Красная чума. Религия организованной ненависти

Для определения всей чудовищности изобретенной кровавым палачом русского народа Лениным-Бланком (Срулем) страшной машины истребления, следует лишь краешком глаза заглянуть в мемуарный труд человека, каким-то чудом все же избежавшего смерти в опутавшей Россию сетью лагерей тюрьме народов:
«В 1936 году в Софии вышла книга Ивана Солоневича “Россия в концлагере”. Солоневич, выживший в советском концлагере в Карелии, сумел бежать. Он рассказал миру о том, что происходит в Стране Советов. Одна из глав этой книги (“Общероссийская платформа”) содержит описание беседы Солоневича и Чекалина — чекиста, занимавшегося отправкой заключенных в систему лагерей Байкало-Амурской Магистрали (БАМ)» [92] (с. 137):
«…Вернулся Чекалин. В руках у него три огромные печеные репы и тарелка с кислой капустой
— Хлеба нет, сказал он и как-то покорежился. — Но и репа неплохо» [92] (с. 142).
Но коньяк, без чего чекистам, у которых руки по локоть в крови, уж никак нельзя, имелся в изобилии. Потому беседа протекала достаточно раскрепощенно. Понятно, Иван Солоневич задает ему вполне законный вопрос:
«— Мировая революция лопнула явственно. Куда же мы летим?
— К строительству социализма в одной стране, — сказал Чекалин, и в голосе его особенной убедительности не было.
— Так… А вы не находите, что все это ближе стоит к какой-нибудь свирепой азиатской деспотии, чем к самому завалящему социализму… И сколько народу придется еще истребить, чтобы построить этот социализм так, как он строится теперь, — то есть пулеметами… И не останется ли в конце концов на всей Русской земле два настоящих социалиста — безо всяких уклонов — Сталин и Каганович?..
— Это, извините, жульническая постановка вопроса. Конечно, без жертв не обойтись. Вы говорите — пулеметами? Что ж, хлеб тоже штыками выколачивали… Не нужно слишком уж высоко ценить человеческую жизнь… Командир, который в бою будет заботиться не о победе, а о том, как бы избежать потерь, — такой командир ни черта не стоит… Вы говорите — зверства революции… Пустое слово. Зверства тогда остаются зверствами, когда их недостаточно. Когда они достигают цели — они становятся святой жертвой. Армия, которая пошла в бой, потеряла десять процентов своего состава и не достигла цели — она эти десять процентов потеряла зря. Если она потеряла девяносто процентов и выиграла бой, — ее потери исторически оправданы. То же и с нами. Мы думаем не о потерях, а о победе. Нам — отступать нельзя… Ни перед какими потерями… Если мы только на вершок не дотянем до социализма, тогда все это будет зверством и только. Тогда идея социализма будет дискредитирована навсегда. Нам остановки — не дано!.. Еще десять миллионов! Еще двадцать миллионов! Все равно!.. Назад дороги нет! Нужно идти дальше…» [92] (с. 142).
По трупам. Вот как это озвучивает Есенин:

И мы пошли под визг метели,
Куда глаза его глядели:
Пошли туда, где видел он
Освобожденье всех племен [29] (с. 304).

Вот как подытоживает эту коммунистическую политику выжженной земли Иван Солоневич:
«Он, конечно, будет переть. Он будет переть дальше, разрушая всякую жизнь вокруг себя, принося и других, и себя самого в жертву религии организованной ненависти» [92] (с. 151).
Однако ж и высокопоставленный чекист все ж осознает всю грандиозность производящихся ими убийств:
«— А вот когда выкорчуем окончательно — так вопрос: что останется. Может, и в самом деле ничего не останется… Пустая земля. И Кагановича, может, не останется: в уклон попадет… А вот жизнь была — и пропала. Как псу под хвост. Крышка… Попали мы с вами, товарищ, в переделку. Что называется, влипли… Если бы эдак родиться лет через сто и посмотреть, что из этого всего вышло… А если ничего не выйдет? Прямо в петлю…» [92] (с. 152).
Жизнь показала, что БАМ, на стройку которого практически на смерть набирал «лагерную пыль» чекист Чекатилин, так по-нормальному до конца и не отстроили. Даже при наличии самой современной техники — при Брежневе. Прекрасно же и до сих пор функционирует та трасса, которую проложили еще при Царе. Так что в петлю могут определить свою шею и все нынешние последователи Чекатилиных — такова судьба людей: жертв марксистской парадигмы. И очень не зря принимаются в масонство, постоянно устраивающее эти кровавые красные революции, именно с петлей на шее — это конечная участь тех, кто вступил в этот марксистско-ленинский клуб самоубийц.
Но не только к началу 30-х у большевиков-ленинцев оставалась лишь одна «надежда» выхода из тупика — петля. Это стало ощутимо и еще много раньше. Вот дневник одного из партийных работников послереволюционной эпохи:
«1922 год. 15 января
В последнее время самая популярная тема среди коммунистов — самоубийства. Стреляются, отравляются коммунисты на каждом шагу. Общественная деятельность — только средство забытья, заглушить свой внутренний голос. И вот теперь приходят к самым печальным заключениям. Личная жизнь разбита. Одиночество. Семьи нет. Нервы расшатаны. Здоровье подорвано. Материальное положение не обезпечено. И тогда многие из коммунистов, видя, как они остались в дураках, разочарованные, лишают себя жизни… Тает правоверная коммунистическая рать, всякий скрывает свои истинные намерения фиговым листом фраз. А на самом деле каждый хочет устроиться…
18 января
 Читал первую лекцию после каникул в ВЧК. На мой вопрос: кто выиграл в революции, получались самые разнообразные ответы. Общий вывод — никто. И это в школе ответственных работников ЧК!.. Утром мы больше часа беседовали о самоубийствах. Решили, что самый лучший способ — хлороформ. Поставить склянку, чтобы хлороформ капал на лицо, лечь и покрыть лицо марлей и ватой. Смерть безболезненная, верная» [94] (с. 483–484).
То есть выхода из тупика никто и не рассматривает: у вчерашних убийц выхода нет. Но лишь выбирается способ наиболее безболезненного ухода, как им кажется, в небытие.
«6 февраля
На душе паскудно. Думаю об иллюзиях, которые люди создают себе. Все в будущем, в будущем, а будущего-то и нет, ибо оно копия настоящего! Помню, в восемнадцатом году беседовал с товарищем о большевизме. Я ему сказал, что нельзя сразу перейти к социализму. Он мне ответил, что я прав, но тогда надо ждать тысячелетия и жить не из-за чего. Словом, надо себя “надуть”! — И все мы себя “надуваем”! Сознательно надуваем! Рисуем себе будущее как веселый праздник, заранее зная, что все это чушь и ерунда.
7 февраля
Марксизм превратился в религию. А стадо баранов глазеют и покорно слушают. Конец близок. После русской революции марксизму как миросозерцанию класса наступил конец. Такие опыты даром не проходят. Нельзя безнаказанно превратить мир в казарму…
15 февраля
Я поймал вора. Мальчишка, сирота. При допросе заплакал и меня назвал барином. Это на меня подействовало, как ушат холодной воды. Вот тебе и охрана матерей и детей! Гибнут дети тысячами, и мы о них начинаем заботиться только тогда, когда они нас обкрадывают. Идет война между сытыми взрослыми и голодными детьми. Голодные девочки продаются и заражают сифилисом, а мальчики лазят по карманам…
18 февраля
Вечером был в театре с дамой. Со мной случилась беда. — Мои штаны порвались. А в верхнем пальто вход в театральную залу запрещен. Я сидел как пригвожденный. Неудача…
Новых идей в последние дни у меня не было, если не считать наблюдения над антисемитизмом. Он распространен во всех слоях общества. Да, разливается антисемитизм по России широким потоком. Растет ненависть к евреям во всех слоях и классах. Забудется коммунизм. Многие ярые коммунисты станут спекулянтами. Но долго будет жить в сердцах русских вражда к евреям, которых русские считают виновными в коммунистической разрухе и “нэповской” спекуляции. Кутежи спекулянтов и чекистские расстрелы долго будет поминать русский люд, и винить он будет во многом, если не во всем, евреев. Такие преступления не скоро прощаются. “Несчастным евреям” придется платить и за своих комиссаров, и за своих спекулянтов.
21 февраля
У нас пыталась покончить самоубийством молодая красивая жена механика — одна из столь редких теперь, в наше время огрубевших женщин в сапогах, в эпоху гермафродиток и полуженщин. Кажется, ей просто надоела эта жизнь — грязная, серая, нудная, в коммунистической казарме, с вонючими коридорами, с этим коммунизмом и его красными профессорами, с его жизнью нараспашку, на виду у всех» [94] (с. 485–486).
Тяжело жилось «победителям»:
«9 марта
Застрелился Исаак Менделевич Месежников. Он лежал на полу в луже крови и мозга. Комнату вымыли. Монашки крестились и плакали. Видел, как вынесли ведро с кровью и мозгом Исаака Месежникова. Вылили в уборную.
14 марта
Не до праздников сейчас в России. Сомнения охватили все круги общества. То, что несколько месяцев тому назад казалось величайшей ересью, теперь можно слышать от самых правоверных коммунистов...
17 июля
Страна требует мира, покоя, производительного труда. Дадим мы это стране — тогда наше положение самое прочное в мире. Горе нам, если мы не угадаем духа времени, если захотим еще кормить страну казнями…» [449] (листы 16–52. Подлинник) [94] (с. 487).

Что собой представляют репрессии 37–38 гг.?
«…мы располагаем не столь давно рассекреченными цифрами, точно зафиксировавшими количество смертных приговоров, вынесенных в 1937–1938 годах: их было 681 692…» [90] (с. 109).
Цифра уничтоженных большевиками людей пусть и немалая, но здесь следует все же учесть большой процент репрессированных среди революционеров-ленинцев, приговаривавших в тот момент к расстрелам друг друга. Потому число в этот момент безвинно казненных резко сокращается. И эта слишком невеликая численность жертв революционного террора просто меркнет с тем количеством мирного населения России, которое эти теперь истребляемые ленинцы подвергли жесточайшей смерти в момент исполнения ими своих палаческих функций.
«…соотношение процентной доли умерших в  1933 году (7,1% населения) и в 1937-м — (всего 2,1%): здесь очевидны миллионы погибших (в 1933-м)…» [90] (с. 109).
Но и еще более велика разница в сравнении с годами правления Лениным:
«…жертвы 1918–1922 годов (примерно 12% населения) и 1937–1938 годов (0,4% населения, то есть в 30 раз меньше!)  поистине несопоставимы» [90] (с. 110).
Так что Сталин карал тогда, в своей основе, всего лишь настоящих врагов русского народа. Карал убийц. Потому именно эти лишь годы всегда и вспоминаются не ушедшими никуда от государственной власти потомками революционеров, сгинувших тогда на собственной гильотине.
И вот как они клеветали друг на друга:
«Когда 25 августа 1936 года были казнены Зиновьев и Каменев, Бухарин написал об этих людях, с которыми была теснейшим образом связана вся его жизнь: “Что расстреляли собак — страшно рад” [450] (с. 71)…
И это не “личная” черта, а типовой признак всех вождей Революции…»  [90] (с. 123).
Потому Сталину слишком трудиться по расправе с врагами русского народа не пришлось — они весьма благополучно посдавали друг друга и даже поспешили побыстрей перестрелять. Чем и завершилась эта полумиллионная чистка в верхах.

Но это самоизничтожение гидры революции предвидел еще Троцкий. 18 февраля 1935 года он записал в свой дневник. Победа:
«…Сталина была предопределена. Тот результат, который зеваки и глупцы приписывают личной силе Сталина, по крайней мере его необыкновенной хитрости, был заложен глубоко в динамику исторических сил. Сталин явился лишь полубезсознательным выражением второй главы революции, ее похмелья»  [191] (с. 91).

А похмелье, что выясняется, было тяжелым. Однако ж оно, если бы большевики выполнили все, что ими задумывалось, могло и вообще не наступить. Но тело России, как задумывалось ими, с этой гулянки должно было быть отнесено прямо в морг. И вот как обстояло дело с попыткой захвативших власть в стране врагов перекроить русского человека на свой лад:
«План большевиков был поистине гениален: в стране, ввергнутой в разруху, уничтожаемой искусственно вызванным голодом, в расстрелянной России, миллионы детей оказались лишены дома, родителей — ликвидированных, репрессированных, раскулаченных, убитых революцией. Миллионы оборванных безпризорных детей, чья жизнь ничего не стоила, являли собой будущее обращенной в социализм России. Сказать, что эти дети были никому не нужны, — значит не сказать ничего. Уничтожение этой России — русских детей было одним из этапов строительства Социализма или, иными словами, безжалостной ликвидации России прежней, России — наследницы Великой Святой Руси.
Социализм не возможен до тех пор, пока людей связывают нерасторжимые узы любви, — прежде всего в семье. Человека невозможно превратить в животное, а человечество — в стадо до тех пор, пока он, взлелеянный материнской любовью, чтит отца, пока он готов жертвовать жизнью ради своих детей» [94] (с. 528–529).
Вот что на эту тему отписывал Лейбо Бронштейн:
«Революция сделала героическую попытку разрушить так называемый “семейный очаг”, то есть архаическое, затхлое и косное учреждение. Место семьи должна занять законченная система общественного ухода и обслуживания… Доколе эта задача не решена, 40 миллионов советских семей остаются гнездами средневековья» [94] (с. 529).
Метод подготовки нового поколения советских людей, по Троцкому, сформулировавшему ленинскую политику построения нового общества, заключался в следующем:
«Сосредоточить воспитание новых поколений в руках государства, как можно больше отделить детей от семьи! Школа и комсомол — потрясение родительского авторитета в самых ее основах! Штурм небес! Штурм семьи!» [194] (с. 128).
Самих же родителей планировалось втоптать в лагерную пыль. Что и осуществлялось крупномасштабно. Вот что сообщает Г.М. Юдович, представительница победившего еврейства, в 1921 году оказавшаяся по ту сторону решетки.
Вологда:
«Подошла я к двери предназначенной мне общей женской камеры и ахнула. Нет слов, чтобы передать этот невероятный ужас: в почти полной темноте, среди отвратительной клейкой грязи копошились 35–40 каких-то полуживых существ. Даже стены камеры были загажены калом и другой грязью…
Днем — новый ужас: питание. Кормят исключительно полусгнившей таранью. Крупы не выдают — берут себе. Благодаря тому, что Вологодская тюрьма является “центральной” и через нее безпрерывной волной идут пересылаемые во все концы, — толчея происходит невероятная, и кухней никто толком не занимается. Посуда не моется. Готовится все пополам с грязью. В котлах, где варится жидкая грязная бурда, именуемая “супом”, черви кишат в ужасающем количестве…» [106] (с. 164).
Вятка:
«Я потребовала, было, умыться; но мне предложили, прежде всего, зайти в камеру, “а там видно будет”…
В большой женской камере 40 человек… “…Ни матрацев, ни подушек, ничего. На койках и просто на полу лежат оборванные, — некоторые почти голые, — полутрупы…
Пол цементный. Почти никогда не моется…
Не припомню другой такой кошмарной ночи, как проведенная в Вятской тюрьме. Насекомых мириады. Заключенные женщины мечутся, стонут, просят пить… У большинства высокая температура.
К утру 17 человек оказываются заболевшими тифом. Подымаем вопрос о переводе их в больницу — ничего не можем добиться…
В 8 час. вечера принесли «суп». Ничего подобного я еще не видела: суп сварен из грязных лошадиных голов: в темной вонючей жидкости плавают куски лошадиной кожи, волосы, какая-то слизь, тряпки… Картошка в супе не чищенная.
Люди с звериной жадностью набрасываются на это ужасное хлебово, глотают наперебой, дерутся из-за картофельной шелухи…
Через несколько минут многих рвет.
Так заканчивается день, и снова наступает кошмарная ночь…”» [106] (с. 164–165).
Но почему только еврейка смогла описать все ужасы советских тюрем? Почему же русские об этом не пишут?
А все просто: всех, кого Юдович видела еще живыми, лишь спустя малое после этого время, в живых уже больше не было. Русские, если не совершали побег, как Солоневич, из большевицких тюрем обратно уже не возвращались…
Вот еще свидетельство:
«Я думаю, что человеку, недостаточно знакомому с условиями политического быта России наших дней, трудно даже себе вообразить большевицкую тюрьму с заключенными младенцами 3 лет до старцев 97 лет…
Тюрьма в теперешней России действительно один сплошной ужас… Сколько родителей и до сих пор не знают: погибли ли их дети или нет. И живут надеждой открыть дорогое существо в каком-нибудь заброшенном концентрационном лагере севера. Родственники лишены даже последнего утешения — похоронить труп любимого человека» [106] (с. 167).
А вот что сообщается о страшном лагере смерти, устроенном большевиками на Соловках:
«Главное ее отличие от дореволюционной каторги состоит в том, что вся администрация, надзор, конвойная команда и т.д. — все начальство от высшего до низшего (кроме начальника Управления) состоит из уголовных, отбывающих наказание в этом лагере. Все это, конечно, самые отборные элементы: главным образом чекисты, приговоренные за воровство, вымогательство, истязания и прочие проступки. Там, вдали от всякого общественного и юридического контроля, в полную власть этих испытанных работников отдано безправное и безгласное население “красной” каторги… Эти ходят босые, раздетые и голодные, работают минимум 14 часов в сутки и за всякие провинности наказываются по усмотрению изобретательного начальства: палками, хлыстами, простыми карцерами и “каменными мешками”, голодом, выставлением в голом виде на комаров…» [106] (с. 171).
«Положение женщин — поистине отчаянное. Они еще более безправны, чем мужчины, и почти все, независимо от своего происхождения, воспитания, привычек, вынуждены быстро опускаться. Они — целиком во власти администрации, которая взымает дань “натурой”… Женщины отдаются за пайки хлеба. В связи с этим страшное распространение венерических болезней…
Одним словом — самый настоящий рабовладельческий лагерь с полным безправием заключенных, с самыми ужасными картинами быта, с голодом, с побоями, истязаниями, надругательствами…» [106] (с. 173).   
Но для чего большевикам необходимо было до такой степени унизить человека? Почему так требовалось растоптать его как личность, смешав с грязью?
Этот метод уничтожения в человеке личности, судя по всему, лежит в основе их программы низведения своих жертв на животный уровень. Это идет в унисон с пестуемой ими теорией Дарвина, приравнивающей эту личность к животному. То есть в среде завоеванного кагалом общества внедряется в жизнь теория, по которой человек считается обыкновенной скотиной, только лишь вместо мычания еще и умеющей немного говорить.
Именно для подобных целей всегда и служили никому не понятные овощные базы и субботники, походы на уборку картошки и расчистка от снега путей.
Ведь здесь, казалось бы, нет ничего проще: найми для этого вида неквалифицированной трудовой деятельности людей и заплати им за тяжелый физический труд хорошие деньги. Тогда эта работа будет сработана быстро и качественно, мало того, — даже в удовольствие.
Но для чего требуется загонять сюда исключительно таких людей, которые к таким видам работ не готовы, которые не имеют для нее необходимого навыка, а иногда и элементарной спецодежды, да и вообще не любят подобного вида трудовой деятельности?
 В этом экспериментальном строе требуется приравнять человека к безропотному скоту. То есть приставить к нему рога и потребовать вместо человеческих слов произносить козлогласование: бе-е-е.
И это касается вообще всех членов строящегося общества без исключения. А потому, периодически, без каких-либо видимых причин кидали в лагеря практически любого его члена и превращали в лагерную пыль: эти издевательства были запрограммированы и должны были постигнуть рано или поздно вообще всех.
Для чего такое общество было изобретено?
Это стало понятно лишь теперь. Ведь геноцид построен по законам самоуничтожения. Эти законы и должны были постигнуть в первую очередь тот самый народ, который для построения мирового государства рабов является крайне нежелательным и опасным. Потому именно на нем столь крупномасштабно и был произведен этот жуткий эксперимент.
Но несмотря на все ужасы 20-х и 30-х годов социалистического строительства, то есть планомерного уничтожения в русском человеке всего человеческого через втаптывание его в грязь, лагерную пыль и страшный голод, бездушного монстра из него соорудить так и не удалось. Вот что сообщает в 1936 г. о провалившейся попытке комиссаров Григорий Федотов:
«Россия, несомненно, возрождается материально, технически, культурно… Одно время можно было бояться, что сознательное разрушение семьи и идеала целомудрия со стороны коммунистической партии загубит детей. Мы слышали об ужасающих фактах разврата в школе, и литература отразила юный порок. С этим, по-видимому, теперь покончено… Школы подтянулись и дисциплинировались. Нет, с этой стороны русскому народу не грозит гибель… строится, правда, очень элементарное, но уже нравственное воспитание. Порядок, аккуратность, выполнение долга, уважение к старшим, мораль обязанностей, а не прав — таково содержание нового послереволюционного нравственного кодекса. Нового в нем мало. Зато много того, что еще недавно клеймилось как буржуазное» [195] (с. 108–110).
И вот как объясняется столь казалось бы странный этот поворот в государственном строительстве, произведенный в середине 30-х Сталиным:
«…это был… ход самой истории, а не реализация некой личной программы Сталина… И, как явствует из многих фактов, его поддержка этого объективного хода истории диктовалась прежде всего и более всего нарастанием угрозы глобальной войны, которая непосредственно стала в повестку дня после прихода к власти  германских нацистов в 1933 году» [90] (с. 243).
Правильнее все-таки — социалистов — Гитлер строил пусть и национальный, но  Социализм.
Вот что по этому поводу сообщает Григорий Федотов, находясь в это время заграницей (1936 год):
«Еще очень трудно оценить отсюда силу и живучесть нового русского патриотизма… Сталин сам, в годы колхозного закрепощения, безумно подорвал крестьянский патриотизм, в котором он теперь столь нуждается… Мы с тревогой и болью следим отсюда за перебоями русского надорванного сердца. Выдержит ли?» [195] (с. 124).
Но русский человек и не такое выдерживал. Потому и руководство страны с лихвой тогда же и воспользовалось этой его национальной практически безсмертностью:
«…осознав, что назревающая война будет, по существу, войной не фашизма против большевизма, но Германии против России, Сталин, естественно, стал думать о необходимости “мобилизации” именно России, а не большевизма. По-видимому, именно в этом и заключалась главная причина сталинской поддержки той “реставрации”, которая так или иначе, но закономерно совершалась в 1930-х годах в самом бытии страны…» [90] (с. 246–247).
Интернационалистов же перековать в русских патриотов было практически невозможно. Потому Сталин и приступил к планомерному их истреблению:
«…это вовсе не было проявлением сталинского “антисемитизма”, а прямой государственной необходимостью — нельзя вести большое строительство руками профессиональных разрушителей» [114] (с. 49).
И вот как эти волки пожирали друг друга:
«В ноябре 1935 г. сотрудникам НКВД были присвоены персональные… “генеральские” звания… Именно эти люди начали и проводили большую чистку… к 1941 г. из этих 37 человек в живых через несколько лет останутся только два» [114] (с. 81–82).
«Злодеи пожрали самих себя. Поделом вору мука. Семь десятилетий назад русский народ хорошо знал только… кровавого главу НКВД Ягоду… Почти все остальные имена, а порой клички — мрак и туман. Они палачествовали над миллионами людей тайно, а потом также тайно удавили их самих в ими же возведенных застенках» [114] (с. 82–83).
«Весьма выразительны с этой точки зрения воспоминания Л.Я. Шатуновой — приемной дочери П.А. Красикова — прокурора Верховного суда СССР в 1924–1932 годах и заместителя председателя того же верховного суда в 1933–1938 годах… Шатунова в 1930-х годах находилась, как говорится, в гуще событий… Она написала, в частности, о гибнувших в 1937-м большевиках (в том числе и близких ей лично): “…я не нахожу в своей душе ни жалости, ни сочувствия к ним. Конечно, ни в каких преступлениях против партии и государства, в которых их обвиняли, они никогда не совершали… Но была за ними другая, более страшная вина — они не только создали это государство, но и безоговорочно поддерживали его чудовищный аппарат безсудных расправ, угнетения, террора, пока этот аппарат не был направлен против них”  [451] (с. 419)» [90] (с. 276).
Так что вчерашние убийцы, а сегодняшние приговоренные к смерти узники Лубянки, были обречены на поголовное уничтожение вовсе не Сталиным, но именно временем, подведшим черту под существование целой эпохи — эпохи чудовищного разрушения России. Но теперь требовалось срочное ее восстановление. Потому от ленинцев-большевиков было необходимо поскорее избавиться.
Эту необходимость, что самое удивительное, они тогда и сами осознавали:
«Как определил впоследствии… Б.И. Николаевский, в сочиненном им “письме” представлены “общие настроения, присущие «старым большевикам», на которых надвигалась новая эпоха, где они погибли…” [452] (с. 60). Мы, эти большевики, говорится в “письме”, видели, что с начала 1935 года “реформы следовали одна за другой, и все они были в одну точку: замирение с безпартийной интеллигенцией, расширение базы власти путем привлечения к активному участию в советской общественной жизни всех тех, кто на практике, своей работой в той или иной области положительного советского строительства показал свои таланты” и т. д. Между тем “мы («старые большевики» — В.К.) являемся все нежелательным элементом в современных условиях… заступиться за нас никто не заступится. Зато на советского обывателя сыпятся всевозможные льготы и послабления” (там же с. 136, 141).
Утверждение о “нежелательности” этих самых большевиков имеет в “письме” двойственный характер: с одной стороны, признается определенная обоснованность этого “приговора”, с другой же — вроде бы он вынесен (и несправедливо) лично Сталиным, по мнению которого неприемлемы “самые основы психологии старых большевиков. Выросшие в условиях революционной борьбы, мы все воспитали в себе психологию оппозиционеров… мы все — не строители, а критики, разрушители. В прошлом это было хорошо, теперь, когда мы должны заниматься положительным строительством, это безнадежно плохо. С таким человеческим материалом… ничего прочного построить нельзя, а нам теперь особенно важно думать о прочности постройки советского общества, так как мы идем навстречу большим потрясениям, связанным с неминуемо нам предстоящей войной” (там же с. 137, 138).
…А дальше в “письме” идет речь о “выводе” Сталина: “…если старые большевики, та группа, которая сегодня является правящим слоем в стране, не пригодны для выполнения этой функции в новых условиях, то надо как можно скорее снять их с постов, создать новый правящий слой… с новой психологией, устремленной на положительное строительство” (там же с. 138)» [90] (с. 262–263).
«…террор 1937 года — это порождение не козней каких-либо “злодеев”, а всей атмосферы фанатической безпощадности, создавшейся в условиях революционного катаклизма. Это вполне ясно из изданных в 1983 году за рубежом воспоминаний идеологической, затем литературной деятельницы, далее “диссидентки” и, наконец, эмигрантки Р.Д. Орловой (урожденной Либерзон; 1918–1984)… Р.Д. Орлова определила суть 1937 года так: “свои убивали своих” [453] (с. 34). То же самое не раз повторял в широко известных мемуарах И.Г. Эренбург. И эта “формулировка” вполне верна» [90] (с. 281).
«…сроки Мировой Революции все время отодвигались. Сталин делал это, потому что прекрасно понимал: России, превращенная в СССР, уготована роль — послужить лишь “хворостом” для разжигания “мирового пожара”. В преждевременной попытке раздувания “мирового пожара” рухнул бы режим коммунистов на завоеванной революционерами 1/6 части суши; пламя этого пожара поглотило бы и тех, кто по социалистическим принципам осуществлял управление Страной Советов. Сталин прекрасно понимал, что, если возобладают сторонники Троцкого, погибнет и Советская власть и он сам, поскольку еще не пришел час настоящего “мирового пожара” Мировой Революции. Он, следуя Ленину, трезво выбрал национал-коммунизм как единственную возможность сохранения в СССР советской власти — и не ошибся, хотя и заплатил за необходимость термидора Великой Октябрьской собственной жизнью. Не следует абсолютизировать могущество вождя: “Сталин-цезарь” — это миф. Несмотря на мрачную славу диктатора Страны Советов, Сталин не выбирал, начиная свой “новый курс”…» [92] (с. 130).
И вот результаты чистки, устроенной тогда Сталиным:
«…в 1937–1938 годах 681 692 человека были приговорены к смерти… [454] (с. 110)» [90] (с. 265).
Конечно же, более полумиллиона людей за два года — это превышение нормы за подобный же срок во времена Иоанна Грозного в 5 000 раз (!!!), но все ж в сравнении с уничтоженными двумя десятилетиями ранее двадцатью миллионами русских людей выглядит несопоставимо. Если же все-таки людоедские эпохи большевиков попытаться как-то сопоставить, хотя бы при сравнении все с той же эпохой грозного для врагов Отечества нашего Царя, то соотношение по приведенным в исполнение приговорам возрастет и еще более чем в десяток раз. То есть коммунизм Ленина-Троцкого на Русскую Землю принес 70 000 казнимых властью ни в чем не повинных русских людей взамен одному изменнику, казнимому Грозным. Соотношение, заметим, получается более чем впечатляющее.
Сталин же, из 5 000 казнимых им людей, приходящихся на одного при Грозном, более чем три четверти из них, как и действительных врагов русского народа, уничтожил все же по справедливости: как аукнется, так и откликнется — палачам приходилось самоистребляться, убивая подобных же самим себе разрушителей, а затем быть и самим убитыми. И ведь впоследствии казни людей, без которых вообще немыслимо существование людоедского большевицкого режима, становятся все более редким явлением:
«…в 1939–1943 годах — 39 069 приговоров, в 1944–1948-м — 11 282 (в 3,5 раза меньше, чем в предыдущем пятилетии), в 1949–1953-м — 3 894 приговора (в 3 раза меньше предыдущего пятилетия и в 10 раз (!) меньше, чем в 1939–1943-м)» [90] (с. 266).
И все же, отметим, в десяточек разков поболее, чем в необычайно насыщенную предательствами и смутами эпоху Ивана Грозного. Так выглядели «мирные» времена большевицкого режима в сравнении с временами военными в эпоху Святой Руси. Да и сами эти «органы» свои структуры, как это ни странно выглядит, оставили в виде совершенно неизменном со времен чрезвычаек:
«…ОГПУ и НКВД, занимавшихся расследованием “контрреволюционных преступлений”, явно не коснулись тогда те перемены, которые произошли начиная с 1934 года в других сферах и областях жизни страны» [90] (с. 271).
То есть сама структура Лубянки, несмотря на основательную зачистку рядовых членов этой организации, от сталинских нововведений оказалась как-то подозрительно в стороне! То есть, сюда Сталина забраться не допустили. Интересно бы знать: почему?
Очень похоже, что подземелья этого большевицкого заведения, своими корнями упирающиеся в «банду подмосковных уголовников», Сталину были совершенно не подвластны. Потому его туда и не допустили.
Но кто же в этом загадочном заведении работал на высших должностях?
«Архивы ОГПУ — НКВД, в сущности, далеко не изучены. Однако что касается верховного руководства НКВД в середине 1930-х годов, оно доподлинно известно, ибо 29 ноября 1935 года в газете “Известия” было опубликовано сообщение о присвоении “работникам НКВД” высших званий — Генерального комиссара и комиссаров госбезопасности 1 и 2-го рангов (соответствовали армейским званиям маршала и командармов 1 и 2-го рангов, — то есть, по-нынешнему, маршала, генерала армии и генерал-полковника). И из 20 человек, получивших тогда эти верховные звания ГБ, больше половины — 11 (включая самого Генерального комиссара) были евреи [Я.С. Агранов (Сорензон), Л.Н. Бельский (Левин), М.Н. Гай, Л.Б. Залин (Левин), З.Б. Кацнельсон, И.М. Леплевский, Л.Г. Миронов, К.В. Паукер, А.А. Слуцкий, А.М. Шанин, Г.Г. Ягода (Иегуда)], 4 (всего лишь!) — русские, 2 — латыши, а также 1 поляк, 1 немец (прибалтийский) и 1 грузин» [90] (с. 291).
«…суть дела состояла в назначении на такие посты не именно и только евреев, а вообще “чужаков”, которые смотрели на русскую жизнь как бы со стороны и могли в тех или иных ситуациях “не щадить” никого и ничего…» [90] (с. 292).
«…в революционные эпохи вполне закономерно и даже неизбежно выдвижение на первый план “чужаков”. Яркий пример — роль во Франции корсиканца, то есть итальянца, Наполеоне Буанапарте, продемонстрировавшего, в частности, чрезвычайную “безпощадность”, о которой метко сказал Достоевский. И уже одна эта “способность” ни в коей мере “не щадить” основы иного национального бытия решительно выдвигала “чужаков” на командные посты в пору грандиозных переворотов.
Трудно спорить с тем, что состав самых верхних этажей власти формируется далеко не случайно. И просматривается вполне определенная “закономерность” в том, что на исходе Гражданской войны, к 1922 году, в Политбюро числился только один русский из пяти его членов…» [90] (с. 320).
Понятно, что и он находился там чисто для ширмы.

Библиографию см.: СЛОВО. Серия 6. Кн. 3. Красная чума http://www.proza.ru/2017/05/20/1170


Рецензии
"Сталину слишком трудиться по расправе с врагами русского народа не пришлось — они весьма благополучно посдавали друг друга и даже поспешили побыстрей перестрелять. Чем и завершилась эта полумиллионная чистка в верхах."
Есть над чем задуматься: не в этом ли сила русского мужика на печи? Спасибо за Ваши мужественные, научно обоснованные статьи. Вот рискнула написать рецензию...

Анна Яблонна   09.02.2018 08:49     Заявить о нарушении
Кабы поубивал он всех троцкистов и на том успокоился - цены бы ему не было. Но все говорит о том, что убивал он людей миллионами, и десятками миллионов, и до того, и после...

Алексей Алексеевич Мартыненко   10.02.2018 22:38   Заявить о нарушении