы  до  общеплеменной.  Для  команчей  и  кайова  месть  была  главной  политической  идиомой,  использующей   взывание  к  коллективной  ответственности  и  мобилизации  широкого  сотрудничества. Подобно  многим  другим    равнинным  народам,  команчи  не  только  традиционно  задумывались  над  рейдерством   ради   приобретения   грабежа, животных  или  пленников, но  и  взмахивали  военным  жезлом  ради  мести  как  обособленной  от  всего   остального  деятельности. В    стандартном  варианте  рейдерская   конная  воровская   партия  включала  в  себя    немного  мужчин,  и  обычно  она  уклонялась   от  насилия.  Мстящий,   или  военный   отряд,   мог  состоять  из  больше,  чем  одной  тысячи  мужчин, однако  такой  сбор  предполагался  только в  крайних  случаях   и  на  короткий  срок,  и  он   выплёскивал  всю  свою  энергию  на  уничтожение  и  скальпирование  конкретного  врага.  Такое  причудливое  различие  могло  пронизывать   большую  часть  их  истории,  тем  не  менее, само  по  себе  это  разделение  даёт  немного  для  понимания  периодов  активных  военных  действий  против  испанцев  и  мексиканцев.  В  конфликтах  с    Новой  Мексикой    и  Техасом  в  восемнадцатом   веке,  а  также  в  менее  разрушительных  столкновениях  1810-х  и  1820-х  годов,  налётчики  воровали  лошадей  и  захватывали  пленников,  но   при  этом  старались  в  основном  не  убивать  испанцев  и  мексиканцев.  Теоретическое  разделение  рейдерства  и  войны имело  меньше  места  в  1830-х  и  1840-х  годах,  когда,  по  общему  мнению,  отчётливо  выраженные  направления  деятельности  слились  в  одно  целое.  Месть   помогала  команчам  поднимать на  борьбу  достаточно  мужчин  для  того,  чтобы  с  уверенностью  передвигаться  через  северную  Мексику  и  лишать  регион  его  ценной  собственности. В  дополнении  к  индивидуальным  побуждениям, имела  место  экономическая  выгода  от  рейдерства  на  мексиканские  поселения, и,  следовательно,  команчи  и  кайова  объединяли  свои  более  широкие  общественные  устройства  для  смелых  предприятий  посредством  ораторства  о  славе,  сострадании  и  возвышавшейся  надо  всем  этим  мести.  Один  мексиканский  наблюдатель   назвал  месть  команчей  «наиболее  распространённым  злом».  Берландье  писал:  «Их  отцы   внушают  им  идею  мести  с  самого  их  раннего  болезненного  детства.  Они  так  основательно  приучены  к  насилию, что  постоянно  и  с  пылом  взывают  к  духам, подстрекая  своих  родственников   браться  за  оружие.  Всегда  и  неизменно страсть  к  отмщению  побуждает  их  к  совершению   набегов,  которые  занимают  большую  часть  их  жизни».
В  некоторых   племенных  обществах  для  мщения  требуется  сравнительно  немного  людей,  и   в  основном  ближайших   и  возможных  членов  семьи.  Вместе  с  тем,  многие  равнинные  люди  могли   попросить  о  помощи  у  более  крупного  сообщества. Скорбящий команч   в  обязательном  порядке, конечно,  обращался  к  расширенному  семейству,  но  также  он  пытался  повлиять  на  уважаемых  воинов  и  парайбос  в  пределах  своей  группы.  Пострадавший  член  группы   представал  перед   такими  влиятельными  мужчинами  в  качестве  оплакивающего просителя,  и    взывал  к  их  славе   ради  получения  соболезнования  и  помощи  в  утолении  своей  печали  и  распространения  ответственности  за  гибель  родственника.  Затем  соискатель  расширял   сферу  своих  обращений. «Как  только   скорбящий  условно  убеждал   парайбо  в  соединении  с  ним,и  в  том, чтобы  выступать  покровителем   его  поисков», - писал  Берландьер, -  «они  вдвоем  отправлялись к  соседним  группам, чтобы  лить  слёзы  и  взывать  для  помощи  в  нанесении  поражения  врагу».  Соседний  парайбо   любезно  встречал  этих  страдальцев, и  собирал  воинов  и  старых  мужчин,  чтобы  выслушивать  «объяснение  гостей   насчёт  их  прихода,  и  те  мотивы,  которыми  они  руководствуются   в  сборе  племён своего  народа». Ситуация  обязывала  местного  парайбо    удовлетворить  просьбу.  Если  предводитель  отвергал  её,  то  он  должен  был  дать   разъяснения   перед  собранием, «почему  он  не  может  принять   такого  расширенного  приглашения».  Согласно  Руису, в  подавляющем  большинстве  подобных  случаев  парайбо  решал  распространять   призыв   дальше,  и  затем  его  решение сообщалось   всей  ранчерии  старым  человеком, «кто  громогласно  объявлял  о  результатах   собрания».  Рекрутированный  парайбо,  соответственно,   обращался  к  своему  политическому  капиталу,  чтобы   набирать   добровольцев  и,  возможно,  посылать  бегунов  в  другие  группы.  Просящая  пара  должна  была  объяснить,  кто  является   врагом, и  установить  время  и  место  сбора  для  общей  встречи,  а  затем  отправляться  с  визитом  к   парайбо  другой  группы.  Такой  процесс  мог  продолжаться  в  течение  недель  или  даже  месяцев.
Скорбящие    и  их  покровители  искали  также  добровольцев  для  своей  кампании  отмщения  на  племенных  и  межплеменных  собраниях. Есть  мнение,  что  междивизионные  сборы  проводились  в   тот  период  в  большинстве  лет.  Есть  также  подтверждение  огромных  разветвлённых  сборов  в  1830-х  и  1840-х  годах,  которые также  посещали  кайова,  кайова-апачи,  шошоны,  вичита   и  другие  племена.   Кайова  проводили  ежегодную   церемонию   Солнечного  Танца, и  скорбящие  обычно  видели  в  таких  племенных  собраниях  возможность   для  набора  мужчин  в  экспедиции  мести  против  мексиканских  поселений.
Как  только  воины  разных  групп  прибывали   к  месту  условленной  встречи,  они  начинали  проводить  церемонии  и  танцы,  чтобы  объединить  в  единое  целое  это  новое  временное  сообщество,  установить   нормы  поведения  и  обсудить  публично  личную  заинтересованность  каждого  в  выдвижении  кампании.  Берландье  оставил  нам  замечательное  описание     праздничной  церемонии  для  таких  случаев, которую   он  назвал «маленькая  война»,  и что  команчи  называли - «На-вапина-р», или  «подстрекание». Показ  происходил  утром, когда «бойцы  в  своих  регалиях,  строем шествовали   двойной  колонной   вместе  со  своими  парайбо  и   знаменитыми  воинами, в  сопровождении  женщин  и  детей, разодетых  в  наилучшие  свои   наряды, под звуки  барабанов, пения, свиста  и  тряски  заполненных  голышами (камешками ) тыкв. Старые  мужчины  минувших  сражений  останавливались  первыми,  пересчитывали  свои  собственные   отважные  дела  и  поступки, и призывали  молодых  мужчин   вести  себя   мужественно: «поучения  раздавались  с   таким  пылом  и  энергией,  что  ими  вдохновлялись  почти  все   присутствующие».
Затем,  в  сумерках  разжигался  большой  костёр.  Мужчины,  одетые  для  войны,  формировали  вокруг  него  огромный  круг,  оставляя  проход  в  сторону  вражеской  территории.  Парайбос  и  смелые  воины  входили  в  круг,  декларируя  свою собственную  смелую  карьеру, и  заклиная  своих  товарищей  убить  их,  если  они  в  предстоящей  кампании  будут  вести  себя  трусливо.  За  пределами  этого  круга  воины  группировались   с  трёх   флангов.  Первый - правый  фланг  - входил  через  оставленный  проход  и  начинал  петь  и  танцевать  вокруг  костра.  Воины, притворившись  атакующими   на  этот  круг, начинали  стрелять  из  своего  оружия  во  мрак  ночи,  а  пожилые  мужчины  всячески  их  подстрекали.  Затем  танец   останавливался,  и  все  мужчины  издавали  «страшный, пронзительный  крик,  который  звонко  выражал  всю  их  жажду  мести. Воины  стреляли  из  ружей  поверх  голов  своего  предводителя,  и затем  выходили  из  круга». Потом  предводитель  сам  врывался  в  круг,  «скача  галопом  направо, прямо  к  костру,  пламя  которого,  вздыбленное  ветром  глуши,  освещало  эту  дикую  и  впечатляющую  сцену:  благодарение  воинов  за  их  храбрость  и  хладнокровие».  Мужчины  левого  фланга,  а  затем  и   посередине,  повторяли  эту  последовательность,  а  потом  все  рассеивались,  чтобы  поспать  перед  утренней  погрузкой.
Мужские  общества,  танцы  до  налетов  и  после  них,  женские  усилия   по   сохранению   мужской  чести,  ритуалы  и  обязательства,  касавшиеся отмщения, объединяющие  церемонии  на  междивизионных   и  межплеменных собраниях,  и  «На-вапина-р», - всё  это являлось  частями  неформальной  политической  традиции.  Эта  традиция  вырабатывала  впечатляющее  согласование  в  политике, когда  люди  не  полагались  на  формальные, принуждающие  политические  структуры.  Коллективные  понятия  чести  и  ответственности  служили  для  активизации  удивительного  потенциала   в  сотрудничестве  при  любых  обстоятельствах,  являвшихся   неотъемлемой  частью   с  виду    фрагментированной  общественной  организации,  характерной   для  команчей.  Отдельные   воины  подвергались  чудовищному  давлению  в  том  отношении,  чтобы  придерживаться  стандартов  общества, и  чтобы  вести  себя  как  его  ответственные  члены. Поэтому  индивидуальная  деятельность в  части  рейдерства  ради  животных  и  пленников  становилась   вовлечённой    в   коллективную  попытку,  которую  общества  поддерживали,  и    сами  же  её  и  порождали.  Наконец,  обычные  соглашения  ради  поиска   отмщения,  а  также  давление  на  равнинных  предводителей  ради  предоставления  помощи  в  подобных  предприятиях,  предусматривали  подталкивающее  к  объединению  усилие  по   вытягиванию    обученных  и  дисциплинированных  мужчин  из  отдельных  локальных  обществ  ради объединения  в  агрессивное  целое,   нацеленное  на  что-либо.  Все  эти  элементы  сходились  в  одну  точку,  придавая   внутреннюю  силу   военным   действиям  команчей  против  Мексики  в  1830-х  и  1840-х  годах.
ОНИ  ПОЖИРАЮТ  ЗВЕРЕЙ:  ПОЧЕМУ  МЕКСИКА?   
 Однако  в   те  годы  команчи  и  кайова  имели   другого,  более  опасного  противника,  чем  мексиканцы.  Мексике  крайне  редко  удавалось  посылать  свои  подразделения  в  Ла-Команчерию,  чтобы    уничтожать  семьи  команчей  и  кайова  и  расхищать  их  табуны  и  стада.  На  контрасте  с  этим,  техасцы  и  липаны  убили  сотни  команчских  мужчин,  женщин  и  детей,  а  другие  индейцы   убили  ещё  большие  сотни.  Если  это  так, то  выстроенные  поэтапно  действия  отмщения в   коллективном  насилии   южных  обществ  должны  были  бы сфокусироваться  на  эти  угрожающие  группы.  Тем  не  менее, кажется,  что команчи  и  кайова  крайне  редко  организовывали  большие  мстящие  кампании  против  этих  врагов  между  1834  и  1846  годами.  В  сравнении  с  этим,  как  уже  было  отмечено,  в  эти  же  годы  ниже  по  Рио-Гранде  было  проведено   около  пятидесяти  таких  кампаний. Почему  же  они  поворачивали   такую  страшную  силу,  порождённую  политикой  отмщения,  против  мексиканцев,  в  то  время,  когда  другой  враг, расположенный  гораздо  ближе, приносил, вероятно,  им  больше  вреда? 
В  самом  вопросе  содержится  часть  ответа. Техасцы,  а  также  липаны  и  другие  туземные  народы  были  вполне  дееспособны  в  том, чтобы  атаковать  команчей    и  кайова  в  местах  их  проживания,  а  значит,  ущерб  от  усиления  конфликта  мог  стать  ужасающим,  как  это  произошло  с  команчами, которые  мстили   бойне  их  близких  в  Доме  Советов.  Кроме  этого, в  течение  тех  долгих  лет,  когда  семьи   южных  равнин  были  окружены  многочисленными  врагами,  мужчины   должны  были  бы  хорошо  подумать, прежде  чем  пускаться  в  кампании  отмщения.  И  наконец, отряд  из  нескольких  сот  здоровых  и  энергичных  мужчин   часто  сталкивался  с  проблемой  поиска  достаточного  количества  пищи  для   собственного  пропитания,  когда  все  вместе  они   находились  в  горах  или  на  равнинах  продолжительное  время. 
Рассмотрим  огромную  экспедицию  мести  против  осейджей, - чему  в  1824  году  Руис  был  свидетелем, - включившую  в  себя  две  тысячи  мужчин  и  необъятный,  охраняемый   лагерь  с  женщинами,  детьми  и  животными. Эта  кампания,  которая  своим  появлением  должна  была  бы, казалось,   решить  судьбу  двух  могущественных  народов,  вместо  этого  закончилась  скромной  перестрелкой  и  двумя  команчскими  смертями.  Большие  группы  просто  не   могли  продолжительное  время   единым  целым   перемещаться  по  равнинам,  если  у  них  не  было   бесперебойного  и  достаточного  обеспечения  продовольствием.  Это,  конечно, одна  из  причин,  почему  так  много  равнинных  групп  заключали  в  умозрительные  временные   рамки  большие  кампании  отмщения,  которые  они  собирались  проводить.  Для  свободного  общества  важно  было    получить  долю участия  в  отмщении  смертям, и  пока  это  было  сопряжено  с  опасностями, то  зачастую, сотням,  не  говоря  уж  о  тысячах  мужчин,  искавших   мщения, невозможно  было  оставаться  всем  вместе  на  равнинах  для  проведения  продолжительных  кампаний.  Но  вниз  по  течению  Рио-Гранде  обстоятельства  складывались  совсем  по-другому.
Когда  воины  равнин  приступали  к  своим  огромным  мексиканским   экспедициям,  то  обычно  они  спускались  вниз  по  компактной  системе  троп,  что  само  по  себе  свидетельствует    в  пользу  коллективной  природы  команчского  рейдерства. Визитёр  в  Техас  в  1837  году  имел  возможность  лицезреть «бескрайнюю  тропу  команчей, недавно  возвратившихся  из  их  экспедиции  с  мексиканской  территории»,  и  он оценил,  что,  по-видимому, налётчики   прогнали  по  ней  в  свои  лагеря  тысячу  животных.  Офицер  армии  США   отмечал: «Глубокие  следы,  протоптанные  в  твёрдой  каменистой  известняковой  почве  босыми  копытами  пони.  В  одном  месте  тропа  достигала, по  крайней  мере,  двух  миль  в  ширину, и  там  совсем  не  было  травы, как  на  хорошо  укатанной  дороге… небольшие  тропы  пересекали  оттуда  землю  в  каждом  направлении.  Никто  из  нас  не  видел   ничего  подобного  до  этого».  Воины,  следовавшие  по  этой  системе  троп,  в  итоге  прибывали  к  броду  - зачастую  единственному  - возле  Биг-Бенд   на  Рио-Гранде,  известного  как  Эль-Вадо-де-Лос-Чизос, или  Эль-Гран-Пасо-де-Лос-Индиос.  Оттуда,- по  определению  одного  мексиканского  пограничного  должностного  лица, - всадники  перебирались  из  большой  пустыни, где  они  проживали,  в  другую  пустыню,  Больсон-де-Мапими.
Больсон- де- Мапими – необъятный ,  подёрнутый  синеватой  дымкой  регион, возможно,  в  самом  широких  своих  местах, -от  юга  области  Биг-Бенд  до  реки  Насас,- имевший  четыреста  километров, и  двести  пятьдесят  километров  в  длину  от  Парраль  в   Чиуауа  до  Куатро- Сиенегас  в  центре  Коауилы.  Больсон (лагуна) в  действительности   являлся   регионом  с  разнообразным  рельефом,  пересечённым  сезонными(пересыхающими)   реками  истремнинами, и   разделённый   раскиданными  горными  цепями, каньонами  и   редкими одиночными  лагунами.  Во  время  какого-либо  периодического  мирного сорглашения,  апачи  знакомили  команчей с  самыми  удобными  горными  проходами  к  незащищённым  ранчо,  фермам  и  асьендам  на  западе,  юге  и  востоке.  В  1830-х  годах  долговременный    апачи-команчский  союз  рухнул, и  команчи  начали   господствовать  в   Больсон-де-Мапими, чем  сильно  упрощали достижение своих  целей.  Из-за  того,  что  местность  была  очень  засушливой, пересечённой  и  труднопроходимой,  мексиканские  власти  в  начале  девятнадцатого   века  нашли  невозможным  патрулирование  Больсона  в  регулярном  порядке,  и   поэтому  проводили лишь  редкие  и  дорогостоящие   разведывательные   экспедиции.   
Во  время  одного  такого  очень  амбициозного  и  как  обычно  бесплодного  путешествия  в  1843  году,  мексиканские  силы    промаршировали  по  всей  области  и нигде  не  обнаружили    индейцев,  но  кое-где   видели  признаки  их  присутствия.  В  одном  заброшенном  лагере  они  лицезрели  систему  баррикад  и  рвов,  которую  команчи  возвели  для  обороны  от  мексиканских  сил.  Кроме  этого,  они  нашли «множество черепов  и  костей  зверья,  ими  поглощённого,  в   истоптанным  детскими  следами  лагере». Иной  раз   ранчерии   в  полном  своём  составе  обосновывались  в  Больсоне.  Те  задействованные  налётчики, которые  добирались   в  это  место  обессилившие,  знали,  что  достигнув  своих   людей   в   Больсоне,   они   смогут  «впадать  в  апатию  в  течение  многих  дней, отложив  своё  оружие  и  передав  своих  животных  другим  индейцам».  Регион  давал  команчам  больше,   чем  просто  безопасность  и  поддержку. Но  самое  важное  то, что   в  нем  имелся  ряд  входных  дверей  в  Коауилу, Чиуауа  и  Дуранго.  Налётчики  могли   въезжать  в  эти    департаменты   через  ту  или  иную    систему   координат,  быстро   соскальзывать  из  одной   в   другую  и   скрываться   от  самых  решительных  преследователей   в   неровностях   и  аномальностях  рельефа  Больсона.
Когда  налётчики   появлялись  в   заселённых  областях   северной  Мексики,  то  обычно  они  разделялись   на  меньшие  партии, чтобы   потом  в   определённое  время  и  в  условленном  месте  собрать все  свои  силы  воедино.  Когда  они   пересекали  землю  такими  подвижными  группами,  то небольшие  и  большие  их  партии  пользовались  почти  неисчерпаемыми  источниками  продовольствия,  как  для  людей,  так  и  для  животных.  По  сравнению  с  равнинами,  где  человеческие  враги  и  бойкие  животные   находились  в  постоянном  движении  и  редко  когда   появлялись  в  одном  и  том  же  месте,  вниз  по  реке целями  были  определены  поселения,  в  которых  люди  и  животные  проживали  друг  возле  друга.  Налетчики  с  лёгкостью  находили  и  воровали  домашний  скот,  убивали   и  поедали  то,  чего  хотели  и  когда  хотели.  В  сравнении  с  бизоном,  оленем  или  антилопой,  невезучих   коров,  быков,  свиней  и  овец   из  мексиканских  ранчо  можно  было  отогнать   для  разговенья  на  большое  расстояние.  Мексиканские  силы  в  патруле  часто  находили   много  десятков  или  даже  сотен   животных   в  расположениях  команчских  лагерей.   Некоторые  мексиканцы,  такие,  например,  как   горемыка   дон  Арреола,  содержали  свой  домашний  скот  в  специальных  откормочных  загонах:  «к  изумительному  преображению  лиц   мужчин,  привыкших  к  утомительной  охоте».  Большинство  животных  даже  не   пускалось   в  пищу,  а  просто  уничтожалось   подобно   другой  мексиканской  собственности. Тысячи  мёртвых  животных,  неиспользованных  для  пищи  и  наваленных   в  разбросанные  гниющие  кучи  по  всей  северной  Мексике, представляли  собой   живописное   свидетельство   чрезмерного  излишка  белка,  имевшегося  в  наличии  у  команчей  и  кайова  в  кампаниях  вниз  по  реке.
Кроме  этого,  налётчики находили,  что  их  лошадей  прокормить  ниже по  реке  намного  легче.  Убийственные  морозы  обычно  приходили  на  юг   от  Рио-Гранде   позже,  чем  в  Ла-Команчерию,  а  до  некоторых  мест  не  добирались  вовсе,  поэтому   тамошние холмы  бесперебойно  предоставляли  подножный  корм. Кроме  этого, индейские  налётчики    пользовались  преимуществом  горных  рельефов,  раскиданных  по  большей  части  северной  Мексики, используя   суровую  местность  и    её  растительность, чтобы   путешествовать    скрытно   и  уклоняться  от  преследователей. Невысокие  горные  леса  в  Коауиле  и  Новом  Леоне  были  более  увлажнены  осадками, чем  низменность,  и,  следовательно,    располагали  изобилием   травяного   покрова   для  выпаса  лошадей.  Следом  за  активизацией  рейдерства  на  асьенды  и  ранчо,  воины   равнин  находили  и  новые   кормовые угодья  для  своих   животных. Владения  мексиканцев,  предназначенные для  выпаса, были, очевидно, дольше  доступны  из-за  сравнительно   более  тёплого  климата,   кроме  того,  туземные  налётчики  время  от  времени  пользовались   запасами  зерна,  которые  они  могли  делить  среди  голодавших  животных.  Такие  безотказные  источники  прокорма  помогают  объяснить,  почему  две  трети  всех  кампаний  1830-х  и  1840-х  годов  приходились  на  зиму  и  осень.  Иногда  большие  экспедиции  пускались  в  путь  и  летом,   но тогда   люди  южных  равнин  имели  меньше  времени  для  иных  важных  действий,- главным  образом  охоты,  но  также  для   широкомасштабной  торговли   и  для  участия   в  объединявших  общество  летних  церемониях.
Команчские  женщины  проводили  зимние  месяцы  за   обработкой  и  выделкой  шкур,  и  уделяли  внимание  бесчисленным  внутренним  делам,  но  мужчины,  в  сравнении  с  их  деятельным  летом,  зимой  просто  бездельничали. Поэтому  зимнее  рейдерство  имело  побочную  выгоду,  получаемую  от  действий  команчских  мужчин,  бережливо  расходовавших   свои  силы   в  течение  тех  месяцев,  когда  они  лишь  охраняли  лагерь  и  охотились  от  случая  к   случаю.  Кроме  этого,  осень  и  ранняя  зима  были  самыми    благоприятствующими  временами  года  для  пересечения  вдоль  и  поперёк  севера  Мексики.  Дождливое  время  года  в  низовье  Рио-Гранде  начинается   примерно  в  сентябре,  и  заливает  водой    проходы, от  которых   люди  и  животные   зависят  во  время   их  путешествия.  Зимние  кампании  также  сводили   одним  разом   всех  вместе  мужчин  из  других  групп  и делений  в  то  время, когда  обычно  люди  на равнинах  были  разделены  по  необходимости, и   поэтому  зима  предоставляла   ещё  одну  возможность  для    усиления  объединительных  процессов.  Поэтому-то  команчи  и  кайова  и  имели  много  практических  причин  для  того,  чтобы  поражать  мексиканцев,  а   не   техасцев  или  других  индейцев.  И, наконец,  над  всем  этим  возвышался  очевидный факт:  мексиканцы  имели  значительно  больше  лошадей  и  мулов,  чем  кто-либо  ещё. Однако  факторов  безопасности,  удобства и   извлечения  выгоды  недостаточно  для  того,  чтобы  объяснить  ужасающее  насилие   кампаний   за  Рио-Гранде.  Под  вопросом  остаётся  то,  как  же  мексиканцы  смогли  навлечь  на  себя  такой  гнев,  если  они  не  представляли  никакой  угрозы  семьям   южных  равнин  и  их  собственности?  Ответ   открывает  секрет  печального  затруднения  северной  Мексики.  Команчи  и  их  союзники  искали  мщения  за  своих   мёртвых   налетчиков, то  есть,  за  своих  мужчин,  убитых   при  атаке  на  мексиканские города,  ранчо  и  асьенды.
ОНИ  В РЕАЛЬНОСТИ, ИСКЛЮЧАЯ  ОДНОГО  ЧЕЛОВЕКА: ОЖИВЛЕННЫЙ  МЕРТВЕЦ.
Семьи  команчей  и  кайова  принимали  во  внимание  то,   что  воины  могут погибнуть  на  этой  дороге, - ведь их  сыновья,  мужья  и  братья  пытались  похищать  и  грабить  мексиканцев,  с  которыми  они  сталкивались.  Также   команчи  и  кайова  могли соотносить  арену смертоносных  боевых  действий  с   воином  одновременно,  как  приносящих  славу,   так  и  разбивающих  надежды.  Кайова  часто  помечали  через смерти видных  своих  мужчин  инциденты,  случившиеся  в  определённом  году.  Например,  зима  1834-35 была  зимой,  когда   Па-то-н  был  убит;  1835-36  была  зимой,  когда  То-идалте   был  убит;  и  1836-37  была  зимой,  когда  К-ина-хиате  был  убит.   Каждого  из  этих  мужчин  мексиканцы  застрелили  за  Рио-Гранде.  Такого  рода  смерти   являлись   причиной    для  скорби   и  призывов  к  мщению, и  приводили  в  движение  сложный  механизм  вызывания  жалости,  что  задействовало,  в  свою  очередь,  обязательства,  дававшие   толчок  для   организации  ответных  кампаний.  Например,  зимой  1844-45  годов  человек  кайова  по  имени  Зепко-ите  организовал  кампанию  для  отмщения  смерти  своего  брата,  убитого  во  время  рейда  на   Тамаулипас  за  год  до  этого. Больше  двухсот  воинов  кайова,  кайова-апачей   и  команчей  сопроводили  Зепко-ите  в  Тамаулипас.  А-тахаик-и – один
из  самых  видных   кайова,  участников  этого  отряда –пошел
добровольно  на  неминуемую  гибель  во  время  осады  мексиканского  ранчо,  и  кайова,  согласному  этому  случаю,  увековечили  то  время  года, как  зиму, когда  «А-тахаик-и  был  убит».   Евро-американские   источники  также  время  от  времени   обнаруживают   подробности   основных  кампаний  отмщения.  В  1840  году,  вслед  за  гибелью  тридцати  воинов  в  злополучной  мексиканской  кампании,  команчские  мужчины  из  лагеря,  где  находилась  Долли  Уэбстер,  приступили  к  приготовлениям  для  собственного  поиска  мести.  Дважды  в  1845  году,  большие  отряды  хоис,  готовившиеся   к  спуску  в  Мексику, ставили  в  известность  техасских  посланников,  что  мщение  является  их  целью.  Первый  раз  для  того,  чтобы  возместить  «неудачную  экспедицию  в  Мексику»,  и  второй,  чтобы  отомстить   гибели  множества  мужчин  в  одной  из  кампаний  Потсанакуаипа  годом   раньше.  Сейчас  уже  трудно  установить,  кто  в  конкретном  случае  начинал  искать  месть, - команчи  или  кайова.  Никакие  общеплеменные  понятия  законности  не  требовали,  чтобы  месть  была  обращена   на  конкретного  человека,  семью  или  поселение.  Тем  не  менее,  это  не  означает,  что  эти  люди  рассматривали  всех   мексиканцев   в  одинаковой  степени  виновности, или  даже, что  они  рассматривали  мексиканцев,  как  чётко  различимое  и  в  достаточной  степени  слаженное  политическое   общественное  устройство.  Например,  основной  элемент  в  сложном  языке  кайова,  использовавшийся  ими   в  ссылках  на  конкретные  группы  мексиканцев, - та-ка-и, - также  имеет  место   в  тех   случаях,  когда   они  обычно  упоминали   и  об  американцах  (то-така-и, или  люди  с  севера). Существует   определённая  ритмичность  в   географических   перемещениях  рейдерских   кампаниях   в  отдельно  взятом  набеге  за  рекой,  которая  указывает  на  то,  что  воины  концентрировали  свой  гнев  не  на  мексиканцах  как  таковых,  а   на  жителях  конкретных  областей.  В  начале  и  в  середине  1830-х  годов  кампании  фокусировались  на  Чиуауа, перемещались  на  северо-восток,  и  особенно  в  Новый  Леон, начиная  с  1837  года   и  в  начале  1840-х,  а  в  середине  десятилетия  концентрировались  на  Чиуауа,  Дуранго  и  Сакатекас.  Факт  гибели  воинов  в  этих  областях  помогает  объяснить,  почему  кампании  возвращались  туда   год  за  годом.
 Месть  являлась  универсальным  инструментом.  Призывы  к  мести  обеспечивали   подвижность  окончательного  постановления   о  нанесении  удара  по  самым  зажиточным  регионам,  и  перед  собственно  нападением  налётчики  неизменно  изучали  новые  области,  и  не  приходили  в   какое-либо  место   вновь  до  того  момента,  как непосредственно  приступить  к  убийству  и  разорению  людей,  которых  они  там  обнаружили.  Более  того,  вероятно,  что  кайова   считали   приемлемым  перенос  отмщения  на  врагов,  не  имевшим  прямое  отношение  к  тем,  кто  послужил  первопричиной  их  печали.   Это  может  объяснять  то, что  ущерб,  который  они  понесли  от  рук  осейджей,  шайенов,  арапахо  и  других,  вполне  мог  способствовать  активизации  их  кампаний  мщения  за  Рио-Гранде.  И  независимо  от  того,  какие  различия  команчи  и  кайова   проводили  среди   мексиканцев,  в   остатке  сохраняется   тот  факт,  что  команчи  и  кайова  внедряли  в  1830-х  и  1840-х  годах    огромные  кампании  повсюду  на  севере,  за  исключением  Новой  Мексики,  а  также   за  исключением  находящихся  далеко в  стороне  Соноры   и  Калифорнии.  Коллективные  перемещения  в  целях  отмщения  принимали  вид   слаженной  экономической  программы,  основанной на   рейдерстве   за  животными  и  пленниками, в  итоге  выливавшейся  примерно  в   дюжину   чётко  ориентированных,  согласованных,  крупномасштабных  кампаний  1830-х  и  1840-х   годов. После  того,  как   огромный  отряд  был  сформирован,  он   направлялся   прямо  к  мексиканским  поселениям  для   достижения    мести,  как  коллективной  цели,  но,  вместе  с  тем,   эта   официальная  и   заветная  цель   никак  не  мешала  ограблению  мексиканских  ранчо  на  обратном  пути.  Одна-единственная  команчская  смерть  в  руках  мексиканца,  защищавшего  свою  семью,  ранчо  или  город, предоставляла  возможность   сотням   налётчиков  объединиться   для  последующей  кампании  отмщения.  Месть  помогала    организовать  и   простимулировать  повторную  кампанию,  официально  вновь ради  мести,   придававшей  импульс  политической  согласованности  в   широко   выплёскивающейся    страсти    к  тем  же  животным, пленникам  и  военной  славе, то  есть,  ко  всему  тому, что  мотивировало начальный  налёт.  Новые смертельные случаи  среди   налётчиков  команчей  и  кайова  в  повторной кампании  мести  вели  к  ещё   более  яростным  призывам   для   их  отмщения  и  к  устойчивому  потоку  больших  рейдерских  отрядов,  направлявшихся   на  юг  каждую  осень  и  зиму.  Как  говорил  про  это  компетентный  мексиканский  наблюдатель,  команчские  предводители  внушали  своим  мужчинам  безотлагательность  начала  кампании,  чтобы  обеспечить  поступление   добычи,  необходимой  племени, и  чтобы  мстить  за   какое-либо   насилие   или  оскорбление.  Следовательно,  цикл  рейдерского  мщения  принимал  форму   феномена  самонаращивания,  кроме  того,  повышение    рейдерства   в  северную   Мексику  после  заключения   мира  на  востоке  в  1834  году  было   стимулировано  высвободившимся  обширным   человеческим   материалом.  Имеются  документальные  подтверждения  622  команчам  и  кайова,   убитым   в  конфликтах  с  мексиканцами  с  1831-го  по  1846  годы.  В  отчётность  включены  воины,  практически  все  потерянные  в  результате  насилия  во  время  их  участия  в  кампаниях  за  рекой. Эта  цифра  очень  сильно  недооценена. Множество   незначительных  по  масштабам    рейдов,  вероятно,  так  никогда  и  не  нашли  своего  подтверждения,   или   записи  о  них  утеряны,  или  уничтожены, в  противном  случае  их   уже  обнаружили  бы.  Команчи  часто   покидали  поле  боя  с  мексиканцами  серьёзно  ранеными, и,   конечно,   многие  из  таких  воинов  умирали  без  фиксации   этих  случаев  их  врагами.  Наконец,  самым  важным  моментом  здесь  является  то,  что  команчи  и  кайова  придавали  высочайший  приоритет  выносу  тел  своих  погибших  воинов  и  перевозке  их   в  безопасные  места  перед  окончательным  отступлением  домой.  Они  считали  исполнение  этой  обязанности   одним  из  наиболее  похвальных  и  почётных  дел,  которые  они  должны   совершить,  и  поэтому  пускались  на   огромнейший   риск,  чтобы  быть  уверенными  в  том, что  их  компаньоны  не  будут  осквернены  после   гибели. Мексиканцы  стимулировали  такую  необходимость тем, что  обычно  расчленяли  мёртвого  индейского  врага,  отвозя  затем  команчские  скальпы, руки, уши  и  головы  в  качестве  призов в  мексиканские  поселения.  Так  как  налётчики  равнин  обычно  уносили  своих  мёртвых,  то  мексиканские   должностные  лица  зачастую  не  имели  данных  для  записи  точного   количества   убытков  враждебных  даже  после  самого  крупного  сражения,  и  могли  лишь  уповать  на  следы  крови,  оставленные   нападавшими, чтобы  примерно  определять  величину  их  убытка. Если  бы  не  эти  факторы, не  дающие  узнать  о  действительном  количестве  смертей  команчей,  то    их   известные  потери  были  бы  намного  выше.  И  всё  же,  даже  с  самой  минимальной  оценкой  в  622  погибших,  в  среднем,  каждое  расширенное  семейство  в  Ла-Команчерии должно  было  бы  оплакивать  своего  убитого  родственника  в  какой-либо  промежуток  времени  в  течение  этих  пятнадцати  лет. 
Амбициозные  военные  лидеры  ещё  в  начале  1834 года    начали   применять  свои  политические  функции   к  такому   действенному  циклу  отмщения.  Оплакивавший  родственника  обращался  к   благородству  и  состраданию  этих  мужчин,  чтобы  организовать  кампанию  мщения.  Согласно  традиции, скорбящий  сам  вёл  такую  кампанию. При  этом,  учитывая  общность  насилия  и  смертей  в  1830-х  и  1840-х  годах,  любая   отдельно  взятая  кампания  могла  включать в  себя  множество  горевавших   родственников,  мстивших  за  такое  же  множество  смертей.  При  таких  обстоятельствах, мужчины,  подобные   Зепко-ите,  Потсанакуаипу  и Пиа  Кусе,  для  подтверждения  своей  лидерской  квалификации   ниже  Рио-Гранде  прикладывали  усилия  в  узурпировании  лидерства.  Такие  мужчины  обладали  способностями  и  политическим  капиталом  для  того,  чтобы  привлекать  к  себе  огромное  и  разнообразное  рейдерское  сопровождение.
Соблазн  животных,  рост военного  мастерства  и  выдвижение  молодых   военных  предводителей  способствовали   возрастанию  военных  потерь,   а  также   учреждали  практику  подстрекательства  для  содействия  в  поиске родственной  (за  родственника) мести,  сводившей   воедино  мужчин  из  края  в  край  южных  равнин.  Например,  из  календаря  кайова   выясняется,  что  они   включали  в  свои    кампании мести  кайова-апачей   и   команчей.  В  1844  году,  Пирс  Батлер,  бывший  губернатор  Южной    Каролины,  совершил  поездку  на  южные  равнины  в  качестве  представителя  правительства  США.  Он  узнал  от  «очень  уважаемых  и  разумных    делаваров»,  что  тенева  и  хоис  недавно  организовали  совместную  кампанию  в  Чиуауа,  которая  завершилась  уничтожением  двух  городов.  Год   спустя  наблюдатель  из  Техаса  сообщил,  что  «некоторые   северные  группы  команчей  и  часть  племён  товакканис,  кайовас  и  вакос»  собрали  около  1000  воинов во  главе  с  вождём  Санта  Анна  (возможно,  хоис  Пиа  Куса) для  кампании  ниже  реки.  Роберт  Нейборс,  самый  квалифицированный    англо-американский  посредник  между  техасцами  и  хоис,  писал: «Несмотря  на  то, что  команчи  подразделены  на  несколько   дивизионов, они  постоянно   поддерживают   друг  с  другом  общественные  связи  и  в  равной   степени  участвуют  в  своих  ограблениях  и  в  военных  партиях.  Каждый  раз,  когда  вождь  одного  из  верхних  дивизионов   отправляется  в  Мексику  или  в   любую  точку  на  нашей  границе,  он   высылает   бегунов  в нижние   дивизионы, и  все  воины   оттуда присоединяются   к  нему, - так  что,  фактически,  они  один  народ».  В  других  случаях  Нейборс  сообщал,  что  кайова,  апачи  (кайова-апачи) и  ямпарика  пытаются вербовать  воинов  хоис  для  совместной  кампании  в  Мексику,  предлагая    объединение  и   отправку  нескольких  тысяч  воинов.   Если   воззвание  исходило  от  квалифицированных  и  опытных  лидеров, то  политика  мщения  притягивала  к  себе  склонных  к  стяжательству  мужчин  из  других  семейств, групп,  дивизионов   и  даже  из  иных  лингвистических   групп, чтобы  коллективно  устремляться   к   насыщению  своих  экономических  интересов.  Поэтому  месть   предоставляла   возможность  для  военных  лидеров   формировать  огромные  вооружённые  отряды  и  направляться  в  такие  места,  куда  несколько   десятков  налётчиков   даже  сунуться  не  могли,  и  грабить   изобиловавшие   и  плодородные   северные  области  Мексики.
Несмотря  на  свою  столь  очевидную  полезность,  месть, навязываемая  со  стороны,   не  просто  предоставляла  церемониальную  связность  индивидуальным  экономическим  амбициям: она  являлась  потрясающим  эффективным  организационным  средством, так  как   в  ней  присутствовало  естественное  смысловое  значение.  На  южных  равнинах  и  в  северной  Мексике  в  1830-х  и  1840-х  годах  месть  помогала  внедрять  индивидуальные  амбиции  в  бездну  коллективной  цели,  представлявшей  собой  смесь  грабежа  с  военными  действиями.  В  тех  редких   случаях,  когда  грамотные  наблюдатели  записывали   разговор  с  команчами  об  их  деятельности  ниже  реки,  информация  о  военных  действиях   всплывала  раз  за  разом.  Подобные  упоминания  становились  особенно  общеупотребительными,  когда  хоис  приступили  к  налаживанию  взаимосвязей  с  техасцами  во  время   второго  президентского  срока  Хьюстона.  Например,  весной  1844 года  двое  команчей  сообщили  тейано,  что  парайбо   хоис  Пахаиуко потерял  сына  в  «Испанской  войне».  В  1845  году  Пиа  Куса   попросил  паспорт  у  Хьюстона  для  того,  чтобы  техасские  солдаты  не  беспокоили  его  и  его  мужчин,  когда  они   «отъезжают   воевать  с  мексиканцами».  Он  упомянул  в  разговоре,  что  «причиной  войны   с  Мексикой   является  плохая   вера  испанцев».  В  это  же  лето  должностные  лица   в Техасе   сообщали,  что  одна тысяча  команчей   готова «для  военной  экспедиции  на  другую  сторону  Рио-Гранде,  чтобы  мстить  потерям  прошлой  экспедиции».  Техасским   представителям   многократно  сообщалось,  что  мужчины  хоис  «собираются   воевать  против  мексиканцев    или  совершать  военные  действия  против  мексиканских  городов  по  Рио-Гранде».
Достаточно  общим  явлением  было  то,  что   техасцы,  мексиканцы  или  американцы вставляли  свое  слово  в  туземные  рты,  однако  война,  безусловно,  означала  для  воинов  команчей  и  кайова  нечто  другое,  чем для  не индейцев,  и слово, как  правило,  дает  меньше  информации,  чем  конкретные  дела.  Самым  важным  подтверждением  того, что  месть  была  чем-то  большим,  чем просто  удобным  извинением   за  организованный  грабёж, является  то, что  команчи  и  кайова  тратили  много  энергии  и  пускались  на   огромный  риск,  чтобы  нанести  телесный  вред  мексиканцам  и  ограбить  их.  Месть  помогает  объяснить  не  только  то,  почему  кампании  1830-х  и  1840-х  годов  были  настолько  широкомасштабными,  но  и  почему  они  были  настолько  разрушительными.
ЗАКОН  ВОЗМЕЗДИЯ:  ПРИЧИНЕНИЕ  ВРЕДА  МЕКСИКАНЦАМ. 
 Одним  из  обычных   методов  налётчиков  в   причинении   вреда   их  мексиканским  врагам   являлось  уничтожение  животных,  являвшихся  их  источником  существования  и  дохода.  Уничтожение   животных   не   имело   чётко  выраженной  направленности    в  понятиях  команчей  и  кайова  о  мести,  но бойня  коров,  коз, свиней  и  овец  представляется  частью  более  углублённой  программы  по  нанесению  ущерба  мексиканским  врагам.  Например,  после  налёта  в  феврале  1837  года года  мексиканские  солдаты  в  низовье  Рио-Гранде  насчитали  больше  1400 мёртвых   лошадей, быков  и  коров, и, казалось,что  бесчисленные  забитые   козы  и  овцы  лежали  кучами  на  каждом  направлении.  Команчи  в  январе  1841  года  уничтожили  больше  одной  тысячи  животных  в  окрестностях   Салтильо  только   в  течение  полдня.  Вслед  за   особенно  разрушительной  кампанией  в  Дуранго  в  1845  году  местный  чиновник  сообщил  о  таком  громадном  количестве  овец,   «захламивших  местность,  что  их  даже  нельзя  сосчитать,  но,  тем  не  менее,  я   думаю,  что  потерял  более  двух  тысяч  голов».  В  этом  же  году жители  Эль-Пасо  страдали  от  эпидемии  тифа,  и  многие  из  них  называли  причиной  болезни  отравленный  воздух  из  сельской  местности,  где  команчи   недавно  забили  множество  животных.  Воины  южных  равнин   с  такой  же  методичностью  сжигали  дома  и  хижины  в  своих  набегах  по  северной  Мексике, лишая  людей  полностью  жилья  и  животной  собственности, и  похищали   или  убивали  кого-либо  из   членов несчастных  семей. Но  время  от  времени  последствия  были  намного  ужасней,  как,  например,  осенью  1845 года,  когда  команчи  убили  тридцать  жителей  города  Ла-Пилья  в  Дуранго,  и  направили  огонь,  поглотивший  десять  тысяч  бушелей  маиса, - возможно,  все  припасы  жителей  на  зиму. Поджог  построек,  угон  и  убийство  тысяч  животных  забирали  много  времени,  тем  самым,  подвергая  туземных  мужчин  повышенному  риску  в  этом,  и   без  того  сопряжённом  с  опасностями  стремлением.  Не  было  какой-либо  материальной  заинтересованности  в  забое  домашнего  скота  и  поджогах, - в  значительной  степени,  это  было  обусловлено  жаждой  команчей  и  кайова  к   нанесению  ущерба  жителям,  которые,  несомненно,   являлись  для  них  смертельно  ненавистными  врагами,  а  не  какими-то  случайными  жертвами.  Налётчики  забирали  лошадей  и  мулов,  которых  они   пожелали,  а   остальных  животных  просто  уничтожали, - так  же  тщательно, как  и  недвижимую  собственность. Одно  из  направлений   такой  деятельности  могло  привести  к  промедлению  или  на  время  войти  в  конфликт  с  другим  направлением,  но  ещё  большие   трудности  проистекали  от  мексиканских  тел.  Пленники   были  ценны  как  быстро  реализуемое  на  рынке  движимое  имущество; как  работники   в  любом  типе  экономики  южных  равнин.  И   многие  из  них  находились  в  зависимости  от  обстоятельств,  зачастую   являясь,  фактически,   рабами команчей  и  кайова.  Но  если  немного  человеколюбия  делало  из  них  впоследствии  больше  чем  просто  товар, так   почему  же  эта  человеколюбивая  святость   первоначально  делала  из  них  вражеских  субъектов, достойных  вселяющего  ужас  гнева.  Воины  равнин  иногда  убивали  мексиканцев вскоре  после  их  пленения.  Документы  зачастую  ссылаются  на  тела,  обнаруженные  после  набега,  иногда  искалеченные  и   раскиданные  в  местах,  расположенных  в  отдалении  от  основных  поселений.  Многие  из  них, вероятно,  являлись  временными  пленниками.  Когда  «истребитель  индейцев»    Галан   рассеял  большой  команчский  лагерь  в  последнем  отрезке  огромной  кампании  1840-41  года,  освобождённые  им  мексиканцы  сообщили  ему,  что  налётчики  каждый  день,  пересекая  мексиканскую  сельскую  местность, «приносили   в  жертву»  трёх  или  четырёх  пленников.  Команчи  и  их  союзники,  очевидно,   считали,  что многие   мексиканские  пленники имеют   большую  ценность  как  трупы,  чем  как  «братья». Тем  не  менее,  большинство  убитых  мексиканцев  в  те  годы  не  являлись  пленниками  команчей,  даже  временными.  Индейцы  равнин  убивали  трёх мексиканцев  за  каждого  захваченного. Источники,  принятые  во  внимание  в  этой  книге,  содержат  сообщения  о  почти  двух  тысячах  мексиканцев,  убитых  команчами  и  кайова   за  пятнадцатилетие  перед  вторжением  США.  Так  же,  как и  количество  убитых  команчей, это  число  сильно  преуменьшенное.   Тип  подсчёта количественных   данных,  обнародованный учёными  и успокаивающий    общественность,  называется  пассивный   надзор, и  исходит  он  из  подсчёта  фигур,   которые  упоминались  в  сообщениях  местных  представителей  власти, военного  персонала  и  тому  подобных.  Исследования  современных  войн  показывают,  что   в  конфликтных  ситуациях  пассивный  метод  надзора  (в  сравнении  с  активным  надзором,  когда  исследователи  последовательно   изучают и   разыскивают  информацию  с   помощью ряда  взаимодополняющих  друг  друга  замеров  населения)   выявляет  всего  частицу  от  общего  числа  потерь.  В  действительности,  дополнительный  подсчёт  по  девятнадцатому   веку  по    штатам  северной  Мексики предполагает,  что  команчи  забрали  в  те  годы  намного  больше,  чем  две  тысячи  жизней.  Например, в  отчёте  из  Коауилы  утверждается, что  между  1835  и  1845  годами  в   этом штате  было  убито 1200   мексиканцев.  Насилие  в  Коауиле  представляется  равным  насилию  в  Новом  Леоне  и  Тамаулипасе, и,  очевидно,  намного  меньшим,   чем  в  Дуранго  и  Чиуауа.  Если  одна  Коауила  потеряла 1200  человек  в  течение  десяти  лет,  тогда  общее  число  северных  мексиканцев,  убитых   команчами  в  течение  того  же  периода  времени  во  всех  остальных  северо-восточных  штатах,  будет  в  несколько  раз  больше.   В  основном   мексиканские  жертвы  были  не  солдатами  или  участниками  иных,  организованных  и  вооружённых  формирований. Мексиканские  военные  и  милиция  участвовали  во  множестве  сражений  с   рейдерами,  однако  в  основном  мексиканские  потери  отнесены   к  тем, кто  не  принимал  непосредственного  участия  в  бою, - главным  образом,  одинокие  пастухи,  путешественники  и  рабочие  на  полях,  а  также  женщины  и  дети,  стиравшие   одежду  или  занятые  набором  и  доставкой  воды;  подростки,  соревновавшиеся   в   хитрости  поимки  животных, и  при  этом  никто  из   них   не  мог  позволить  себе   проиграть;  испуганные  мужчины,  выстроенные  в  линию  со  своими  лассо,  пращами  и  сельскохозяйственными  инструментами  вместо  оружия;  и, наконец, семьи,  сожженные  живьём  в  своих  домах.  Индейцы  равнин  порой  выплёскивали  своё  горе  и  ярость  на  тела  мексиканцев  только  ради  того,  чтобы   воспрепятствовать  идентификации  личности  или   в  порядке  недопущения  дальнейшего  излечения  от  ран.  В  октябре  1845  года  удручённый  мэр  города  Сан-Хуан-дель-Рио в  Дуранго  сообщил   о  шестидесяти  восьми  смертельных  случаях  в  энергичном  команчском  налёте  и  об   установлении  личности  только  пятидесяти  шести  из  них,  так  как  «двенадцать  мёртвых  разрублены  на  куски».  Таковы  были  последствия  политики  мести.  Дэвид    Бёрнетт  как-то  спросил  команчей, зачем  они  убивают  женщин  и  детей, и,  «когда   я  попрекнул  их  по  данному  ужасному  поводу,  эти  распущенные  воины  оправдали  свои  кошмарные  поступки  тем,   в чём  и  более  просвещённые  нации  находят   оправдание, - законом   возмездия».
Некоторые  мексиканские  сообщения   описывают   сцены  настолько  бесчеловечные,  что  в  это  просто  трудно  поверить.
Например,  в  1844  году мексиканские  представители  власти   в  отчаянии  переписывались  о  сотнях  кайова  и  команчей, атаковавших  города  и  ранчо на  севере  Тамаулипаса.  В  Ранчо-де-ла-Пальмита,   согласно  одному  сообщению,  налётчики  убили   около  ста  человек.  Когда  они  добрались  до  соседнего  Ранчо-де-лос-Морос,  то  нашли  поселение  почти  покинутым,  за  исключением  одного  строения, где  для  обороны  собралось  больше  двадцати  мужчин, женщини  детей.  Согласно  мексиканскому  источнику,  налётчики   подожгли  строение  и  сожгли  всех   в  нём  живьём. У  ожидающихся  набегов   имеется   правдоподобное   им  объяснение  в  виде  достижения  строго  материальных   целей,  и   сегодняшние  читатели  могут  пренебрежительно  отозваться  о  таком   отчёте  как  о  диком  преувеличении.  Но  сожжение  Лос-Морос  -  это  один  из  тех  редких  случаев, нашедших  своё  подтверждение  и  в  туземном  источнике.  Кампания   в  Тамаулипасе,  которую  организовал  кайова  Зепко-ите,  чтобы  отомстить  за  смерть  своего  брата,  как  раз  была  той  силой,  которая  ворвалась  в  Лос-Морос  осенью  1844  года. Согласно  описанию,  которое  прилагается  к  календарю  кайова,  воины  Зепко-ите  обнаружили, что   немного  мексиканских  мужчин - «не  солдат»  - укрылось  со  своими  семьями  в  форте.  Индейцы  атаковали  строение,  и  кто-то   из  осаждённых  людей  выстрелом  из  ружья  убил  воина  по  имени  А-тахаик-и.  Осаждающий  отряд  отреагировал  на  это  наваливанием  дров   к  деревянным  стенам   форта  и его  поджогом.  Все  погибли, - как  в  дыму  и  пламени, так  и  в  попытке  вырваться  оттуда.  Список  мертвых  открывается  семейным  горем  и  завершается  им  же:  дон  Мануэль  Бенавидес, дон  Тринидад  Бенавидес,  Непомукено  Бенавидес, Анжела  Бенавидес, Фаустино  Бенавидес,  донья  Мария  Франциска  Хуарес, Марта   Гарса, Вентура  Гарса, Хосе  Мария   Гарса,  Хуан  Гарса,  Жусто  Родригес,  Саломея  Ортис, Непомукено  Ортис,  Хосета   Эррера,  Рефугио  Перес,  Эспиридион  Перес,  Антонио  Ботельо, Франциско  Ботельо,  Маргарита  Ботельо  и  Сабрино  Ботельо, - все  они  умерли  в  Лос-Морос  в  тот  самый  день,  когда  их   дух  съёжился  от  страха  внутри  небольшого деревянного  форта.
В  девятнадцатом   веке   Мексика  была  частью  нового  Западного  мира,  в  котором  войны предполагали  сражения  армий  против  других  армий, и  в  котором  независимые  туземные  народы   представлялись   слишком  слабыми  для  того,  чтобы  совершать  больше,  чем  случайные   акты  насилия  против  гражданских.  Конечно,  это   существовало  только  в  воображении, и  к  тому  же, множество  больших  и  разрушительных  команчских  кампаний  могли   разрушить  основные  положения  этой  иллюзии,  за  исключением  связанного  с  этим  убеждения,  что  индейцы  являются   пережитком  того  древнего  прошлого,  когда  люди  поступали  скорее  как  животные, чем  как  люди, то  есть,  индейские  налётчики  совершали  то, что  они  совершали,  потому  что  были  дикарями.  Современные  историки   более  объективно   судят  о  проблеме. Сегодня  учёные  обычно  рассматривают   туземное  насилие,  направленное  на  колониальное  население,  в   рамках  концепции  сопротивления.  Ученые  более  старого  времени  излагали  туземную   североамериканскую  историю  в  неистовых  и  кровавых  подробностях,  призывая  предполагаемые деяния  индейских  зверств,  направленные  против  не  индейцев, оправдывать   их  неизбежностью  в  войне,  которая   вытесняла  туземные  народы  с  их  земель.  Труд  прошлого  поколения  показал,  что   ранние   хроникёры  зачастую  преувеличивали  последствия  индейских  агрессий,  и что  туземные  народы    обычно  применяли  коллективное  насилие  против  своих   опасных  соседей  лишь  тогда,  когда  было  необходимо  сопротивляться  лишению  собственности.
Такая   форма  сопротивления  многое  объясняет,  но  только  не  то,  что  делали  команчи  с  мексиканцами  в  1830-х  и  1840-х  годах.  К  1834  году  индейцы  южных  равнин  отбросили  попытки   урегулирования  своих   взаимоотношений   с   Мексикой.  Мужчины  команчей  и  кайова  не  сражались  за  то,  чтобы  изменить  поведение  мексиканцев.  Они  не  боролись  за  свою  землю  и  за  безопасность  своих  семей, и  не  защищали  свою  культуру.  Они  не  мстили  мексиканской  атаке  на  свои  деревни  и   не  сопротивлялись  мексиканскому  экономическому  и  территориальному  колониализму.  Сутью  является  то,  что  сражались  они   ради  того,  чтобы  завоёвывать  славу,  мстить  за  павших  товарищей  и  увеличивать  изобилие.  Но  заявление  о  том,  что  команчи  и  кайова   очень  жестоко  вели  военные   ради  мести,  личного  авторитета  и  материальной  выгоды,  и  где о правдательные  аргументы  сегодня  звучат  неубедительно,  не  должно  оживить  дискредитированный  тип  команча  как  дикаря-недочеловека. Очевидно,  что  команчи  не  были  единственной  группой  во  всей  истории,  или  даже  истории девятнадцатого   века  Северной   Америки,  которая  бессмысленно  убивала,  порабощала  и  доводила  до  обнищания  людей,  нанесших   им  мало  вреда, и,  как  показывает  атлас,  команчи  не  являлись   единственным  народом,  излишне  подчёркивавшим   свою  обиду  на  мексиканцевв  1830-х  и  1840-х  годах просто  ради  того,  чтобы  забирать  у них  всё, что   им  вздумается.
ЧАСТЬ 2.  НАЦИИ.
ИНДЕЙЦЫ  НЕ  СВЕРГАЮТ  ПРЕЗИДЕНТОВ.
Занимаясь  литературным  творчеством  в  отношении  команчей  в  период  относительного  спокойствия  в  конце  1820-х  годов,  Джин  Луи  Берландье  утверждал:  «Трудное   это  очень  дело – жить с  ними  мирно.  Разделенные  на  множество  автономных  групп, они  не   понимают, что  все   жители  на  мексиканской  границе  принадлежат  одной  стране, и  что  они   не  смогут   зажиточно  жить  в  мире  в  Техасе,  когда  выполняют военные  действия  за  Рио-Гранде».   
В  этом  месте,  этот  необыкновенный,  неутомимый  и  любознательный  репортёр  ошибался.  Команчи   могли  и  поддерживали  несовершенный  мир  с  Техасом  с  конца  1820-х  до техасского  восстания, а  с    Новой  Мексикой значительно  дольше,  пока  воевали     за  Рио-Гранде.  Они  извлекали  выгоду  из  торговых  связей  и  время  от  времени  заключали  соглашения  с  отдельными  мексиканскими  поселениями, и  даже  находили  особо    незакомплексованных   мексиканцев   для  сопровождения их  верхом,  то  есть, тех  мексиканских  мужчин,  которые  помогали   им   грабить,  убивать  и  порабощать   своих  же  соотечественников.  Индейцы  южных  равнин   обладали  значительно  большей  политической  связностью,  чем  Берландье  себе  представлял,  а  мексиканцы, очевидно,  имели  этого  значительно  меньше. 
Осмысление  причин  этого,  есть  предварительное  условие  для   постижения    последствий  Войны  Тысячи  Пустынь  на   государственном  и  международном  уровнях.  Северные  мексиканцы  столкнулись  со   всевозрастающими  террором  и   трагедиями  в  пятнадцатилетие  перед  войной  с  США,  когда  они  были   обескуражены  кровавыми  конфликтами  с  навахо,  ютами,  различными  группами  апачей, с  команчами  и  кайова. С  усилением  во  всех  местах  межэтнического   насилия,  северяне   боролись  между  собой,  с  местными  и  государственными  должностными  лицами, а  также  с  принципом   преемственности  национальной  администрации    в   обладании  ресурсами   с  целью  защиты  себя,  своих  семей  и   своей   собственности.  Кроме  этого, они  вступали  в  едкие  дискуссии   со  своими  земляками  о  природе  врага, и,  неизбежно, о  природе  национального  государства. Вопросы,  возникавшие  из  такой  дискуссии,  фактически  были  нацелены  на  вырывание  денег, оружия  и  лошадей  у  правительства,  но  они  также  проливают   свет  на   определяющие  неопределённости  в   мексиканском  национальном  проекте.  Что   понималось  под   законными   обязанностями   и  требованиями  «мехиканос»?  Что  представляет  собой  национальный  кризис, или  национальный  враг?  Что такое  есть  надлежащее  отношение  национального  правительства  к   провинциям?  И  самое  главное, - когда  прибывают   налётчики  и  атакуют    семьи  на  севере  Мексики, что  понимать  под  принципом «блага  мексиканского  гражданства?   
 Имеет  место  легкий  скептицизм  в  этих  вопросах  и  притязаний   северян  насчёт  их  прав  и  обязательств  как  мексиканцев.  Очевидно,  что  они  искали  помощи  у  центрального  правительства,  но  в  любом  случае, думали  или  нет  мексиканцы  в  действительности  о  своём  затруднительном  положении   в  общенациональных  значениях,  это  уже  другой  вопрос.  Большинство  учёных  соглашаются  в  том,  что   государства  предшествующих  наций  в  Латинской  Америке, в  сравнении  с  Мексикой  возникали  из  государственных  европейских  устройств,  которые, в  свою  очередь,  обычно  складывались  из  окружавших   предшествующих  наций  с   общей  этнической  и  исторической  идентичностью. Независимая  Мексика,  подобно  большинству   постколониальных   стран,  имела  неопытный  государственный  аппарат  на  своих  протяжённых  территориальных  границах  для   управления  людьми,  включенных   в  общенациональную  идентичность. Деревня,  - региональная  или   имевшая   этническое  тождество,  -  значительно  больше   определяла   сущность   огромного  большинства  мексиканцев  девятнадцатого   века, чем  делало  то  же  самое  то  обобщение,  которым  являлась  Мексика.  Поэтому,  кто-то  мог  на  севере   прекращать   разговор  о  стране   и  о   народных  правах   и  обязанностях, имевший   форму предсказуемой и,  в  конце  концов,  бессмысленной,  невнятной  тарабарщины   просителей, встававших   на  колени  перед  государственным  казначейством. В  действительности, здесь срабатывало  нечто   более  сложное  и   любопытное.    После  1821  года  мексиканское  правительство  серьёзно  взялось  за   внедрение  символики,  легенд  и  ценностей  мексиканского  национализма  в  души  и  мысли   общественности.  То  же  самое   оно  старалось  внедрить населению  в  различных  областях  страны  посредством  ряда  религиозных  и  гражданских  церемоний,  политической  и  экономической  бюрократии, и   патронажной (покровительствующей) сети,  которая  проникла  в  некоторые   сектора  общественной  жизни.  Всё  же  такие  меры  работали  с  перебоями,  и  они  не  нашли  своего  завершения  даже  ещё  в  начале  двадцатого  века,  при  этом,  по  словам  одного  учёного,  они  «поглотили  всходившие  ростки  лояльности  пограничного  общества  в  годы  после  завоевание  независимости».  Как  только  индейское  рейдерство   стало   в  1830-х годах  системной  проблемой,  северяне  возвратились  в   тот  же    риторический  национализм, с  которым  они  сталкивались  в  прошлом  десятилетии  и   использовали  его  для  достижения  собственных  целей.  Город  Мехико  они  назвали  обманщиком. Толкователи  и  должностные  лица  с  севера   утверждали,  что   национальное  государство   является   на  самом  деле   такой  же   реальностью,  как  и  северные  мексиканцы, и  поэтому  они  вправе   ожидать  помощи  от  государства.  В  ходе  этого  они   переняли   идею  национального  государства  у   представителей   правительственной  администрации  и  националистических  мыслителей  из  столицы,  и   придали   ей  внешний  вид  согласно   собственным  воззрениям  о  том,  каким   должен  быть  «мехикано»,  и  что    для  собственной  защиты  он  должен   самого  себя  добровольно  подвергать значительному  риску.  Такой  взгляд  на  права  и  обязанности   заключал  в  себе  внутренние  противоречия,  чрезмерное  ужесточение  условий  существованияи  лицемерие.  Но  всё  же,  Война  Тысячи  Пустынь  заставила  многих  северных  мексиканцев   вести  разговоры  об  упрочении национального   государства   и  их  включении  в  это имевшее   законную  силу, неотложное   движение  вперёд.  В  этом  значении,  их  продолжительные   усилия  в   придании   национального  характера  войне  против   «лос  барбарос»  дают  шанс  постичь  суть  не  только  их   несостоятельности  и   упущенных  возможностей, но  также  региональный характер,  а  часто  и   характер  нации, проходивший  становление  в   постколониальном  времени.  В  нижних  слоях  населения    северной  Мексики  борьба   не  сильно  отличалась  от  того,  за  что  цеплялись  в  те  же  годы  независимые  индейские  общества  в   их  попытке  обеспечить   единство    для  достижении  цели  в   конфликтах  с  мексиканцами.  В  большинстве  случаев  фактическим   различием  являлось  то,  что  в  отличие  от  команчей,  кайова,  навахо  и  апачей,  мексиканцы   записывали  свои  разговоры  в  книгах,  газетах,  политической  и  военной  переписке,  мемуарах, публичных  выступлениях, законах  и  документах, имевших  отношение  к  Конгрессу. То,  что  вытекает  из  таких  источников,  это  уже   копия  рассказа  мексиканцев,  сражавшихся   против  индейских  рейдеров  с  самого  начала  оборонного  кризиса  в  1831  году  и   до  преддверия американского  вторжения   в  1846  году.  Любое   противоборство    являлось  следствием  предыдущих,  и,   в   конце  концов,  придало  завершённый  вид   политической  карте  Северной   Америки.
ЖЕСТОКИЕ  И  НЕУКРОТИМЫЕ  АПАЧИ: НАЧИНАЕТСЯ  НОВАЯ  ВОЙНА. 
В  начале  1831  года  локальные  власти  Чиуауа  и  Соноры   внесли  свой  вклад  в  историю,  отказавшись  кормить  апачей.  Хотя  это  и  оказалось  в  итоге  катастрофической  ошибкой, на  тот   момент  такое   решение  выглядело  вполне  разумным.  Мексиканцы  помогали  индейцам  в   «мирных   созданиях»  почти  два  поколения, - неизменно  с  тех  самых  пор,  когда  в  конце  18  века завершились  межэтнические  кошмарные  войны.  Власти  приводили  доводы   относительно  того,  что  для  апачей,  наконец,  настало  время  начинать  самим  выращивать  свой  собственный  урожай  и  свой   собственный  домашний  скот,  обустраивать   постоянные  местожительства  и   заботиться  о  них  для  своих  семей  так  же, как  это  делают   простые   мексиканцы.  И  хотя  программа  выдачи  рационов  забирала  всего  небольшую  долю  из  общего  пограничного  военного  бюджета,  она  приносила  издержки, - почти  в  достаточном  обеспечении  апачей  одеялами, зерном, солью, сигаретами  и  говядиной  на  протяжении  всего  года, - равные  годовой  заработной  плате  их  мексиканских  соседей.  Это  было  неправильно.  Фактически, получалось,  что  апачи  продолжают   получать  подачки,  которые   уменьшают   бюджетные  поступления,  что  означало  урезание   жалованья  пограничных  солдат.  Это   вещи  нуждались  в  изменении.  Мышление   не  оставалось  на  одном  месте,  и    хотя  поначалу  и  в  незначительных  количествах,  но  начиная  с  1820-х  годов  ответственные  лица  стали   исключать  соль,  табак  и  даже   мясо  из  программы   помощи  апачам. Кроме  этого, они  перестали  выдавать  пищу   в  отсутствие  получателя, то  есть,   отвергалась  та   старая   практика,  которая  позволяла  родственникам  получать  рационы  для  отсутствующих  лиц  в  то  время,  когда  они   охотились  или  добывали  пищу  какими-либо  ещё  методами. Уже  в  1831  году   из   рудиментарных   остатков  программы  выдачи  рационов   выделялась  кукуруза  лишь  тем,  кто  лично  приходил его  получать,  но  в  действительности  и  это  уже  превосходило  то,  что   штаты  согласны  были  вынести.   Для  индейцев  наступило  время,  когда  они  должны  были  сами  позаботиться  о   поиске  собственного  пропитания.  Апачи  стояли  перед   выполнением  сложной  задачи.  Большинство  из  тех,  кто  был  привязан  к  своим   прежним  мирным  созданиям,  эвакуировались  оттуда  массами,  и   уже  через  несколько  месяцев   рейдерские   отряды  апачей  воровали  животных,  нападали  на  дорожных  путешественников  и  убивали или  похищали  мексиканцев  повсюду  в  Соноре  и  Чиуауа.  Вскоре  набеги  распространяются  на  юг  Новой  Мексики,  север  Дуранго  и на  запад  Коауилы.
Внезапный  и  обвальный  крах  мира   являлся  свидетельством  коллективного  опознавания  и    возникновения  таких  политических  механизмов, которые  продвигали   неофициальное  согласование  в  деятельности.  Апачи,  жившие  севернее  Соноры  и  Чиуауа,  были  подразделены  на  три  племенных   подразделения: мескалеро, чирикауа  и  западные  апачи, - и  при  этом  решение  о  начале  войны  или  рейдерства  распространялось  на  группы,  входившие   в  эти  три  племени, или,  если  быть  более  точным,  на  локальные  группы,  состоявшие   из  расширенных  семейств,  которые,  в  свою  очередь,  входили  в   племенные   подразделения.  Несмотря  на  такую  фрагментацию  политической   власти,  системы  родства   обеспечивали  налаживание   взаимосвязей  и повышение   значимости  коллективного  чувства  ответственности  среди  членов  разных  локальных  групп  и  племенных  подразделений. Поэтому неформальные  политические  механизмы  помогали  возникновению  образцов  согласованных  действий  как  в  мирное  время,  так  и  в  военное,  и  они   могли  находиться  вне  пределов  распространения  влияния  основных  параметров  стандартной  политической  деятельности.  Например, в  то  время, когда   лишь  часть  из  примерно  десяти  тысяч  апачей   проживала  в  какой-либо  временной  отрезок  в  мирных  созданиях    в  северо-центральной  или  северо-западной  Мексике,  мексиканские  рационы  предусматривали  ресурсами  более  пожилых, примиренческих  лидеров, которые,  в  свою  очередь,  перераспределяли  их  по  родственникам  и  другим  членам  своей  локальной  группы  внутри  мирного  создания.  Пока  такие  ресурсы  были   достаточными  и  постоянными,  влиятельная  когорта  могла  убедительно  доказывать,  что  их  люди  больше   получают  выгоды  от  мира  с  мексиканцами, чем  от  рейдерства.  Как  только  рационы  стали  урезаться,  а  затем  и  вовсе  исчезли,  защитники  более  воинственных  полисов  начали  своё  восхождение  и  возникли  в  тех  же  разветвлённых  сообществах  для  того,  чтобы  стимулировать  получение  поддержки   в  совершении  набегов. Более  пожилые  лидеры   склонились  к  воинственным, таким, например,  как Писаго  Кабесон, кто  посылал  бегунов  в  другие локальные  группы  апачей  и  даже  в  другие  племенные  подразделения  апачей  в  поисках  солидарности  в   открытии  и  ведении   военных  действий.  Всё  же,  хотя   военные  партии  время  от  времени  и  включали  в  себя    от  сотни  до  двухсот   усердных  воинов,  более  привычным  было  перемещение  апачских  налётчиков  небольшими  группами.  Но  эти  налёты  были  такими  частыми  и  достаточно  широко  распространёнными,  что  в  целом  они  наносили  на  северо-западе   огромный  ущерб.
В  общем, как  бы  там  ни  было,  обременительной  ли  была  программа   для  мексиканских  карманов  или,  может,  уязвлявшей  мексиканское  самолюбие,  но  уже  в  конце  1831  года  немного  табака, соли, говядины  и  зерна  казались  совсем  недорогими  по  сравнению  с  назревавшей   катастрофой. И  действительно,  получилось  так,  что  мексиканцы  позже  убедили  своих  лидеров  вернуть  программу  рациона  лишь  для  того,  чтобы  вновь  воцарился  мир.  Но  джина  невозможно  загнать  обратно  в  бутылку.  Вновь  влиятельные, предводители  апачей, такие, как  Мангас  Колорадос  (Красные  Рукава),  могли  лучше  обеспечить  своих  людей  грабежом,  чем  скупыми   мексиканскими  подачками,  и  они   прекрасно  при  этом  понимали,  что  мексиканская  оборонная  система  ослабла   с  окончанием  эпохи  Бурбон.  Самое  важное  это  то,  что  как  только  мексиканцы   и   «безжалостные  и  неукротимые  апачи»  начали  убивать,  порабощать  и  воровать  друг  у  друга, то  ненависть,  ответные  меры  и  призывы  к  мщению  приобрели   свирепую,  а     затем  и вовсе   непреодолимую   движущую  силу.
В  ноябре  1831 года,  когда  благочестивые  чиуауанцы   начали  входить  в  согласие  под   тяжестью  апачских  правонарушений,  с  равнин  прибывает  сотня  воинов  команчей, возвещая,  тем  самым,  о  рождении  иной,  долговременной  угрозы.  Отчаявшиеся  жители  мексиканского  северо-запада   справедливо  находились  в  ужасе  от  понимания  того,  что  они   вступили  в  новую  страшную  войну, - такую же,  от  которой  их  деды  страдали  в  1770-х  и  1780-х  годах. Но  республика  Мексика  была  совсем  не  Новой  Испанией, и  эта  война  должна  была  стать  ещё  более   худшей.
СЧАСТЛИВЫЙ  ЭНТУЗИАЗМ  ЯВИТСЯ  ДНЕМ: АППЕЛИРОВАНИЯ  В  ПОЛУЧЕНИИ  ПОМОЩИ. 
Плохо  вооружённые,  обычно  изолированные  друг  от  друга  в  раскиданных  ранчо  и  поселениях,  и не  привыкшие  к  ведению  боевых  действий после  десятилетий  обычно  мирного  взаимодействия  с  независимыми  индейцами, северо-западные  мексиканцы    надеялись  на  разнообразные  управленческие  правительственные  структуры в  получении  помощи для   противоборства  с  налётчиками.  При   первом  признаке  появления  проблемы, местные   руководители  посылали  одного  или  двух  всадников   для  призыва  мужчин  из  соседних  поселений.  По   получении  первого  сообщения, младшие  должностные  лица  рассылали   несдержанные  письма  алькальдам  и  субпрефектам, которые,  в  свою  очередь, должны  были организовывать  мужчин  и   поставку  припасов  для  них, а  затем  писать  подробные  письма,  тем  самым,  прокладывая   дальше  наверх  политическую   цепь, - от  префектов  до  губернаторов   штатов  или  их  военных  главнокомандующих, или  к  тем  и  другим.  В  идеале  всё   это  должно  было  бы  закончиться   присылкой  соответствующего  усилия, останавливающего  налётчиков, побеждающего  их  в  сражении  и  возвращающего  мексиканских  пленников  или  ворованных  животных.  У  северян   имелось  предостаточно  возможностей  в  начале  1830-х  годов  для  того, чтобы  на  практике  отработать  всё  это,  но  результаты  оставляли  желать  лучшего.  Противодействие  доказало  безрезультатность  такой  стратегии. Правительство   играло    важную  роль  в   координировании  действий  мужчин  и  обеспечении  ресурсами, когда  рейды  уже  находились  в   процессе  практического осуществления,  но  северяне  справедливо   желали, чтобы  их   должностные  лица  действовали  в  упреждающем  режиме.  Правительство  должно  было  бы  перенести  военные  действия  в  страну  «лос  барбарос»  для  того,  чтобы  заставить  их  пойти  на  мирные  соглашения,  чтобы   укрепить систему  обороны  вдоль  границы,  да  и  вообще,  чтобы  реагировать  на  рейды  загодя,  а  не  после  того,  как  они  уже  начались.  Судьи, алькальды  и  субпрефекты   координировались  с  должностными  лицами  милиции  и  армии  в  плане    реагирования  на  рейды  с  самого  их  начала,  но  большинство  людей  ожидало  от   губернатора   выполнения  более  методичных  действий  для   достижения  всеобъемлющей  безопасности.
Губернаторы  в  ответ  на  возобновлённый  кризис  безопасности  выполнили  три  типа  действий.  Во-первых,  они  разрешили   пограничным  поселениям  предпринимать  практические  шаги  для   подготовки  к  войне.  С  обрушением  апачского  мира  в  Соноре  и  Чиуауа,  должностные  лица  в   этих   штатах  очень   азартно  взялись  за  исправление  расхлябанности,  которая  стала  привычной  в  период  продолжительного  мира.  Губернатор  Чиуауа,  Хосе  Исидро  Мадеро,  стенал  об  «апатии  и  беззаботности»  как  норме  поведения  в  его    департаменте,  и   приказал  властям  на  местах  вооружить  всех  людей,  если  не  ружьями,  то  хотя  бы  луками  и  стрелами. Тот,  кто   не  знал, как  использовать  такое  оружие,  должен  был  «обучаться  этому  в  воскресенье». Города, ранчо  и  асьенды должны  были  сами  укрепляться,  выставлять  наблюдательные  посты  и   организовывать  патрули.  Никто  не  должен  был  перемещаться  по  сельской  местности   группами   в  количестве  меньше,  чем   в  три  вооружённых  человека. Чиуауа  постановил,  что   тот,  кто  отказывается   от  борьбы  с  «лос  барбарос», должен   быть  казнен  на  месте.
Во-вторых,  власти  штата  попытались  объединить  и  сплотить   свой  народ  перед  лицом  индейского  противника.  Они  распорядились  перепечатывать  дословно   сообщения  о  военных  действиях  в   официальных   местных  газетах,  и  эти  пламенные   циркуляры    предназначались  для  побуждения  населения  к  действию.  Губернатор  Соноры,  Мануэль   Эскаланте  Арвизу,   подстёгивал  жителей   своего  штата   постоянным  и  настойчивым утверждением,  что  апачи  -  это  «наиболее  варварский  и  жестокий  народ,  который  скомпрометировал  себя  гнусными  деяниями   в  отношении  сонорских  жителей, когда   уничтожаются   даже  невинные  младенцы, и,  тем  самым,  он сам  себя  поставил  полностью  вне  закона». Таким  вот  образом  он   побуждал  жителей   своего  штата  к  преследованию  и  уничтожению  апачей «словно  они  являются  кровожадными   животными».   Губернаторам  пришлось  разбираться  также  с  линией  поведения,  обусловленной двусмысленностью, - благонадёжностью   и   предательством. Мексиканцы  во  время  мирных  поколений  наштамповали  с  «лос  барбарос»  много  общественных  и  экономических  связей,  которые  сохранялись  вопреки  возрождённым  военным  действиям.  Должностные  лица  были  хорошо  информированы   о  том,  что  определённые  мексиканцы  торгуют   спиртными  напитками  и  продовольствием  с  апачами,  меняя  их  на  животных,  которые   те   воруют  из  мексиканских  поселений.  Другие,  известные,  как «энтрегадорес»(избавители ), шпионили   для  налётчиков  и  сопровождали  их  в  наиболее  уязвимые  поселения  подобно  тому, как  иные  мексиканцы  в  Новом Леоне,  Коауиле, Дуранго  и  где-нибудь  ещё  в  ближайшие  последующие  годы  действовали   для  команчей.  Губернатор  Чиуауа,  Хосе   Хоакин   Кальво, постановляет  в  1834  году,  что  все  эти  лица  «должны  сдаться  властям   по   разоблачению   их  преступлений,  затем    они  должны  быть  допрошены,   и  если  будет  доказана  их  вина,  то  они  должны  быть  казнены».  Сонора   дошла  до  аналогичной  меры  в  1835 году. 
В-третьих,  самой   значительная   вещь,  которую  губернаторы  могли осуществить  - это    трата  денег на  укрепление  обороны.  Запуганные,  доведённые  до  нищеты  семьи, - неважно,  испытали  они  непосредственно  на  себе  индейское  рейдерство  или  нет, -  начали  покидать  определённые  пограничные  области вскоре  после  усиления   нападений  в  начале  1830-х  годов.  Население  своим  поспешным   уходом  лишь  усугубило   проблему  безопасности,  так  как  уменьшилось  количество  пограничных  поселений,  а   еще  остававшиеся   сократились  в  численности,  следовательно,  были  менее  способны   к  отражению  налётчиков  до  того,  как  те  доберутся  до  внутренних  районов   штата. Итак,  власти  находились  в  затруднении   относительно   удержания  людей  на  местах. Губернатор  Кальво  пытался  остановить  массовый  исход  «просящих  прощения и   наиболее  нуждающихся  общественных  сословий»  тем,  что   содействовал  созданию  военных  фондов  по  обеспечению   достойного    вознаграждения  определённым  сообществам,  которые   еще   оставались  и  сражались  с  противником.  Например,  город  Гоайми,  несмотря  на  то,  что  он  обладал  небольшим  населением,  летом  1835  года  обеспечил  энергичную  защиту  против  более,  чем  пятисот  команчских   налетчиков,  и  был   освобождён  за  это  от  всех  видов  налогов  и  пожертвований  до  тех  пор, пока  идёт  война  с  «барбаро».  Также  губернатор  упразднил  все   пошлины  для  них  на  домашнюю  продукцию, а   уже  готовую   продукцию   помогал  сбывать  в  пограничные  поселения  на  севере    штата. Но  в  то  же  время,  несмотря  на   необходимость  и  популярность  в  народе   уступок  такого  рода,  они оставляли  отчаявшихся   высокопоставленных  должностных  лиц   штатов  без  важных  денежных  средств.
Более  влиятельные  государственные  должностные  лица  приняли  на  себя  наводнение  локальных  прошений  об  инвестициях  в   оборонную  систему.  Представителям    власти  на  местах  всегда  нужно  было  больше  ружей,  больше  боеприпасов  и  больше  лошадей.  Но  больше  всего  они   кричали  о  восстановлении  системы  пресидио (военный  гарнизон).  Такое  наиболее  общераспространённое  предложение  к   тому  же   казалось  и  самым   дорогостоящим.  Пресидио  являлось   крайне  важным   институтом  власти  на  севере  Новой  Испании  ещё  с  конца  шестнадцатого   века,  и  кроме  того,  было  необходимым  компонентом  пограничной  политики  Бурбон  в  конце   восемнадцатого   века.  По  завершению  колониальной  эпохи   оставалось  больше  десяти  пресидио  в  Соноре  и  Новой  Бискайе ,  одно  в   Новой  Мексике, одно  в  Техасе,  и  еще  несколько на  северо-востоке.  Пресидии  сами  по  себе  являлись  военными  учреждениями,  однако  может  более   важным  являлось  то,  что  они  служили  центрами  коммерции  и  дипломатии   в  отношениях  с  независимыми  индейцами. Они  также    способствовали   развитию  региональной  экономики    вдоль  редко  заселённой  северной  границы. Солдаты  зачастую  жили   со  своими  семьями  непосредственно  в  месте  базирования  или  около  него,  и  они  собирали  вокруг  себя  новых  поселенцев, которые  основывали  по  соседству  фермы, ранчо  и  поселения. Поблизости  часто  открывались  новые  шахты, а  торговые  и  общественные  связи  развивались  вдоль  маршрутов,  бравших   своё  начало  из  гарнизонов.  Поэтому  всеобъемлющая  интеграция  полностью  субсидировала  пресидии,  поддерживая,  тем  самым,  развитие  региона,  а   в  противном  случае  это  было бы  невозможно. И  наоборот,  угрозы   пресидиям   также  подвергали  опасности    процветание  и  развитие  тех,  кого   они   поддерживали  и  защищали.  С  сокращением  финансирования,  солдаты  во  время  войны  за  независимость  были  предоставлены  своей  судьбе,  и  пограничные  оборонные  системы  вступили   в  1810-х   и  в  начале  1820-х  годов  в  период  крайнего  упадка.  В  1826  году   правительство  независимой  Мексики  казалось  способным  исправить  ситуацию,  когда  проектировало   замысел  по   оживлению  существующих  пресидий   и  даже  постройки  нескольких   новых.  Этот  проект   так  никогда  и  не  получил  необходимых   средств  или  внимания, и    штаты, в  отдельности  друг  от  друга, несли  бремя  по  финансированию  пограничной  обороны. Согласно  Хосе  Марии   Санчесу,  чертёжнику  в  пограничной  комиссии  Терана  в  1828  году,  жалкие  солдаты-пресидиал (из  гарнизона  крепостей) в  Техасе  проживали   месяцы   и  даже   годы   «без  заработной  платы, без  униформы, участвуя  при  этом  в  постоянных  боевых  действиях  против  дикарей  в  пустыне  и  обеспечивая  самих  себя  мясом  бизона, олениной  и  так  далее».   Продажные  офицеры   наживались  на  разобщённости  и  безграмотности  своих  людей,  назначая  непомерные  цены  на  основные  жизненно  важные  товары,   и  выдавали  их  не  за  монеты, а в  долг  под  зарплату  или  за  письменные  расписки,  называвшиеся   «пагарес».  Деморализованные  солдаты  всё   больше  вязли  в  долгах,  и  разумеется  всё   меньше  и  меньше  фокусировались  на   общественных  добродетелях  и  всё  больше  на  элементарном  выживании.  Многие  из  них   от  отчаяния  продавали  своё  оружие  и  животных,  другие  бежали, а  иные  становились  бандитами.  В  1830-х годах  служба  на  границе  стала  синонимом  бедности,  несчастья  и  опасности  не  только  для  солдат, но  и  для  их  семей.  Когда  в  1834  году   губернатор   Кальво   требовательно  убеждал  должностные  лица  на  местах,  что  они  должны  прибегнуть  к  непопулярным  мерам  и  арестовывать  мексиканцев,  сотрудничающих  с  апачами, он  грозил  каждому,  что  в  случае  неудачи  они  будут  заглаживать   свою  вину  при  помощи  пяти  лет  солдатской службы.  Оживление  системы  пресидио должно  было   включить  меры  по  выделению   наличных  средств  на  регулярные  выплаты  солдатам;  предоставление   им  необходимого  оружия; предоставление   в  достаточном  количестве   лошадей  и  продовольствия; ликвидация   злоупотреблений  плохого   и  грубого   обращения   со  стороны  командного  состава;  привлечение   более  честных  и  способных  мужчин,  особенно  в  верхние  чины;и   ремонт  или   перестройка   построек,  и    самой   инфраструктуры   пресидий.   Для  того,  чтобы  выполнить  всё  это,  а  также,  чтобы  снабжать  ресурсами  и  средствами  локальные  оборонные  системы   и  случавшиеся   время  от  времени  наступательные  кампании,  требовалась  огромная  сумма  денег.  Чиновник  из  Чиуауа  оценил  в  1834  году,  что необходимо, по  крайней  мере,  полмиллиона  песо  в  год  на  то,  чтобы  предохранить  от  краха  его  штат.  Ни  один  губернатор  на  севере  Мексики    не  имел  доступа   в  тот  общественный  класс,  который  обладал  деньгами,  но,  тем  не  менее, все  они  заключали  хорошие  сделки  в  определённые  промежутки  того  тяжёлого  времени,  пытаясь,  тем  самым, добыть   денежных  средств  как  можно  больше.  Власти  в  Чиуауа  и  Соноре  издавали  многочисленные  обращения  для взноса  денежных  пожертвований,  облачённых  в  форму  добровольных  или  принудительных  займов, не   принимали  во  внимание «несущественные  общественные   выплаты»  и  урезали  фонд  заработной  платы  государственных  служащих.  Депутатам  конгресса    Чиуауа   зарплата  урезалась  на  одну  треть,  а  другие  госслужащие  в  зависимости  от  дохода  теряли  четверть  или  одну  десятую  от  их  жалования.  Однако  ни  одна  из  этих  мер  не  собрала  достаточно  средств  для  того,  чтобы  обеспечить  требуемые  поставки  вооружений  и  боеприпасов  во  все  без  исключений  поселения, не  говоря  уж  о  том,  чтобы   приводить  в  чувство   пресидии   штата.  Теперь, неминуемо, народ  и  политики  севера  должны  были обратить  свои  взоры  к  национальному  правительству.  Эта  мера  казалась  очевидной  и   наиболее  необходимой,  так  как  ни   один  штат  не  мог справиться  с  углублявшимся  кризисом  безопасности   своими  собственными  силами.  Апелляции  в  город  Мехико  казались  такими  же  обоснованными:  северяне   считали,  что  они  работают    на  благо  всей  республики,  защищая   её  границу   от  варваров.  Кроме  этого,  они  платили  налоги  в  национальное  казначейство,  следовательно,  ожидали  в  качестве  отдачи  от  этогонекоторой  необходимой  поддержки. Но  в   надлежащем  исполнении  обязанностей  и   оправданий  справедливых  надежд,  «мехиканос»   существенно  отличались  от  «нуэвомехиканос»,    «чиуауанцев»  и  «сонорцев».  Губернаторы   чисто  на  подсознательном  уровне  уделяли  время  и   выделяли  средства  на   противодействие  индейским  рейдам  на  поселения  в  своих    штатах,  а  сбитых  с  толку  национальных  лидеров  нужно  было  убеждать.  И  всё-таки  северные  мексиканцы  в  начале  1830-х  годов требовали  помощи  от  национального  правительства   через  ряд  инстанций,  и  наиболее  детальные  и  исчерпывающие  апелляции  исходили  от  тройки  политиков:  Хосе  Агустина  де  Эскудеро,  Антонио  Баррейро  и  Игнасио  Зуниги.  Эскудеро  родился  в   Чиуауа.  Он   был  судьей  в   своем  штате  и   последовательно  служил   в  нескольких  качествах   в   муниципалитете  и  правительстве  штата,  отработав  два  срока  депутатом  конгресса,  и  пять  лет в  качестве  сенатора. Очень   талантливый  и  энергичный  учёный,  Эскудеро  черпал  вдохновение   из  монументальной  работы  по  Новой  Испании барона  Александра  фон  Гумбольдта.  Он  был  членом  нескольких  известных  обществ,  включая  Мексиканское   Общество  Географии  и  Статистики,  и увековечил  множество  наблюдений  о  северо-западной  Мексике  в  книгах   и  первом  выпуске  Статистических  Новостей  из   штата  Чиуауа  (1834  год).  Как  и  Эскудеро,  Баррейро   был  правоведом  и  политиком, но  при  этом  не  был  уроженцем  севера.  Баррейро  был   направлен в  1831  году  из  города  Мехико  в    Новую  Мексику,  чтобы   приносить  пользу  в  качестве  «асесора»  (юрисконсульта)  для  территориальных  должностных  лиц,  и  он вскоре   воспылал  страстью  к  своему  новому  дому,  создал  и  поднял  собственное  семейство  и   покровительствовал  всевозможным  поборникам  развития  региона.  Он  отпечатал  первую  газету    Новой  Мексики  под  названием  «Сумерки  Свободы»  (The Twilight of Liberty)  и  дважды выигрывал  выборы  как  представитель    Новой  Мексики  в  национальную  ассамблею.  Его  работа  «Взгляд  на    Новую  Мексику»  (Glance over
New Mexico, 1832) отразила  его   веру  в   высокий  потенциал  территории, а  также  беспокойство  насчёт  того, что  этому   угрожает. И,   наконец, Зунига. Он постигал  пограничье  собственными  руками  и  головой,  и   пробудил  в  себе   более  тяжёлую  печаль, чем  ту,  которую   испытывали  его  сдержанные  современники. Его  отец  был  пограничным  офицером  и  командиром  в   Тусоне,  и  Зунига  сам  поступил  на  военную  службу   почти  в  пятнадцатилетнем  возрасте.  Он  потратил  десятилетие  на  службу  в  армии  в  пограничных  гарнизонах   перед   своим  становлением  как  торговца  и  политика,  сначала  в   штатном   законодательном  собрании,  а  после  1832  года   как  депутат Национального   Конгресса.  Он  опубликовал  свою  работу  «Мимолетный  Взгляд  на  штат Сонора  (Quick Glance at the State of Sonora,1835)  во  время  своего  пребывания  в  городе  Мехико.
 Эти  трое  говорили,  что  экономические  и  политические  общественные   классы   многого  лишились  в  войне  с  лос  барбарос.  Они  писали  свои  книги,  убеждая  в  них представителей  власти  в  городе  Мехико  в  том,  что  быть   несведущим  опасно  для  северных  территорий.  Например,  Зунига    так  говорил: «Я слушал  людей  очень  близких  к  правительственным  кругам,  и  они  говорили  с  большим  незнанием  об   отдалённой Соноре,  нежели  о  Танкине  и  Биледулгериде».  Все  три  работы   вращались  вокруг  одной  и  той  же  темы: их   штаты  могут  развить  эффективную  экономику  только  в  том  случае, если  удастся  сдержать   индейских  налётчиков.  Баррейро  детально  описывал  обширное    изобилие    Новой  Мексики  в  диких  животных,  чьи снятые  шкуры  и  мясо  могли  бы  обогатить  государство,  особенно  если  бизон  был  бы  приручён.  Овца  плодилась  в   Новой   Мексике  «почти  в  немыслимом  методе»,  и   к  тому  же   территория  изобиловала   невозделанной, восхитительной  землёй,  что  помогло  бы  процветанию  производительных  ферм,  если  бы  только  люди  не   боялись   «лос  барбарос».
«Счастливый  энтузиазм  явится   днём», - писал  Баррейро, - «когда  правительство    возложит  покровительствующую  руку  на  эту  землю,  а  затем  сельская  местность,  которая  сейчас  является   глушью  и  пустыней, будет  превращена  в ценные, сверкающие  на  солнце  пастбища!».   
На  протяжении  продолжительного   мира  с   апачами,  развитие  Чиуауа   получало   качественный  прирост,   о  котором  и  мечтал  Баррейро. Эскудеро    созерцал,  как  чиуауанцы  основывают   сотни  ранчо  и  асьенд  в  конце  восемнадцатого  и  в  начале  девятнадцатого   веков.  Эти  преуспевавшие   предприятия  ежегодно  производили    кукурузы, пшеницы и  других   сельскохозяйственных  культур почти  на  миллион  песо  в  год,  а  также  последовательно  увеличивали   поголовье  животных.  Зунига  также  вспоминал  об  удивительной  трансформации  Соноры  в  годы  апачского  мира: «То, что  являлось  сотни  лет  театром   боевых  действий,  в  течение  всего  тридцати  лет   стало  местом,  где  человек  мог  основывать  и  развивать  ранчо  и  асьенды».  Он  утверждал, что   Сонора  ежегодно отправляет   в  качестве  налога   в  центральное  правительстводвести  тысяч  песо  золотом.
 Но  в  начале  1830-х  годов  процветание  и  продуктивность  превратились    в  пепел.  В  качестве  примера   Эскудеро  привёл  Асьенду-дель-Кармен.   Когда-то  приют  для  двух  тысяч  человек,  к  1834  году   эта  асьенда  насчитывала  всего  половину  от  этого.  Налётчики  обезлюдили  и другие   асьенды,  но  ещё  больше  не  плотно  населенные  поселения-ранчо.  Уцелевшие  жители  производили  лишь  одну  восьмую  от  того, что  имелось  прежде.  Животные  были  угнаны  или  перерезаны,  и  рабочие  оставили  свои  рабочие  места.  Следовательно,  развился  продовольственный  кризис  в   урбанизированных  районах,  и  даже  жители   крупных  городов  боялись  умереть  от  голода.
Зунига  использовал  более  экспрессивный  метод  повествования,  утверждая  следующее:  «Напуганные  семьи  бежали  из  региона  в  огромных   числах.  Большинство  новых  поселений,  возникших  в  мирный  период, к  1835  году  исчезли.  Всё  то,  что  осталось,  отзывается   в  памяти  развалинами  и  тлеющими  углями,  которые   до  сих   пор  испаряют  кровь  более  пяти  тысяч  граждан  и  дружественных  индейцев,  отданных   в  жертву  дикости  этих  варваров».   Заявление  Зуниги  о  пяти  тысячах  убитых  в  Соноре  являлось  большим  преувеличением. Менее  двух  лет  назад   губернатор  Эскаланте,  в  беспокойстве  о  помощи,  и  вряд  ли  преуменьшающий  свои  проблемы, утверждал,  что  апачи  убили  двести  сонорцев  с  начала  конфликта.  Своим преувеличением   Зунига,  верятно, надеялся   шокировать  и  пристыдить  национальные  власти, чтобы   они   начали  принимать   меры.  Эскудеро,  хоть  и  человек  более  рассудительный, пошёл  ещё  дальше,  когда  пророчествовал  насчёт  исчезновения  штата  Чиуауа:  «Люди  хотят  эмигрировать, и  они  это  сделают,  если  не  получат  те  гарантии,  которые   общество  обязано  им  дать».
Но было  ещё  нечто  большее,  чем   всеобщие  развалины, чего  должен  был   опасаться город  Мехико.  Зунига  осторожно  намекал  национальном  правительству, что Сонора  может  найти  себе  других  покровителей   в  лице  недалеко  расположенных  двух  мощнейших  держав  - России   и  Соединенных   Штатов.  Баррейро   действовал  более  тонко,  когда  спрашивал  у  своих  читателей:  «как  они  посмотрят  на  то, что  еслитри  или  четыре  тысячи  вооружённых  мужчин  из  Соединенных  Штатов   вторгнуться   в  беззащитную  Новую  Мексику – дом  лишь  для  сотни  постоянно  дислоцирующихся  там  солдат?». Авторы  из  Чиуауа  вдавались  в  большую  детализацию, утверждая,  что  жители  северо-запада  имеют лишь  два  выбора.  Они  могут   сделать  одно  из  двух: «убежать  из  мест,  омоченных  кровью  наших  детей, жён,  отцов  и  братьев,  покинув   землю,  виновницу  наших  несчастий,  и  в  спешке  разрушить  те   условности,  которые  необходимы  для  политически  организованного  общества;  или  перейти  под  правление  иностранной  власти».  Предложения  таких  авторов   как  бы  перекликались  с  несколькими  подобными  европейскими  прецедентами,  когда  города  или  целые  регионы  вынуждены  были  нарушать  обязательства  со   слабовольным  и  нерешительным  лордом  или  даже  империей,  и  искать  защиты   у более  сильного  поборника.  Если  такие  вещи  происходили  в  Европе,  то  «какая  причина  может отвратить  чиуауанцев, сонорцев  и  новомексиканцев  от  обильного  угощения  какой-нибудь  другой  нации, ощущая при  этом   себя  абсолютно  недооценёнными  или  обделёнными  вниманием   к  их  справедливым  жалобам,  разосланных   разными  путями  в  верховные  инстанции  федерации?».  Другая  передовая  статья  ставит   жирную  точку  в  этом  проекте,  утверждая,  что «данное  федеральное   безразличие  к  Чиуауа  даёт  право  разорвать  обязательства,  которые  объединяют  мексиканскую  нацию,  и  присоединиться  к  северной  республике».
ПУСТЫЕ КОШЕЛЬКИ: МЕКСИКАНСКИЕ  ФИНАНСЫ.
 У  мексиканских  лидеров   на  самом  деле  имелось  мало  оснований  для  того,  чтобы  бояться  подобных  угроз.  Сомнительно,  что  сонорцы,  чиуауанцы,  и  даже  изолированные от  остальных  новомексиканцы,  серьёзно  думали  над  отделением.  Даже  если это  и  имело  место, то  в  начале  1830-х  годов  им   просто  некуда  было  уходить.  Однако опасность  этого  была  отражением   упадка  духа,  и  национальные  лидеры  как  никогда  могли  быть  уверены  в  том,  что  атаки,   проведённые  на  их  северные  штаты,  являлись  и  атаками  на  республику  в  целом. Апелляции  от  Баррейро,  Зуниги,  Эскудеро, оценки  газетных  авторов  и  государственных  функционеров,  пересекавших  север  из  края  в  край,  удостаивались  небольшого  внимания  из-за  того,  что  не  было  ничего  более  насущного,  чем  деньги.
В  начале  1830-х годов  мексиканское  правительство   увязло  в   финансовом  кризисе, и  с  поступлениями,  последовательно  понижавшимися   в  сравнении  с  затратами. Главные  условия    развития  экономики,  по  мнению,  высказывавшемуся  в  течение  больше,  чем  десятилетия  среди  мексиканской  политической  элиты,  были  такими: правительство  могло  бы  получать  доход  в  первую  очередь  от  обложения  налогом  внешней  торговли, и  в   таком  размере,  чтобы   не  мешать   её  объёмам  неуклонно  расти;  внутренняя  торговля  должна  расширяться,  если  её  не  облагать  налогом;  иностранные  инвестиции   должны   поступать  на   восстановление  наиболее   важного  сектора   экономики  -горнодобывающей   промышленности  (находившейся   после  войны  в  развалинах)  - и, как  следствие,  такие  благоприятные  обстоятельства  должны  подтолкнуть  мексиканцев  на  то,  чтобы  брать  ссуды  и  вкладывать  деньги.
Ничего  из  этого  не  произошло.  Политика  налогообложения  импорта  быстро  стала   трудной  для  понимания  и   чудовищно  несправедливой,  что  способствовало  контрабанде  и  коррупции,  которые  полностью  подавили внешнюю  торговлю.  Политическая  нестабильность   противодействовала  притоку  иностранных  и   отечественных  инвестиций,  а  сектор  горнодобывающей  промышленности  давал  результат  противоположный  от  ожидаемого.
А  затраты  тем  временем  повышались.  Три  бездонных  трубы  поглощали  большую  часть  мексиканского  бюджета   в  десятилетие  после  получения   независимости.  Двенадцать  процентов  шли  в  накопительный  налог,  ещё   двадцать  один  процент   покрывал займы,  но  над  всем  этим  стоял  ненасытный  военный  департамент,  который  буквально  поглощал   средства    казначейства.  В  течение  всего  десятилетия,   пятьдесят  восемь  процентов  годового  бюджета  Мексики  шло  на  армию. Раздутая  мексиканская  армия  вышла  из  войны  за  независимость    с  огромным  политическим  весом, - любой,  кто   станет  президентом, будет  обязан  укреплять   её  и  поддерживать  обеспечением  и  средствами  к  существованию.  Конечно,  военные  заботились  об  институте  президентства  в  течение  почти  двух  с  половиной  лет  из первых  трёх  десятилетий  мексиканской  независимости,  национальные  политики   находились  под  мощным  давлением  в  отношении того,  что  они  должны  всячески  поддерживать  высокий  уровень  субсидирования  армии,  и  это  давление  на  протяжении  всех  1820-х годов  только  обостряло  постоянные  страхи,  в  известной  мере  оправданные,  несмотря  на  некоторое  их  преувеличение.   Всё  это  делалось  ради  промежуточного  политического  преимущества,  когда   Испания  пыталась  восстановить   свой  контроль  над  Мексикой. В  общем,  большинство  политиков  понимало,  что  их  казначейство  будет  оставаться   стабильно  пустым,  пока  военный  департамент  не  умерит  свои  аппетиты,  но,  кажется,  что  политическими  мерами  это  невозможно  было  сделать.   
С  таким  обильным   финансированием  армии   можно  было  бы  ожидать  надёжности  пограничной  линии,  но  огромные  расходы  на  военных  не   преобразовывались  в  значительную  поддержку  северян,  сражавшихся  с  северными  индейцами.  Регулярная  армия   насчитывала  более  двадцати  тысяч  мужчин, состоявших  на  службе  в  артиллерийских  бригадах,  пехотных  батальонах,  кавалерийских  полках,  мобильных  ротах  (быстрого  развёртывания  или  реагирования) и  гарнизонных  рот (солдаты  пресидий)  по  границам  республики.  За  исключением  солдат   пресидий,  все  эти  подразделения дислоцировались  в  центральной  Мексике  или  на  побережье.
Очень  трудно   было  любому  президенту  убедить  любого  генерала  отбросить  собственные  местнические  интересы  и  обратить  внимание  на  относительную  оголённость  границы.  Кроме  этого,  умами  мексиканские  элиты из  всех политических   групп, подобно  их  аналогам  где-либо  ещё  в   постнезависимой   Латинской   Америке, владели  внутренняя  нестабильность  и  призрак  классовой  или  расовой  войны.  Из  этого  следовало, что в  первичную  функцию  большинства   латиноамериканских  армий     входила  не  борьба  с  независимыми  индейцами  или  сопротивление  иностранному  вторжению, а  подавление   общественных  волнений  внутри  страны.   Как  бы  там  ни  было,  только   незначительное  число  северян  с   ярко  выраженным  воодушевлением  высказывались  за   наращивание  присутствия  национальной  армии.  Несмотря  на  столь   алчное  потребление  национальных  фондов,  армейская  вертикаль   власти  доводила  каждого  солдата  в  отдельности  до  нищеты,  а  их  командиров   до  отчаяния   в  поиске  необходимых  денежных  средств.  Подобно   войскам  пресидий,  регулярные  солдаты  зачастую  оставались  без  соответствующей  оплаты  своего  труда,  без  оружия  и  продовольствия, а  их  шеренги  заполнялись  посредством  презираемой  системы  обязательной  воинской  повинности  и   набором  криминальных  элементов  или   просто  бродяг.  Дезертирство  стало   хронической  болезнью.  Генералам  часто  приходилось  прибегать  к  использованию  своей  персональной  хорошей  репутации,  реквизиции   или  насильственному   заимствованию,  чтобы  обеспечить  провизией  своих  людей.   Регулярные  подразделения   сильно  страдали  от  текучки  кадров,  являясь  скорее  обузой  для  пограничных    штатов  в  их  борьбе  с  налётчиками,  чем  эффективным  противодействующим  им  барьером. Поэтому,  северные   пресидии,  за  которыми  заботливо  должен   был  бы  надзирать  национальный  военный  департамент,  губернаторы  и  военное   командование  штатов,  а  также  офицеры   на  местах,  укомплектовывались  лицами  из  числа  местного  населения.  Короче  говоря,  те  люди  или  структуры,  которые  требовали   дислоцировать   армию  в  северной  Мексике,  хотели,  чтобы   на  деньги  из  национального  казначейства  содержались  оборонные  системы    штатов.  Они  не  получили  ни  армии, ни  денег.  Анастасио  Бустаманте  занял  президентское  кресло в  начале  1830-х годов,  одновременно  с  нарастанием  индейского  рейдерства  и  финансового  кризиса,  ухудшающими  положение  повсюду,  поэтому  он  мало  чего  мог   предпринять  для  поддержки   пограничья.  Но  Бустаманте  удалось  повысить  доходы  путём  ещё  большего  ужесточения   существующей  системы  сбора  налогов  и  пошлин,  однако  его  подобострастная  религиозность  и  распутство, а  также  издержки  на   армию, превышали  прибыли  от  неравномерно  распределяемых  денежных  поборов.  Крупные  международные  займы  могли  бы  предоставить  его  администрации  больше  места  для  маневра,  но  и  тут,  слишком  самолюбивый  президент   столкнулся  с  осложнениями.  В  середине  1820-х  правительство  президента  Гваделупе  Виктория   договорилось  с  британскими  фирмами  о  получении  двух   огромных  займов   на  общую  сумму в  семнадцать  миллионов  долларов.  За  несколько  лет  деньги  были  потрачены, и   из-за  финансовых  проблем  британцы  отказались  дальше  кредитовать  правительство.  С  резко  упавшими  поступлениями  от  внешней  торговли,  мексиканское  правительство  не  выполнило   своих  обязательств  по   займам,  тем  самым, возведя  на  эшафот  свою  репутацию  на  международной  арене.  Подобно  своим  предшественникам,  Бустаманте  обратился  к  краткосрочным  займам  от  мексиканских  кредиторов,  которые   обычно    чрезмерно  завышали   размер  процентной  ставки, иногда   переваливавшей    за  300  процентов.  Такие  укоренившиеся  финансовые  проблемы  подпитывали  политическую  нестабильность, и  северянам  тяжело  было  придерживаться  уважительного  несогласия. Баррейро  предназначал   для  Бустаманте  свою  книгу  о  Новой  Мексике, но тот  был   изгнан  из  своего   кабинета  через  несколько  месяцев  после  её  выхода  в  свет.  Эскудеро  предназначал  свою  книгу  человеку  из  Чиуауа,  который  пришёл  на  место  Бустаманте, -федералисту  Валентину  Гомесу  Фариасу.  Гомес  Фариас  был  изгнан  Санта  Анной  и  коалицией  центристов   вскоре  после  издания  книги. Возможно, озаботившись  тем,  что  больше  никто  в  городе  Мехико  не  прочтёт  работы,  посвящённые   сверженным  лидерам,  и  благоразумно  сомневающийся  в  продолжительности  пребывания Санта  Анны  на  верхушке  власти,  Зунига  с  осторожной  любезностью   посвятил  свою  книгу   Соноре  и  «Верховному  Правительству».
АПАЧИ  ТАКИЕ  ЖЕ ЛЮДИ, КАК И МЫ: ПОЗНАНИЕ  ВРАГА. 
Если  Санта  Анна  и чувствовал  себя  ущемлённым,  то никак  это не  выказал,  так  как  именно  он  уделил  больше  внимания  пограничью,  чем  любой  из  его  предшественников.  Например,  он   уполномочил  губернатора  Нового   Леона  потратить  денежные  суммы  на  необходимую  передислокацию   определённых  пресидий,  дабы  препятствовать  вторжениям  липан-апачей  и  всё  более  и  более  агрессивных  команчей  и  кайова. Кроме  этого,  президент  выразил  озабоченность  вялостью  мероприятий  военного  характера  по  защите    Новой  Мексики,  и  назначил   в  Санта-Фе  нового  губернатора,  требуя  при  этом  решительных  и  энергичных  действий  против  налётчиков  навахо,  чтобы   «плодородные  земли   Нуэво  Мехикана  не  превращались  в  пустыни, и  всё остальное   оградить  от  опустошения  и   ужаса».  Санта  Анна  приказал   переправить  в  Санта-Фе   четыреста  карабинов,  четыре  лёгких  пушки  и  пятьдесят  ящиков  с  боеприпасами.  Он  признал  даже,  что  пресидии  нужно  воссоздавать   с  нуля.  Однако  «пустая  казна»  города  Мехико  не  позволяла  центральному правительству  без  промедлений  финансировать    проект  полностью,  хотя  иногда  денежные   средства,  вооружения,  амуниция, а  также  технические  консультанты  доходили   до   командиров  пресидий  в  многострадальных  Чиуауа  и  Соноре.  Конгресс  также  казался  более  настроенным  на  то, чтобы  начать наступление  на  международное  насилие,  когда  пробудил  свой  интерес  к  улучшению  пограничной  безопасности.  Несмотря  на  продолжавшийся   финансовый  кризис,  в  середине  десятилетия  (1830-е  годы)  начало  казаться,   что  центральное  правительство,  наконец,  взялось  более  серьёзно  за  «лос  барбарос».
Но  эффективности  в  обороне  требовалось  больше, чем  просто  денег,  оружия  и  совета.  Санта  Анна  делает  ещё  один  шаг,  сообщая северянам,  что  им  необходимо  внимательно  выслушать  друг  друга,  а  именно,  поскольку  апачи   и  команчи   ставят  под  угрозу  исчезновения   многие  штаты,  им  нужно  сотрудничать.  Он  так  сказал:  «Отсутствие  совместного  плана  действий  в  течение  ряда  лет  сделало  племена  дерзкими.  Недостаток  согласованности  ослабил  гарнизонные  роты  и  отдал  жителей  в  милосердие  агрессоров».  Другими  словами,  ради  обеспечения  собственной  безопасности, те, кто  находился   в  угрожаемом  положении  под  тяжестью  индейских  набегов,  должны  были  противодействовать  им  не  как  жители  того  или  иного  города,  или  как  «новомексиканцы», «чиуауанцы»  или  «сонорцы»,  а  как  мексиканцы.   
Казалось,  что  северяне  в  принципе  это  осознают.  В   начале  конфликта   губернатор  Соноры  проигнорировал  протесты  своих  подчинённых,  и согласился   выделить  для  Чиуауа  оседлых  индейских  союзников  опата  на  борьбу  с  апачами,  тем  самым,   показывая,  что  такое   пожертвование  может  быть «выгодно  не  только   одному   штату, но  и    другому».  Эскудеро  отметил,  что  полное  взаимодействие  оказалось  жизненно  необходимым  в  успехе  испанцев  на  северной  границе  на  протяжении  последнего  десятилетия  восемнадцатого   века.  Вопреки   готовности  Бурбон  вливать  ресурсы  в  оборону  севера,  рейдерство  там  продолжалось  до  тех  пор,  пока  в  1786  году  не  была  принята  и   приложена  ко  всему  пограничью  всеобъемлющая  стратегия, начертанная  в  Инструкции  Гальвеса.  Короче  говоря,  колониальная  Новая  Испания   получила  на  севере  мир  не  только  благодаря  тому,  что  расходовала  больше  денег,  чем  независимая  Мексика,  но  также  и  потому,  что  было  осуществлено  созидательное,  чуткое  руководство, результатом  чего  стала    совместная  разработка  стратегии  действий  по  всему  региону.
 В  то  время,  когда  большинство  северян  были  сторонниками  федералистов,  в  городе  Мехико  преобладали   центристы,  но  вместе  с  тем,    кое  у  кого  на  севере  росло  понимание  того,  что  спасение  зависит  от  согласованности  в  защитных   мерах    и  централизации   руководства:  «Это   подарок  от  Бога,  что  президент  республики   претворяет  в  жизнь  потребность  в  определённых  шагах»,  - отмечал  один  автор  в  Чиуауа, - «так  как  эта  часть  республики  обязана  с  помощью   взаимодействия  занимать  сама  для  себя   подобающее  и  достойное  место  в  этом  мире».   
Несмотря  на  то,  что   взаимодействие  казалось  вполне  целесообразным, - если  абстрагироваться  от  реальности,  - на  практике  северные  штаты  обычно  с  неохотой  шли  на  то,  чтобы  согласовывать  между  собой  политику  или   уступать   командование  в  войне  с   «барбаро»  государственным  должностным  лицам. Несмотря   на   упомянутое   выше  предварительное   сотрудничество,  Сонора  и  Чиуауа  хорошо  проиллюстрировали  эту  проблему.  В  своей  политике  середины  1830-х  годов   чиуауанцы  всё  ещё  действовали  по  принципу  Бурбон,  согласно  которому  апачей  невозможно надолго  успокоить  с  помощью  силы.  Война  помогала  лишь  в  том  плане,  что  заставляла  туземных  лидеров   возобновлять  и  уважать  мир,  то  есть,  время  от  времени  заключать   перемирия.  Поэтому  стратегия  Чиуауа   фокусировалась  на  очередном   приобретении   несовершенного  мира, - и  при  этом  как  можно  быстрей, - а   когда   штат  собирался   воевать,  то действовал   также   агрессивно  и  даже  предательски,  и  при  этом  он тоже хватался  за  каждую  возможность   провести  переговоры.  Эскудеро  напоминал  своим  современникам,  что  глубокомысленные  Бурбоны  никогда  не  отказывались   заключать  мирное   соглашение  с  апачами,  и  цеплялись  за  него,   даже  если  индейцы    обсуждали  условия   с  явными  намерениями   их  не   соблюдать.  Но  за  последнее  время  такие  настроения  в  колониальной  политике  выглядели  частично  как  толерантное  недоразумение, - двусмысленностью  в  переговорах    невозможно  достичь  совершенного  мира  и  использовать  его  во  благо. Со  своей  стороны,  сонорские   власти  испытывали  неприязнь  к   премудростям   чиуауанской  политики.  Они  поддерживали    то,  что  их  соседи  вели  спокойно  дела  с  апачами,  но  были  убеждены,  что  «лос  барбарос»   нужно  нанести  сокрушительное  поражение   до  заключения  вероятного  мира.  В  этом  было  что-то  большее,  чем  хладнокровная  целесообразность.  Сонорское  правительство   открыто  придерживалось  совершения  мщения  на  апачах  из-за  множества  сонорцев,  убитых  ими  с  1831  года,  и   накалённая   публичная  риторика   делала  переговоры  всё  менее  и  менее  возможными.
В  стратегическом  плане   такое  разделение  во  взглядах  имело  важные  последствия.  В  1834  году  губернатор  Соноры  лично  возглавил    претенциозную   и  дорогостоящую  наступательную    кампанию  против  апачей,  однако  скрыл  информацию   о  ней  от   должностных  лиц  из  Чиуауа   из  опасения,  что  в  своём  недальновидном  поиске  мира  они  могут  предупредить  противника.  Сонорская  милиция  и  союзные  опата  атаковали  в  октябре  сравнительно  небольшую  партию  апачей  в  горах  Могольон  и  захватили  видного  апачского  военного  предводителя  Тутихе.  Согласно  существовавшего   раздела  сфер  полномочий,  Тутихе   должны  были  доставить  должностным  лицам  в  городе  Чиуауа,  но   вместо  этого   он  был  препровождён  в  сонорскую  столицу  Ариспе, где  был  выставлен  напоказ  перед   глумящейся  толпой,  а  затем  возведён   на  эшафот   и  вздёрнут  прямо  посреди  улицы.  Кроме   обеспечения  удовлетворения  от   такого  зрелища,  эта  дорогостоящая  кампания   была  безоговорочно  безуспешной.   Апачи   являлись  экспертами  по  уклонению  на  своей  домашней  земле  от  враждебных  мексиканских  сил  и  без нужды  не  ввязывались в  открытые  сражения.  Кроме  этого,  мщение  являлось  сильнодействующим  политическим  инструментов  как  среди  апачей,  так  и  среди  сонорцев,  и  казнь  Тутихе   предсказуемо  метнула  ветер  в  спины   таких  предводителей  чирикауа,  таких,   например,   как  Мангас  Колорадос  и  Писаго  Кабесон, которые  теперь могли  аргументировать  эскалацию  насилия.  Рейдерство  усилилось.
Несогласованность  между  Чиуауа  и  Сонорой  со  всей  очевидностью  затрудняли  эффективность   ответа   на  военные  действия  апачей,  и  теоритически  это   являлось    типичным    примером   непродуктивной  фракционности,   которую  центризм   и  предлагал   побороть.  Исходя  из  этого,  в  феврале  1835  года  главный   военачальник  северо-западной  Мексики,  полковник  Игнасио  Мора,  имевший   властные  полномочия  как  в  Чиуауа,  так  и  в  Соноре,  приказал  обоим  управляющим  отправить  посыльных  к  определённым  апачским  лидерам, желавшим  провести  переговоры.  Мирное  соглашение   предполагалось   стать  всеобъемлющим,  иначе  апачи  вскоре   вернутся   к  своему  рейдерству  в   одном  штате,  одновременно  торгуя  в  другом.  На  взгляд  чиуауанцев,  директива  Моро  венчала  триумф,  а   сонорские  власти  теперь  имели  выбор: или  мирное  соглашение,  или  подчинение  общенациональной  власти.
В  своём  первом  ответном  послании   к  Море,   сонорский   лейтенант-губернатор  (заместитель  губернатора   или  исполняющий  обязанности)  Игнасио  де  Бустаманте  (не  имевший   никакого  отношения  к  Анастасио)  убеждал,  что  последствия   от   этого  мирного  соглашения   не  будут  хорошими,  и  что главный  военачальник  неправильно  понимает   варваров. Бустаманте  объяснял: «Апачи   не  признают  мексиканского  правительства  так  же,  как  они  не  признают   и  своё  собственное  правительство.  У  них  нет  главного  вождя  или  короля; любой  апач  сам  себе  руководитель  (интересный  аргумент, может  Бустаманте  применил  его,  чтобы  оправдать  непослушание национальному  правительству). Они  не  принадлежат  обществу,  целью  которого  является  мир,  подобный   тому,  который  Вам  известен,  они  живут  вольно,  и   поэтому  их  естественное  призвание – война  и  охота – и  они используют  мир  в  качестве  средства  по   коррекции своих  военных  действий».  Сонора  не  желала  отправлять  посланника  для  разговора  с  апачами.  Мора  отвечал  спокойно  и   с   непреклонной  решительностью, настаивая  на  том,  чтобы  Сонора  следовала  его  инструкциям: «Апачи  являются   людьми  такими  же,  как  мы,  но  их  свирепость  равна  свирепости  бедуинов».  Он  разъяснял: «Апачи  свирепы,  так  как они   живут  в  природном  естестве,  так  как  их  общество  не   конституировано  и  не   упорядочено  общественными  и  гражданскими  нормами  права.  А  более  всего  их  свирепость  исходит   из  того,  что испанцы  сделали  их  такими,  когда  в  своём  жёстком  методе  пытались  завоевать  Северную  Америку.  Мексиканцы другие.  В  стране,  такой  умудрённой  и  прославленной  как  Мексика,  мы    плотно  будем  закрывать  свои  уши,  когда  туземцы  американского  континента  сочинят  свои  просьбы  для  мира?».
Бустаманте  сдержанно  упомянул   выносливость  апачей  в  переходах  на  большие  расстояния   без  глотка  воды.  Он  сильно   возмутился  трактовкой  Моры   испанской  жестокости  и  прошёлся  по  его   взгляду  на  апачей:  «Апачи  не  похожи  на  нас,  за  исключением  их  человеческого   обличия.  Возможно,  что  апачи  похожи  на  бедуинов  или  на  тех  варваров,  которые наводняли  Европу  века  назад.  Возможно,  они   похожи  на  них  в  благодатное  время,  но  вы  никогда  не  убедите  меня,  что  они  похожи  на  нас,  признающих  религию,  жизнь  в  обществе   и  все    правопритязания   этим  обществом  и  религией   учреждаемые».  Бустаманте  представил  доказательство  вышесказанному: «В  прошлом  году  апачи  убили  одного  из  храбрых  сонорских  солдат  пресидиал,  когда  он  был  не  вооружён,  а  затем  три  ночи  танцевали  вокруг  его  отрезанной  головы.  Они  убили  двадцать  восемь  человек  в  прошлом  месяце   только  в  одном  округе  штата,  а  совсем  недавно  убили  священника   огромной  добродетели, в  разное  время  оказывавшего  им  много   услуг.  И  генерал  всё  ещё  настаивает,  что  нужно  соблюдать  права  этих  варваров  и  им  должно  быть  выказано  милосердие?  Апачи  разрушили  бессчётное  количество  договоров,  и,   очевидно,  просто  неспособны  вести  честные  переговоры  о  мире.  Они  были  всегда  народом  странствий,  всегда  варварами,  совсем  не  признающими  общественного   устройства,  и,   вероятно,  просто  неспособны  радоваться    заключению  договора  или  соглашения,  или  обещать  политическую   лояльность,  к  которой  они  и  не  прилагают  никаких  усилий.  Соноре  ни  в  коем  случае  не  следует  говорить  с  апачами».  Бустаманте   в  завершение  едко  напомнил,  что  Мора  не  стал  бы  высказывать  такие  безответственные  суждения,  если  бы  расположил  свою  штаб-квартиру  на  границе,  а  не  в  сотнях  лиг  на побережье   Тихого  океана.
 Поскольку  Сонора  так  и  не  прислала   уполномоченных, Чиуауа  обсудил   с  апачами   договор   только  для  себя.  Соглашения  не   останавливало  совсем  рейды  апачей  в   штате,  но  пограничные  должностные  лица  верили,  что   насилие  в  Чиуауа  хотя  бы  уменьшится.  Договор  недвусмысленно  исключал  Сонору  из  всех  согласительных  условий, и,  следовательно,  число  налётов  там  не  сократилось.  Сонорские   правоведы   подвергли  жёсткой  критике  Чиуауа   из-за  этого  договора,  и  они  вполне  справедливо  утверждали,  что   там  предоставляется   безопасное  убежище  индейцам, которые   занимаются грабежами  и  убийствами    в  Соноре.  Они   демонстративно  поклялись,  что «уничтожение  и   бесконечная  война  против  этих  варваров  будет  тем  мерилом,  которое  облагородит  сонорцев», тем  самым, намекая,  что  им  не  нужно   какого-либо  выдающегося  лозунга  для  того,  чтобы   сплотиться   в  поисках   отмщения.
 В  силу  вышесказанного  ясно,  что  взгляды  северомексиканцев  расходились временами очень  сильнопо  поводу, - а каким  же  образом  реагировать  на   индейское  насилие?  И  при  этом  перепалка  между  Морой   и  Бустаманте  отразила  разную  степень   истерии, типичной  для  этих  северных   штатов.
Во  время  своих  хлопот  насчёт  помощи  от  государства  против  «лос  индиос», северные  должностные  лица  больше  желали  присылки  денег,  а  не  руководящих  инструкций. Олигархи   на  местах  рьяно  придерживались  своего  права  выбора  и  зачастую  были  искренне  убеждены,  что   национальные  должностные  лица  неправильно  понимают  «лос  барбарос».  Подчас  представители  центрального  правительства  предлагали политику,  которая   входила  в  противоречие  с  тем, что  предлагал  представитель  от    штата, и,   следовательно,  его  принимали  с  тем  же  энтузиазмом,  с  каким  был  принят  Мора  в  Чиуауа.  Однако  этот  энтузиазм    не  нужно  путать  с  готовностью  поровну   разделить  неотложные  проблемы  с   национальной  администрацией  или    руководством    штатов  в  последовательном   координировании  пограничной  политики,  а  также  в  продвижении  на  пути  обеспечения  долговременной  безопасности  для  всей  северной  Мексики.  И  такой   доброжелательности    в  чувствах   явно  не  хватало  в  1830-х  и  1840-х  годах. Если  вице-король  или  генералы  прежнего  времени  на  севере  Новой Испании  обычно   координировали  свои  действия  в  регионе  с  подчинёнными,  то  республике  не  доставало  такой   закономерности,  и  до  такой  степени,  что  должностные  лица  Соноры могли   открыто  пренебрегать  прямыми  указаниями, исходившими  отцентральной  власти. И  пока  ещё   Сонора   не  подверглась  официальному  осуждению  за  это  своё  неподчинение, президент  мог  подавать  знаки  об  очевидной  необходимости   сотрудничества,  и  военный  министр  мог  порой   поощрять  к  действию  не  настойчивых  в  отстаивании   такого  сотрудничества   должностных  лиц, подобных  Море.    Но  всё-таки,  в  целом,  национальные  лидеры    не  желали  уделять  подобающего  внимания  проекту  или   применять  действенные  политические   средства  для его  реализации.  Это  нежелание  в  значительной  мере  проистекало  из  того,  как  они  понимали  проблему.  В  дополнении  к  закреплению  тенденции  потворствования   фракционности  на  севере,  дискуссия  между  Морой   и  Бустаманте   также  освещает  главное  несоответствие  во  взглядах  национальных  и    локальных  должностных  лиц  на  природу  индейского  врага.  Это   разногласие  имело  роковые  последствия  для  Соноры  и  Чиуауа,  и,  в   конечном  счёте,  для  всей  северной  Мексики.
Согласно  конституции  1824  года,  все  рождённые  на  мексиканской  территории   являлись  мексиканцами,  включая  «лос  барбарос»,таких,  например, как  апачи,  команчи  и  навахо.  Государственные  должностные  лица  раз  за  разом  убеждали  в  этом  первого  министра  Соединенных  Штатов  Джоэла  Пойнсетта.  И  последний    говорил  в  1827  году  госсекретарю  Генри  Клею: «Мексиканское  правительство   считает  индейцев,  проживающих  на  их  территории,  не  как независимые  народы  в  любом  абсолютно  ракурсе,  а  как  составные  части  населения  своих  департаментов   и    субъектов  права  на  территории  Мексики.  Поэтому  команчи,  время  от  времени  атакующие    мексиканцев  и    маклеров  Соединенных  Штатов,  считаются   всего  лишь   незначительной,  необузданной  шайкой  бандитов». Большинство  северян  не  соглашались  с  таким толкованием,  настаивая,  что  не  рождение,  а  скорее   волеизъявление  жить  под  верховенством  национального  «соглашения»   делает   Мексику  единой.  Но  опять  же,  тут  присутствовала  некая   двусмысленность.  Апачи  так   долго  прожили  под  мексиканским  управлением  в  мирных  созданиях,  что  начинали  занимать  что-то  вроде  посреднической  позиции  между   открыто  не  подчинявшимися   и  независимыми  команчами  и  такими  группами,  как  яки,  майо  и  опата  в  Соноре  - оседлыми,  христианизированными  индейцами, проживавшими   отдельно  от  мексиканцев  на  своих собственных  землях.  На  протяжении  десятилетий  после  окончания  войны  за  независимость,  эти  три  народа  сражались  с  мексиканцами,  протестуя  против  непомерного  налогового  бремени  или  против  земельной  политики,  и  были  заклеймены  за это,  как «сублевадос»,  или  мятежники. То   же  самое  мексиканские  должностные  лица  первоначально,  в  начале  1830-х,  приложили   и  к  апачам.  Но  к  1835  году,  после  почти  четырёх  лет   уничтожающего  рейдерства,  власти  Чиуауа  в  письме  к  президенту  попросили,  чтобы  он  разъяснил  статус  апачей  в  обществе.  Президент  ответил: «Мятежные  апачи  и  те   лица,  которые   принадлежат  к  группам  известным  под   обозначением  варварские  народы  и  проживают     на  нашей  территории,  являются  мексиканцами,  так  как  они  родились  и  живут  в  республике, и  они  не   имеют  права  создавать  и  иметь  своё  правительство  независимое  от  центрального.  Эти  несчастные  группы  людей-охотников   требуют  к  себе  пристального  внимания  всех  приверженцев  гуманизма, и  должны  быть   растворены  в  великолепии  цивилизации  и  культуры».
Национальные  лидеры,  радевшие  за  продвижение  по  всей  республике  отчётливо   выраженного  мексиканского  тождества,  делали  акцент  на  мексиканской  идее  в  отношении   того,  что  на  резком  с  ними  контрасте, Соединенные  Штаты   джексоновской  эпохи  уничтожали  или  выгоняли  индейцев  с  их  земель.  Но  более  важным  является  то, что  в  1820-х  и  в  начале  1830-х  годов  они  противопоставляли  мексиканскую  терпимость  испанской  жестокости.  В  этом  заключалась  ирония.  Хотя светские  столичные  круги  считали  причиной  туземной  враждебности  воспоминания  об  испанских  перегибах,  национальные  лидеры  отстаивали  воздержанный  и  сравнительно  просвещённый  подход  к  индейским  делам,  который  перекликался  с  практикой  Бурбон.  На  контрасте  к   столице,   северные  сочинители  и   должностные  лица  обычно  идеализировали  и  превозносили  мудрую  пограничную  испанскую  политику. Тем  не  менее, на  практике   они  зачастую  принимали  грубый  и  близорукий  военный  план,  который удовлетворял  страсть  общества  к  отмщению  и  туземным  рабам,  и  обычно  обострял  конфликты  с  туземными  обществами.
Дебаты,  проходившие  между  национальными  и   штатными  должностными  лицами  о  том,  называть  или  нет  «лос  барбарос»  мексиканцами,  были  больше,   чем  просто  спорами  над  обозначениями.  Президенты   вновь  и  вновь  высказывали  свою  точку  зрения  в  отношении   того,  что  команчи, апачи,  навахо  и  другие  могли  бы  на  самом  деле  быть  обращены  в  добропорядочных  мексиканцев,  и  даже   повторяли  это  в  1840-х  годах,  когда  страна  свидетельствовала  страшной  эскалации  насилия на  своей  территории  посредством  индейского  рейдерства.  Такие  оптимистические  взгляды   неизбежно  входили  в  конфликт  с  жёсткими  и  зачастую  смертоносными  полисами,  принимаемыми  северными  политиками  просто  от  отчаяния.  Например, отдельные  должностные  лица  и  бизнесмены  из  Чиуауа  и  Соноры  поощряли   охоту  за   скальпами. Чиуауанский  план  обещал  выплату  сотни  песо  за  скальп  мужчины   апача,  пятьдесят  за  женский  и  двадцать  пять  за  захваченного  апачского  ребёнка   до  одиннадцати  лет  (значит,  двенадцатилетние  уже  подходили  для  скальпирования). Поэтому  северо-западные  мексиканцы  тоже  выходили  на  рынок,  чтобы  делать  то,  что  правительство  не  могло  или  не  желало  делать.  В   действительности,  охотничья  премия   была  очень  привлекательна  для  бедных  мексиканцев.  Государственное  исследование,  изучавшее ситуацию  в  1848  году,  обнаружило,  что в  округе  Гереро,  Чиуауа,  более  85  процентов  населения  зарабатывают   меньше  двадцати  песо  в  месяц.
Пока  ещё главными  в  скальповом  бизнесе  были  иностранцы,  главным  образом,   торговцы  и  звероловы  из  Соединенных  Штатов.  Две  личности  стали  местными  знаменитостями.  В  1837  году Джон  Джонсон   искусил  нескольких   видных  апачских  вождей  на  торговую  сессию,  и  когда  те  проверяли  мешок  с  пиноле,  развеял  их  на   части  выстрелом  из  пушки-вертлюги.  Вскоре  после  этого,  он  триумфально  представил  скальпы  своих  жертв  сонорскому   старшему    военачальнику. Пока  славословили  Джонсона,  происходит   ещё   одно  сногсшибающее  действие: Джеймс «Сантьяго»  Киркер  достигает  успеха  в  убийстве  апачей.  Сохранившиеся  в  Миссури  дагерротипы  изображают  его  в  костюме  и галстуке,  с  едва  приоткрытым  ртом, как  будто он  внимательно  слушает.  Обветренное  лицо  приподнято  в  настороженности, а  большие  и  ясные  глаза  скрыты  под  линзами,  его  руки  сложены  поперёк  его  груди  и   изображение  левой  руки  расплывчато,  как  будто  он   собирался  наброситься  на  болвана,  стоявшего   за  камерой.  Киркер   ужасал  людей.  Ирландец,  эмигрировавший  сначала  в  Нью-Йорк, а  затем  в  Миссури, и, наконец,  в  Новую  Мексику  и  Чиуауа, становился  изыскателем, траппером  и  торговцем  на  апачской  территории. Вероятно,  в  1830-х  годах  он  продал  больше  ружей  и  боеприпасов  апачам, чем  кто-либо  ещё.  В  1838  году, мексиканский  мальчик,  бежавший  от  апачей,  сообщил, что  его  поработители  хорошо  обеспечены  ружьями  и  боеприпасами,  которые  они  получают от  американца  по  имени  «Сантьяго». Однако, начиная  с  того  же  года,  мексиканские  власти  в    Новой  Мексике  и  Чиуауа  начали применять  Киркера  и  его  людей  на  ловле, - подобно  диким  животным, - его  прежних  клиентов. Во  главе  подвижной  группы, состоявшей  из  мексиканцев, англо-американцев, индейцев  делаваров  и  шауни, Киркер  охотился  на  апачей  в  Чиуауа  и Новой  Мексике, и,  как  и  Джонсон, достиг  большинства  своих  побед  при  помощи   вероломства  и  последующей  резни. Поначалу  национальное  правительство  с   огромным  трудом  это  сносило.  Должностные  лица  в  городе  Мехико  аннулировали  тщательно  продуманный  чиуауанский   проект  по  сбору  скальпа   во  главе  с  Киркером, заклеймив   его,  как  «безнравственный, антиконституционный,  опасный  и  отвращающий   мексиканскую   цивилизацию».  Но  поиск  скальпа, тем  не  менее, шёл  непрерывно, и  в  итоге национальные   власти  просто  перестали  это  оспаривать. В  самом  началеих  протестная  точка  зрения  основывалась  на  том,  что  команчи, апачи  и  остальные  «барбарос»  являются  мексиканцами, и, по  сути, она  была  сформирована   беспокойством  национальных  должностных  лиц   в  отношении   восприятия  и  реагирования  на  местах  на  проблему  индейского  рейдерства.  Короче  говоря, туземные  налётчики  не  могли  атаковать  Мексику,  потому  что  они  сами  являлись  частью  Мексики.  Но не  было  сказано, что    им  нельзя  сопротивляться, - очевидно, что   можно. Если было  доказано, что  невозможно  установить  мирные  отношения  с  определёнными  группами то  их  следует  энергично  атаковать,  и  даже  уничтожать.  Тем  не  менее, главенство  и  ответственность  в  этом  противодействии,  каждое  в  отдельности  должностное  лицо   из  центра  брать  на  себя  не  собиралось.
НЕЗАМЕДЛИТЕЛЬНОЕ  УНИЧТОЖЕНИЕ  РЕСПУБЛИКИ: ПРИОРИТЕТЫ. 
Следовательно, приводившая    в  смятение  перспектива  долгосрочной  войны  против  «лос  барбарос»  оказалась  более  действенной,  чем решение  неотложных  задач.  Национальные  лидеры  непроизвольно  разрешили  ряд  проблем  в  пограничной  обороне.  И  не  стоит  этому  удивляться, так  как  администраторы  больше  времени  тратили  на  заботу  об  отвратительном   положении  финансов  в  Мексике, чем  на  то  же  самое  об  апачах  или  команчах.  С   самого  начала  независимости,  штаты  вяло, нерегулярно  и   скупо  помогали   национальному  налогообложению, и  это  одна  из  причин,  почему  центристы   стремились  сконцентрировать  политическую  власть  в  городе  Мехико.  Это  стремление  стояло  на  переднем  плане даже  тогда,  когда  Санта  Анна  потерпел  поражение  и   был  лишён  в  Техасе  свободы, и  достигло  своего  пика  в  тексте  новой  мексиканской  конституции  1836  года.  Среди  других  вещей, централистская  конституция  ликвидировала   штатные  ассамблеи  и  заменила   их  хунтами (комитетами)   из  семи  представителей,  не  имевших   законодательных  полномочий, тем  самым, штаты  были  преобразованы  в  менее  независимые  административные  устройства, названные  департаментами, а  должность  губернатора  теперь  стала  назначаемой,  а  не  избираемой. Эти  реформы  заложили  фундамент  для  изменений  в  самой  важной  государственной  сфере, - налоговой  политике. Под  управлением  федералистов каждый  округ  отдельного   департамента  в  обязательном  порядке   отсылал  не  очень  заметные   поступления  центральному  правительству, - взносы, называемые  «контингенте». Отложенные  деньги, теоритически,  департаменты  могли  использовать  по  своему  усмотрению, но  на  практике   они  обычно  заботились  о  собственных,  первоочередных  интересах.  Вот  почему  накануне  централистского  поглощения, взносы  «контингенте» равнялись  всего  20  процентам  от  заранее  запланированной  суммы  изъятия. Поэтому  северо-западные    департаменты  в     начале  Войны  Тысячи  Пустынь были  стеснены   в  наличных   средствах, но  губернаторы  и    местные   законодатели  несмотря  на  это изыскивали  возможности  для  экономного  расходования   своих  финансовых  ресурсов. Например, в  начале  1833 года представители  из  Чиуауа  в  одностороннем  порядке  объявили, что  военные  действия   в  их   штате  будут  иметь  финансовый  приоритет  с  минимальной  суммой  в  девять  тысяч  песо,  выделяемой   ежемесячно   на  поддержку  пограничных  солдат.
Централисты   решили   изменить  такое  положение  существующих  дел.  Уже  в  декабре  1834 года  город   Мехико   закрепляет  в  законном  порядке  право  на  посылку  армии  в  целях  конфискации  финансов,  гарантирующих  в  полном  объёме   поступление  «контингенте».  С  конца  1835 года  штаты (департаменты) в  приказном  порядке  должны  были  отдавать  половину  из  всех  своих  ежемесячных  поступлений  представителям  национального  казначейства.  Эти  финансы   сдавались  непосредственно  армейскому  подразделению  внутри    какого-либо  штата  или  рядом  с    ним. До  тех  пор, пока  ещё  это  средство  изъятие  не  было  до  конца  отработано, оставались  кое-какие  лазейки  в  бухгалтерских  подтасовках,  но  в  декабре  отдаётся  распоряжение, что  все  поступления   необходимо  передавать  прямо  в  руки   должностным  лицам,  присланным  из  центра.  Военное    финансирование  получало  приоритет, а  то,  что  оставалось,  отходило    к  государственному  фонду зарплаты  и  на  законную  выдачу  кредитов.  С  дискредитацией  в  Техасе  в  1837  году  его  конкурента  Санта  Анны, Анастасио  Бустаманте   в  этом  же  году  вновь  избирается  президентом.  Под  его   руководством  центральное  правительство   полностью  игнорировало  фискальные  ведомства  департаментов  и  присылало   для  сбора  налогов  своих  представителей.
 Теперь,  поскольку  город  Мехико   контролировал  почти  все  государственные  поступления,  северяне  вполне  справедливо   надеялись  на  качественное  улучшение  своей  обороны.  Ну  а  должностные  лица  из  города  Мехико  временами    обеспечивали  адресными  присылками  ресурсов,  как  это  произошло,  например,  в  конце 1836  года, когда,  возможно,  несколько  сот  британских  дробовиков  были   отправлены  в  Чиуауа. Но  налоговые  реформы  не  разрешили  общий  финансовый   кризис  в  Мексике.  После  1834  года  дефицит  ещё  больше  вырос, чем  это было  при  федералистах,  и   даже  расходы  на  армию   несколько  снизились,  но оставались  при  этом   бесконтрольными, не эффективными и  пагубными  для  бюджета. Самым   важным  было  то, что   отдача  долгов  в  середине  1830-х  была   единственным  крупным  расходованием  мексиканского правительства,  превосходившим   даже   ненасытный  военный бюджет.  Дефицит  финансов  толкает  Бустаманте  на  несколько   осторожных  попыток  по  сбору  новых  налогов,  но  в  основном  он  продолжает  финансировать   правительство  с  помощью  обременительных  краткосрочных  займов,  задолженность   по  которым  увеличивалась  с  каждым  годом.
Из-за  нескончаемого  финансового  кризиса  в  Мексике,  пограничье  получало  внимания   и   субсидии  из  центра   лишь в  тех  случаях,  когда  событие   соответствовало  понятию  «национальный  кризис».  Два  событийных  явления  подпадали   под  это  понятие: внутренние  мятежи, которые  представляли  опасность   для  действующей  администрации; и  конфликты  с  иностранными  государствами. Мексика  страдала  от  обоих  этих   бедствий. Центристы    при  восстановлении  конституции  1824  года   столкнулись  с  сотнями  незначительных  заговоров  и  интриг,  некоторые  из  которых   вылились  в  грозные  восстания.  Например, в  июне  1836  года  федералисты  в  Гвадалахаре  и  Оахаке    совершили  неудачную  попытку  мятежа,  а  в  декабре   этого   же  года выполз  наружу  федералистский  заговор  в  городе  Мехико,  а  в  апреле  следующего  года  начал  набирать  обороты  показательный   бунт  в  Сан-Луис-Потоси. Правительство  тратило  много  усилий  на  брань  в  адрес  Техаса  и  на   настойчивые  утверждения  о  неминуемости  реконкисты.  С  наращиванием  военных  сил  в  республике,  с  вливанием  в  неё  всё  больших  финансовых  средств  извне,  и  с   прочно  засевшим  в  головах  представлением, что  федералисты  и  техасцы  присваивают  её  себе,  город  Мехико  поначалу  совсем  мало  обращал  внимания  на  команчей, апачей  и  навахо.  Северяне  выражали  в  связи  с  этим  своё  горячее  недовольство,  однако   нижние  административные  чины  отстаивали  интересы   центристов, отказываясь  думать  о последствиях  для  нации  индейского  рейдерства.  Правительство   не  послало  большой  армии  «под  Генералом  и  Президентом»  на  границы  Чиуауа,  как  сделало  это  в  Сакатекасе, продолжая   упорствовать в  том, что «война  с  мятежными  племенами  не   угрожает  непосредственно    разрушению  республики, в  отличие   от  восстания  в  Сакатекасе».
Большим  беспокойством,  чем  собственно «федералисты»,  был  сам  факт  наличия  политической  нестабильности  в  республике,  непостоянство  и  коррумпированность   при проведении  таможенных  сборов  и  в  торговле,  а  также  отчаянных  усилий   представителей  администрации   выжать  денежные  средства  отовсюду, где  это  было возможно,  даже  из  иностранных  торговцев,  что  в  середине  1830-х приводило   к  многочисленным  дипломатическим  кризисам.  Отношения  с  США   уже  разладились  из-за   неудовлетворения  претензий   их  граждан  к  мексиканскому  правительству,  и  ещё  более  усугубились,  когда  мексиканский   министр  публично  осудил  администрацию  президента  Эндрю  Джексона   за  признание  независимости  Техаса.   Придя  от  этого  в  бешенство,  Джексон   объявил  в  Сенате  в  1837  году, что  недовольством  американских   торговцев и   иными  нанесёнными  обидами  «нужно   оправдать  в  глазах    всех  стран  будущую  войну».  Он    прощупывал  почву  насчёт  посылки  военных  кораблей  к  берегам  Мексики,  но  безрезультатно.  В  начале  1838  года  французское  правительство  потребовало  у  Мексики  выплаты  полумиллиона  песо  по  претензиям  французских  граждан,  которые  разными  путями  были  лишены   собственности  и  источников  дохода  в   стране  после   провозглашения  Мексикой  независимости.  Когда  Мексика  отказалась  это  выполнить,  французская  эскадра  блокировала  жизненно  необходимый  порт  Веракрус, и  в  ноябре  приступила  к  бомбардировкам  города.  Бустаманте  вострубил  отчаянные  тревоги  о  неминуемом  наземном  вторжении  и  расширил  рамки  воинского  призыва,  максимально  при  этом   нагнетая   атмосферу  страха  в  надежде  на  то, что  жаждавшая перемен  республика  сплотиться  вокруг  него.  В  начале  1839  года  две  стороны,  наконец,  приступили  к  обсуждению  мирного соглашения,  но  затем почти  целый  год  конфликт  привлекал  к  себе  всё  внимание  администрации.
 А  в  это   время  насилие  губило  на  севере  всё  больше  и  больше  жизней.  Новомексиканцы   жили  в  тревожном   мире  с  навахо  в  конце  1820-х  и  в  начале  1830-х годов, но  военные  действия  возобновились    еще  до  того,  как Санта  Анна  и  центристы  захватили  власть  в  городе  Мехико,  и  с  небольшими  перерывами  продолжались  всё  это  десятилетие. Тем  временем,  апачи  неустанно  усиливали   рейдерство  по  северо-западу  Мексики, и   в  1838  году  они  убили  больше  чиуауанцев, чем  за  предыдущие  два  года  вместе  взятые.  С  1836 года  отчаявшиеся    локальные    должностные  лица    и   непосредственно  власти  департаментов  Тамаулипас,  Новый  Леон  и  Коауила  дружно   стенали  о  разрушительных  команчских  рейдах  на  свои  северные  поселения,  при  этом  безошибочно  предугадывая,  что  самоё  плохое  ещё  впереди.
Между  тем, северяне  имели  полное  основание  на  то,  чтобы   размышлять  по  поводу, - что  же  может  дружно  подвигнуть   всех  «мехиканос»  на  борьбу  с  «лос  барбарос»? Надоедливые  чиновники  из  Тамаулипаса, Нового   Леона, Коауилы, Чиуауа, Соноры и   Новой Мексики  продолжали  слать  письма  к  казалось  бы  безразличным  адресатам в  городе  Мехико,  выпрашивая  у  своего  начальства  предоставление  защиты.  Военный  министр  дал  короткий, но  откровенный  ответ  на  одно  такое  прошение  из  Чиуауа,  раскрывая  настоящую  причину   небольшого  интереса  централистов  к  рейдерству: «Индейцы  не  свергают  президентов».  Через  несколько  лет  разгневанные  мексиканцы  на  севере  взялись  за  оружие  и  попытались   доказать  ему,  что  это  неправильно.
ВАРВАРЫ  И  ГЛУБОКОУВАЖАЕМЫЕ  ПРОТИВНИКИ. 
Антонио  Сапата  и  Альбино Перес  никогда  не  встречались,  и, конечно,  испытали  бы  взаимную  неприязнь,  если  бы  такая  встреча  состоялась.  Сапата  провозгласил, что   родом  он  из   захудалого  пограничного   городка  Гереро  в  Тамаулипасе.  Свою  молодость  он   посвятил  пастьбе  овец,  и   через   приложение  определённых  усилий, региональных  связей,  а  также  с  помощью  везения,  он  скопил  достаточно  земли  и  животных, чтобы    встать  в  один  ряд с  местной  элитой.  В  Гереро  у  него  выявились  различные  политические  способности,  и  в  начале  своих  тридцатых  годов  он  становится  глубокоуважаемым  поборником  местных  интересов  и  местной  автономности. Подобно  большинству  своих  соседей, Сапата  считал, что  центральное  правительство  должно  финансировать  пограничную  оборону, а   в  противном  случае  не  должно  вмешиваться  в  жизнь  людей.  На  контрасте  к  нему,  Альбино  Перес   являлся  творением  столичной  политики.  Энергичный  и  амбициозный   удачливый   офицер, с  манерами  страстной  негритянки,  элегантно  одетый, и  увлекающаяся  по  жизни  натура,  Перес   усердно   работал  над   обретением  влиятельных  друзей  и  соискания  их  покровительства  в  связи  с  этим, или   говоря  по-другому, над  восхождением  своей  звезды.В  отличие  от  Сапаты,Перес  не  видел   никаких  нечестностей  в  работе  центрального  правительства  на  протяжении  всего  времени,  когда   он  входил  в  него.
Но,  несмотря  на   их    несходство, эти  два   мужчины  имели   общие  взгляды, по  крайней  мере,  на  две  вещи. Во-первых,  оба  являлись  бесстрашными   бойцами.  Личная  слава  Сапаты  была  производной  от  его  доблести  на  поле  боя  и  сообразительности  в  ведении  бизнеса.  Он  сплачивал  людей  низовья  Рио-Гранде  против  команчей,  кайова  и  липан, и,  казалось, получал  удовольствие  от   возбуждения    битвы.  Налётчики  настолько  привыкли  видеть  Сапату    впереди  мексиканских  защитников, что  дали  ему  прозвище «Сомбреро  де   Мантеса»,  или   «Жирная   Шляпа», из-за  средства  для  укрепления  волос, которое  делало  его   голову  блестящей  на  солнце. Перес тоже  подарил  враждебным  индейцам  причину  для  того,  чтобы   они  помнили  его.  Посланный  в  1835  году  Санта  Анной  на  север  на  должность  губернатора  отдалённой  Новой  Мексики, он  без  устали  проводил  кампании  против  навахо,  и   многократно глубоко  проникал  в  их  страну.    
Вторым,  и     более  значимым  сходством  между  Сапатой   и   Пересом  было  то, что  они  оба  потеряли,  буквально,  свои  головы, находясь  по  разные  стороны  восстания  федералистов,  которое  обрушилось  на  север  в  конце  1830-х.  Подобно  другим   мятежам федералистов  где-либо  в  Мексике,  восстания  в    Новой  Мексике, Соноре  и на   северо-востоке  стояли  на  защите  интересов  мобильного  союза  между  властями  штатов   и   локальными  чиновниками   против   концентрации  власти  в  городе  Мехико. Что  отличало  северные  восстания  от  других,  - то, что  в  пограничье  автономные  индейцы  становились   необходимыми  компонентами  аргументации   против  правительства  и  государственности. Индейское  рейдерство  стало   главной  политической  проблемой  по  всей  северной  Мексике  в  конце  1830-х  годов. Широко  распространившиеся  недовольство  тем, что  центристы  лишают   северные  штаты  политических  полномочий   и  вытягивают   финансы,  при  этом  ничего  не  предпринимая  против  рейдерства,  предоставляло  лидерам  федералистов  весьма  ёмкие  аргументы. Следовательно,  эти  мятежи   раскрывали  глаза  на  проблемы  страны  на  севере  и  на  трудное  для  осмысления  место  независимых  индейцев  в   напряжённых  рассуждениях  о  ближайшем  будущем.  Самым  важным  было  то,  что   восстания  обнажили  политические  последствия  Войны  Тысячи  Пустынь, - войны, которую  в  конце  1830-х  годов  вели  северные  мексиканцы,  пытаясь   отделаться  от  своих  врагов   команчей, апачей  и  навахо,  и нанести  поражение   собственным  поборникам  преобразований.
ПРАВИТЕЛЬСТВО  НЕ  ПРЕДОСТАВЛЯЕТ  ПОМОЩЬ:  НОВАЯ  МЕКСИКА.
Первое  из  трёх  восстаний, так  называемое  восстание  Чимайо,  произошло  в   Новой Мексике,  и многие  его  особенности  имели  отношение  к  навахо.  В  1830-х годах насчитывалось, возможно, семь  тысяч  навахо,  проживавших  в  предгорьях, долинах  и  на  дне  каньонов  по  всей  огромной  области  к  западу  от  новомексиканских  поселений. Они  вели  полукочевой  образ жизни,  находясь  в  зависимости  от  сельского  хозяйства  и  стад  домашних  животных  в  гораздо большей  степени,  чем  их  кузены  апачи.  Подобно  команчам, кайова  и  апачам,  навахо  полагались   в  своём  политическом  и   общественном  устройствах  на  различные,  взаимосвязанные  друг  с  другом  уровни.  Большинство  решений  принималось  отдельными  семействами  или  группой  семейств, составлявших  постоянную  локальную  группу. Но  в  таких  важнейших  делах, как,  например,  открытие  и  ведение войны, или  заключение  мира,  они  доверялись  более  сложной  и  обширной  системе  родства,  помогавшей  им  использовать  более  высокие  уровни  организации. Временами  навахо  даже  собирали   тщательно  продуманное  и  организованное  племенное   собрание, известное,   как наач-ид (naach id), во  время  которого  все  их  люди  объединялись,  слушали  речи, проводили  обсуждения  и  стремились  к   согласованию  своей  линии  поведения  в  отношении   чужеземцев. Такие  политические  механизмы  делали   из  навахо  жутких  врагов,  когда  они  вступали  в  конфликт  с  новомексиканцами.
В  восемнадцатом   веке, в   целом,  мир  являлся  обычным  положением  вещей,  если  не  считать  периодические  кражи  лошадей  обеими  сторонами, но  лишь  до  тех  пор,  пока  территориальные  разногласия  не  привели  к  началу  военных  действий  в  середине  1770-х  годов, и  вновь  в  1804-1805  годах. В  них,  как  и  в  последующих  конфликтах,  определённый  период  насилия  достигал  своей  кульминации в  переговорах  о  соглашении,  когда   посредники  из  навахо  выступали  от  имени  большинства  их  народа,  надеясь  выдавить  уступки  из  новомексиканцев.  Несмотря  на  заключённые  договоры, конфликты, - по  весьма  трудным  для  понимания  причинам, - возобновились   почти  с  окончания  испанского  управления  в  конце  1810-х   годов  и  продолжались  на  протяжении  1820-х.  Когда  мексиканцы  во  время  войны  захватывали  навахо,  они  всегда   крестили  их   и  отдавали   работать  в  семейное  услужение.  Но  после  получения  независимости такая  практика   стала  более распространенной, - принимая  во  внимание  то, что  в  последние  тридцать  лет  испанского  правления  (1790-1819)  было  записано  всего  14  случаев  крещения  навахо, а  в  первые  тридцать  лет (1820-1849) после  получения  независимости,  уже  408.  Кроме  того, в  сравнении  с прошлыми  конфликтами,  после  1820  года  новомексиканцы  почти  всегда  отказывались  отпускать  таких  пленников, даже  после  того,  когда   обе  стороны  договаривались  о  мире.  Несмотря  на   отчаянные   жалобы  навахо  насчёт  захвата  пленников,  стороны  соблюдали  вымученное  перемирие  с  конца  1820-х  и   до  начала  1830-х  годов.  Навахо  имели  причину  для  такой  осторожности.  Из-за  мест  своего  проживания,  и  из-за  садов  и  огромного  количества  своих  домашних  животных,  они  были  намного  больше  уязвимы  перед  своими  мексиканскими  врагами, чем  команчи,  или  даже  апачи. В  военное  время  новомексиканцы  и   подчиненные  им  союзные  пуэбло  маршировали  в  страну  навахо  отрядами  в  несколько  сот,  а  то  и  в  тысячу  мужчин, которые  атаковали  или  порабощали  любого, кого  они   находили,  а  также   опустошали  стада  овец  и  лошадей. Но  всё  же,  несмотря  на  то,  что обычно  навахо  в таких  конфликтах  несли  значительно  меньше  потерь, чем  их  враги, обиды  временами  становились  настолько  сильными,  что  большинство  из  них  отстаивали  продолжение  конфликта  в  надежде  заставить  пойти  мексиканцев  на   земельные  уступки,  или,  главным  образом,  в   плане  выдачи  пленников.  В  такие  временные  отрезки  навахо  даже  на  время  изгоняли  мексиканцев  из  их  западных  поселений,  нагоняли  страху  по  всей территории  и  вводили  в  состояние  жутчайшего  стресса   локальную  новомексиканскую  милицию, политиков  и  скромное  общественное  казначейство.
Как  раз  именно  это  случилось  после  того,  как  в  1834  году  бойня  возобновилась. Альбино  Чакон,  патриарх   одного  из  элитных  семейств  на  территории  и  член  администрации  Переса, так  вспоминал  о  широко  распространившемся  в  обществе    отчаянии:  «Новая  Мексика  занимает  географическое  положение, отдаляющее  ее на  большое  расстояние   от  остальной  части  республики,  и  подвергается  яростным  атакам   со  стороны  своих  варварских  соседей, которым сопротивляется  с  патриотической  любовью  и  гражданским  почитанием».    Новая  Мексика  всегда  вела  свои   войны  «в  расходе  и  изнурении  собственных  жителей, и  центральное  правительство  никак  ей не  помогало, - никогда, ни оружием, ни  боеприпасами».
Когда  в  1835  году  стало  известно,  что  центральное  правительство  посылает  Переса  на   северна  должность   губернатора    Новой  Мексики,  -  первого, кто не  являлся  местным  уроженцем, - то  некоторые  из  «рикос» (богатые   и  влиятельные  новомексиканцы) выразили  своё  негодование.  Однако  остальные  «нуэвомехиканос»  надеялись, что  «ценные  связи»  Переса  в  городе  Мехико «позволят  ему   получать  от  верховного  правительства  помощь,  в  которой    Новая  Мексика  так  остро  нуждается».  Следовательно,   радушный  приём  Переса  состоял  из  подозрения  одних  и  оптимизма  других.  Новый  губернатор  понимал,  что  его  политический  кредит  доверия  будет  зависеть  от  сокращения  индейского  рейдерства, и,  согласно  Чакону,и  на  самом  деле, в  начале  его  губернаторского  срока  люди  почувствовали  к  нему  симпатию,  когда  он  заявил  о  своём  намерении  «уничтожать  индейцев  навахо».  Не  ясно, в  действительности  ли   новый  губернатор  ожидал  получать  значимую  помощь  из  города  Мехико, но  в  любом  случае, ничего  не  приходило.  Поэтому  он   организует   несколько  кампаний  в  обычном  порядке,  приказывая  своим  подчинённым  вербовать  местное  население, -мужчин, не  имевших  выбора,  и  при  этом   они   могли только  тратиться  на  свою  экипировку  и  молиться,  что  смогут  вскоре  предоставить  достаточное  количество  военных  трофеев  для  того,  чтобы  компенсировать  свои  потраченные  средства  и  время.  К  огорчению  его  рекрутов  и  к  своему   огорчению,  ни  одно  из  вторжений   Переса  в  страну  навахо  не  стало  окончательным  или  хотя  бы  принёсшим  прибыль. На  совете  губернатор  протолкнул  начало  странной  зимней  кампании  1836-37  годов, окончившейся  сотнями  животными,  принадлежавших   милиции, замёрзших  на  тропе  насмерть,  и   тем,  что  140  милиционеров   остались  без  ушей  и  пальцев  ног  из-за  мороза. Но  хотя  бы  из-за  того, что  «попытка  закончилась  крахом   множества  несчастных  фермеров»,  Перес, наконец,  решился  на  мирные  переговоры.  Это  было  мгновение,  которое  могло   сделать  полезными  жертвы  милиционеров.  Однако  Перес  недооценил  господ  на  другой  стороне  стола.  Позже  один  известный  новомексиканец  утверждал, что  Перес  «являлся   забавой  для  посредников  навахо, которые  уводили   его  в  сторону  красивыми  обещаниями  и  сбивали  с  толку  продолжительными  дискуссиями   о  времени  и  месте  проведения  следующего  собрания,  пока  без   особых  затруднений  не  достигли  цели, к  которой  стремились». Таким  вот  образом  множество  новомексиканцев  понесли «огромные  финансовые  убытки,  без  всякого, или  небольшого,  на  то  обоснования».   Нагноение  недовольства  в  адрес  Переса  начало   трансформироваться  в  широко  распространяемое    недовольство  национальным  правительством  сразу  же,  как  только территории  достигла  новая  конституция  1836  года. Документ  преобразовывал    Новую  Мексику  в  полноценный  департамент.  По  предположению  многих  «нуэвомехиканос»,  это  должно  было  их  подвергнуть  воздействию  системы  налогообложения, которая  не  распространялась  раньше  на  территорию   из-за  её статуса.  Возможно,  централисты  хотели  в  значительной  мере  компенсировать  милиционеров,  которые  многим  жертвовали  в   их  патриотическом  порыве  в  кампаниях  против  навахо  и  за   честь  стать  членами  республики.  Недовольство  нарастало  с  распространением  новостей  о  новой  конституции  и  о  внутреннем   ее  смысловом   содержании.  Перес  ухудшил  положение  летом  1837-го,  когда  попытался   применить  на  деле  некоторые  положения  новой  конституции,  ограничивающие  локальное  самоуправление.  Наконец,  в  начале  августа члены  группировки   из  города   Санта-Крус-де-ла-Каньяда  заявляют  об  их  оппозиции  к  губернатору  и  центральной  власти.  Они  становятся  во  главе  зарождающейся  коалиции  вецинос  и  индейцев   пуэбло,  которые  надеялись  получить  права  и  обязанности  как  у  мексиканцев.   Эта  совокупность  прав  и  обязанностей   подвергалась   испытанию  и    подпитывалась   нескончаемой  войной  с  навахо, и,  кажется, всё  больше  и  больше  угрожала  централистскому  проекту.  Мятежники   захватили  улицы.  Когда  Перес  и  его  люди  выступили   для  того,  чтобы  навести  порядок,  они  оказались  перед  лицом  значительно  превосходящих  сил,  повстречавшись  с  больше,  чем  двумя  тысячами  мужчин  (и  эти  силы  вскоре  должны  были  удвоиться  и  даже  утроиться).  Эти  рассерженные  люди  изгнали  губернатора  и  его  небольшой  эскорт.   Прошло  совсем  немного  времени,  и  мятежники  схватили  Переса.  Вскоре  толпа  кричала  оскорбления  его отрубленной  голове,  насаженной  на  пику  возле церкви  Нуэстра  Сеньора  дель  Росарио  в  Санта-Фе. Упоённые  победой  лидеры  бунтарей  издают   прокламацию,  в которой  было  сформулировано  пять  целей.  Во-первых:  «Защищать  Бога  и  нацию,  и  веру  в  Иисуса  Христа».  Во-вторых:  «Защищать  нашу  страну  до  последней  капли  крови,  до  достижения  желаемой  победы», - возможно,  эта  формулировка  побуждала  к  продолжению  восстания  или   непосредственно   была  обращена  ко  всем  честным  новомексиканцам, которые   всегда  предоставляли  свои  услуги  государству  в  борьбе  против  враждебных  индейцев.  Ну  а  последние  три  цели   незатейливо   призывали  к  неповиновению  новой  конституции  и  национальной  системе  налогообложения, которую  им  пытались  навязать. Участники  восстания  разговаривали  с  центральным  правительством  с  позиции  относительно  более  слабой  стороны, и  использовали    насилие  для  того, чтобы  заставить  вступить  в  диалог,  который   в  противном  случае  не  произошёл бы, - диалог о  том, быть  ли  им  мексиканцами.  С  умерщвлением  Переса,  бунт  выполнил  большую  часть  своего  предназначения,  и  начал  потихоньку  терять осмысленность.  Один  из  предполагаемых  лидеров  мятежников,  и теперь  новоявленный  губернатор    Новой  Мексики,  Хосе  Гонсалес, не  совсем  понимал,  как  дальше   вести  себя.  Метис,  охотник   на  бизонов,  а  также   капитан  милиции  в  противоречившей  здравому  смыслу  зимней  кампании  Переса  против  навахо, Гонсалес  оказался  честным, наивным  и  неумелым  лидером.  Вначале  он  попытался  выступить  посредником  между  теми, кто  настаивал на  возвращении  конституции  1824  года  и был  доволен  свержением  Переса,  как  и  «рикос»,  которые  подобно  большинству  мексиканских  элит   были  одержимы «социальной  стабильностью»,  или,  другими  словами, пытались  избежать   начала  расовой  или  классовой  войны.  Гонсалес  не  имел  ни   должной  поддержки,  ни  умения  для  того,  чтобы   умиротворить  эти  группировки, не  говоря  уж  о  том,  чтобы  объединить  их.  Немаловажно  также   то, что  у  нового   губернатора   имелось  несколько  возможностей  для  того, чтобы  улучшить  отношения  с  навахо.  Новая  Мексика  могла  бы  освободить  всех  пленников  и  пойти  на  компромисс   в  долговременных  земельных  разногласиях,  однако  ни  Гонсалес,  ни  мятежники  не  были  способны  на  такое  пожертвование.  При  этом  руководство департамента, по-видимому,  полагало,  что  войну   необходимо  вести  так, чтобы  не  доводить  до  крайней  нужды  гражданское  население.  В  этом  плане,  кровавая  казнь  назначенца  из  центра  не  давала  значительных  поводов  полагать, что город  Мехико   вдруг  начнёт  помогать  финансами  в  войне.  Следовательно,  правительство  мятежников  могло   особо  не  надеяться  в  перспективе   на  улучшение  безопасности.  Этот  факт  придавал  смелости  централистам  среди  «рикос», духовенства  и   остававшихся   верными  военными, которые  были  ошеломлены  произволом  мятежников.  Они   приступили  к   восстановлению  демонизированных  принципов  централизма  и  разделению  мятежников,  частично  при  помощи  умелых  манипуляций,  в  равной  мере  касавшихся   как  индейской  тревоги,  так  и  тождества, что как  раз   вначале  и  поспособствовало   воспламенению  восстания.  Они  воздействовали   утверждениями, что  навахо  могут  атаковать  разделившуюся  во  взглядах   территорию  при  поддержке  союзных  апачей, а  также  недовольных  воинов  пуэбло,  некоторые  из  которых  за  последние  несколько  лет   перебрались  в  страну  навахо, чтобы  избежать  призыва  в  бесконечные  правительственные  кампании.  В  действительности,  западные  пуэбло -Зуни, Акома  и  Лагуна  -  имели  тесные  и  запутанные  взаимоотношения  с  навахо, и  они  отказались  подчиниться  приказу  выступить  против   них  за  месяц  до  начала  мятежа.  Если  кто-либо    поинтересовался  бы – а   что  такой  союз  может  означать  для  новомексиканского  не  индейского  населения? – то  «рикос»  предложили  бы  ему   посмотреть  вокруг. По  общему  мнению,  это  как  раз  мятежники   из  туземцев пинали  голову  губернатора  как  в  футболе.  И  это  они  схватили  прежнего  ненавистного  ими  управляющего  (Сантьяго  Абреу)  и  «отрубили  ему  руки, вырвали  язык, выкололи  глаза  и  разными  другими  способами  искалечили  его  тело,  язвительно  перечисляя  все  преступления,  в  которых  он  был  обвинён, потряхивая   остриженными  членами  перед  его  лицом». Такие  жуткие  деяния  разбудили   опасения  повторения  событий  1680  года, когда  во  время  знаменитого  мятежа  индейцев  пуэбло,  скооперировавшихся  с  представителями  язычников,  были  убиты  сотни  испанцев, а  все  уцелевшие  изгнаны  из  Новой  Мексики.
Люди, находившиеся  в  оппозиции  к  восстанию,  утверждали,  что  с  его  началом  никто  не  будет   в  безопасности.  Первым и  основным  пунктом  в  заявлении  «контрреволюционеров»   стояло   то, что    Новая  Мексика  должна  восстановить  порядок,  во  что  бы  то  ни  стало:  «потому  что, видя  нашу  слабость,  навахо  и  пуэбло  продолжат   вести  с  нами  войну».  Никто  не  оспаривал  это  более  эффективно,  чем  Мануэль  Армихо.  Урождённый  одного  из  двух  больших  семейств   земельных  новомексиканских  олигархов,  Армихо поставил  на  кон  - для  начала - свои  пользовавшиеся  неприкосновенностью   немалые  земельные  владения, стада  животных,  и  свой немалый политический  капитал.  Он  работал  в  качестве  территориального  управляющего  в  конце  1820-х  и  в  1836  году,  и  использовал  свои  многочисленные  связи  для   получения  должности   старшего  таможенного  чиновника   Новой  Мексики, чтобы  получать доход   из    сухопутного  торгового  тракта,  соединявшего  департамент  с  Миссури.  Армихо  лишился  своей  должности  с  вступлением  Переса  на  губернаторство,  и  в  действительности,  согласно  некоторым  слухам,  именно он  помог  организовать  мятеж.  Правда  это,  или  нет,  но  как  только  Перес  потерял  свою голову, Армихо  выдвинул  самого  себя  в  качестве  здраво  рассуждающего  приверженца  централизма  и   защитника  от  варваров. Он издал  открытое   воззвание   к  жителям  департамента,  в  котором   предостерегал: «Навахо,  ободрённые   прискорбным  существованием,  в  которое  мы  сами  себя  ввергли,  в  соединении  с  пограничными  пуэбло    вступят  в  гибельную  войну,  которая  коснётся  вплотную  наших  семей». Теряя  почву  под  ногами,  Гонсалес  решается  на  радикальную, и  в  итоге  роковую  меру.  В  свете  ухудшения  безопасности  и   тщетности  обращения  за  помощью  к  городу  Мехико,  он  предлагает  отделиться  от  республики  и  договариваться   с  Соединенными  Штатами  о  присоединении  к  ним.  Естественно,  такое  предложение    было  встречено  со  смятением. Находясь  в  панике,  президент  Бустаманте  оказывает  давление  на   церковные  власти  в  столице,  чтобы  они  указали   представителям  духовенства   в   Новой  Мексике,  что  они  должны раскрывать  своим  прихожанам  «всё  то зло,  которое   на  них  обрушится,  если  они  станут  частью   чужеземной  страны  с  другим  вероисповеданием  и  обычаями,  несовместимыми  с  мексиканским  характером».  Всё  же  предполагаемый  союз  с   США был  не  больше, чем  мнением, исходившим  из  уст  губернатора.  Но предложение  Гонсалеса  оказалось  благотворным  для  его  врагов.  Разговор  об  отделении  давал  его   оппонентам  мощное  оружие, - давно отработанную  кем-то  ловушку  в  виде  запутанного  официального  обращения  бунтовщиков. Слегка  затрагивались причины  начального  зарождения  протеста, когда   сравнивались  достоинства  федерализма  и  централизма  в  плане  их  влияния  на  безопасность   Новой  Мексики,  или в  разных  вариантах  обсуждалось  то  обстоятельство,  что  мексиканские  граждане  находятся, якобы,  в  долгу  друг  перед  другом.  Тем  самым,  Армихо  и  его  союзники  играли  на внутренних   противоречиях  Гонсалеса,  чтобы   форсировать  несложный  разговор  о  патриотизме  и  измене.  И  в  завершение  следовал  довольно  коварный  вопрос  о  правах  и  обязанностях    мексиканца,  в  быту  простодушного,  забитого  и  не  помышлявшего  о  том – мексиканец  он,  или  нет? – и  с  замешательством
в   руководстве  мятежников  возросли  опасения  насчёт  рейдерства,  а  сама сущность  бунтарства  была   искажена,  и, следовательно,  на  этот  вопрос  был  только  один  прагматичный  ответ   от  почти  всех,  даже  от  большинства  воинов  пуэбло, ответивших – да, мексиканцы.
Армихо  был  избран  губернатором  (с  благословением  из  города  Мехико),  а  новомексиканцы  лишились  ещё  одного  квалифицированного   борца  с  индейцами,  когда,  как  изменника,  сами же  и казнили  Гонсалеса.  Победоносная  консервативная  коалиция  теперь  напитывала  новомексиканцев  националистической  риторикой  и  формулировками  в  том  плане,  что  им  необходимо  выражать мощные  протесты  в  адрес  центрального  правительства,  если  оно  проявит  равнодушие  к  рейдерству,  или  что-либо  ещё   подобное  этому, синонимичному  измене.  Восстание  ничего  не  добилось  в   плане улучшения  отношений  новомексиканцев  с  навахо,  но  изменило   картину  их  отношений  с  городом  Мехико.  Через  несколько  месяцев  после  поражения  мятежа,  президент  постановляет  освободить  новомексиканцев  от  всех   государственных  пошлин  и  налоговна  семь  лет.  В  этом  отношении  восстание  Чимайо   отличалось среди  своих  аналогов  где-либо  ещё  на  севере,  и   на  деле  обеспечило  изменение    в  политике   центрального  правительства,  что  улучшило  существование  пограничных  поселенцев,  сражавшихся  с  индейцами  и  фактически  возвративших    Новой  Мексике  финансовый  статус-кво, существовавший  перед  1836  годом.   Как  бы  там  ни  было, но  порядок  действий  восстания  был  типичным:  критика  на  местах  центрального  правительства  за  его  финансовую  политику  в  отношении  защиты  пограничья,   которая  была  поспешно  удушена   поверхностными    дискуссиями    об  измене  и  патриотизме. 
Эта,  и  никакая  другая  особенность: Сонора. 
Через  неделю-другую  после  начала  восстания  в    Новой  Мексике,  федералисты  в  Соноре  начали  агитировать  за  изменения   шкалы  отчислений  налогов  из  департамента  в  центральное  правительство,  чтобы  более  эффективно   противостоять  апачам.  Федералисты  говорили,  что   власти  департамента  должны   снова  взять  в  свои  руки  контроль  над  поступлениями и  направлять  их  исключительно  на  войну  против  «барбаро»,  игнорируя  при  этом  любые  распоряжения,  исходящие  от  центрального   правительства,  которое  только  мешало   этой  приоритетности.  Игнасио  Зунига  поддержал  идею,  и  позже  объяснил,  что  действия  Соноры  могут  осуждаться  только  теми,  кто  не  знает,  что  представляет  собой  необходимость  обращения   на  расстояние  в  пятнадцать  сот  миль   за  помощью  для  отражения  апачей.   
Сонорцы  нашли  план  федералистов  весьма  привлекательным.  Делегаты  от   населения  и  должностные  лица  департамента   в  сентябре  1837  года  провели  собрание  в  столице,  городе  Ариспе,  после  чего  отправили   петицию  в  центральное  правительство,  в  которой  просили  о  предоставлении  автономии,  если  город  Мехико  ничего  не  собирается  делать для  того,  чтобы  решать    проблемы  Соноры  с  апачами. В  действительности,  автономия   нужна  была  всего  лишь  ради сохранения   контроля   над  налоговыми  поступлениями, учитывая,  что  центральное  правительство   ещё  совсем  немногое  предприняло в  северной  Мексике  в  отношении   того,  чтобы  полностью  подмять  под  себя  контроль   за  сбором  налогов.  Официальная  газета  в  городе  Мехико  напечатала  эту  петицию, и  президент  Бустаманте  на  её  же  страницах  резко  заклеймил  этот  жест  как  предательский, что  только  заставило   людей  умеренных  взглядов поменять  их  на  радикальные,  и,  тем  самым,  начать  приводить  в  действие  план  по  поддержке  Соноры.
В  декабре  генерал  Хосе  Урреа, генерал-губернатор  департамента   и  человек,  питающий личную  неприязнь  к  Бустаманте,  публично  заявляет  о  непринятии  централистской  конституции.  Почти  все  должностные  лица  департамента  его  единодушно  поддержали.  Урреа  был  выдвиженцем   целого  ряда   сонорских  командиров  пресидий  и   борцов  с  индейцами.  Он   лично  сражался  с  апачами  и  являлся  одним  из  нескольких  сеньор-офицеров  (старших  офицеров),  действовавших    с   искренним  самопожертвованием  в   техасской  войне.  Поэтому  теперь  многие  сонорцы  могли  питать   большие  надежды  в  плане  получения,  наконец, необходимых  ресурсов  и   предоставления   верховенства  в   действиях  по  уничтожению  туземных  врагов. На  волне  оптимизма  была  вновь  созвана  ассамблея  департамента,  которая  разрешила  Урреа  (теперь  уже  губернатору)  сотрудничать  с  соседними  департаментами  в  разработке  индейской  политики. Также  она  привлекла  внимание  к  плачевному  состоянию  солдат  пресидий, которые  от  отчаяния  продавали  своё  оружие,  чтобы  не  помереть  с  голоду,  и утвердила  создание   дорогостоящих   военных   колоний  вдоль  северной  границы.
С  этого  момента сущность  протестного  движения    в  очередной  раз  меняется.  Вначале     сонорский  протест   всецело  определялся  беспокойством  об  индейском  рейдерстве:  «это,  и  только  это, смогло   произвести  подвижки  в  руководстве,  а  также  в  том  плачевном   состоянии, благодаря  которому  Сонора   сама  пришла  к  обобщению  этих  принципов».   Теперь   департамент  подчинялся  «пронусименто» (декларации)  Урреа,  которое   также  имело   непосредственное  касательство  к  большому  проекту  по  реформированию  республиканской   конституции   в  целом.  Более  того,  первая  знаковая  кампания  Урреа  была  направлена  на  север  не против  апачей, а  на  юг,  в  департамент  Синалоа,  где  он  надеялся  развернуть  восстание  и  получить  контроль   над  таможенными  поступлениями  в  богатом  порту  Масатлан.  Проправительственные  силы  в  Синалоа   выгнали  Урреа  обратно  домой,  и, возвратившись,  он  обнаружил,  что  сонорские  центристы  устроили  чудовищную  контрреволюцию.  Они  даже  привлекли  оседлых  индейцев  опата, яки, майо и  папаго, которые  сражались  отчаянно, потому  что  им  были  обещаны   послабления  в   многолетних  земельных  спорах.  Со  своей  стороны,  Урреа  включил  в  свои   федералистские  силы  союзных  апачей, - тех  индейцев, которые  отвергли  увещевания  родственников  и   оставались  мирными  в  Тусоне   на  протяжении  всех  1830-х  годов.  Вслед  за  этим  разразилась  разрушительная  война,  которая  в  течение  шести  недель отвлекала  внимание  и  ресурсы  от  границы,  пока,  наконец,  французская  блокада   Веракруса  не  предоставила  Бустаманте  аргументы,  согласно  которым  он  был  обязан   придать  конфликту  новую  форму  национального  движения.  После  месяцев  насилия, протестное  движение  ослабло,  и  устав  от  конфликта,  его  поборники  начали   выходить  из  дела,  следуя  за  призывом  президента  Бустаманте   объединиться  вокруг  патриотизма  и  противодействия  иностранному  вторжению.  Даже  влиятельный  губернатор  Чиуауа, который  симпатизировал   федералистам,  забеспокоился  и  держался  нейтралитета  на  протяжении  всего  восстания, и  вскоре,  хоть  и  с  неохотой,  но   уступил  президентским  апелляциям   и  призвал  к  завершению  мятежа.  Федералистский  плацдарм  Урреа   окончательно  разрушился, и  вскоре   он  покидает  департамент,  оставляя  Сонору   в  ещё  более   неблагоприятном  положении  в  отношении  апачей, чем  это  было  до  восстания.
ХОЛОДНОЕ  БЕЗРАЗЛИЧИЕ: СЕВЕРО-ВОСТОК. ПЕРВАЯ  ФАЗА.   
 Восстание  Чимайо  никогда  не  покидало  пределов Новой  Мексики, и  вопреки  всем  усилиям  Урреа, сонорцы  тоже  потерпели  неудачу  в  том,  чтобы  привлечь  соседние  департаменты  на  свою  сторону  в  борьбе.  Но  в  1838  году  протестное  движение  начало  набирать  обороты  в  Тамаулипасе,  а  потом  перекинулось   на  Новый Леон  и  Коауилу.  Подобно  предшествующим  двум  восстаниям,  северо-восточный  мятеж  тоже  подпитывался  народным  негодованием   в  отношении   полного  безразличия  центрального  правительства  к  пограничной безопасности.  Но  на  этот  раз  протестное  движение  получилось  более  широким,  более  продолжительным  и  значительно  более  грозным  для  города  Мехико.
 После  1836 года  уровень  жизни  жителей  северо-востока  значительно   упал.  Авторы  из  «El  Mercurio de  Matamoros»  утверждали  в  1837  году,  что   всего  за  год  команчи  «разрушили  счастье   ранчеро  (скотоводов) и  народа».  Те  скотоводы,  которые  вчера  имели  от  десяти  до двенадцати  тысяч собственности  в  песо, сегодня  насчитывали  четверть  от  этого.  Менее  значительная  и  более  локализованная,  но  всё   ещё  беспокоившая  угроза,  исходила  от  техасских  артелей,  воровавших   домашний  скот  и  грабивших   путников  в  местности  между  Рио-Гранде  и  рекой  Нуэсес.  Ни  недостаточно   профинансированные   войска  пресидий,   ни  регулярная  армияна  северо-востоке  не  справлялись  с  этими  угрозами.  Генерал  Николас  Браво,  герой  мексиканской  независимости,  в  разное  время  исполнявший  обязанности  президента,  отметил  в  1837  году,  что  «мужчины,  ещё  остающиеся    в  северо-восточных  пресидиях,  сильно  страдают   от  голода  вместе  со  своими  семьями,  и  они лишены  возможности  бежать, так  как   конные  налётчики  сделали  их  пешими».  Этот  страдальческий  доклад,  напечатанный  в газете  Эль Меркурио  содержал  также  следующее: «Последние  налёты  команчей  не пробуждают  у  мексиканских  солдат  отваги,  которой  они  должны  обладать,  когда  видят  попрание  собственности  и  безопасности  своих  сограждан,  ради  которых   они  и  взяли  в  руки  оружие  и  за  чей счёт  они  обеспечиваются всем  необходимым.  Действующее,  нынешнее  национальное  правительство,  не  обеспечивает  никакой  защитой,  а  лишь  наблюдает,  как  варвары  уничтожают  капиталовложения  и  жителей, и  это  распространяется  по  всей   границе,  вниз  по  всей  Рио-Браво.  Бог  удержит  их,  ибо  наши  солдаты  не  могут!».  Письма  и  редакционные  статьи, такие,  например, как  эта, появлялись  всё  чаще  и  чаще, попеременно умоляя  правительство  восстановить  пресидии  и  подвергая  осуждению  лидеров,  которые  «смотрят  на  грабёж  и  ужасную  бойню с  холодным  равнодушием».  В  начале  1838  года  власти  региона  начали  осознавать,  что  народное  возмущение  постоянной  военной  и  административной  несостоятельностью  в  плане  эффективного  противостояния  усугублению  индейской  проблемы  может  привести  к  восстанию.  Высшие  армейские  чины   Армии  Севера выпустили   в  марте  совместное  заявление.  Документ  расхваливал  «героическую  обречённость»,  с  которой жители  северо-востока   сносят   «ограбления  и  жестокость  свирепых  орд  варваров»,  и  допускал,  что  любому  терпению  бывает  конец.  Офицеры  настоятельно  требовали, чтобы  правительство  в  ближайшем  будущем  занялось воссозданием   пресидий,  нормально  их  обеспечивало  и  «уничтожало   кровожадных  варваров,  а  также  бандитов  и  пиратов, которые   ведут  себя  подобно  техасским  волонтерам».  Но  на  это  нужно  было  время.  Для  успешного  воплощения   такого  требования  необходимо  было,  чтобы  люди  не  протестовали  и  подчинялись  законам.  Другими  словами, -  если  народ  бунтует,  «лос  сальвахес»  будут  побеждать.
Такая  логика  не  помогла  в  убеждении.  В  октябре  лидеры  федералистов   подняли  в  Тампико,  Тамаулипас , мятеж, который  вскоре   получил  симпатии  и  поддержку  в  поселениях   по  всему  северо-востоку.  Генерал  Урреа  сбежал   из  Соноры,  но,  всё  ещё  оставаясь  непокорённым,  он  прибыл  в  Тампико, чтобы  помочь  руководить  в  борьбе.  Другие  известные  генералы,  офицеры  и  должностные  лица  тоже  встали  на  сторону  мятежников.  Параллельно  с  этим  возникло  протестное  движение  в  городах   ниже  по  Рио-Гранде, возглавленное  Антонио  Канальесом  Росильей,  который   издал   в  ноябре  в  городе  Гереро  декларацию,  призывавшую   к  возвращению  к  конституции  1824  года.  Несколько  других  пограничных  городов, в  одинаковой  мере страдавших   от  тяжести  команчских  рейдов,  вскоре  издают  точно  такие  же   декларации.  Федералисты  в  конце  месяца   одерживают  важную  победу  над  централистами,  и  решают  разделить свои  силы  на  три   боевых  единицы.  Первая  должна  была  выступить  по  направлению  к  городу  Мехико,  вторая  в  Сакатекас  и  Сан-Луис-Потоси,  и  третья  остаётся  на  северо-востоке  и  берёт  под  контроль  столицы  департаментов, города  Монтеррей  и   Салтильо.  Мексиканские  торговцы,  прибывшие  на  север  в  Сан-Антонио,  Техас, восторженно сообщили,  что  теперь  все  северные  мексиканцы  являются  федералистами, и что  они  хотят  выработать  общие   принципы  с  техасцами  в  борьбе  против  дикарей.
Урреа,  Канальес и  другие  лидеры  протестного  движения  действовали  исходя  из  ряда  личностных  и  идеологических  мотивов,  однако  их  первоначальные  успехи  в   основном  зависели  от  их  способности  направлять  в  нужное  русло  народное  возмущение   правительством   центристов.  Внимательное  рассмотрение  корреспонденции  между  должностными лицами  одного  из  департаментов   и  их  начальства  в  городе  Мехико,  та  самая  корреспонденция,   что  зачастую  перепечатывалась  в  местной  прессе,  даёт  понять  о  разбитых  надеждах,  которые  помогли  воспламенению  восстания.  Как  и  все  должностные  лица  на  севере  Мексики, представители  власти в  Новом  Леоне  с  усилением  рейдерства  в  1830-х  годах  начали  давить  на  центральное  правительство  в  плане  обеспечения  должной  защиты.  Когда  в  конце  1837-го  Урреа всё  ещё  возглавлял  сонорских  федералистов,  доведённые  до   нищеты  командиры  пресидий   в  Новом  Леоне  сообщали,  что  они  не  могут  сдержать    команчей.  Один  из них   заявил, что  налётчики  «появляются  почти  каждый  день,  возможно,  от  трёх  «gandules»(воинов),  и  когда  они насчитывают  более  двадцати,  то  не  стесняются  по  вечерам  прогуливаться  по  улицам и  по   сельским  дорогам  в  любое  время  суток,  как  будто смеясь  нам   в лицо».  Чувствуя  ответственность  за  подобные  сообщения,  губернатор  Нового  Леона   посылает   в  город  Мехико  частые  мольбы  о  присылке  финансовой  помощи  для  восстановления  пресидий. В  апреле  1838  года  военный  министр  наконец-то  согласовал   выделение  двух  тысяч  песо  для  реорганизации   военных  гарнизонов.  Губернатор    письменно  ответил,  что  не  верит  в  то,  что  это  поможет,  и  пояснил,  что он  должен  был  бы   вырвать  больше  в  десять  раз, то  есть, ту  сумму,  которая  просто  «необходима  сейчас для  оживления  трёх  пресидий  в   моем  департаменте».  Он  так  завершил  своё  послание:  «Жители  непрерывно  питают  надежды  на  то,  что центральное  правительство  их  спасёт,  если  же   этого  не  произойдет,  они  эмигрируют  куда-нибудь,  где  смогут   обрести  гарантии  человечности». 
К  декабрю  1838  года,  в  разгар  северо-восточного мятежа,  губернатор  Хоакин  Гарсия  ещё  раз  попытался  убедить  город  Мехико  заняться  воссозданием  в  департаменте  пресидий, и   наиболее  важного  в  Лампасос. «Иначе», - он  пророчествовал, - «пограничье   будет  полностью  обезлюжено,  как  через  убийства, совершаемые  варварами, так  и  через  бегство  жителей,  которых  правительство  не  может   оберегать  без   того, чтобы  не  попрать  естественное  право  этих  несчастных  людей  на  защиту  своих  жизней».  Военный  министр  ответил  с  некой   таинственностью,  что  он «дал  указание»  в  пресидио  Лампасос  сдерживать  варваров.  Можно  только  догадываться,  что  губернатор  подумал  об  этом  послании, ибо  гарнизон  нуждался  в  ресурсах,  а  не  в  распоряжениях.  В  своём  расширенном  ежегодном  отчёте  в  Конгрессе  в  начале   января,  министр  посвятил  всего  одно  предложение  плачевному  состоянию  пресидий, заявив,  что  они (пресидии)   являются  «обязательны»  в  плане  усиления  границы  против  индейцев. На  следующий  день  губернатор  сообщил  знаменитому  генералу,  что  последний  набег  команчей  унес  жизни  более  восьмидесяти  людей   в  его  департаменте,  и  что  налётчики   появились  в  четырнадцати  лигах  от   столицы, и  что  поселения  вскоре  исчезнут,  если  правительство  не  предоставит  помощи.  При  формулировании  своего  отчаяния,  губернатор  перебегал  с  одного  на   другое. 12 января  1839  года  его  администрация  издаёт  циркуляр,  обязывающий  жителей  Нового  Леона  предоставить  точную  информацию о  количестве, типе  и   состоянии  огнестрельного  оружия,  которым  они  обладают. Наверное,  Гарсия  хотел  использовать  эту  информацию,  чтобы   повлиять  на  чиновников  из  столицы  в  плане   осознания   жалкого  состояния  пограничной  обороны; возможно,  арифметика  пограничной  безнадёги   подвигла  бы   национальное  руководство  на  осознание  того,  что  утверждения  общего  характера  и  прилагательные,  это  не  одно  и  то  же.  Но  у  жителей  Нового   Леона имелась  причина  представить  для  себя  нечто  дурное  в указании  Гарсии.  Оружие  конфисковалось  в  Мексике  и  до  этого,  и,  несмотря   на  его  гарантии  в  том,  что   оружие  народа    неприкосновенно,  вероятно,  распоряжение  возбудило  подозрение  насчёт  происков   центристов.  В  феврале  1839  года,  Гарсия,  в  состоянии  близком  к  паническому  пишет  военному  министру,  что  жители  департамента   в  ярости  от  команчских  рейдов, и что  они  начинают  рассматривать  «бедное  правительство»  как  гнусное  и  мерзкое: «Сообщите  президенту,  что  забота  этого  правительства          выборочная,  и  что  невозможно всё  это  преодолеть  без  крупных  сил,  которые  должны   регулярно  оплачиваться  и   снабжаться».  Министр  дал  как   всегда  раздражающий  и  бестолковый  ответ,  что  президент  верит  губернатору  и  сделает  всё  необходимое  для  «неумолимого  преследования  варваров».  Затем  федералисты  захватили  Монтеррей,  и сменили  Гарсию   прежним  губернатором  и  местной  иконой  свободомыслия, - Мануэлем   Мария  де  Льяно. Он  мог  немногим  утешиться  в  конце  1830-х, за  исключением  того,  что  «нуэволеонцы»  блокировали   Гарсию,  но он  хотя  бы  узнал,  что  его  аналоги  в Коауиле  и  Тамаулипасе  имеют   такие  же  проблемы.  Северо-восточный  мятеж  был  невозможен,  если  бы  не  широкое  распространение  недовольства   безразличным  отношением  центрального  правительства   к  индейскому  рейдерству,  и  лидеры  федералистов  это  понимали  очень  хорошо.  Например, как  только  Мария  де  Льяно   получил  пост,  он   открыто  обвинил  централистов  в  «спуске  с   поводка  диких  племён,  которые  нам  угрожают».  Антонио  Канальес  поставил  жирную  точку  на  губернаторских  претензиях,  подтвердив,  что призывом  солдат  на  бесконечную   и   бедственную   войну  в  Техасе,  центральное  правительство  оставило  города  и  деревни  в  низовье  Рио-Гранде  без  мужчин  и  ресурсов, необходимых  для  борьбы  с  варварами.
  Но  какие  бы там  симпатии  федералисты  не  собирали такого  сорта  риторикой,  реальная  поддержка, которую  они  могли привлечь,  в  основном   зависела  от  их  военных  побед.  Успехи  мятежников  в  конце  1838  года  и  в  начале  1839-го воспламенили, вероятно,  надежды  на  то,  что  администрацию централистов  можно  и  в  самом  деле  свергнуть,  но  всё  же  эти  первоначальные  успехи  были  обусловлены  отвлекающим  фактором  французской  блокады  и  бомбардировки  Веракруса. Как  только  французы  были  умиротворены,  администрация  всё  своё  внимание  обратила  на  восстание.  Президент  Бустаманте  лично  возглавил  марш  на  север  из  города  Мехико,  ведя  армию  против  Урреа.  Мятежный  генерал  в  попытке  противодействия  переместил  свои  силы  на  юг,  но  они  были  разбиты  при  взятии  города  Пуэбла.  Власти  заперли  Урреа  в  тюрьме,  и  обширное  протестное  движение  начало  разваливаться.  Многие  его  лидеры  сдались.  Большинство  из  них  были  прощены  и  восстановлены  в  армии,  и  летом  1839  года  остатки  оппозиции,  на  тот  момент    изолированные  в  низовье  Рио-Гранде, эвакуировались  через  реку  на  север.
В  высшей  степени  мы  мексиканцы: Северо-восток, вторая  фаза.
Но  восстание  не  завершилось.  С  уходом  Урреа,  Канальес  возникает  как   лидер  мятежников, - менее  амбициозный,  но сумевший  сконцентрировать  протестное  движение в  низовье  Рио-Гранде,  в  городах  и  ранчо,  наиболее  пострадавших   от  индейского   рейдерства.  Антонио   Канальес  Росильо  был  уроженцем  Монтеррея, обучался  на  юриста,  и  в  одно  время   являлся  членом   палаты  депутатов  в  Тамаулипасе. В  начале  1830-х  годов  он   проходил  службу  в  армии  в  звании   капитан  милиции,  оберегая  низовье  Рио-Гранде  от  налётчиков.  Как  и  большинство  других  жителей  северо-востока,  и  особенно  тех,  что  жили  вдоль  реки,  Канальес   сокрушался  насчёт   подвижек  в  сторону   централизма  в  середине  1830-х  и  помогал   в  координировании  северо-восточного  сопротивления  против  нового  правительства  Санта  Анны.   Но  стоило  техасцам провозгласить  свою независимость, как  Канальес отказался  от  борьбы.  Он  оставался  преданным   идеям  федерализма,  но  также  видел  себя  патриотом  Мексики.  Эта   непоследовательность  обуславливала  всю  его  карьеру.   Канальес  не  был  ни   трусливым, ни  некомпетентным,  как  его  изобразили  англо-американские  историки,  но  в   сражении  он   мог  проявить  нерешительность.  Хотя   и  посредственный   военачальник, он  обладал  даром   поднимать  людей  на  борьбу  и   казался   невосприимчивым  к  неблагоприятно  складывающейся  обстановке  и  плохим  новостям.  Несмотря  на  поражение  в  начале   1839 года,  он  быстро  пришёл  в  себя,  поднял   больше  тысячи  человек,  и   приступил  к   выдавливанию  централистских  сил  и  лидеров  из  приречных  городов. Но федералисты не  были  столь  удачливы  при  взятии  таких  городов, как, например,  Матамарос  и  Монтеррей,  и  к  концу  года  централист  генерал  Мариано  Ариста   оттеснил  их  обратно  к  местам  своего  базирования  по  Рио-Гранде.  Там  Канальес, - как  это  было  и  раньше, - перегруппировал  свои  силы  и   начал  организовывать    новую  кампанию.  А  центральное  правительство, между  тем,  пыталось   склонить  общественное  мнение  на  местах  в  свою  сторону. Например,  военный  министр   уполномочивает  губернатора  Нового  Леона направить  около  четырёх  тысяч  песо  на оборонные  издержки,  а  также  приказывает  Аристе  отправить  большое  количество  оружия  и  боеприпасов  в  этот  департамент, чтобы  люди  могли  сами  себя  защищать  от«лос  барбарос».  Он  даже  соглашается  с  губернатором  и  Аристой   в  том,  что  военный  призыв  в  Новом Леоне  должен  быть  приостановлен  в качестве  политически  необходимой  меры,  дабы  избежать  присоединения  «вызывающих  отвращение  вецинос  к  мятежу». Признав,  что  система  пресидио   «стала  очень  недейственной, - эти  силы  столь  незначительны,  что  можно  сказать,  что  они  превращены   в  ничто»,  - министр  пообещал  выделить  солдатам  пресидий  английские  винтовки,  чтобы,  наконец,  вооружить  их   так же  хорошо, как    вооружены  налётчики.  Пока  что,  этот  многообещающий  признак  начала  нового  отношения  указывал  лишь  на  то, что  город  Мехико  всё  ещё   смотрит  на  рейдерство,  как  на  жестокую  и  отчасти  анахроничную  примечательную  особенность,  а  не  на  как  чрезвычайную  обстановку  в  стране.   В  конце  1839 года,  например,  военный  министр  Хуан Алмонти  сообщил  северным  губернаторам, что   военная  статистическая  комиссия  решила  основать  музей,  и   поэтому  он   указал  им  выслать  туземное  оружие, любое,  какое  они  приобретут.  Губернатор  Нового  Леона   холодно  ответил,  что  у  него  нет  подобных  вещей  в  наличии,  но  он  укажет  своим   подчинённым  избавиться,   по  возможности,  от  чего-либо.  Должностные  лица  из  города  Мехико  приложили  чисто  символические  усилия  в  конце  1830-х  для  того,  чтобы  укрепить  оборону  на  северо-востоке, и  при  этом  их  финансовые  затруднения  и  их  принципиальная  позиция  в  отношении  независимых  индейцев  оставались  неизменными.  Представители  центристов  в  пограничье  поступали  более  разумно.  В  январе  1840 года  шестьсот   команчских  воинов  прибыли  в  Новый  Леон, и  Ариста  послал  им  навстречу  сотню  хорошо  вооружённых  драгун  и  двадцать  пять   гражданских.  Возле   Марин,  в  центре  департамента,  мексиканское  подразделение  навязало  команчам  крупное  сражение.  Ариста  потерял  почти  четверть  своих  людей  (он  утверждал,  что  «кровь  текла  ручьём»),  но  мексиканцы  закололи   большое  количество   налётчиков.  Разбитые  команчи  собрали  своих  мёртвых  и  удалились  на  север  через  реку, «ошеломлённые  той  резнёй, которую   они  претерпели».  Долли  Уэбстер, на  тот  момент  пленница  в  деревне  команчей,  сообщила  позже,  что  в  феврале  1840 года  группа  воинов  возвратилась  из  экспедиции  в  Мексику.  Из  сорока  пяти  человек,  изначально  туда   отправившихся,  вернулось  всего  пятнадцать.  Даже  если  эта  деревня  вынесла  основную  тяжесть  резни,  устроенной   Аристой,  она  стала  катастрофой  для  рейдеров  и  триумфом  для  мексиканцев.  Это  был  один  из  нескольких  примеров,  когда  военным  в  конце  1830-х  и  в  начале  1840-х годов  удалось  пресечь  команчскую  кампанию  в  её  начале,  и  центральное  правительство  многое  из  того,  что  к  этому  прилагалось  в  качестве  описаний, опубликовало  в  центральной  газете.
Тем  временем,  проправительственные  авторы  и  должностные  лица  на  севере  сконцентрировались  на  демонизации  своих  оппонентов.  Сами  федералисты  облегчили  для  них  эту  задачу  тем,  что привлекли  техасцев  сражаться  бок  о  бок  против    центристов.  Канальес  много  раз  находил  безопасное  убежище  в  Техасе  и,  кажется,  рассматривал   техасцев  как  естественных  и  незамысловатых союзников  в  своей  борьбе  против  централизма.  Это  был  поразительный  просчёт.  Несмотря  на  то,  что  их  было  ничтожных  10  процентов  от  общих  сил  федералистов, техасцы   являлись  «самыми  кровожадными  врагами   нашей  страны,  завербованными    из  самых  грязных  отбросов  деморализованных   людей», - как  Ариста  их  называл,  и  это  высказывание  есть самое  малое  из того,  что  в открытую  указывало  на  их  отрицательные  особенности.  Генерал  умело  подобным  манипулировал.  Он  описывал   техасцев  как «явных  бандитов,  которые  с  винтовками  в  своих  руках  глумятся  над  нашими  земляками, говоря  при  этом, что  разрядят   их  в  мексиканского  команча,  как  они  нас  называют».  Кроме  отрицательной  репутации,  приобретённой  ими  в  Мексике  с  1836  года,  техасские  добровольцы  были  известны  за  грабёж  городов  и  ранчо,  которые   были  «освобождены»   от  централистского  управления.  Со  своей  стороны,  Ариста   требовал  от  своих  людей   безусловного  уважения   личной  собственности,  что   способствовало  продвижению  его  проекта, а   федералисты  отождествлялись  не  только  с  техасцами,  но  обычно  и  с  хаосом, беззаконием,  аморальным  поведением  и   бандитизмом.
Кроме  этого,  центристы   с  умыслом  дали  ход   ассоциированию восстания  с  индейским  рейдерством.  Ну  и  сами  федералисты  снабдили  это  грубой  пищей.  Канальес  привлёк,  возможно,  сотню  или  больше  лояльных  индейцев  кариззо  сражаться  на  своей  стороне.  В  основном  это  были  метисы,  происходившие  от  коауилтекан,  которые  в  прошлые  столетия  оказались  зажатыми  между  продвижением  испанцев  на  север  и  апачей  на  юг.  Многие  из  них  в  колониальную  эпоху  были  перекрещены  в  региональных  миссиях,  и  уцелевшие  в  начале  девятнадцатого   века  работали  в  городах  и  асьендах  или  бродили небольшими  семейными  группами  в  низовье  Рио-Гранде.  Берландье  сообщал, что  карризо   в  войне  за  независимость  сражались  против  Испании,  что  все  они  говорят  по-испански  и  фактически  утратили  родной  язык.  Он  также  сообщал,  что  они,  и  другие  подобные  им  группы,  живущие  вдоль  реки, «сохраняют  непримиримую  ненависть  к  команчам, против  которых  они  время  от  времени  проводят   военные  действия  в  поддержку  мексиканских  городов».
Итак,  карризос  обладали  низким  статусом  (общественным  положением)  в  низовье  Рио-Гранде,  сосуществовали  в  мире,  часто  работали  и  сражались  бок  о  бок  с   сельскими   мексиканскими  жителями,  составлявшими  большинство  сторонников  Канальеса. Централисты   указывали  на   этих  людей  не  как на «лос  карризос»,  а  как  на  «лос  барбарос»  или   «лос  сальвахес», - эпитеты,  обычно  употребляемые  в  отношении   команчей  и  других  налётчиков. Такая  культурная  неоднозначность  помогала  плодить   неправдоподобные   сообщения  о  нескольких  сотнях   заурядных  дикарей,  ехавших   верхом  рядом  с  Канальесом   и  федералистами.
 В  общем,  центристы   сконструировали  карикатуру  на  федералистское  протестное  движение,  которая  приравнивала  и  напрямую  увязывала  восстание  с  изменой  и  бедствием  индейского  рейдерства.  Например,  известный  централист  из  Нового Леона  спросил  у  жителей  своего  департамента: «Не рассматриваем  ли  мы   потерю  нашей  собственности так,  как  будто  бы  мы  были  захвачены  одним  из  диких  племён  нашего пограничья?».  Ариста  пошёл  ещё  дальше,  сливая  вместе  наиболее   звучные   эпитеты,  характеризующие   команчский    рейд  и  призрак техасского  империализма.  Генерал  умолял  северо-восточных  мексиканцев   «спасти  страну  от  предателей, пиратов, мятежников  и  дикарей,  которые  собираются   обобрать  ваших  жён, ваших  детей, разорить   ваши  фермы, сжечь  и  уничтожать  вашу  собственность, попрать  ваши  законы и      в    довершении  всего  поработить  вас, подобно  тому, что  они  сделали  с  чёрным  человеком». Ариста  предостерегал  жителей  северо-востока  от  присоединения  к  восстанию: «Те, кто  пойдет   с  изменником   Канальесом, не  федералисты.  Они  воры!  Они  варварские  индейцы!».  Центристы   даже  сообщали,  что  федералисты  разоружают  пограничные  города,  оставляя  их   беззащитными  перед  туземными  рейдерскими  отрядами.  Такие  претензии,  возможно,  были  даже  более   циничными, чем   кажется   на  первый  взгляд.  В  1840  году,  при  попытке  побега  от  своих  поработителей, Долли  Уэбстер  наткнулась  на  небольшую  группу  мужчин,  состоявшую   из  африканцев, индейцев  кэддо  и  заботливого  мексиканца:  «У  него  был  понимающий,  умный  взгляд  испанца (мексиканца),  кто   был  послан  в  Матамарос   центристами   в  качестве  эмиссара  к  индейцам, чтобы  попросить  их  о  помощи  в  войне  против  федералистов  в  Мексике».  Как  бы  там  ни было,  но центристы   действительно  пытались завербовать  кэддо  и  других  независимых  индейцев,  и  их  попытки  в  привязке  федералистов  к «лос  барбарос»  вывёртывали  наизнанку  истинные   их (федералистов)   интересы.  Большинство  ключевых  лидеров  протестного  движения  были  родом  из   разорённых  городов  низовья  Рио-Гранде,  и  жители  этих  мест  входили  в  народные  ополчения   федералистов.  Основные  лидеры  восстания,такие,  например,  как  Антонио  «Сомбреро  де  Мантека»  Сапата  (наиболее  способный  помощник  Канальеса)  и  Хуан  Рамос,  были  хорошо  известными  квалифицированными   борцами  с  индейцами,  и  мятежники   работали  много  в  том  направлении,  чтобы  продвигать  понятие,  что  они  защищают  жителей  северо-востока  от  команчей  и  их  союзников.  Канальес   издал  прокламацию,  в  которой  обещал,  что  сдержит  рейдерство  в  низовье  Рио-Гранде   и  создаст  конные  патрули  для  охраны  границы.  Очевидно,  он  послал  эмиссаров  с  предложениями    о  помощи  тем  городам  и  ранчо,  которым  угрожали  индейцы, так  как   командиры  федералистов  иногда  разделяли  свои  силы, ломая,  тем  самым, свои  планы  в  угоду  предоставления  этой  помощи.  В  начале  1840 года,  например,  Сапата  ввёл   федералистский  отряд  в  приречный  город  Морелос,  где  он  должен  был  провести  всего  один  день  в  отрыве  от  основных  повстанческих  сил.  Несмотря  на  известия  о  наступлении   сил   центристов,  «Жирная  Шляпа»  оставался   в  городе  на  протяжении  пяти  дней,  чтобы  защитить  город  в  случае  ожидаемой  атаки  команчей.  А  в  результате  солдаты,  возглавляемые  прославленным   истребителем  индейцев  Хуаном  Хосе  Галаном,  атаковали  Морелос  и  взяли  Сапату  в  плен.  Канальес   мобилизовал  своих  людей  в  попытке  его  освобождения,  однако  его  собственные  силы  были  уменьшены, так  как   всего  за  день  до  этих  событий  он  послал  два  своих  конных  эскадрона   преследовать  команчей.  В  марте  войска  Аристы  атаковали  теперь  сильное  сокращённое   федералистское  подразделение  и   уничтожили  половину  его, - около  двухсот  человек,  включая большинство  карризо,  -  тем  самым,  лишая  низовье  Рио-Гранде  некоторых  выдающихся  воителей  и  заставляя  уцелевших  спасаться  бегством  на  север  через  реку.
Ариста  казнил  Сапату  как  изменника.  Генерал  поместил  мятежную  голову   для  пропитки  в  бочонок  с  брэнди, а затем  установил  её   вертикально, насадив  на  шест  перед  домом   Сапаты  в  Герреро.  Каким-то  образом  Канальес   перегруппировал  свои  силы  в  конце  1840 года,  и  в  сжатые  сроки  ему  удалось  вновь  отбить  много  приречных  городов  и  даже  столицу  Тамаулипаса.  Но  везде,  где  он  проходил,  центристы  клеймили  его  и  его  людей как  изменников   и  федеративных  варваров. Техасские   добровольцы  продолжали  грабить  всё,  что  ни  попадя,  и  народ  начал  покидать  благое  дело.  В  октябре  силы  федералистов   пошли  на  переговоры  с  Аристой, и  перемирие,  которое  они  в  итоге   заключили,  отражало  ту  степень,  на  которую  централистам  удалось   извратить  суть  протестного  движения    и   замаскировать  свою  цель. «Мы  мексиканцы», - гласил  первый  пункт, - «положили   конец  сомнениям  возлюбленных   наших  земляков,  о  которых  мы  никогда  не  думали,  что   они   поднимутся  против  страны, и  в  не  менее  значительной  степени, что  они   признают  независимость   Техаса». Единственное  послабление   для    костяка  мятежников   заключалось   в   пункте,  где  говорилось  о   формировании  из  них   полка,  предназначенного  для  защиты  городов низовья  Рио-Гранде.   
 Совместно  с   упоминанием  «высших  сил»,  которое  они  пустили  в  обращение, центристы поупражнялись  в    политизации   личности,  позволяющей  им  сделать  то,  что  сделали  Армихо  и  другие  «рикос»  в  Новой  Мексике, то  есть, определить   границы   неформальных  переговоров  насчёт  индейских   налётчиков.  Покачивающаяся  голова  Сапаты  предназначалась  для  предупреждения  претендующих  на  звание  мятежников, и  кроме  того,  это  было   выразительное  указание   тех  пределов,  до  каких  может  распространяться   протестное  движение  против   некомпетентности  центрального  правительства  по  защите  пограничья.  Жалобы  в  отношении   бездействия  государства  отныне  должны  были  ограничиваться   посланиями  отчаяния,  негодующими  статьями  передовиц  и  иногда  жалобами  северных  конгрессменов.  Северяне  намного  больше  привлекли  к  себе  внимание  государства  своими  мятежами, чем  постоянными  своими   страхами  насчёт  «лос  барбарос», - мрачная  ирония  для  всех  северян. В  конце  1840  года  делегат  конгресса  из  Чиуауа  заявил  с  едким  сарказмом,  что  доведённые  до  белого  каления  пограничные  поселенцы  в  его  департаменте  решили  «объединиться  с  апачами  и  провозгласить  федерацию  в  надежде    привлечь  внимание   центрального  правительства, печально   известного  за  заключение  в  тюрьму  и  преследование федералистов».  Но  ни  его  (Чиуауа)  отчаявшиеся  власти  на  местах,  ни  кто-либо  другой,  не   встали  во  главе  нового  масштабного  вооружённого  протеста   против  правительственной  индейской  политики  в    течение  этого  наступившего  кровавого десятилетия.
Мы  маршируем, чтобы  уничтожить  привычного  врага: кампании  Аристы  против  команчей. 
 Пока  мексиканцы  занимались  убийствами   между  собой  в  низовье  Рио-Гранде,  команчи  и  кайова  заключили  мир  с  их  ужасными  врагами  шайенами  и  арапахо  возле  форта  Бента.  Мексиканцы   ниже  по  реке  ничего, кажется,   не  подозревали  об  этом  важном  событии,  но  вскоре  они   ощутили  на  себе  его  последствия.  Большой  Мир  вымостил  путь  для  возобновлённых  кампаний  в  Чиуауа,  и после   продолжительного   простоя  для  более  ожесточённых   атак на  северо-восточные  департаменты, и  впервые  для  гигантских   и  всё подавляющих  кампаний  в  Дуранго, Сакатекас  и  Сан-Луис-Потоси. В  соединении  с  продолжением  нагнетания  конфликтов  с  апачами  на  северо-западе,  а  также  страхами Новой  Мексики,  связанными  с  навахо,  и  впервые  с  арапахо,  индейское  рейдерство  стало   серьёзной,  даже  безысходной  проблемой  для  трети  заселённой  мексиканской  территории.
«Лос  барбарос»  вдруг  стал  первоочередным  предметом  национального  интереса.  Это  изменение  нашло  своё  отражение  в   показательном   приросте  числа  характерных  рассказов  о  северных  индейцах,  публиковавшихся   в   столичных  газетах,  которое  увеличилось  со  свыше  ста  в  1839-40  годах  до  свыше  шестисот  в  течение  следующих  двух  лет.  Даже  благородная  Фанни   Кальдерон  де  ла  Барка,  жена  испанского  посла  в  Мексике,  взволновалась  от  рассказов  о  команчах, имевших  хождение  по  столице  в  1841  году.  Она  повстречала  некоего  полковника,  который   потчевал  её  и  своих  товарищей  «сообщением  о   его   борьбе  с  команчами,  в   ходе  которой  он   получил  жуткое  ранение».  Кальдерон  узнала   ещё  больше  о  команчах  от  старого  солдата, покрытого  шрамами  в  злополучной  кампании  Санта  Анны  в  Техасе  Ветеран  выказал  «искренний  ужас»  в  отношении  команчей  и  сформулировал «своё  твёрдое  убеждение в  том,  что  мы должны  увидеть  их  на  улицах  Мехико  в  один  из  этих  (ближайших)   дней».
Неизвестный  команчский  военный  предводитель, возглавлявший  наглую  атаку  на   Салтильо  и  его  окрестности  в  начале 1841  года,  вероятно,  сделал  больше,  чем  любая  другая  личность для  того,  чтобы    внедрить  сущность  индейского  рейдерства  в  национальное  сознание.  Северные  должностные  лица  по  праву  афишировали  «налёт»,  как  национальный  позор,   фактами  подтверждая  слухи  о  том, что  даже  столицы   департаментов   на  севере  покидаются    из- за  команчского  бедствия.  Губернатор  Коауилы  горько  жаловался  военному  министру,  утверждая,  что   жители  его  департамента  платят   налоги   подобно  остальным  мексиканцам,  но   при  этом  они   совсем  беззащитны,  когда  прибывают  команчи: «утром  вряд  ли  есть семейство,  которое  не  оплакивало  бы  мёртвых  родителей  или  своих  любимых».  Официальная  газета  департамента  требовала  от  национального  правительства   каких-либо  разъяснений   на  вопрос:  «Почему  такое  полное   безразличие    к  описаниям  нашего  уничтожаемого  сельского  хозяйства,  нашей  парализованной  торговли,  наших   убитых  братьев,  и  наших  женщин  и  детей,  потащенных  в   жуткое  рабство  на  земли  Техаса?». Авторы  обвиняли  лидеров  в  городе  Мехико  в  том,  что  они  ничего  не  предпринимают   для  оживления  пресидий: «только  это  бездействие    признано   ответственным  перед  Богом  и  человеком  за  бедствия  пуэбло,   которые  страдают  благодаря  их  преступному  отказу;  признано ответственным  за  кровь  людей, которые  ежедневно  приносятся   в  жертву  фурору  (ярости) варварских  индейцев».
Коауила  и  другие  северные  департаменты   довольно  долго  были   вынуждены  выдерживать  подобную  жалобную  линию  поведения, но  всё  бесполезно. Более  того,  теперь  и  богатые  удалённые  южные  департаменты  начали  жаловаться  точно  так же.  Команчи,  которые  атаковали   Салтильо, таким  же  образом  ударяли  по  населённым  пунктам  на  севере  Сан-Луис-Потоси,  и   авторы  оттуда  сочиняли  разгневанные  статьи,  требовавшие   федеральной  помощи.  Сан-Луис-Потоси  был   приютом  для   влиятельных   генералов  и  политиканов,  и, очевидно,  должностные  лица  города  Мехико  в  скором  времени  предоставили   туда  некоторого  рода  помощь, как  только  она  была  затребована.  Брошенные  на  произвол  судьбы   авторы  из  Чиуауа  были  этим ошарашены: «Уже  десять  лет Чиуауа  страдает   и  горестно  стенает   от  того  же  зла,  которое   Сан-Луис-Потоси   испытывал  всего  в  течение  нескольких  дней, и  так  же,  как  Коауила, Чиуауа  всё  ещё  ждёт   действий  от  города  Мехико».  Авторы    вновь  и  вновь  высказывали   их  позицию в   отношении  того,  что  рейдерство  в  Чиуауа   является  общей  мексиканской  проблемой: «так  как  Чиуауа   есть  часть  страны, и  так  как  индейские  вторжения   равнозначны  раку,  который  распространяет  и  воспроизводит  себя  сам».
Из-за   газет,  перепечатывающих разгневанные  передовые  статьи,  и  шокирующей  корреспонденции от  северных  должностных  лиц  в  отношении   набегов,  центристы   в городе  Мехико  попали  под  растущее  давление.  Например,  в  начале  февраля  1841 года  конгресс  вызвал  военного  министра  и  потребовал  у  него  объяснений,  почему  несколько  сот  команчей  могли  совершить  то,  что  они  совершили  в  Коауиле,  Сакатекасе  и   Сан-Луис-Потоси  в  декабре  и  январе? Министр  ушёл  в  оборону,  возложив  ответственность  за  катастрофу  на  «эгоизм»  региональных  землевладельцев  и  их  неудачи  в   налаживании  должным  образом  сотрудничества.  Депутат  из  Сакатекаса, раскрасневшийся  от  приступа  сильного  гнева,  осудил  правительство   за    отказ  от   пограничья  и    утверждал,  что  город  Мехико  разоружил  в  1835  году  даже  асьенды,  оставив  всех  граждан  в  его  департаменте   беззащитными  перед  «лос  барбарос».
Индейское  рейдерство  мгновенно  стало  важной  темой  в   конгрессе.  Мексиканский  парламент  и  сенат  обсуждали  в  феврале  исход   жителей,  и  в  итоге   они  порешили  на  принятии   нечётко  сформулированного    законопроекта,  обязывающего    к   организации   в  сорокадневный  срок  подразделений, необходимых  для  защиты  границы.  Президент  одобрил  эту  меру,  а  военный  министр  сообщил  северным  губернаторам,  что  они  могут  ждать  скорого  прибытия  помощи.   Обязательства,  обесцененные  в  1830-х  годах, - на  этот  раз, казалось,  что  Бустаманте  их  выполнит.  В  середине  тридцатых  он  был  кандидатом,  выступившим  против   существующего  налогообложения,  а  теперь  постановил,  что  все  мексиканцы  свыше  восемнадцати  лет  должны  выплачивать  от  одного  реала   до  двух  песо  каждый  месяц  в  зависимости  от  дохода.  Половина  суммы  из  нового  налога  предназначалась  для  финансирования  пресидий   и   ведения  военных  действий  против  «лос барбарос».  На   организацию  всего  этого  нужно  было  время.  А  пока  администрация  заверила  северян,  что  генерал   Мариано    Ариста  занимается  организацией  кампании  по  уничтожению  команчей,  или,  по  крайней  мере, «по  их  наказанию  таким  образом, чтобы  они  не  возвращались  для   грабежа  пуэблос, как  это  было  в  течение   многих  лет».
Пока   механизм  в  городе  Мехико  медленно,  но  верно  проворачивался,  северо-восток  обратил  свой  взор  на  своего  вероятного   защитника.  Ариста  был  амбициозным, честным,  разумным  и способным  человеком,     но  вместе   с  тем   охотно   шедшим  на  жертвование  личных  и   карьерных  интересов  во   благо  своей  страны, или,  по  крайней  мере,  все  верили,  что  он  такой  добропорядочный.  Он  поступил  на  военную  службу  в  армию  ближе  к  концу  войны  за  независимость  и  быстро   преодолел  все  должностные  ступени. Ариста  поддержал  Бустаманте   в  1829  году  в  путче  против  тогдашнего  президента Висенте  Гереро,  и  как  только  Бустаманте  стал   президентом,  он  был  повышен  до  генеральского  звания.  На  втором  сроке  правления  администрации  Бустаманте, он  становится  генерал-губернатором  Тамаулипаса,  а  затем  главнокомандующим  Армии  Севера.  Ариста  был  обаятельным,  остроумным, бесстрашным, и  он  был  очень  любим  большинством  людей  на  северо-востоке.  Он   хотел, и,  наверное,  заслуженно, стать  великим  так  же,  как  и  популярным,  и  пока   удивительное  везение   сопутствовало  ему  всегда,  когда это  ему  было  особенно  необходимо.  Однако  в  конце  1840 года  его  настигла  величайшая   неудача. Во  всех  мятежах, он  и  другие  офицеры  армии заверяли  жителей  северо-востока,  что  они  всегда  будут  иметь  дело  с  команчами  как  только  «стеснят  революционеров». И  вот  теперь, когда  восстание  было  подавлено, Ариста  направил  всю  свою  энергию  и  оптимизм  на  выполнение  своего  обещания. Вначале  генерал  должен  был  решить, как  лучше  всего  применить  свои  ограниченные  ресурсы. Огромное,  необитаемое  пространство  пограничья  означало  то,  что совсем  малое  количество  из  общего  числа  индейских  кампаний  может,  в  какое-либо   время,  не допущено  в  северные  департаменты, так  как  в  начале  их  рейда   команчей  и  кайова  почти  невозможно  было  перехватить.  Они  пересекали  Рио-Гранде  на  сильных  лошадях, и  зачастую  передвигались   с  помощью  мексиканских   «спасителей», знавших  местность, и  даже  Ариста    без  стеснения  выражал  благоговейный  трепет  в  отношении  расстояния,  которое  налётчики  могли  покрыть  за  один день.  Один  опытный  пограничный  командир   оценил,  что  они  могли  переместиться  на  поразительные  40-50  лиг  (100-125  миль,  или  160-170  километров)  за  двадцать  четыре  часа, - вдвое  больше  того, что  мог   проделать   среднестатистический  мексиканец. И  поскольку   команчи  часто  передвигались  в   больших  числах,  мексиканцам   необходимо  было   налаживать  взаимодействие  с  населением  их  многочисленных  городов, ранчо  и  асьенд,  хотя  бы  просто  для  того, чтобы  вести  преследование.  Обычно,  когда  достаточное  количество  мужчин   собиралось  в  одном  месте,  нападавшие  были  уже   далеко, за  тридевять  земель.
Даже  когда  соединения  милиции  выступали  сразу  вслед  за  налётчиками,  им, как  правило, приходилось  полагаться   на  истощённых  лошадей  и  мулов, чтобы  перевозить  людей  и  припасы. Имеются  бесчисленные  сообщения  от  1830-х  и  1840-х  годов  о  группах  мексиканцев,  бросающих  погоню,  так  как  их   лошади  были  слишком  утомлены  для  того, чтобы  продолжать  её.  Единственным путём  решения  проблемы  могло  стать   путешествие  с  большими   табунами, чтобы  заменять  уставших  верховых.  Но из  этого  логически  вытекали  дополнительные  проблемы  и  беспокойства   в  отношении  пастбищ  и  воды,  а  ещё  это  означало,  что  размер  экспедиции  и   поднимаемые  от  неё   ввысь облака  пыли почти  лишали  шанса  на  то,  чтобы  застать  противника  врасплох,  и  если  мексиканцам  каким-то  образом  удавалось  выдвинуть  быстро  передвигающееся,  представляющее  опасность  подразделение,  налётчики  исчезали  в  горах, двигаясь верхом  от  одного  водного  источника  до  другого.  Иногда  мексиканские  силы  бросали  вызов  такому  типу  проблемы,  следуя  команчской  модели,  перемещая  самих  себя  и  своих  животных  до  полного  изнеможения, но  лишь  для  того, чтобы  достичь  водного  источника  и   найти  его  отравленным: «наполненным  мёртвыми  лошадьми,  специально  убитых   команчами».  И  даже  если  мексиканские  силы  преодолевали  все  эти  препятствия, настигали  и  ставили  в  затруднительное  положение  своих  противников,  которых   им  всё  же  иногда  удавалось  обхитрить,  то   налётчики   причиняли  ещё  ущерб в  дополнение  к  тому  гигантскому,  причинённому  ранее  в  низовье  реки.      
Большинство  северных   наблюдателей  ясно  себе  всё  это представляли, и  считали,  подобно  испанцам  в  своё  время,  что  налётчиков  можно  остановить  только  при  помощи  «беспощадной  кампании,  которая   перенесёт  кровь  и  огонь  в  их  жилища».  На  протяжении  восемнадцатого   века, по  словам  одного  толкователя  в  1841  году: «единственным   способом   удержания  индейцев  в  мире  было   перенесение  угрозы   время  от  времени   к их  ранчериям,  так  как  испанцы  хорошо  знали,  что  индейские  мужчины  способны  пойти  на  величайшие  жертвы,  чтобы  спасти  свои  семьи».  И  тот  же  удивительный  команчи-испанский  мир,  заключенный  в  восемнадцатом   веке, несомненно,  был  достигнут  каблуками   нескольких   весьма  неистовых  испанских  кампаний  в  Ла-Команчерию.  Но  теперь,  в  1830-х  и  1840-х  годах,  вещи  были  совсем    иными.  Пока  хотя  бы  один   воин  команчей  и  кайова  умирал  в  борьбе,  равнинные  люди   не  чувствовали   себя   обязанными  к  тому,  чтобы  восстанавливать  мирные  отношения.  Совсем  наоборот,  смертельные  случаи  с  воинами  возбуждали  призывы  к  мщению  и  помогали  военным  лидерам  команчей  формировать  свои  громадные  кампании.
«Сугубо  защитные  оборонительные  действия»,  - отмечал  один  опытный  пограничный   боец, - «это  то, во  что  мы  все  погружены». Следовательно,  мексиканцы  должны  были  поступать  подобно  техасцам, липанам,  осейджам,  шайенам и  арапахо: атаковать  команчских  женщин  и  детей.  Подобно  тому,  как  насчёт  этого  однажды  высказался  один  офицер  в  Коауиле: «Гнаться  за  ними  так  же,  как  они  гонятся   за  нами.  Пугать  их  так  же, как  они  пугают  нас.  Создавать  панику  среди  них  так  же,  как  они  создают её  среди  нас».
По-прежнему  кампании  против  независимых  индейцев  являлись  тяжёлым  делом.  Жители  Соноры  хорошо знали,  что  апачи   являются  очень   хитрым и  упорным  противником, и   даже  в   достаточных  по  количеству  людей  и  дорогостоящих   кампаниях   их  очень  тяжело  было  обнаруживать, успешно  атаковать  в  их  труднопроходимой  стране,  тем  самым,  вынуждая  их  останавливать  набеги.  Проводимые  в  Новой  Мексике   экспедиции  против  навахо  были  также  в  военном  плане  «рискованными,  очень  дорогостоящими  и  зачастую   непопулярными», -  как  к  своему  огорчению  обнаружил  Перес.  Кампании  могли   стать   хуже,  чем  просто  неэффективными: они  могли  стать  финансово  и  политически  пагубными.  В  1838  году, например,  Симон  Элиас  Гонсалес,  влиятельный  губернатор  Чиуауа,  бросил  клич  о  сборе  ста  тысяч  песо  на   обеспечение  амбициозных  наступательных  кампаний  против  апачей.  Уверенный  в  том, что существующее  положение   дел  доведёт  Чиуауа   до «развалин  необитаемых  мест»,  унижающих  чувство  достоинства  его  людей,  Гонсалес  без  устали  работал  всю  весну  и  лето  на  обеспечение  финансирования   своих  кампаний.  В  октябре,  с  погодой,  всё  более  становящейся  холодной, он,  наконец,  переместил  пятьсот  человек  в  район,  в  котором  предполагалось  осуществление   решительного,  рассчитанного  на  четыре  месяца  безжалостного  уничтожения  по  всей  Ла-Апачерии.  Обессиленные  и  промёрзшие  насквозь  люди  вернулись   меньше,  чем  через  три  месяца,  лишь  однажды  атаковав  за  это  время горстку  апачских   семей   и  захватив   при  этом   двух  женщин  и  пятерых  детей. Теперь   губернатор  имел   пустую  казну  для  своего  департамента  и  связанную  обязательствами  собственную  политическую  карьеру.  Последствием  этого  провала  стало  то,  что определённые    штатные   структуры  приостановили   выплаты  заработной  платы,  и  в  это  число  входили  магистрат   верховного  суда  и  официальная  газета,  которые оказались  под  угрозой  закрытия. Оценщик  casa  de  la  moneda  (монетный  двор)  и  профессора  института  науки  и  литературы   вышли  в  отставку  ввиду  отсутствия  жалования,  и   через несколько   месяцев  опозоренный  губернатор  тоже   благополучно  сложил  с  себя  свои  полномочия.
Урок  не  прошёл  даром  для   остальных  северных  губернаторов,  большинство  из  которых  ясно  осознавали,  скажем  так, последствия   поступи  Гонсалеса.  Всё  же  в  отличие  от  губернаторов,  Ариста   располагал  единственным  в  своём  роде  положением  генерала,  обладавшего   существенными  национальными  ресурсами,  а  также  руководящими  полномочиями,  которые  выходили  за  рамки  отдельных  департаментов.  Если  кто-либо  и  мог  нанести  поражение  команчам  на  их  родине,  то  это  могла  быть  фигура  масштаба  Аристы,  и  генерал  стал  одержим  этим проектом.  Несмотря  на  то, что  команчи  обладали  большей  политической  спаянностью, чем  апачи,  и их  домашние  земли  были  более  удалены  от  мексиканских  поселений, в  принципе  их  местонахождение  было  легче  локализовать (определить),  потому  что  они  населяли  равнины  и  прерии,  а  не  труднопроходимые  горные  районы  и  каньоны. Поэтому  у  генерала  была  причина   для  того,  чтобы  полагать,  что  его  план  сработает, и  через  несколько  недель  после  заключения  перемирия  с  федералистами,  он   раскрывает  его  детали  северо-восточным    губернаторам:  он  мог  бы  выступить  с   обеспеченными  снаряжением  и  достаточными  припасами  шестьюстами  верховыми  солдатами.  Со  своей  стороны,  он  просил  у  департаментов  предоставить  ему   осёдланных  лошадей  и  продовольствие.  Тамаулипас  пообещал  прислать  семь  сотен,  заслуживающих  доверия  и  закалённых  мужчин,  сражавшихся  недавно  на  стороне  Канальеса.  Ещё   триста   нужно  было  затребовать   в  Новом   Леоне  и   четыреста  в  Коауиле.  Ариста  должен  был  лично  возглавить  двухтысячную  армию  в  походе  в Ла-Команчерию,  и  он  убедительно  доказывал,  что расходы  на  оплату  участников  кампании   должны   быть  выше, чем  просто вознаграждение  множеством   животных,  которые,  предположительно,  будут  реквизироваться  в  лагерях   команчей. Теперь  нужно  было, чтобы  ради  выполнения  этого  плана  губернаторы  по  собственной  воле   стали  подчиняться  Аристе  и  предоставлять   ему  необходимое  количество  людей  и  ресурсов.  Даже  военный  министр, сдерживая  свой  оптимизм  насчёт  кампании,  говорил,  что  её  успех  зависит  от  добровольного  сотрудничества  департаментов.  Ариста  в  начале  1841 года   рассылал  озабоченные  воззвания,  и  особенно  к  губернатору   Коауилы,  который  сильно  критиковал  генерала  после  набега  команчей  на  Салтильо. Ариста  и   этот  случай  представил  народу  в  качестве  подтверждения  того,  что  такая  потрясающая  атака  на  столицу  Коауилы  лишь  подчёркивает   необходимость  проведения  решительной  кампании.  Генерал  продемонстрировал  ещё  во  время  федералистского  восстания, что  необходимо  объединение  сил,   существующих  де-факто  и  мысленно  обозреваемых. Он  рассылал  письма  в  газеты  департаментов  и  отправлял  сотни    сопроводительных  записок  к  губернаторам,  предлагая  распространять  их  по  всем  городам,  поселениям  и  ранчо.  Эти  письма   содержали  формулировку    разумного обоснования  кампании, и, по  его  словам, «лос  барбарос» были  неразрывно  связаны  с  Мексикой   из-за  двух  самых  непреодолимых  проблем».  Первой  проблемой  являлось  объединение,  или,  верней,  следствие  его  отсутствия.  Ариста  утверждал: «К  постыдному  факту  существования рейдерства  требуется  привлечь   внимание  целой  республики,  а  бесконечная  последовательность  восстаний  или  гражданских  войн делает   невозможным  для  Мексики   успешное  противостояние  туземным  врагам.   Но   сейчас  всем  северным  мексиканцам  необходимо  объединиться,   отбросить  в  сторону  наши  пагубные  разногласия,  и  объединенные  двойным  обязательством  в  отношении   наших  надлежащих  интересов  и  любовью  к  родине,  мы  промаршируем  для  нанесения  поражения  нашему  общему  врагу,  который, опьяненный  кровью  наших  неудачливых  сородичей,  опустошает  нашу  сельскую  местность  и  заставляет  наших  нежных  и  безвинных  детей  стенать  в  неволе».  Объединение  являлось  необходимой  предпосылкой  в  организации  кампании,  но,  кроме  того,  Ариста  считал,  что  оно  могло  сделать  войну  против  «лос  барбарос»  прибыльной: «В  то  время  как  большинство  гражданских  конфликтов   завершились»,  - записал  Ариста  в  одной  из  своих  сопроводительных записок,  - «мы  не   перенацеливали  тех,  кто  сражался   для   исполнения  иных   замыслов.  Людям  не  хватает   предмета,  который  смог  бы  привести  в  смятение   рвение  и  любовь  к  войне, чего-то, что  помогло  бы  выковыванию   духа  патриотизма  и  укреплению  в  регионе   понимания  того,  что  гражданские  войны  несут  народам  бессилие  и  страдание».  Ариста  верил,  что  независимые  индейцы,  эти  «непримиримые  и  свирепые  враги,  являются   той  самой  связующей  нитью,  которая   смогла  бы  соединить  мексиканцев по  всей  границе». Во-вторых,  генерал  напрямую  увязывал  военные  действия  индейцев  с  Техасом:   «и  пока  индейские  налётчики  получают   безопасные  убежища  и  возможность  торговать  в  Техасе,  север   Мексики   никогда  не  познает  мир». Вместе  с  восстановлением  северных   пресидий  и   популяции населения, отвоевание  Техаса  являлось  необходимой  предпосылкой  для  восстановления  мирных  отношений  с  индейцами   равнин. «А  пока», - утверждал Ариста, - «непрерывные  индейские  набеги  по  всему  северу  осложняют   и  даже  мешают  сосредоточению  людей и  ресурсов, с  помощью  которых  необходимо  отвоёвывать  территорию (Техас).  Поэтому  кампания против  команчей,  даже  если  она  хотя  бы  на  время   приостановила  рейдерство,  приблизила  бы  тот  священный  день,  когда  мы  промаршируем   для  отвоевания   нашей  узурпированной  территории  и   воздадим  должное  нашей  национальной  гордости».  Кампания  Аристы  обещала   стать  выдающейся  - проводником  мести  против  ненавистных  дикарей,  гарантией  против  совершения  будущих  атаки  призывом  к  действию  для  мексиканцев  в  тот  отношении,  чтобы  они  отбрасывали  свои  пагубные  разногласия  и  сделали  первый  шаг  к  соскабливанию  грязного  пятна  техасского  позора   с  республиканского  чувства  собственного  достоинства.  Он  призывал: «Мир! Мир! Вечный  мир  между  мексиканцами! Война! Война!  Вечная  война  против  техасцев  и  варваров  команчей!  Кампания должна   отбросить  всякое  человеколюбие  из-за   того  произвола,  который  индейцы  направляют на   жителей  северной  Мексики. Вооружайтесь!  Вселите  ужас  в  варварскую  расу  команчей,  пустите  их   чёрную  кровь  в  реки  и  напитайте  этим  поля  Тамаулипаса,  Нового  Леона  и  Коауилы».
Это  был  мощный  призыв,  но,  всё  же,  не  достаточно  мощный.  Красочно  выраженные  амбиции  Аристы   наткнулись  на   те  же  препятствия,   что  завели  в  тупик  эффективную  индейскую  политику  начала  1830-х  годов:  нехватка  ресурсов; упрямое вычисление  города  Мехико,  что  «индиос  барбарос»  при  любых  обстоятельствах  менее  значимы, чем  мятежники;  и  нежелание  губернаторов  входить  в  подчинение  к  должностным  лицам  на  благо   защиты  пограничья.  Центральное  правительство  поначалу  пообещало  прислать   деньги  на  то,  чтобы  Ариста  смог  купить  тысячу  лошадей  в  Дуранго,  но  затем  решило  передать  финансы  армейским   подразделениям,   которые  сражались  против  мятежников  на  другом  конце  Мексики,  в  департаменте  Табаско.  Согласно  плану, кампания  против   команчей  должна  была   выступить  в  начале  марта.  Но  на  дворе   стояла  уже  середина  апреля,  когда  генерал  получил  свои  шестьсот  солдат  на  месте  сбора  в   заброшенном  пресидио  Лампасос.  По  своему  прибытию  он  обнаружил,  что  Тамаулипас  и  Новый  Леон  прислали  меньше  половины   людей  от  них  ожидаемых. Губернатор  Коауилы  выявил  всю  глубину  своего  неуважения  к  генералу  присылкой  всего  девятнадцати  человек  из  четырехсот  запрошенных.  Солдаты   трёх  департаментов  прибыли «измученные,  с  лошадьми,  находящимися  при  смерти  из-за  распространившейся  засухи,  которая  иссушила  все  водные  источники  вдоль  маршрута».
Разъярённый,  оскорблённый  и  абсолютно  уверенный  в  том,  что  при  таких  обстоятельствах  кампания  потерпит  неудачу,  генерал  спешно  созвал  комиссию  из   местных  знающих  людей,  включая   бывшего  мятежника  Канальеса  и  нескольких  мексиканцев,  долгое  время  проведших   в  плену  у  команчей.  Комиссия  трезво оценила, что  наступление  могло   стать  успешным  в  начале  марта,  а  в  середине  апреля  команчи  уже  переместились  на  север  в  поиске  бизона.  Маршрут  предполагал  создание  исключительных  трудностей  для  их  поиска,  и  в  любом  случае,  наступивший  в  регионе  засушливый  период  делал  и  вовсе  невозможным  достижение  цели,  тем  более,  принимая  во  внимание   качество   имеющихся   лошадей.  Кампания должна  быть  отложена. Пресса  по  всему  северо-востоку  перепечатывала  выводы  комиссии, и  генерал   оглашает  вымученное  заявление,  в  котором  приводит  доводы  в  защиту  самого  себя  и  правительства  от  встречных   обвинений: «Помимо  проблем  с  людьми,  лошадьми  и  засухой,  ещё  и  индейцы  проникают в  своей  манере,  без  помех, через  обширные необитаемые  места  и   труднопроходимые  горы, и  это  не  является  моей  ошибкой  и  правительства,  поскольку  правительство  присылает  всевозможные  ресурсы, несмотря  на  величайший   отвлекающий   фактор, и допускает,  тем  самым,  истощение  казны,  а  я должным  образом  пытаюсь   применить   силы,  находящиеся  под  моим  командованием,  чтобы  поддерживать  и  защищать  эти  департаменты,  насколько  это  возможно.  Мы  выполнили  свой  долг».  Впрочем,  Ариста  поклялся,  что  через  год  он  должен  всё  же совершить  марш   против  команчей.  Он  даже  прибегнул  к  посланию  техасского  президента  Мирабо  Ламара, предложившего   временное  перемирие,  так  как  мексиканские  силы  вознамерились  вступить  в  Техас для  достижения  пределов  Ла-Команчерии.
Несмотря  на  изложенные   в  нём  серьёзные    доводы,  это   вышеуказанное  письмо  являлось  излишним  унижением  с  его  стороны.  Генералу  на  севере  всегда  не  доставало  доверия,  и  в  любом  случае,  предсказуемая  непредсказуемость  города  Мехико  вскоре   пересмотрела  приоритеты.  Правительство  Бустаманте  в  последний  момент   наложило  вето  на  насущные  финансы,  предназначенные  для  кампании  Аристы, ну  и  с другой  стороны,  его  одобрительные  высказывания   в  отношении  использования  национальной  армии  против  «лос  барбарос»,  а  не  для  техасской  войны,  выглядели,  по  крайней  мере, пустословием.  Это  бесполезное,  в  конце  концов,  но  существенное  изменение  в  отношении,  являлось  следствием   впечатляющей,  получившей  широкую  огласку,  волны  индейского  рейдерства,  которая  нахлынула  вскоре после  Большого  Мира   на  Арканзасе,  и  это,  совместно  с  окончанием  федералистского  восстания,  прорубило  окно  для  благоприятного  случая,  который  Ариста поспешил   использовать  в  своих  интересах  в  канун  весны.  Это  окно  захлопнулось  в  августе,  когда  трио  могущественных  генералов выступило  против  администрации  Бустаманте,  обвиняя  окружение  президента,  в  том  числе  и  за  неудачу  в предприятии  чего-либо  в  отношении  Техаса, а  также  в  жульничестве  нового налогообложения.  Последнее,  возможно,  предназначалось  для  авторов  порицаемого  налогообложения, принятого  для  поддержки  пограничной  обороны,  и  было  одним  из  трёх  предъявленных   открыто  обвинений  правительству  Бустаманте,  при  этом «совершенно  упуская  из  виду»  обессиленных  северян  и  горстку  солдат,  старавшуюся   изо  всех  сил  противостоять  налётчикам.  Этот  переворот  имел  также  своих   приверженцев  на  севере.  Видные  личности  в  Новом   Леоне  вошли  в  него,  и   помимо  прочего  обвинили  Бустаманте «за   попустительство  в   пограничье   кровавым  и  варварским  ограблениям  дикарей».  Несмотря  на  некоторое  противодействие  со  стороны  троих  конспираторов,  неугомонный  Санта  Анна  вновь  победил.  Его  репутация  была  уничтожена  в  Техасе,  но  этот  главный  оппортунист  удачно  воскресил  её,  возглавив  мексиканские  силы  против  французского  вторжения  в  Веракрусе  в  1838  году,  героически  потеряв  во  время  этого  процесса  ногу.  Кальдерон  де  ла  Барка  нанесла  ему  визит  в  конце  1839 года, и   перед  отъездом    обозвала  его   апатичным  и  меланхоличным   мужчиной.  Она  ничего  не  знала  о  его  прошлом,  и считала,  что  «он  устал  в  борьбе  за  мир,  и  что  он  достоин  признания  за  свои  труды,  которые   направлены  лишь  во  благо  других. Пока  же,  он   остаётся  в  бездействии, - здесь, в  атмосфере  философского  подхода  к  жизни,  возможно,  один  из  самых  отчаянных  головорезов   из  мира  честолюбивых,  властных,  жадных  до  денег и  беспринципно  корыстных   мужчин,  греющий  руки  в  своём  уютном  уголке  за  счёт  республики,  и  выжидающий  в  заслуживающим  внимания  уединении  лишь   удобного  момента  для включения   себя в  новую  революцию».
Как  только  этот  момент   наступил,  Санта  Анна  решительно выдвинулся,  чтобы   обозначить  свою  корысть.  Он  временно  получил  единовластие,  пока   не  будет  созван  новый  конгресс  и  не будет  принята  новая  конституция.  Наконец,  в  1843  году,  распустив  вдруг  проявивший  независимость  конгресс,  который  разработал неприемлемую  либеральную  конституцию,  он  становится  президентом  с  полномочиями близкими  к  диктаторским,  согласно  новой  конституции, которая  централизовала  власть  как  никогда  прежде.  Статую  великого  лидера  пронесли  приподнятой   по  центральной  площади,  с  одной  рукой,  указующей  на  север,  но  при  этом,  конечно,  этот  жест  не  имел  отношения  к  навахо,  апачам   или  команчам.  Президент  поклялся,  что  он  отобъёт  Техас,  и  направляет  Аристу   в  северную  армию, чтобы  тот  перенацелил  её   мощь  на  этот  проект.  Многие  на  севере  всё    ещё  мечтали  о  наступательной  кампании,  однако  национальные  должностные  лица  прекратили  все  обсуждения  насчёт  уничтожения  команчей  там,  где  они  живут. 
Когда  северные  мексиканцы  начали  восстание  против  центрального  правительства,  они  тут  же  поняли,  что  подвергаются  теперь  серьёзным  опасностям.  Они  банальным  образом  отважились  вызвать  гнев  центрального  правительства,  которое  своим  бесчеловечным  подавлением   федерализма  в  Сакатекасе  и  своими  жестокими  бойнями  в  Техасе  определило   степень  опасности  подобных  прецедентов.  Вдобавок,  население  северной  Мексики  было  глубоко  втянуто  в    военное  противостояние  с  независимыми  индейцами.  Они  должны  были    размышлять  над  тем,  имеет  ли  смысл   на  короткое  или  не  очень  время  отвлекать  людей  и  ресурсы  из  этого  отчаянного  противостояния  лишь  для  того, чтобы   не  отказывать  себе  в  надежде  на  победу  в  гражданской  войне  и   увеличить,  в  конце  концов,  оборонный  потенциал пограничья.
Несомненно,  это  была  главная  причина  того,  что  окровавленный  Чиуауа,  где  пересекались  апачские  и  команчские  кампании,  совершающие  ни  с  чем  не  сравнимые  уничтожения,  являлся  единственным  департаментом  на  отдалённом  севере,  где  не  произошло  сколько-нибудь  значительного  восстания  в  конце  1830-х  годов.
Очень  много  людей  сделало   выбор   в  пользу   центрального  правительства,  выражая,  тем  самым,  свою   глубокую  озабоченность  мятежом,  и,  в   конце  концов,  указывая  на  свой  оптимизм  в  отношении   их  места  в  пределах   большой  мексиканской  национальной  общности.  Лишь  несколько  мятежников  говорили  о  выходе,  о  создании  новой  республики  или  присоединении  к  Соединенным  Штатам,  но  подобные  разговоры  имели  свои  допустимые  пределы. Подавляющее  большинство   федералистов  с  севера  стремилось  к  утверждению  иной  точки  зрения  в  отношении  того,  почему  они  хотят   быть  мексиканцами,  которая  заключалась  не  только  в  сохранении  республики, но  и  в  перестроении  системы,  отвечавшей   за  улучшения  пограничной  защиты  их  семей  от  индейского  врага.  В  итоге  они  потерпели  неудачу,  и очень   многое  потеряли.  Кроме  привнесения  помрачений  рассудка  и   высоких  издержек  в  эти  годы,  восстания  лишили  север  сотен  мужчин  подобных  Антонио  Сапате  и  Альбино  Пересу,  являвшихся   лидерами  в  борьбе  против  независимых  индейцев.  Если  быть  более  откровенным,  то   восстания   еще   больше  сократили  население северных  обществ, сделали   их  более   незащищёнными  и  слабыми,  более  бедными  и  разделёнными  новой  враждебностью,  и  по-прежнему  умоляющими  растерянное  центральное  правительство  избавить  их  от  «лос  барбарос».
Казалось,  за  мгновение  как  будто  бы  что-то  поменялось  во  взглядах  центрального правительства  в  начале  1841  года, какие-то  позитивные  выводы  были  сделаны  из  многочисленных  сражений  и  убытков,  да  такие  выводы, что  индейская  война  наконец-то  становится   Мексиканской  войной.  Но,  как бы  то   ни  было,  Ариста  потерпел  неудачу  в  исполнении  своего  обещания  предоставления  защиты,  Санта  Анна  и  его  одержимость  Техасом  возобновили  президенство,  как  никогда  ранее   трясущееся  над  властью  и  ресурсами, а  рейды  становились  ещё  более  дерзкими  и   масштабными,  как  никогда  прежде.
В  начале  1840-х  годов  северяне  продолжали  выговаривать  городу  Мехико  о  выполнении  национальных  обязательств, требовали  присылки  оружия,  денег  и  начала  преобразований.  Но,   главным  образом,  они  фокусировались  на   защите   своих  жизней  и  своих  интересов.  С  нехваткой  серьёзной  поддержки  из  города  Мехико, а  теперь  ещё  и  без  реальной  надежды  на  принуждение   к  преобразованиям  через  восстание,  северное  общество  почти  на  каждом  своём  уровне   становилось  очень   раздробленным.  Северяне   пока  ещё  говорили  об  объединении,  но  всё  больше  и  больше   им  приходилось  принимать  решения  и  действовать   в  обособленности  от  других, а  независимые  индейцы  продолжали  навязывать   иные  системы  ценностей  другим  людям,  пока  в  середине  десятилетия  не  прибыл  другой  противник  с  севера,  и  национальные  власти  слишком  поздно  поняли,  что  северяне  с  самого  начала   войны   «лос  барбарос»  против  Мексики понимали,  что  в  действительности  она  является  Мексиканской  войной,  неважно,  признает   Мексика  это  или нет.
В   ВЫСШЕЙ  СТЕПЕНИ  НАЦИОНАЛЬНАЯ  ВОЙНА?
 ПРОЛИВНОЙ  ДОЖДЬ: ЗАТРАТЫ. 
К  тому  моменту,  когда  Санта  Анна  «оркестровал»  своему  воскрешению,  Война  Тысячи  Пустынь   бушевала  уже  в  течение  более чем  десятилетия,  напрямую  или  косвенно  касаясь  почти  всех   на  севере  Мексики - мексиканцев  и  независимых  индейцев  - в  одинаковой  степени. Представьте  ливень  над  поверхностью   маленького  озера.  Непосредственные  результаты  индивидуальных  действий  насилия  сгенерировали   вторичные   намерения,  которые  уже  выплеснули  наружу  последствия,   которые  накладывались  на  восстановление  первоначальной  формы,  которая, в  свою  очередь, распространяла   новые  по