Северный ветер

Я буду молиться вам, выдуманные боги, чтобы возложить на ваши хрупкие плечи
свою ответственность за мироздание

***




Снег выпал ровно тогда, когда этого возжелал мой господин - в середине осени.

Я осматривал свои владения, гуляя вдоль кромки леса. Свежее серебро сыпалось с еловых веток, когда я проходил мимо них. Чудесен был контрастный полдень, то золотой, то мрачно-серый. Я любовался им и тем, как, подчиняясь моей мысли, к югу плыли тучи.

Сухая трава трещала от моего дыхания. Под тонким слоем снега ещё виднелись полевые цветы. Я слушал их мёртвый шелест.

А в остальном – тишина.

И в этой тишине источник звука – только я один.

Да.

Изумительно.

Вот сколько уже существую, а всё не могу привыкнуть к самому себе.

Каждое мгновение моего бытия кажется мне новым, особым в плане ощущений. Какая-то мешанина чувств дана мне, каша из боли, тоски, восторга, злости, радости, боли, наслаждения, безумия, покоя, усталости, боли, страха, счастья, боли, боли, боли… перечислять можно до бесконечности, но, пожалуй, не нужно. Не будем задевать мои шальные нервы.

Итак, в этот контрастный полдень я гулял.

Наслаждался волей и осматривал свои владения.

И вдруг увидел впереди девушку.

Она пробиралась вдоль леса, по колее, озираясь. Шла она так, будто крайняя решимость боролась в ней с осторожностью, близкой к абсурду. Голову она держала опущенной, как охотящийся волк, и на каждый сторонний шорох откликалась очень живо. Маленький человеческий зверёк, и такой дикий, такой домашний, просто прелесть.

Разумеется, я решил с ней поиграть.

Я подкрался незаметно и потрепал ей волосы. Она улыбнулась, накинула капюшон и нисколько не испугалась. Я обиделся. Это она зря. Нельзя так со мной. Как лучший исполнитель господской воли я имею право на уважение, по крайней мере, мне так всегда казалось. Что ж. Меня подстегнули. Меня обидели. Да здравствует хаос. Да грянет тьма. Да прольются реки крови. Да восторжествует безумие, да настанет чёрная смута!

Я опрокинул перед девчонкой сухую берёзовую ветку. Ветка задела её по голове, и она вздрогнула, отскочила назад, но и это явно без страха, просто по привычке. «Ах, вот ты как», - подумал я и нырнул в лес, спрятавшись за двумя пихтами.

Там я принял облик большого белого пса.

Бесшумно пробравшись вперёд, я затаился и стал ждать девчонку.

Когда поравнялась она со мной, я выпрыгнул из укрытия, преградив ей путь.

- Ой, - прошептала она. – Какой пёс…

Я пошёл к ней, расплываясь в зубастой ухмылке. Она не попятилась. Она сняла перчатку и опасливо протянула руку.

- Не кусай меня, пёс, - сказала она. - Иди сюда, я тебя поглажу, тихо, ти-ихо…
 
Я взял её тоненькие пальцы в пасть. Она улыбнулась и повернула руку, высвобождая, но я сильнее сжал клыки. В её глазах мелькнул страх.

- Эй! – воскликнула она, дёрнув руку. – Отпусти!

Ага, испугалась. Так-то.

Я разжал пасть и невинно вильнул хвостом.

Она посмотрела на руку, где остались белые отметины от моих зубов, затем на меня. Кажется, она не могла понять, как теперь ко мне относиться. Её сбивал с толку мой дружелюбный вид, который никак не вязался со следами клыков на её коже.

- Ладно, пусть так, - пробормотала она. – А я тут гуляю. Пойдёшь со мной? Ты большой сильный пёс, с тобой будет не страшно. Мне не помешал бы спутник.

Вот те на. «С тобой будет не страшно». Нет, вы слышали это?

Я чуть не расхохотался в голос.

Дура дурой.

Но с тобой пойду, да. Посмотрим, кто ты и с чем тебя едят, детка.

Я притиснулся к её ноге и сунул нос под ладошку, требуя ласки. Она засмеялась, погладила меня по затылку, а затем и вовсе опустилась на колени. Она обнимала меня за шею, мяла толстую шкуру. Я радостно ворчал – приятно, чёрт возьми! – и отвечал щёлканьем клыков, и извивался у её ног, и безудержно вилял хвостом.

Когда я вывалял её в снегу и вылизал ей лицо, она воскликнула, пища от смеха:

- Ну всё-всё, хватит! Перестань!

Я позволил ей встать. Она отряхнулась, и мы пошли дальше, к берёзовой роще.

- Знаешь, пёс, что я тебе скажу, - негромко говорила она. – Я называю это место своими владениями. Здесь всё мне знакомо, всё моё: поле, например, лес, рощицы… даже деревенские дома мои, хотя их хозяева об этом не знают. Когда выпадает снег, я чувствую себя повелителем мира. Мне даже кажется, что я – бог холода.

Я чуть не споткнулся на своих четырёх. 

Бог холода?

Ты?!

Хорошая шутка.

Расскажу господину при встрече. Посмеёмся вместе. Или, за бокалом морозного игристого, слушая струнный квартет, вообразим себя людьми. Эта мысль показалась мне такой забавной, что я чихнул. Пролетающую мимо ворону снесло к чертям собачьим.

Девушка тем временем продолжила:

- Разумеется, я шучу, - тут она помолчала, опустив голову и улыбаясь. – Но шучу, наверно, всерьёз. Я и сама понять не могу. Да правда, какой из меня бог? У меня даже в тёплую погоду мёрзнут руки, я не могу ходить без перчаток. Да и холода в целом не переношу. Но мне хорошо, когда выпадает снег. Мне нравится северный ветер, например, мне кажется, что я на него похожа. И всегда такое единение с природой… я становлюсь как она, сливаюсь с ней, чувствую всё так… остро…

Она остановилась и вздохнула, впуская в грудь ледяной воздух.

- Короче, - она дёрнула плечами, - я бог холода, и сейчас мир принадлежит мне. И мне плевать, что это значит. Но зачем я тебе это рассказываю? Ты же просто животное. Или ты всё понимаешь? Скажи-ка, пёс, ты меня понимаешь?

Я поймал её вопросительный взгляд, оскалился и потрусил вперёд.

От ответа я, конечно, воздержался.

Своими рассказами она меня озадачила, даже более того – я почувствовал смущение, которое, правда, быстро сменилось азартом. Эту девчонку совершенно точно нужно поставить на место. Нет, вы только поглядите. На северный ветер она похожа, ишь ты. Да я неповторим в своём великолепии! Богом холода она себя возомнила – ещё лучше. Я, конечно, юмор понимаю, но эта дурочка права: она не совсем шутит. «За этим скерцо определённо угадывается реквием», - как говорит мой господин. Уууу… узнаешь ты у меня, что такое быть богом. Узнаешь ты, как оно бывает, маленький впечатлительный зверёныш. Я тебе всё покажу. Покажу, да так, что ни забыть не сможешь, ни жить.

Я оглянулся. Она растирала руки и грела их дыханием.

Мёрзнет, бедняжка.

«И поделом», - подумал я и свернул в подлесок.




                *




Пока девчонка бродила в окрестностях, мне в подлеске встретился южный ветер. Я не стал принимать свой истинный облик. Я не особенно уважаю этого парня. Пусть довольствуется созерцанием пса. Тем более что пёс из меня получился преотличный.

- Ну и чем ты опять занимаешься? – спросил южный.

- Тем же, чем и обычно, - ответил я. – А ты, прости, что тут забыл?

- Зашёл в гости. Разве я не могу проведать лучшего друга?

- Ссссссс!

- Что?

- Так говорят змеи, южный, - пояснил я. – Ты не узнал родного языка?

Он попытался перехватить у меня контроль над направлением ветра.

- Не язви, - бросил он, потерпев неудачу. – Лучше скажи, что это за человеческая девчонка, которая тебя тискала. Твоя новая жертва?

Я фыркнул.

- Почему сразу жертва? Я всего лишь играю.

- Твои игры не кончаются ничем хорошим, северный. Те, с кем ты играешь, становятся твоими жертвами априори.

- А тебе это известно получше многих, верно?

- Сука.

- Я кобель.

- Не думаю.

- Ходишь по краю, южный. Я ведь могу и доказать.

Его глаза янтарно полыхнули. Он сделал шаг ко мне, подняв руку, но благоразумно остановился. Мои губы раздвинулись, обнажая клыки. Какое-то время мы стояли друг против друга, сражаясь за право назвать эту территорию своей. Победил, естественно, я.

- Тварь блохастая, - плюнул южный.

- Шёл бы ты отсюда, малыш, - посоветовал я. – Или хочешь побыть моей жертвой?

- Не обольщайся.

- Зану-уда.

- Нет, я не зануда, просто в отличие от некоторых служу жизни, а не смерти.

- Угу, и душа у тебя, конечно, нежная и поэтическая?

- Возвышенная и чувственная в отличие от твоей, дикарь!

- О да, бесспорно.

- Ты смеёшься надо мной?

- Конечно.

- Тогда я вызываю тебя на дуэль!

Я зевнул, ещё раз показав клыки, и отвернулся. Южный ветер попытался ударить меня горячей воздушной плетью, но я отбил его атаку, извернувшись и перегрызя  плеть зубами. Он бросил в меня волну тёплого ветра, но я легко охладил её. После этого он успокоился, видимо, моя контратака остудила пыл его высокой души. Помявшись немного рядом, он ушёл в своём направлении. Территория, которую просил удерживать господин, осталась за мной. Прекрасно. Ай да я.

Развлекаемся дальше.



                *




Пока я шатался по рощам, выполняя свои обязанности, я краем глаза следил за передвижением жертвы. Девчонка успела выйти к деревне. Закончив осмотр, я длинными летящими скачками поспешил к ней через всё поле. Я с размаху наскочил на неё со спины и опрокинул на землю. Она вскрикнула и, кажется, чуть не прикусила язык. От боли и пережитого страха она захныкала, как ребёнок, хотя явно была старше шестнадцати.

Я снова прикинулся восторженным дурачком и стал лизать ей щёки.

- Сумасшедшая псина, – сердито сказала она, отталкивая меня. – Отстань!

Я нежно, но ощутимо куснул её запястье.

- Да уйди ты!

Я протиснулся головой под её подбородок и замер, показывая, что не отстану, пока меня не поглядят. Она не выдержала и засмеялась сквозь выступившие слёзы.

- Какой же ты добряк, – прошептала она, прижимая меня к себе. – Ты будешь моей собакой, если не уйдёшь. Я так и назову тебя: Добряк. Согласен?

Х-ха…

Как скажешь, о божество, о лорд мой светлейший, январь очей моих и снегопад моей души. Для тебя я буду кем угодно, хоть Добряком, хоть Пушком, хоть Шариком.

Дай только довести тебя до конца…

Так мы и сидели, обнимаясь, и она смотрела на небо. Шапка съехала ей набок, она не поправляла её. На севере зависли тучи, тяжёлые, набухшие, явно сулящие вьюгу.

- Я хочу, чтобы пошёл снег, - сказала она. – Сейчас же.

А что ж!

Будет тебе снег, детка.

Узнай, что такое отклик природы на движения твоего сердца. Почувствуй себя её хозяином. Скажи ей: «хочу тебя!» - и стань ею, растворись в водовороте боли, тоски, восторга, злости, радости, боли, наслаждения, безумия, покоя, усталости, боли, страха, счастья, боли, боли, боли…

Ты ведь бог, не так ли?

Мир всколыхнулся, и нагнулась трава, зашумели голые деревья. Тучи сорвались с места и полетели по небу, как горбы фиолетовых волн, и посыпались из них мятежные хлопья, разрываемые моей волей. Девчонка приоткрыла рот. Её пальцы, лежавшие у меня на загривке, нервно вцепились мне в шерсть.

- Это я сделала, Добряк? – спросила она.

Конечно.

Не я же.

Что за глупые вопросы, о мой господин?

Я вывернулся и отскочил, приглашая её продолжить прогулку. Она встала машинально, и каждый шаг её был замедленным, замороженным. Она смотрела вверх, задыхаясь от восторга, и ничего не замечала кроме снега, который рябил в глазах.

Вдруг она вскинула руки кверху и  рассмеялась.

- Это я сделала! – крикнула она. – Я – бог холода! Я – повелитель зимы!

Я звонко залаял, и этот лай получился очень похожим на смех.

Она этого не заметила, к счастью.

Потом мы вместе скакали под обильным снегопадом, дразня друг друга, кусая и кувыркаясь в траве, как два настоящих щенка, и не важно, что один из нас человек, а другой – северный ветер, принявший облик пса. Мне, признаться честно, доставляло удовольствие это веселье. Девчонке, очевидно, тоже. Она даже не обиделась на то, что я пару раз укусил её слишком сильно и ударил лапой по лицу. Она великодушно простила мне это, правда, укусила и ударила меня в ответ. Я мог бы ответить покрепче, но посчитал, что пока рано. Она ещё получит своё. Сполна.




                *




Девчонка ушла домой, а я обежал деревню и у реки принял свой истинный облик. Там западный ветер ждал меня, пристроившись на заливе. Зимой и осенью он часто присоединялся к моим странствиям. Мы всегда были хорошими приятелями. Я быстро пересёк разделяющее нас расстояние и опустился на бережок.
 
Он поднял на меня нефритовые глаза.

- Здравствуй, северный, - сказал он.

- Привет, зани.

- Как ты?

- Неплохо. Злоупотребляю властью. Недавно прогнал южного. 

Западный ветер кивнул.

- Да, я видел его неподалёку, - сказал он. – Вид у него был не самый довольный. Мы разговорились, и он стал поливать тебя грязью. Я шуганул его хорошенько. Он убрался, как миленький. Видимо, понял, кто тут нынче главный. Больше не сунется.

- Спасибо.

- Не за что. Работа у меня такая – служить сильнейшим. Летом всё будет наоборот.

- Да, увы.

- Я бы хотел помогать тебе всегда, сев, но эта неволя…

- Не думай об этом.

Он посмотрел на реку. Серая вода пошла рябью, и снежинки завертелись в вальсе на фоне серебряного неба. Я хотел придать кружению резкости, но передумал. Творец и свободный художник, лишённый свободы, западный наслаждался каждым мигом созидания, даже такого незначительного, как кружение снежинок. Не стоит ему мешать.

- А я, может, не хочу не думать, - вдруг сказал он. – Я хочу понять, почему на меня взвален этот непомерный долг. Мне нравится работать с тобой, почему я должен каждый раз прислуживать южному? Только потому, что в какой-то момент он обретает власть? Но нет, это всё мелочи, я не о том хочу сказать. Этот долг гораздо необъятнее. Я даже не могу выразить его суть. Он завис над моей головой и требует от меня послушания, а почему я должен исполнять его и как, мне никто не объяснил. Я чувствую ответственность за весь мир, но в ней нет смысла, потому что я ничего не могу изменить, я даже не знаю, как это сделать, даже не уверен, надо ли. Но должен, понимаешь? Должен. Вот поэтому я ветер на поводке, сев. Я не могу летать, хотя я крылат и сам есть идея крыльев. Что за ирония?

Я помолчал, не зная, что ответить.

Снежинки под его взглядом взвились вверх и описали такой изящный пируэт, что даже у меня перехватило дыхание. 

- Мы должны быть теми, кем мы являемся, - сказал я, наконец. – Наше бытие накладывает на нас определённые обязательства. Ветер создан быть ветром, человек – человеком, цветок – цветком. Даже если ты примешь облик собаки, ты всё равно не станешь собакой. Тебе, как и раньше, придётся выполнять свою работу, потому что ты и есть эта работа. Как-то так, наверно.

Он усмехнулся и опустил ресницы.

- Сев, ты понял, о каком долге я говорю?

- Не очень, - соврал я.

- Тогда забудь наш разговор.

- Хорошо.

- Прости, что побеспокоил.

- Всё нормально, зани.

Мы помолчали. Затем он встал, и мне показалось, что на миг у него подкосились ноги, будто под тяжестью небес. Но он тут же овладел собой, и за его спиной распахнулись прозрачные крылья. Он слабо улыбнулся и щёлкнул пальцами. Снежинки, с которыми он играл, мягко опустились мне на волосы.

- Я переберусь за реку, - сказал он. – Буду удерживать тайгу. Зови, если что.

- Ладно.

- До встречи.

- Пока.

И он улетел, оставив меня стоять на холодном песке.

Река расчертилась крутыми палёными волнами, а берега наполнились моим прерывистым дыханием. Мазки снежной краски перекрыли дальний фон. Вой, вырывавшийся из моей груди, подхватился окружающим миром.

Я стал танцевать, и злость билась во мне рваной ритмической пульсацией. Природа дрожала от холода и боли, как и моё отражение в грязно-стальной воде. Я танцевал, в танце желая ускользнуть от тяжести, свалившейся на мои плечи.

С каждым движением меня всё сильнее придавливало к земле.

Не сдаваясь, я сжимал зубы и танцевал, танцевал, танцевал, танцевал…




                *




Через полчаса я в пёсьей шкуре забежал в деревню. Там пугнул двух кошек и утащил с какого-то двора курицу. По ходу дела я искал дом девчонки, своей жертвы, впрочем, найти его было не сложно для того, кто зовётся ветром. Дом этот находился в другом конце деревни, почти на самой окраине, и улица назвалась «набережная». Я подбежал к высоким воротам и громко залаял, царапая засов. Девчонка открыла мне сама.

- Я же говорила, он придёт! – радостно закричала она.

Она впустила меня, и я вихрем влетел во двор, даже не дав себя погладить.

На крыльце сидел её отец. Он курил и смотрел на меня хмуро, с явным сомнением.

- Красивый и большой пёс, не спорю, но какой-то бешеный, - заметил он. - Вся морда в крови. Посмотри на него, дочь. Как думаешь, откуда кровь?

- Может, его угостили сырым мясом?

- Настолько сырым, что оно ещё дышало?

- Пап, не шути так. У него добрый нрав.

Отец протянул руку и коснулся моего носа.

- Если увижу, что ты причиняешь ей боль, - сказал он, - застрелю.

«Не увидишь», - подумал я и дружелюбно завилял хвостом, поддев носом его шершавую ладонь. Он медленно, отведя в сторону сигарету, погладил меня за ухом. Девчонка присоединилась. Потом вышла мать, кинула мне тарелку костей, и я их съел. Дрянь, конечно, но что поделаешь. Раз уж дают…

- Голодный, - вздохнула мать. – Жалко собаку, хозяева бросили, сволочи.

Ну и с какого потолка ты взяла эти выводы, женщина?

- Чего его жалеть-то? – удивился, как и я, отец. – Он же зверь здоровущий.

- Но у него рёбра выпирают.

- Сама ты выпираешь. Это бродячий пёс, ему так и положено.

- Всё равно, смотреть на это не могу.

- И не смотри.

- А кто его тогда покормит?

- Корми не глядя. Или дочь свою заставь. Пусть берёт на себя ответственность.

В общем, условились на том, что если я останусь, меня будут кормить, но впустить в дом – ни-ни. Я не настаивал. Мне нужна была только моя жертва, за ней я, собственно и пришёл. Мы немного поиграли, а потом она заявила всем, что хочет пойти на обрыв и посмотреть на реку. Её пытались отговорить: метель, мол, была полчаса назад - совершеннейшее безумие, но что повелителю холода эта метель? Сущий пустяк.

Поманив меня, она пошла к выходу. За воротами я по-волчьи пригнул голову.

«Попрощайся с ними, детка», - подумал я.

Она не попрощалась. Я тоже не оглянулся, хотя знал, что отец внимательно смотрит мне вслед.

Когда мы приблизились к обрыву, за девчонкой шёл уже не пёс, а северный ветер.
Я шёл, и сухая трава трещала от моего дыхания. Я шёл, и белые тени вились вокруг моей головы. Я шёл, и верхушки деревьев наклонялись к югу по обе стороны от нас. Вьюга, которую я поднял на берегу, стала просыпаться вновь. Набежали мышино-лиловые тучи. Они рваными лоскутами полетели по небу, цепляясь за чёрные ели.

- Это снова делаю я, - пробормотала девчонка, поднимая глаза и спотыкаясь. – Это всё созвучно со мной. Это моё. Посмотри, как природа откликается на мои чувства…

Она сделала жест запястьем, и ветряной порыв, конечно, просвистел рядом с нею.

- Этот мир находится в моём сердце, - продолжала она. – Он во мне, и поэтому я смею считать себя богом. Я слышу голос северного ветра и хочу стать им. Так я смогла бы выпустить на волю зверя, который живёт у меня внутри. Никто не знает, что он есть, но мне кажется, что он просто кричит о себе. Он требует свободы. Я требую свободы и в холоде  вижу её возможность. Путь река скорее заледенеет!

Мне пришлось поднапрячься, чтобы исполнить её желание, потому что подобное немного не по моей части. Остановившись, она смотрела, как под ней, далеко внизу, замерзает вода, как покрывается пятнами, как скрипит новый некрепкий лёд.

Её слабые плечи дрогнули.

- Пусть северный ветер переломит верхушку дерева, - приказала она.

Я исполнил и это.

Над нашими головами раздался треск, и в реку мимо нас полетел тёмный угол сломанной ёлки. Он пробил тонкий лёд, и плеск долетел до нас эхом. Девчонка вздрогнула, но, кажется, не от страха.

- Видишь, как я могу, Добряк?

Она обернулась ко мне с улыбкой, и улыбка застыла на её губах.

Узкие диковатые зрачки остановились на моём лице.

Я молча поднял руки, и взметнулись мои длинные серебряные рукава.

Скрытые за зарослями, вышли из небытия мои волки и окружили жертву.

Из осколков мороза сотворены их клыки.

Белы глаза их.

В них застыл обжигающий холодом огонь.

Этот огонь живёт и в моих зрачках.

Жертва попятилась, но обнаружила, что позади неё - обрыв. Она споткнулась, остановилась, но не закричала и сейчас. В её глазах я увидел экстаз, который ослеплял её и прожигал до нутра. Сейчас она была как никогда близка к пределу, на котором существую я, к той грани, что разделяет природу и личность. Повторяя моё движение, она воздела к небу свои тонкие ручонки, которые никогда не вынесут его тяжести.

Она смотрела на меня вопросительно и благоговейно, как на наставника.

Я расхохотался в полный голос.

Дура дурой.

- Взять её! - закричал я. – Ату, ребята! Ату!
 
Волки набросились на жертву и сорвали с неё сначала одежду, затем – кожу, затем – плоть, оставив один оголённый нерв. Мир тут же вошёл с ним в острейший резонанс.

Нерв трепетал и безмолвно вопил от тоски, восторга, злости, радости, боли, наслаждения, безумия, покоя, усталости, боли, страха, счастья, боли, боли, боли, одной только завуалированной боли, которая умело притворялась всем остальным.

Я отозвал стаю и подошёл ближе.

Нерв извивался, реагируя на всякое колебание воздуха.

- Теперь ты почти бог, - сказал я. - Чувствуешь?

Нерв не издал ни звука. Он не умел говорить.
 
Жестом указательного пальца я вознёс его к небесам и бросил на потеху метели. Мои волки кинулись вдогон, обнажив клыки-иглы.

Принеся жертву самому себе, я долго танцевал на краю обрыва. Свежая кровь ещё лилась с неба, крася в багрянец полоску заката. Полдень давно превратился в мертвенные сумерки. Я танцевал, царапая их ногтями, не в силах ни прерваться, ни освободиться.

Я танцевал до самой ночи, но серебряный снег не сохранил моих следов.

Оно и к лучшему, пожалуй.








Рецензии
- Мы должны быть теми, кем мы являемся. Наше бытие накладывает на нас определённые обязательства. Ветер создан быть ветром, человек – человеком, цветок – цветком. Даже если ты примешь облик собаки, ты всё равно не станешь собакой. Тебе, как и раньше, придётся выполнять свою работу, потому что ты и есть эта работа.

Ваша литературная картинка, несмотря на разорванность текста, на некоторую нелогичность событий, покоряет все же восприятие, производя впечатление поэтизмом многих фрагментов текста, философией отдельных рассуждений, и необычностью фантазии. Понравилось. Нерв трепетал :-)

Гоша Ветер   16.01.2020 23:54     Заявить о нарушении
Спасибо за приятный и честный отзыв, Гоша Ветер)

Александра Саген   17.01.2020 14:21   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 4 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.