Грани лучшего мира. Том 1. Гражданская война

Грани лучшего мира
Том I
Гражданская война


Глава 1


По галерее королевского дворца неторопливо прогуливался высокий худощавый мужчина в темной одежде комита Тайной канцелярии и размышлял о жизни. Точнее, о том, что с ней происходит после насильственной смерти. Ведь ничто в мире не пропадает бесследно, и непрожитые годы не являются исключением. Он знал об этом, но врата сокровищницы человеческих жизней оставались для него закрытыми. Пока что. Впрочем, можно быть вполне счастливым, даже если приходится довольствоваться тем, что имеешь.

Человек остановился, чтобы насладиться рассветом. Дворец стоял на холме в западной части города, называемой верхним кварталом, поэтому с его галерей открывался прекрасный вид на Донкар, столицу королевства Алокрии. Монарх в очередной раз решил собрать своих комитов рано и неожиданно, видимо, дело не терпело отлагательств. Но невозможно пройти мимо и не посмотреть на город, в котором невидимые работники Тайной канцелярии прямо сейчас раскрывали хитроумные сети мошенников, заговоры и попутно очищали улицы от мусора. Кто в Донкаре считался мусором – это решал он, главный шпион Алокрии Шеклоз Мим. Не работа, а настоящее искусство.

Комит с удовольствием вдохнул прохладный утренний воздух, в котором чувствовались нежные и пугающие тона едва уловимого аромата могильной земли. Утро в столице всегда приносило с собой целый спектр ощущений, но самое необычное из них просыпалось, когда начинало казаться, что нагретая мягким светом солнца кожа понемногу отслаивалась от продрогшей плоти, не успевшей отмерзнуть после холода ночи.

– Мастер Шеклоз Мим? – раздался знакомый голос в другом краю галереи. – Не очень-то вы спешите на совет.

– А, мастер Касирой Лот, уважаемый комит финансов Его Величества… ; отозвался шпион, не отвлекаясь от созерцания города. – Чудесное утро, не мог не насладиться этим видом. Случайно не знаете, по какой причине наш король решил созвать совет? Последний был совсем недавно.

– Нет, не знаю.

Шеклоз кивнул и еще внимательнее стал разглядывать изгибы улиц города. Изящные вены столицы медленно заполнялись пробуждающимися людьми, которые черными точками ползали по мостовым, преследуя собственные цели или возлагая ежедневную жертву на алтарь рутины. Ночной Донкар спрятался от света солнца, и люди в очередной раз встретили другую сторону города, не замечая его свежих ран и гноящихся язв.

Комит финансов подошел к Шеклозу и встал рядом.

– В удивительное время мы живем, – произнес Касирой после недолгой паузы.

– Чем оно вас так удивляет?

– В стране царит мир, спокойствие, порядок. Но никуда не делись воры, убийцы, сумасшедшие из секты смертепоклонников. Их просто не видно с галереи королевского дворца.

– В этом проблема королей. Но ведь мы не короли, верно? Настоящий облик страны для нас не секрет. Может, именно поэтому Его Величество Бахирон Мур и держит нас при себе. Но рано или поздно король пожелает ослепнуть и избавится от нас, – комит Тайной канцелярии сдержанно улыбнулся. – Впрочем, надо идти, мы уже достаточно задержались.

«Жуткая улыбка. И мысль весьма пугающая», – подумал Касирой, но только хмыкнул в ответ и пошел за своим коллегой, который уверенным быстрым шагом направился в тронный зал. Как ни странно, в зале никого не было, кроме зевающих стражников, каких-то мелких чиновников и бездельников-придворных, копошащихся в углах как черви и неслышно расползающихся в тенях колонн.

Комиты остановились недалеко от трона. Он всегда удивлял послов других стран – обычный высокий стул, грубый и тяжелый. Это была дань традициям, которые так сильно почитал нынешний король. Шеклоз подошел к первому попавшемуся стражнику и спросил, кивнув в сторону трона:

– Где?

– В своих покоях, мастер Шеклоз Мим. Там уже почти все собрались на совете, – вытянувшись, ответил страж.

– А почему не в тронном зале?

Молодой солдат замялся.

– Я не знаю, вам виднее. Может, Его Величество не пожелал…

– Мальчик мой, – поморщившись, оборвал его комит. – Будешь мне грубить – однажды встретишь утро не в своей кровати, а сразу в нескольких частях города.

Холод, исходящий от Шеклоза, медленно заполз стражнику под доспехи, просочился сквозь одежду и присосался к содрогнувшейся плоти, выжимая из нее капли липкого пота. Шпион, удовлетворенный видом побледневшего лица перепуганного юноши, развернулся и направился к дверям в королевские покои. Касирой поравнялся со своим скрытным коллегой, который был явно раздражен и даже не пытался скрыть этого, что для него было большой редкостью.

– Зачем вы так с юношей? – осторожно спросил комит финансов.

– Не в нем дело, просто под горячую руку попал, – признался Шеклоз, остановился и посмотрел Касирою прямо в глаза. – Король созывает совет не в тронном зале, а в своих покоях.

– И в чем проблема? Не в первый раз уже.

Комит Тайной канцелярии подошел вплотную к финансовому советнику.

– Вот именно. Тронный зал – символ государственной власти, место, где решается судьба Алокрии. Совет комитов был частью этой власти. А теперь король Бахирон вызывает нас к себе в покои. В покои, понимаете? Мы больше ничего не решаем, просто докладываем. Растеряли остатки и без того невеликого влияния и стали обычными сплетниками государственного масштаба.

Комит финансов внимательно наблюдал за собеседником, который затронул опасную тему. Бахирон Мур был слишком молод, когда унаследовал корону отца. Регентом по завещанию назначили его собственного дядю, имя которого теперь запрещено упоминать в стране. Регент создал тогда прообраз совета комитов, но с более широкими полномочиями, и надо отдать им должное – справлялись они прекрасно. Но когда король стал совершеннолетним и вступил в законное правление, его дядя допустил промашку, не пожелав распускать совет и складывать с себя полномочия правителя. Бахирон с самой ранней молодости строго следовал старинным законам и традициям, а народ любил его и поддерживал. Он не оставил мятежному регенту никаких шансов и лично казнил его, когда восстание против законного наследника престола было жестоко подавлено. Члены совета расстались со своими головами, их семьи бесследно пропали, документы этого периода истории страны исчезли. Мур наглухо запечатал новые веяния в управлении страной, с тех пор ориентируясь только на старые законы и традиции, которые уже давно начали тухнуть, отравляя королевство изнутри. Его подданные пока еще были счастливы, но когда время начнет нещадно подгонять отсталое государство, им придется тащить его на своих спинах.

Однако Алокрия – большая страна, которая все-таки постоянно развивалась, обзаводилась колониями на Дикарских островах, и король больше не мог уследить за всем в одиночку. Тогда и был создан второй совет, назначены новые комиты, но с минимумом полномочий. В основном он лишь давал Бахирону некие рекомендации и предоставлял информацию по всему происходящему в стране. Комиты знали и умели очень многое, но приблизившись к власти вплотную, они так и не смогли реализовать весь свой потенциал, оставаясь «сплетниками государственного масштаба».

Остыв, Шеклоз и сам понял, что погорячился. Ему и так с трудом удавалось скрывать от короля то, что он иногда выходил за рамки дозволенного, управляя Тайной канцелярией. В конце концов, скрытные враги страны не станут дожидаться, пока Бахирон изучит их дела и даст согласие на ликвидацию угрозы.

Касирой Лот лишь усмехнулся, сводя разговор к простой шутке, обошел коллегу и молча направился в королевские покои. Оставшийся в одиночестве комит еще некоторое время постоял в коридоре, разбираясь с мыслями. Наконец он сдвинулся с места, на ходу мотая головой, чтобы развеять задумчивое состояние, и с угрюмой улыбкой вошел в покои короля, где все уже были в сборе и дожидались только его.

Король Бахирон Мур сидел во главе небольшого прямоугольного стола, за которым расположились остальные советники. На нем не было ни короны, ни мантии, даже четыре перстня, символизирующие три провинции и объединяющую их Алокрию, просто лежали перед ним. Его жена, королева Джоанна Кассия, сидела рядом с мужем, но не за столом, тихо напевала какую-то мелодию и читала истрепанную временем книгу. Она была тем редким человеком, к мнению которого прислушивался король.

На Шеклоза никто не обратил внимания. Присутствующие тихо переговаривались между собой, монарх молчал. Опоздавший комит сел на единственное свободное место и профессиональным взглядом окинул своих коллег, подмечая мельчайшие изменения с момента их последней встречи.

По правую руку от Бахирона сидел старый друг и соратник короля, ныне назначенный комитом армии, Илид По-Сода. Его имя выдавало в нем выходца из градомской знати провинции Мария, что находится на востоке Алокрии. И то, что он сейчас занимает столь высокий пост в стране, большая редкость, ведь в западной провинции Илия, где и находилась столица Донкар, к марийцам относились крайне пренебрежительно или даже презрительно, отзываясь о них как о деревенщине с завышенным самомнением и нелепым преклонением перед местной знатью, называемой там старыми семьями.

Однако и по левую руку от короля сидел мариец ; комит дипломатических миссий Таис По-Конар. Единственный, кто позволял себе открыто пользоваться властью при Бахироне. Впрочем, как бы сильно ни раздражался король его самодеятельностью, все всегда оборачивалось в пользу государства. Именно благодаря этому человеку Алокрии до сих пор удавалось жить со своими соседями относительно мирно. Конечно, этот мир был бы невозможен без сильной армии.

Шеклоз пробежал глазами по остальным. Патикан Фед, комит Академии и глава факультета алхимии. В совет вошел недавно, удостоившись этой чести из-за быстрого развития алхимических наук и роста значения Академии в стране. Но он оставался весьма далеким от политики ученым и, честно говоря, совершенно не понимал, что он здесь делает и зачем. Своего рода антиподом ему был Карпалок Шол, комит Церкви Света, иначе говоря – Спектр, религиозный лидер Алокрии. Впрочем, король к вере относился весьма сдержанно, как к одной из традиций, поэтому сейчас старику Карпалоку оставалось только вспоминать былую власть.

Комит финансов Касирой Лот. Для всех он был талантливым экономистом и управленцем, но глава Тайной канцелярии знал и об умеренном воровстве, и о взятках, и об остальных нелицеприятных аспектах тайной жизни Касироя. Впрочем, Шеклоз видел в нем родственную душу, человека, который не обманывает себя ложными чувствами и ожиданиями окружающих его людей, а принимает себя таким, какой он есть, со всей своей грязью и гнилинкой. Уж не это ли по-настоящему честный человек?

И наконец, комит колоний Мирей Сил. Когда создавался новый совет комитов, он был адмиралом алокрийского флота. И смены палубы флагмана на стул в кабинете в его планах не было, из-за чего теперь Мирей ощущает себя не на своем месте. Моряк оставался моряком даже при короле, правда, без морской воды и соленых ветров он совсем рассох, сделался раздражительным и мечтал о дне, когда сможет вернуться в море или хотя бы умереть. Однако пока его заветному желанию не суждено было сбыться – рост числа колоний и их сообщение с метрополией требовали постоянного надзора со стороны опытного человека. И Бахирон видел такого человека в Мирее Силе, который ныне вынужден изнывать на суше в четырех стенах роскошного кабинета заваленного бумагами. А ведь чтение бывшему полуграмотному моряку, дослужившемуся до адмирала, давалось с большим трудом.

Во главе заляпанного чернилами и испещренного царапинами стола сидел Бахирон Мур, по очереди поднося к своим глазам королевские перстни. Симпатичные безделушки, но за ними скрывалась кровавая история объединения Алокрии. Одним словом, обычные регалии.

Перстень с символом гвоздики. Провинция Мария, столица Градом. Восточные земли с гордым свободолюбивым населением. Так называемые старые семьи востока отрицают пережитки рабства и негативно относятся к переселенцам с других провинций, которые имеют в собственности людей. Однако марийцы – лояльный и храбрый народ, некогда отказавшийся помогать мятежному регенту и даже выступивший против него, несмотря на то, что дядя короля фактически стремился воплотить в жизнь марийские идеалы всеобщей свободы и равенства. Монарху, конечно, опасно иметь таких подданных, но они оставались верны даже в самые тяжелые для страны времена, а выходцы из Марии теперь сидят рядом с королем, вопреки всем предубеждениям.

Пробормотав что-то невнятное, Бахирон медленно надел перстень на безымянный палец левой руки и взял следующий. На нем был начертан символ розы. Провинция Ева, небольшой клочок южных земель Алокрии, столица Новый Крусток. «Новый» он потому, что раньше Крусток находился немного восточнее, но был полностью сожжен при подавлении восстания регента. В Еве живет очень мало людей, столица там является единственным крупным городом, а поля совсем не плодородны. Нищета и запустение для простого люда, дешевый карьерный трамплин для чиновников. Эта провинция привлекательна только своим географическим положением, ведь она расположена на побережье Южного моря и сообщение с колониями проходит через нее. Парадокс заключается в том, что она почти никак не развивается, приняв на себя обязанности огромного провонявшего рыбой склада и оставаясь простым узлом в отношениях метрополии и Дикарских островов.

Перстень с розой Евы Бахирон надел на средний палец левой руки. Все комиты наблюдали за королем, ведущим себя достаточно странно, но молчали и терпеливо ждали. Правитель Алокрии всегда был очень решительным человеком, способным принять решение, задумавшись лишь на секунду, чтобы прикинуть, не перечит ли оно традициям. Но сейчас все было несколько иначе.

Подняв третий перстень, он долго смотрел на игру солнечных лучей, обливающих золотом изображение лилии. Провинция Илия, богатые и плодородные западные земли, покрытые густыми лесами, сердце страны. Именно здесь, на руинах забытого древнего города, вырос великолепный Донкар, столица провинции и всего королевства. Наконец перстень занял свое законное место на указательном пальце все той же левой руки короля.

В руках Бахирона оказалась последняя королевская регалия, перстень объединенной Алокрии, на который вместо символа была нанесена миниатюрная карта страны. Огромный полуостров, соединенный на северо-востоке с материком, почти полностью попавшим под власть соседнего королевства – Фасилии. Если бы не северо-восточные Силофские горы, то фасилийцы обязательно бы попытались захватить Алокрию еще раз. Но свежи еще болезненные воспоминания о той позорной для них войне, когда они застряли в горных ущельях, безуспешно атакуя лагерь алокрийцев и неприступную крепость Силоф. В конце концов, Фасилия была вынуждена признать свою неспособность продвигаться дальше. Получив от противника огромную контрибуцию, Бахирон Мур сверх того потребовал от фасилийского короля Кассия Третьего его дочь себе в жены. Он хотел унизить соседа, и ему это удалось. Брак был заключен без каких-либо династических прав, чем юный правитель Алокрии нанес Кассию личное оскорбление, приравняв принцессу с простолюдинкой или незаконнорожденной. Дабы очиститься от позора, тот даже отказался от своей дочери, но старая рана зудела и кровоточила до сих пор, хоть прошло уже двенадцать лет.

Король зажал перстень в кулак и взглянул на свою жену. Джоанна Кассия продолжала напевать мелодию и перелистывать пожелтевшие страницы книги. Бахирон знал эту песню, печальная илийская колыбельная ласкала его слух. Он научил свою жену петь ее, когда она ждала ребенка от него. Первенец был мертворожденный. Второй ребенок умер через несколько дней после рождения. Джоанна чудом оставалась живой после родов…

Погрузившись в болезненные воспоминания, король сильнее сжал кулак. Он не имел наследника и был вправе право развестись со своей женой, но не делал этого. Мур любил ее, а она не хотела быть для него обузой и мечтала родить мальчика. Но время идет, и злые языки уже прозвали короля Бахирона Последним.

Рукав короля намок от крови. Тонкий алый ручеек струился по запястью, сочась сквозь сжатые пальцы. Бахирон достал впившийся в ладонь перстень и неторопливо надел липкую регалию на указательный палец правой руки. Он оглядел всех присутствующих комитов, сделав вид, что не замечает, как они смотрят на кровавые отпечатки на столе.

– Это будет наша последняя встреча.

В покоях воцарилась тишина. Не обычная, а давящая тишина молчаливого ожидания, заполненная недоумением и едва уловимым шелестом мыслей. Только мягко расплывающийся в воздухе напев королевы, копошение птиц у узкого окна и шаркающий за дверью сонливый стражник напоминали собравшимся, что время пока еще движется вперед.

Шеклоз посмотрел на своих коллег по совету. Угрюмые физиономии согласия и отсутствие вопросов убедили его в том, что все уже давно ожидали чего-то подобного. Глава Тайной канцелярии и сам видел, как король еще больше концентрировал власть в своих руках, и понимал, к чему это приведет. Но он не думал, что все произойдет так внезапно.

– Это будет наша последняя встреча, потому что я распускаю совет и устраняю должность комита, – произнес Бахирон, размазывая по столу капли крови. – Мы возвращаемся к законной и традиционной форме монархии, где есть только один правитель, обладающий всей полнотой власти. Любые органы, члены которых наделены волей действовать в обход короля, в Алокрии отныне запрещены.

Таис По-Конар встал и тяжело оперся на стол. Было заметно, что комит дипломатических миссий старается сдержать раздражение и убедить себя в правильности решения монарха. И то и другое получалось не очень хорошо.

– Ваше Величество, наша страна очень велика и в одиночку… – размеренно начал говорить он.

– Во-первых, это моя страна, а не «наша», – перебил его король. – Во-вторых, вы останетесь моими советниками и помощниками, просто перестанете пользоваться какой-либо властью. Тайный комитет будет подчиняться только мне. Дипломатические миссии тоже. Как и армия, флот, правительства колоний, администрация Академии и Церкви.

Массируя виски, Бахирон устало опустился на стул. Решение далось ему непросто. Почти извиняясь, он договорил:

– Прошу, поймите меня правильно, друзья. Таковы традиции и закон королевской власти. Я не могу отступать от них.

– Как в таком случае мы сможем быть вам помощниками, если не принимаем участия в управлении страной? – поинтересовался Таис.

Любые вопросы, которые касались его сферы, По-Конар привык решать быстро, и всегда его действия оборачивались благом для страны. Короля он просто уведомлял о проделанной работе, хотя иногда забывал и об этой мелочи, с головой погрузившись в одному ему понятные дела. Своим последним указом Бахирон фактически отправил его в отставку, лишив марийского трудоголика смысла жизни.

– Таис, я учту твой опыт и буду обращаться к тебе за помощью, – заверил Мур. – К тому же, роспуск совета произойдет не сразу, мне понадобится время, чтобы во всем разобраться, принять…

– Может быть, и не стоит тогда затеваться с этим делом, Ваше Величество? – встрял Касирой.

Обычно комит финансов предпочитал отмалчиваться на любых собраниях, считая незаметность необходимым атрибутом своей деятельности, но когда он понял, что скоро деньги потекут мимо него, осторожность отошла на второй план.

– Стране нужен один сильный король, а не десяток полукоролей, – ответил Бахирон. – Так мои предки правили веками и привели Алокрию к процветанию.

Комит армии Илид По-Сода слушал со слабым интересом и посматривал на присутствующих. Его не волновала политика, он был солдатом и военачальником, и, в принципе, никогда не вникал в дела страны. Его лишат места в совете и должности комита? Не беда. Король Бахирон Мур всегда останется ему добрым другом и соратником, с которым они вместе прошли не один бой, а он в свою очередь всегда будет верно служить ему и защищать страну с оружием в руках. Непонятная болтовня и прочая политическая возня – пусть этим занимаются те, кто боится испачкаться в грязи и крови на поле битвы, но с любовью купается в смердящем болоте чистых кабинетов дворца.

– Что же будет с Церковью Света, позвольте поинтересоваться? – подал голос Карпалок Шол.

– Религия – важная часть нашей страны и жизни каждого человека, – терпеливо ответил Бахирон, немного дезориентированный осознанием того, сколь колоссальные изменения ожидают его страну. – Безусловно, Церковь остается под вашим управлением, Спектр. Но в политике она отныне не будет принимать никакого участия, как это было при старых королях и при моем отце.

– Но волею вашего батюшки Церковь обзавелась обширными землями и связями, дабы Свет мог проникнуть в душу каждого человеческого существа под его недремлющим сияющим взором, согреть бедных и богатых, знатных и рабов, ибо проникает лучами своими он в самые темные глубины естества людей, озаряя его и развевая мрак благодаря гласу и делу Церкви. И мы могли бы нести это почетное знамя и дальше, если бы Церковь имела большее влияние в нашей стране, да сохранит ее Свет.

– В моей стране, – снова поправил Бахирон. – И уверяю вас, Спектр, Церковь будет иметь все условия для того, чтобы нести знамя, как вы выразились. Но политика и религия должны быть разделены.

– Мы могли бы поговорить наедине, Ваше Величество? – спросил Карпалок, теребя иссушенными пальцами амулет в виде треугольника из белого золота, символизирующий призму Света. – Ведь снисходя на темную землю нашу, Свету далеко не каждому человеку удается даровать должный луч веры и тепла в час ночи мира, и это бремя падает на плечи Церкви, да сохранит ее Свет.

Наклонив голову, Бахирон поморщился. Порой было очень сложно понять, когда Спектр Карпалок говорит о мирском, а когда о религиозном. Его вообще сложно понять.

– Мы поговорим, – заверил король. – Я со всеми вами переговорю лично, как подобает советникам и королю.

В покоях снова повисла тишина. Похоже, Бахирон Мур твердо решил вернуться к традиционной монархии, отказываясь от совета, наделенного властью, к которому у него никогда душа не лежала из-за памятной деятельности его мятежного дядюшки. Регент хоть и неплохо справлялся с управлением страной, но допустил ошибку, проигнорировав традиции и пойдя против воли своего племянника, законного правителя Алокрии.

Шеклоз Мим молчал и поглядывал на ерзающего Касироя.

«Ему есть что терять», – подумал глава Тайной канцелярии, выловив в глубинах своего сознания заманчивую, но очень опасную идею.

– Значит, Ваше Величество, теперь мы свободны? То есть, встаем и уходим? – воодушевился Мирей Сил. – Я могу вернуться в море и послужить стране тем, что действительно умею?

– Нет, комиты, – ответил Бахирон, отлепляя от стола пропитанный кровью рукав. – Вы все еще комиты. Я сказал, что мне понадобится время, чтобы принять все правление на себя. Пока вы еще будете исполнять свои роли и распоряжаться в своих сферах, но совета комитов отныне не существует. Он оскорбляет традиционную королевскую власть и должен быть распущен.

В этот момент раздался негромкий стук в дверь. Король позволил войти, и в покои прошел стражник, а за ним ввалился молодой человек в зеленой одежде лаборанта Академии с факультета фармагии. Выражение лица главного алхимика Патикана Феда, который оставался абсолютно безучастным ко всему, что происходило на совете, наконец хоть немного оживилось.

– Ваше Величество, могу я обратиться к мастеру Патикану? – выпалил юноша, с трудом переводя дыхание.

Фед посмотрел на короля. Как бы монарх ни желал иметь полную и всеобъемлющую власть, в дела Академии стороннему от науки человеку соваться бесполезно. И Бахирон это прекрасно понимал, поэтому просто коротко кивнул.

Старый алхимик подошел к посыльному, который начал что-то быстро рассказывать.

– Ваше Величество, если у вас нет никаких вопросов ко мне, могу ли я удалиться? – спросил Патикан, выслушав молодого человека.

– Что-то срочное? – поинтересовался король.

– Небольшой инцидент, Ваше Величество, – спокойно ответил алхимик. – Ничего особенного.

Бахирон махнул рукой.

– Ступай. Потом расскажешь обо всем лично. А мы пока что обсудим противодействие преступной сети Синдиката…

Последнюю фразу Патикан уже не слышал, потому что быстро шел по коридору за лаборантом. Академия располагалась в одной из старых башен дворца, поэтому в экспериментах следовало соблюдать крайнюю осторожность. Фармагики, однако, этого правила не придерживались. На факультете фармагии обучаются и работают алхимики с особыми способностями, позволяющими им сложными манипуляциями контролировать ядовитые и лечебные жидкости, пары, а также их движения в живых организмах. За фармагиками давно закрепилась слава первоклассных врачей, они обзавелись богатыми клиентами и влиятельными друзьями. Вероятно, именно поэтому они позволяли себе намного больше других членов Академии.

Патикану уже приходилось сдерживать их эксперименты с ядами, но фармагия с каждым годом становилась все более и более влиятельным направлением алхимии в Академии. И для очередной демонстрации нового лекарства, иными словами, лечащего яда, у Феда никто даже не спрашивал позволения. В итоге – взрыв, ядовитые испарения в аудитории, человеческие жертвы. Присутствовавшие на демонстрации фармагики сейчас контролировали облако яда и помогали пострадавшим. За главным алхимиком и главой факультета фармагии Маноем Саром были отправлены посыльные.

Патикан зашел в аудиторию. Шестеро фармагиков плавно и синхронно поднимали руки вверх. Бледный пар клубился под потолком, но благодаря их манипуляциям оставался там. Маной был уже здесь, стоял возле лежащих у дальней стены людей. По аудитории разносились их сдавленные стоны.

– Я не разрешал проводить подобных мероприятий, – сурово произнес глава Академии, подойдя к главному фармагику.

– Прогресс не стоит на месте и сдерживать создание и развитие новых лекарств вам не под силу, мастер Фед, – спокойно ответил Маной, безотрывно следя за корчащимися людьми.

Патикан наконец разглядел жертв инцидента. С их лиц и рук почти полностью сошла кожа, оголяя уже подгнивающие мышцы, местами были видны кости. У многих вместо глаз остались лишь зияющие черные впадины, подбородки забрызганы рвотой вперемешку с кровью и частичками внутренних органов. Умирающие и мертвецы без тени уважения были свалены в одну жуткую кучу человеческих тел, под которой расползалась вонючая лужа всевозможных выделений.

– Почему вы им не поможете? – ошеломленно спросил алхимик.

– Им уже никто не поможет. Слишком большая доза экспериментального лекарства вызывает… ну, вот это все, – фармагик лениво обвел рукой страдающих людей. – И никакого противоядия нет, не изобрели пока еще. Но, благодаря нашим невезучим гостям, мы можем воочию наблюдать симптомы и впредь будем готовы к подобной… трагедии.

Один из умирающих приподнялся и, протягивая руку вперед, попытался что-то сказать. Зрачки были скрыты за густой серой пеленой, а изо рта вместо слов вырвался сдавленный хрип, прерывающийся звуками лопающихся пузырьков липкой и густой бледно-розовой крови. Фармагик наклонился к нему и почти вплотную приблизился к страдальцу, внимательно разглядывая мучительную гримасу на этой уродливой пародии человеческого лица, почти целиком покрывшейся вздутыми гроздьями пузырящейся кожи. Вскоре человек окончательно ослаб, тяжело опустился на пол и затих. Из его уха потек тонкий коричневый ручеек.

– Поразительно, – произнес Маной Сар с довольным видом.

Патикан прожил долгую жизнь, всецело посвятив ее науке. На его веку было немало несчастных случаев из-за непроверенных реакций и ошибок во время экспериментов. Но такой кошмар он видел впервые.

– Вы ответите за это перед королем, – только и смог выдавить из себя главный алхимик.

– Может быть, оставим это происшествие в тайне? – небрежно поинтересовался фармагик и наконец повернулся лицом к собеседнику. – Вы же понимаете, что если король узнает об этом, то как минимум выдворит нас из обжитой башни дворца. А вообще, я склоняюсь к мнению, что он казнит нас и распустит Академию, запретив тайные науки в Алокрии. Вы ведь не к этому стремились всю свою жизнь?

Не дожидаясь ответа, Маной взмахнул руками и стал интенсивно вырисовывать ими в воздухе круги и дуги. Облако под потолком стало собираться в плотный шар, становящийся со временем все меньше и меньше. Фармагик медленно опустил руки вниз, и маленькая бледно-зеленая жемчужина повисла на уровне его глаз. К ней тут же подбежали расторопные лаборанты, быстро закупорили яд в пробирку и так же быстро скрылись. Сар развернулся к Патикану.

– Мы договорились, комит? Такова цена науки.

Алхимик стоял и смотрел на сваленных у стены изуродованных мертвецов. Цена науки? Они же люди, почетные горожане, которые пришли узреть новое чудодейственное лекарство от факультета фармагии и сделать щедрые пожертвования на благое дело. Но подобной трагедии еще не случалось. Наверное…

Однако Маной прав, Патикан слишком долго добивался создания Академии в ее современном виде, а иначе она оставалась бы захудалым кружком любителей алхимии. Он смог объединить все образовательные учреждения в одну огромную научную машину, создать сеть школ и гимназий, сделал просвещение доступным среди простых людей. Ему даже плевать на лишение должности комита, главное чтобы Академия не пострадала. Она была целью и смыслом его жизни.

Нельзя все перечеркивать. Да, это цена науки. Старик зажмурился, но спустя мгновение вернул себе свой обычный собранный и уверенный вид.

– С семьями пострадавших будешь разбираться сам, – спокойно произнес Патикан. – Я доложу королю, что инцидент исчерпан. Но как быть с остальными свидетелями?

Маной улыбнулся.

– Я знал, что вы сделаете правильный выбор. Не беспокойтесь, у факультета фармагии хватит связей и средств, чтобы последствия остались незамеченными.

Фармагик обошел гору трупов, хладнокровно переворачивая сапогом подгнивающие тела только что умерших людей. Не отвлекаясь от своего занятия, он обратился к главе Академии:

– Безусловно, это ужасная трагедия, но из-за нее мы продвинулись далеко вперед. Прямое наблюдение, пусть даже случайное, – уникальная и редкая возможность в наших экспериментах. Сами понимаете, фармагия заперта в стенах лабораторий, где не может раскрыть свой потенциал полностью. А мы могли бы сделать мир лучше, если бы подобный опыт повторялся чаще.

По спине Патикана Феда пробежал холодок.

– Этого не будет.

– Конечно, не будет, – согласился Маной, слегка постучав себя пальцами по губам. – Просто удивительно, как такое несчастье смогло помочь дальнейшим исследованиям. Без этого мы бы месяцы бились над идеальной формулой, над средством против передозировки, над эффектами на организм и прочим. Но не беспокойтесь, такого больше не повторится, я обо всем позабочусь. Вы ведь доверяете мне?

Патикан внимательно смотрел на главу факультета фармагии. Маной Сар, молодой, талантливый, умный и одержимый собственной наукой гений. Стоит рядом с невинными жертвами, павшими от ошибки во время демонстрации нового лекарства, и спокойно улыбается, глядя старому алхимику прямо в глаза.

Комит Академии коротко кивнул фармагику и пошел к выходу, бросив по пути:

– Я вам доверяю.



Глава 2



В окна гимназии при Академии бил яркий солнечный свет. Для большинства обучающихся он был обычным светом, какой почти каждый день проливается на истертые парты, руки в чернильных пятнах и дорогую бумагу. Но для выпускников гимназии последний день был особенным, и обыденные вещи охотно демонстрировали им свои непривычные стороны.

Четыре друга, прогуливающиеся по коридорам лучшей гимназии города, беспечно беседовали сразу обо всем. Кажется, было так много важных тем, но они говорили о какой-то ерунде. Уже совсем скоро им предстояло выбрать свои пути в будущее, и неизвестно когда судьба сведет их вместе в следующий раз.

– И с чего ты взял, что марийца возьмут в Тайную канцелярию, Ачек? – спросил высокий рыжий парень. – Ты же знаешь, что в Илии вас не очень-то любят.

Ачек По-Тоно закончил гимназию с отличием, он легко мог продолжить научную карьеру в алхимической Академии, но почему-то решил посвятить свою жизнь теневой политике страны, хотя про канцелярию ходили жутковатые слухи и истории. Может быть, потому что он всегда был немного замкнут в себе, ему легко давалось выполнение чужих приказов и исполнение прямых обязанностей, но какой-либо важный выбор ложился на его душу тяжким бременем сомнений, даже если это был действительно верный поступок. Его нельзя назвать неуверенным в себе человеком, Ачек просто не мог найти смысл в своих решениях, а для следования чужой воле этого и не требовалось.

– Почему нет? В гимназию же приняли, – спокойно ответил он. – Даже при короле есть два комита из Марии. И не какие-то там, а командующий армией и глава дипломатических миссий. А к насмешкам я уже привык. Но мои стремления к службе можно понять, а ты поступаешь глупо, Тиуран.

– Нет. Став странствующим бардом, я смогу полностью реализовать свой огромный творческий потенциал, – горделиво ответил рыжий Тиуран Доп. – А вот тебя сразу же пустят в расход на одной из «тайных операций государственной важности». Во имя короля, конечно же. Так что, можешь гордиться тем, что подписался под героической смертью, если кто-нибудь об этом вообще узнает. Хотя знаешь, у нас будет лишний повод собраться с парнями, на твоих-то поминках!

Друзья заулыбались, все прекрасно понимали, что он так шутит. Иногда Тиуран перегибал палку со своим чувством юмора, но, быть может, именно поэтому и оставался душой компании, объединяя своим обаянием совершенно непохожих людей.

– Эй, Аменир и Ранкир. Вы двое, значит, решили стать великим фармагиками, да? – внимание рыжего переключилось на других двух парней из четверки.

– Да. Это полезная наука, спасающая жизни людей каждый день, – ответил Аменир Кар. – Овладев фармагией можно сделать наш мир лучше. Что может быть благороднее?

– Благороднее… – задумчиво протянул Ранкир Мит и замедлил шаг.

Его товарищи понимающе переглянулись. Повисло неловкое молчание.

– Знаете, я считаю, что это несправедливо, – прервал паузу Тиуран. – Если два человека любят друг друга, то почему богатым надо всегда учитывать то, насколько знатен и сколько денег есть у того, кто берет дочь замуж?

– Тебе бы стоило поработать над красноречием, косноязычный бард, – подначил его Ачек. – А то твои песни и талант останутся непонятыми из-за того, как ты строишь свою речь.

– Много ты понимаешь… Чем непонятнее – тем лучше для искусства, – огрызнулся Доп, сверкнув широкой улыбкой, а затем продолжил серьезно. – Нет, правда. Почему она не может сказать своему папаше-толстосуму, что у вас там любовь, все дела. А потом поженились бы и жили долго и счастливо. Я такое в балладах встречал часто. Ну, когда главные герои не принимали яд из-за того, что их любовь никто не понимает…

– Она говорила, – коротко ответил Ранкир.

– Серьезно?

Это был достаточно дерзкий поступок для молодой девушки из богатой и знатной семьи, хоть и уходящей своими корнями в Марию. Ее отец – человек старой закалки, истинный мариец, уважающий только старые семьи востока и их традиции, а илийцев и всех, кто беднее его самого, он терпеть не мог. Однако это не мешало ему пресмыкаться перед всеми мало-мальски знатными и благородными персонами Илии.

Ранкиру совсем не повезло в этом плане – он был илийцем и намного беднее отца своей любимой Тиры На-Мирад. Она заканчивала женские классы в той же гимназии, где отучились друзья, и видеться молодым влюбленным удавалось только в коротких перерывах, прячась от всеобщего внимания.

– Серьезно, – все так же задумчиво ответил Ранкир. – И если опустить всю ругань, то он отказал и сказал, что лично займется поисками достойного и богатого жениха из какого-нибудь известного рода.

– И что теперь, украдешь ее? Будешь жить в лесу, в пещере, скрываясь от преследований озлобленных родственников своей возлюбленной? – поинтересовался будущий бард.

– Это ты тоже в балладах вычитал, умник? – уточнил Ачек.

– Нет, почему сразу в балладах? Я, между прочим, и много другого читал и слышал. Книги всякие и еще… другие книги, – начал оправдываться Тиуран, но затем просто отмахнулся. – Тоже мне, агент Тайной канцелярии выискался. Ну, допустим, в балладах вычитал, но это же целая школа жизни!

– А потом бы они приняли яд? – с еще большим подозрением спросил Ачек.

– Нет, зачем яд? То есть, да, но не обязательно. Не каждый же раз пить яд, когда… Да отстань ты, – Тиуран демонстративно отвернулся и продолжил что-то бормотать себе под нос.

Аменир положил руку на плечо Ранкира.

– Все-таки скажи, что будешь делать? Ты ведь ее не оставишь, – сказал он другу.

– Не оставлю. Я стану фармагиком. Одним из лучших, – уверенно ответил Ранкир. – Ведь они сейчас очень влиятельны и богаты. У них лечатся самые знатные персоны страны, которые отказываются от традиционной медицины в пользу фармагии. Если хорошо учиться и много работать, то уже через пару-тройку лет я смогу приобрести необходимые связи и деньги, получу какой-нибудь титул и женюсь на Тире.

Прозвучало даже слишком просто. Мит и сам поморщился, поняв, как наивно выглядит его план, если его произнести вслух.

– А я-то думал, с чего ты решил в фармагики податься, – сказал Ачек и ткнул приятеля в бок локтем. – Что ж, попробуй. Будешь лечить людей, благое дело. Хоть и ради достижения личных целей.

– С точки зрения банальной человеческой морали… – затянул Аменир.

– План, конечно, неплохой, – вклинился в беседу Тиуран, перебив друга. – Но два-три года? Это же так долго. Если умные такие, то неужели не можете найти в своей Академии чего-нибудь побыстрее для карьеры? И вообще там же алхимик вроде во главе, почему не на алхимический факультет поступаешь, а на фармагию?

– Во-первых, я, например, туда иду не ради карьеры, славы и богатства, – заявил Кар, отвесив рыжему оплеуху за то, что перебил его. – Во-вторых, из всех трех факультетов Академии только фармагия представляет из себя что-то достойное. Хотя я ни в коем случае не умаляю заслуг алхимии, ставшей родоначальницей всех тайных знаний.

– Так почему все-таки не на нее, если она такая важная? – потирая затылок, спросил будущий бард.

– Просто это сложная, скучная и сухая наука, которая имеет не так много практических применений в жизни.

Алхимия в Академии считается основой основ для всего тайного знания, она же стала фундаментом для становления остальных дисциплин. Но о быстром карьерном росте можно и не мечтать. Пройдут десятилетия, прежде чем алхимик приобретет некий вес в обществе, если, конечно, выдержит невероятную нагрузку в учебе и сможет как-то заинтересовать общество своими работами, хотя к нему всегда будут относиться как к человеку из другого мира. Наука оставляет на людях очень заметный отпечаток, который отпугивает окружающих.

– Короче, Ранкиру там ничего не светит, – уныло заметил Тиуран, постукивая носком сапога по стене в коридоре гимназии. – И он решил стать великим лекарем, который будет купаться в деньгах и внимании женщин. Его заметит папаша Тиры и сам упадет перед ним на колени, умоляя жениться на дочери. Гениально.

– Как-то так, – Аменир пожал плечами. – Фармагия сейчас активно развивается. И это прекрасно, ведь лечение людей – занятие достойное уважения и поощрения.

Задумавшись над своими же словами, Кар уверенно кивнул, соглашаясь с собой, и улыбнулся. Он знал, что знаменитые фармагики всего лишь своего рода торговцы, продающие здоровье. Но мечтой Аменира было создание лучшего мира, где люди не болеют, не испытывают страданий, могут превозмочь врожденные недуги и преодолеть немощность тел. Тогда они станут добрее и отзывчивее, долгая полноценная жизнь – залог мудрости народа и приобретения богатейшего опыта. Вот истинное призвание фармагии.

– А реаманты чего? – спросил Ачек По-Тоно. – Я слышал, они пользуются популярностью среди некоторых богатеев.

– Да! – воодушевился Тиуран. – Я недавно ходил на площадь, там реамант свои фокусы показывал. Цвета у одежды менял, заставлял воду светиться, превращал ее в какое-то вонючее пойло, растягивал веревки, удлиняя их в несколько раз, еще какую-то чушь творил… Здорово было. Правда, что именно поменялось, я понимал только после того, как он сам об этом рассказывал.

Мечтательная улыбка на лице Аменира уступила место кривой усмешке.

– Дешевые трюки, – пренебрежительно отмахнулся он. – Реамантия – это даже не наука как таковая, а какое-то нелепое ответвление от алхимии. Не понимаю, как Академия до сих пор терпит этих шутов.

– Возможно, из-за тех же богачей, – заметил Ачек. – Он наслаждаются зрелищем и фокусами, получают необычные вещицы из всякого хлама и отдают реамантам немалые деньги. Думаю, большая часть этих денег оседает в Академии, а эти жулики продолжают пользоваться ее авторитетом.

– Они не совсем жулики, – возразил Аменир. – Хоть реамантия и никчемна, у нее есть научная теория. Правда, на практике она выливается только в жалкие трюки. Они слабы и не могут управляться со своей наукой одними лишь движениями рук, как это делают фармагики. У реамантов в ладонь вживлен небольшой куб, который в нужный момент раскрывается, и они силой мысли поворачивают специальные секции с символами на нем…

Об этом и так все знали, но он никогда не упускал возможности лишний раз блеснуть знаниями перед кем бы то ни было.

– Я такую игрушку видел, – перебил его Тиуран и тут же увернулся от очередной оплеухи. – Кубик-головоломка Эрнору Бика. Там тоже секции поворачиваются и всякие рисунки на сторонах проявляются, если все правильно сложить.

Посчитав, что он поведал о чем-то очень важном, рыжий Доп принялся с чувством выполненного долга ковыряться в носу. Хотелось бы посмотреть на того человека, который согласился принять его в лучшую гимназию Донкара. Впрочем, весьма вероятно, что его приняли лишь для статистики, которая наглядно продемонстрирует королю Бахирону как выполняется его указ о даче должного образования любому желающему. Иными словами, Тиурану повезло.

– Нет, реамантия не совсем… А, ладно, – махнул рукой Аменир. – В общем реаманты нехитрыми манипуляциями изменяют реальность вокруг, только силенок у них хватает на самые крупицы.

– Мы знаем, – пробормотал Ачек. – И Доп спрашивал совсем о другом. Кажется, у тебя какой-то нездоровый интерес…

– Ты опять говоришь тоном дознавателя. Не забывай, что тебя еще не приняли в Тайную канцелярию, – заметил Кар. – А что касается реамантии, то я раньше пытался немного вникнуть в нее, считая, что она может как-то изменить мир к лучшему и все такое. Но за несколько лет она ничуть не сдвинулась с места, никакого прогресса, все то же слабое влияние на едва заметные элементы нашей реальности. Иными словами, реамантия – это баловство.

– Весьма прибыльное баловство, надо сказать, – прогнусавил Тиуран, запихнув полпальца в ноздрю. – Наш друг Ранкир мог бы неплохо заработать, чем и очаровал бы папашу Тиры.

– Тут уже вопросы уважения, да и не всякий человек имеет талант к реамантии. Врожденные способности к фармагии встречаются намного чаще. Так что, Ранкир… – Аменир обернулся, но не обнаружил друга. – Погодите, а где Ранкир?

– Он уже давно ушел, – ответил Ачек По-Тоно, закинув руки за голову и разглядывая потолок. – Они условились встретиться с Тирой. Может быть, даже в последний раз перед долгой разлукой…

Трое друзей направились к выходу из гимназии, спокойно беседуя и разглядывая стены здания, которое они изучили вдоль и поперек за несколько лет обучения. Немного жалко расставаться с прошлым, особенно когда впереди ожидает одна лишь неизвестность. Вокруг было пусто: еще шли занятия, а все выпускники уже давно покинули гимназию и праздновали, шатаясь по городу шумливыми подвыпившими компаниями.

Переступив порог тяжелой парадной двери, они оказались на улице, ослепнув от яркого солнечного света, ударившего им в глаза после темных коридоров.

– Это они? – спросил Аменир.

Он показал рукой на скрытый в гимназистском саду павильончик, в котором через жидкую листву живой изгороди угадывались две фигуры.

– Не будем мешать, – сказал Ачек и направился к выходу с территории гимназии.

– Вот ведь его угораздило… Конечно, не будем, – согласился Тиуран и последовал за другом, подталкивая любопытного Аменира. – Ну что, всем вина за мой счет! Только деньги за выпивку мне потом отдайте.

А Ранкир сидел напротив Тиры На-Мирад в красивом павильоне сада и держал ее за руку, что в алокрийском обществе считалось достаточно фривольным поведением. Молодая девушка обладала на редкость бледной для этих краев кожей и вообще была далека от идеалов красоты Алокрии. Но Ранкир никого не замечал, кроме нее. Светлая, нежная, добрая, рядом с ней ему как будто легче дышалось. Но сейчас она сидела, прикрывшись прозрачной вуалью печали, и пыталась своими тонкими пальцами поймать лучик света, который настырно ускользал из ее рук.

Замерший Мит видел, как девушка мелко подрагивала и неловко пыталась оттянуть момент прощания.

– Отец договорился, чтобы я стала фрейлиной какой-то знатной госпожи, – тихо произнесла Тира.

Обычная судьба для девушек из богатых семей. Они становятся фрейлинами королев, принцесс и придворных дам, пока на каком-либо приеме или балу не встретят достойных, по мнению родителей, дворянских отпрысков, за которых им потом суждено выйти замуж. Большинство юных фрейлин довольны своей судьбой и с радостью ее принимают, потому что таковы традиции благовоспитанного илийского общества. Но Тира совсем не выглядела счастливой. Ей тяжело давались даже короткие расставания со своим возлюбленным, а теперь, когда гимназия больше не могла скрыть встреч молодых влюбленных, между ними разверзлась огромная пропасть.

– Кто эта госпожа? – спросил Ранкир.

– Я не знаю. Он не сказал мне, чтобы ты не мог найти меня.

Девушка подняла на него полные грусти глаза. На ресницах поблескивали меленькие росинки слез. Сердце молодого человека было готово разорваться, оно в судорогах билось, захлебываясь кипящей кровью. Он нежно обнял Тиру, а она уткнулась в его грудь и тихо заплакала.

– Не время для любви, – сквозь слезы прошептала она. – Так у нас принято говорить? Что за жестокие люди это придумали!

Не время для любви. Старинная алокрийская поговорка, в которую каждый человек вкладывал какой-то свой смысл. Одни видели в ней призыв серьезнее относиться к настоящему, другие – надежду на лучшее будущее, иные предпочитали искать в ней утешение, припоминая счастливое прошлое. И все были правы. В этом серьезном мире найдется время для чего угодно, кроме любви.

– Потерпи, милая, – шептал Ранкир, вдыхая аромат ее волос и сильнее заключая Тиру в объятия. – Я клянусь стать тебе достойным мужем в глазах твоего отца, чего бы мне это ни стоило. Я найду тебя, где бы ты ни была. И никогда больше не отпущу. Ты только дождись.

Тира дышала спокойно, хотя одинокие слезинки все еще пробегали по ее лицу. Она была в его объятьях, сильных, но таких теплых и нежных, и слышала беспокойное сердце юноши.

– Хорошо. Ты пообещал…

Пусть сейчас и не время для любви, они еще долго сидели вместе, им было о чем помолчать друг с другом. Когда за ней приедет экипаж, отправленный отцом, Ранкир Мит и Тира На-Мирад расстанутся на некоторое время, может быть, даже на несколько лет. Но они выдержат, исполнят данные обещания любой ценой и будут вместе.

Навечно.

***



– Прекрасные детки. У молодых всегда такая искренняя любовь. Вы согласны, мастер Касирой?

– Взрослые уже совсем. Не время для любви, могли бы и чем-нибудь полезным заняться, – проворчал комит финансов. – А вы позвали меня сюда полюбоваться влюбленными?

Утром следующего дня после последнего совета комитов, Шеклоз Мим прислал ему весточку, предложив встретиться наедине в гимназистском саду у королевского дворца.

– Нет, мне просто очень нравится красота этого места. А юная парочка в павильоне как-то вдыхает жизнь в эти немые деревья и кусты.

Комит Тайной канцелярии с наслаждением глубоко вдыхал свежий воздух сада. Живой и мертвый – в настоящей природе эта грань практически незаметно, одно следует за другим. И это правильно.

– Тогда зачем? – с небольшим раздражением спросил Касирой Лот. – Мне еще многое надо сделать, чтобы ввести короля в курс экономических дел в стране. А это тяжело, сами понимаете. Раз он решил все делать самостоятельно, распустив совет комитов, то я хотя бы должен постараться, чтобы он не навредил своей же стране.

– Об этом-то я и хотел поговорить, – сказал Шеклоз и спокойно улыбнулся. – Чтобы он не навредил своей же стране…

В душе комита финансов проснулась тень страха при виде хищного оскала, который по недоразумению принято называть улыбкой.

Они остановились у лавочки, с которой открывался чудесный вид на сад. К тому же, с этого места просматривалась территория вокруг, чтобы избежать случайных свидетелей разговора. Предосторожности много не бывает, и оба советника это прекрасно понимали.

– Говорите, – сказал комит финансов и присел.

Шеклоз Мим сел рядом и неожиданно спросил:

– Не желаете присоединиться ко мне, ликвидировать монархию и начать править Алокрией?

– Мастер Шеклоз? – только и смог выговорить Касирой.

Оба комита впились друг в друга испытующим взглядом. Простая глупость или серьезно, предложение или испытание?

– Вы убьете меня? – спросил комит финансов.

– Возможно. Зависит от вашего ответа.

Неестественная тишина и дуэль взглядов не давали Лоту придумать выход из сложившейся ситуации. Он уже пожалел, что вообще пришел сюда, и теперь лихорадочно прикидывал, как бы ему остаться в живых. Мысли мельтешили, наталкивались друг на друга, скапливались в голове, но решение никак не всплывало на поверхность.

Затянувшееся молчание прервал Шеклоз. Дешевые эффекты ему нравились, но двусмысленность и недосказанность столь тонким делам явно не подходила. Решил действовать напрямую – развлечениями придется пренебречь.

– Надо кое-что прояснить, – сказал шпион. – Если вы действительно согласны, то мы продолжим разговор. Если же нет, то просто забудем и отправимся по своим делам.

«И завтра я уже не проснусь», – понял комит финансов, прочитав логичное завершение фразы в глазах Шеклоза.

Значит, комит Тайной канцелярии говорил серьезно. И это все-таки было предложение. Неожиданное, нелепое, граничащее с самоубийством предложение.

– Понятно, – протянул Касирой и, закинув руки за голову, откинулся на спинку лавочки. – Но банальное грубое принуждение и угрожать расправой… Это не в вашем стиле. Хотя надо признать, вы всецело завладели моим вниманием. Итак?

Шеклоз подметил, что его собеседник выглядел достаточно спокойно и, кажется, даже заинтересовался. Выходит, он не ошибся и обратился к кому следует. С другой стороны, на лице Касироя отчетливо читалась мысль: «Как бы побыстрее сбежать и рассказать королю об измене». Поэтому надо поторопиться, чтобы комит финансов не успел утвердиться в своем неверном решении. Речь идет о судьбе страны, начинается теневая игра, в которой ценен каждый участник, знающий ее правила.

– Ликвидация совета комитов – огромная ошибка Бахирона, – начал пояснять глава Тайной канцелярии. – Это нанесет ущерб Алокрии, чего нельзя допустить. Соблюдение традиций – это, безусловно, хорошо, но надо смотреть на вещи реально. Вы помните, что происходило двадцать восемь лет назад?

– Я был еще ребенком, но вы, вероятно, говорите о восстании регента?

– Именно, – Шеклоз кивнул. – Я, в общем-то, тоже знаю эту историю понаслышке, но, очевидно, уже тогда дядюшка нашего короля понимал, что монархия больше не способствует развитию страны. Прошло почти три десятка лет, наше государство стало сложнее, людей больше, новые колонии, новые условия жизни. Как вы понимаете, необходимость в переменах только возросла.

– Однако в стране царит стабильность, несмотря на монархию, – возразил Касирой Лот.

– Стабильность или застой?

– Никогда не смотрел на это с такой стороны… – задумчиво ответил комит финансов. – Да и если подумать, то по всем направлениям мы продвигаемся вперед, делаем успехи во внешней и внутренней политике, экономике Алокрии. Разве это не прогресс, пусть даже на основе традиций и правления нашего монарха?

– Бахирона? Позвольте поинтересоваться, а что именно он для этого сделал? – спросил Шеклоз.

– Он король, и он… – начал говорить Касирой, но остановился, напряженно что-то обдумывая. – Он поступал так, как ему советовали комиты. И мы сами прилагали усилия для развития страны… пока у нас была власть.

– И теперь? – медленно протянул Мим.

– И теперь мы растеряем остатки нашего влияния, а вскоре король перестанет прислушиваться к нам и откинет страну на десятки лет назад…

– Если?

В горле комита финансов застрял комок, заставив его сдавленно кашлянуть.

– Если его кто-нибудь не остановит и не поведет Алокрию по верному пути, – полушепотом договорил Касирой, закончив мысль Шеклоза.

В наступившей тишине почувствовалось неизбежное приближение вечера, который расправлял над гимназистским садом мягкое покрывало темных сумерек. Скоро Донкар пробудится от дневного сна и вдохнет новую жизнь в обезлюдившие улицы. Наступала ночь, время воров, убийц, любовников и заговорщиков.

Глава Тайной канцелярии сидел с прикрытыми глазами и медленно, слишком медленно дышал темнотой, предоставляя своему собеседнику время для размышлений. Касирой уже принял его сторону, можно позволить себе насладиться воздухом утопающей в ночи столицы.

– Скажите, мастер Мим, – прервал паузу комит финансов. – Что же я получу, если вам удастся занять место Бахирона?

– О, вы меня не так поняли, – покачал головой Шеклоз, сверкнув улыбкой в сгущающихся сумерках. – Я не собираюсь становиться королем. Зачем одну монархию менять на другую? Я ведь не зря припомнил регента, который уже тогда собирался передать власть в стране первому совету комитов. И мне бы хотелось, чтобы второй совет комитов, то есть мы, смог этого добиться.

– Выходит, в итоге я просто останусь на своем месте?

В голосе Касироя прозвучало разочарование, выдающее амбиции и корысть человека, готового пойти на предательство, пусть даже это предательство преследует благородные цели спасения страны от медленной и мучительной гибели, когда устаревшие традиции и отжившие свое порядки избороздят ее тело как жадные до мертвечины черви.

– А вам мало? – усмехнулся Шеклоз. – Ведь скоро у вас и этого не останется – совет комитов будет разогнан, мы застрянем на должностях советников, которые очень быстро станут не нужны королю, потому что страна деградирует до того уровня, когда ей сможет управлять пусть и не глупый, но всего лишь один человек. Даже в самом расцвете власти второго совета, созванного Бахироном, вы знали, как надо действовать и работать с государственными деньгами, но не могли этого сделать. Вы имели право лишь советовать королю, а он не знает и не видит всего того, что отчетливо видно и понятно вам. И он поступал, прислушиваясь к вашим советам в пол уха. Так ведь?

Лот сидел и задумчиво рассматривал звезды, которые начали появляться над восточным горизонтом. На утвердительный вопрос шпиона он ответил коротким кивком, который можно было спутать с судорогой.

– Поэтому в будущем, в новой Алокрии, вы сможете полностью распоряжаться той властью, которая должна принадлежать человеку с вашими знаниями и опытом. Из наблюдателя и советника вы превратитесь в деятеля, – почти торжественно закончил мысль Шеклоз.

Теряющий в темноте сходство с живым миром сад наполнился освежающим ночным воздухом и стрекотанием цикад. Мрачные тени деревьев расползались по земле, будучи навечно обреченными стремиться в звездное небо и проклинать судьбу на плоское существование в грязи и мокрой траве.

Касирой нервно постукивал пальцами по лавочке, а потом вскочил на ноги и стал ходить взад-вперед, носком сапога откидывая с тропинки камешки.

– Хорошо, я согласен, мастер Мим. Но ответьте мне на два вопроса, – он остановился и посмотрел в глаза своему собеседнику. – Вы говорите о полной власти в руках совета комитов. Но все ли комиты разделяют ваше мнение?

– Это не проблема, – ответил Шеклоз и вновь сверкнул своей раздражающе спокойной улыбкой. – Глава дипломатических миссий и так часто выходил за рамки дозволенного королем, подход к нему я найду. Любовь к стране пересилит верность Бахирону. Комита колоний мы соблазним его любимым морем. По итогу, он снова станет адмиралом, а его функции как члена совета мы просто разделим между собой. Там есть аспекты и внешней, и внутренней политики, не говоря уж про экономику. И ему, и нам, и стране от такого решения будет только лучше. Академию вообще мало беспокоит то, что происходит за границами их башни, лабораторий и школ. Но они нам необходимы, особенно фармагики с их растущим влиянием. Дадим им финансирование, новые просторы для экспериментов, и они примут нашу сторону. Ученые на все пойдут ради своего любимого тайного знания. А комиту Церкви Света отведена особая роль. Я давно наблюдаю за Спектром, нужные нам мысли уже зреют в его голове. Иными словами, совет комитов готов управлять Алокрией.

– Звучит слишком просто, – проворчал Касирой. – Нас поймают и казнят.

Не стирая с лица хищную улыбку, Шеклоз пожал плечами и блаженно закатил глаза, демонстрируя полную покорность жестокой судьбе. Комит финансов едва удержался от резкого замечания и отвернулся от шпиона, чтобы не видеть его кривляний. Их разговор и без того выглядел достаточно сюрреалистичным, а поведение главы Тайной канцелярии лишний раз вселяло подозрения, что это лишь затянувшаяся шутка, которая все никак не может дойти до смешного момента.

– Кстати, вы ничего не сказали про командующего королевской армией Илида По-Сода, – через плечо бросил Лот, подавляя растущее раздражение. – Что вы планируете предложить ему?

– Это ваш второй вопрос?

– Нет, второй вопрос – как мы это, черт возьми, вообще сделаем? Но вы просто не упомянули комита армии. Он ведь ни за что не выступит против своего друга Бахирона Мура.

– Верно. Но Илид По-Сода, кстати, и есть ответ на ваше «как мы это, черт возьми, сделаем?», – спокойно произнес Шеклоз. – Используем его вслепую. Есть вещи, от которых любой мариец готов пойти против короля, соратника, друга и даже самого Света, если придется.

Верилось с трудом. Во все.

Внезапно почувствовав тяжесть в ногах и глухие пульсации вздувшихся на висках вен, Касирой вздохнул и окончательно сдался. Ему захотелось оказаться в своем особняке и лечь спать, чтобы хоть на время забыть о сумасшедшей идее, которую так небрежно, словно ненужный ржавый винтик, вкрутил ему в голову главный шпион страны.

– У вас есть план? – пробормотал комит финансов. – И что, народ пойдет за нами?

Шеклоз почувствовал, что окончательно приобрел верного союзника. Конечно, сейчас Касирой видел лишь собственное обреченное положение, но очень скоро он поймет, какие перспективы открываются перед ним.

– План есть. И народ пойдет, но не за нами. Впрочем, пока что вам не следует об этом знать, для вашего же блага.

Шеклоз Мим поднялся со скамьи и неторопливо направился к выходу из сада, сказав по пути:

– Вижу, мы достигли некоего согласия. У нас не так много времени, мастер Касирой, будьте готовы.

Буркнув что-то невнятное в ответ, уставший комит финансов поплелся вслед за шпионом, мечтая напиться, чтобы хоть ненадолго забыть о заговоре, в котором он вынужден принять участие. В случае успеха плюсы, конечно, очевидны, но собственный обезглавленный труп представлялся намного реалистичнее.

Ночь окончательно навалилась на Донкар, загоняя людей по домам и кабакам. Где-то на улицах города мелькали тени бандитов Синдиката, агентов Тайной канцелярии, в переулках стояли дамы не самого тяжелого поведения, прячущие дряблую красоту под цветастыми платьями, а по углам дрожали одурманенные наркоманы, скупающие по своим каналам зелья у не обремененных высокой моралью фармагиков. Днем Донкар был прекрасной столицей, а по ночам он жил совсем другой жизнью, дыша в лица припозднившихся путников алкогольными парами, смрадом отсыревшего мусора и повисшим в подворотнях тяжелым запахом крови.

За Шеклозом постоянно следовали его невидимые подчиненные. Касирой это знал и понимал, что при неправильном ответе или подозрительном поведении он был бы уже давно мертв. А если он до сих пор жив, то комит Тайной канцелярии ему доверял, насколько это может делать человек, чья профессия – не доверять никому. Лот поравнялся со своим коллегой по совету.

– Откровенно говоря, я не знаю, кто прав в сложившейся ситуации, – осторожно произнес он, косясь на Шеклоза. – Все как-то слишком быстро. Даже не верится, что это происходит на самом деле.

Глава Тайной канцелярии остановился и посмотрел ему в глаза, словно хотел проникнуть своим взглядом в самые недра сознания комита финансов. Касирой содрогнулся, почувствовав, как по коже ползут липкие капли холодного пота. Кажется, подул прохладный ночной ветер, но на тощих деревьях не шелохнулся ни один листик.

– Хотите отказаться? – спросил Мим.

– Нет, – судорожно сглотнул Касирой, разозлившись на себя из-за страха, пускающего корни в плодородной, удобренной грехами душонке. – Я, пожалуй, еще поживу. Но, понимаете ли, есть некоторые опасения. Вы же помните, как закончил регент. Не хотелось бы повторить его судьбу.

– Не беспокойтесь, – сказал Шеклоз, снова улыбнулся и продолжил идти к выходу. – Мы не будем выступать против короля.

– Но подождите… А как же тогда?

– Извините, – прервал его шпион. – Позже, позже, обо всем поговорим позже. Но против Бахирона нам незачем выступать. Мы же не хотим действительно повторять судьбу уважаемого регента.

«Скоро я умру», – обреченно подумал Касирой, не удержав тяжелый схожий со стоном вздох. Он очень любил незатейливые радости жизни, и внезапная перспектива взглянуть на мир глазами казненного изменника ему была не по душе.

Некоторое время они шли молча. Недалеко от ворот гимназистского сада, где их ждали экипажи, Касирой остановил Шеклоза и спросил его:

– Будет много крови?

Комит Тайной канцелярии снова улыбнулся. Касирой заскрипел зубами от вида мерзкой спокойной улыбки, словно прилипшей к невозмутимому лицу шпиона. Крайне неуместная реакция на подобный вопрос.

«Он безумен», – посетила Лота запоздалая догадка.

– Очень, – ответил Шеклоз, с любопытством наблюдая за реакцией собеседника. – Но, во-первых, это необходимая жертва ради благого дела и счастливого будущего страны. А во-вторых, уважаемый комит финансов, я уверен, что некоторые ваши личные дела будут только процветать в подобных условиях.

– Что вы имеете в виду?

– Я знаю все, что происходит в этом городе. Неужели вы думали, что я упустил ваше маленькое предприятие из виду? Всего доброго, мастер Касирой, приятно было побеседовать с вами, – сказал Шеклоз Мим и заскочил в экипаж.

Финансовый советник короля Бахирона Мура, а ныне заговорщик, который почти ничего не знает о самом заговоре, стоял на краю улицы перед своим транспортом. Кажется, у Шеклоза благие намерения, но методы… И он знает очень много. Вероятно, его план действительно может сработать. Выбора у Касироя все равно нет, надо идти до конца. Если отступить, то Мим может дернуть за свою ниточку, и с другого конца эта ниточка петлей затянется вокруг шеи комита финансов.

Лот забрался в свой экипаж и махнул рукой кучеру. Задумчиво глядя на проплывающие мимо дома, взирающие на него жалобными глазницами окон, он усмехнулся своим мыслям, вспомнив последние слова Шеклоза. Предприятие Касироя будет процветать. Это верно. Так же как лес сплавляют по воде, по рекам крови плывут большие деньги. Очень большие деньги.



Глава 3



– Упадок нравов, слабые духом не воспринимают Свет всерьез, Церковь не может простирать свои белые крыла над всеми страждущими, не имея под собой крепкого фундамента поддержки власти, Ваше Величество.

Комит Церкви Карпалок Шол сидел в покоях короля напротив Бахирона, сложив пальцы рук вместе, как принято при молитвах. Почти каждый день в течение недели он приходил к монарху и говорил одно и то же, а Мур был вынужден выслушивать его жалобы и проповеди с раскалывающейся на части головой – ему вполне хватало забот с роспуском совета комитов.

– Земли, богатство и влияние нашей священной Церкви идут на благо простому люду, нуждающемуся в покровительстве Света, – продолжил монотонно и заунывно говорить Спектр. – При всем уважении, Ваше Величество, да продлит Свет ваши годы, мы не можем отказаться от всего светского, дабы и вера не отходила далеко от народа. Мы поддерживаем нуждающихся, все средства Церкви идут на благотворительность и на восхваление того, что поистине достойно оного. Что будет, если вы действительно вознамерились лишить Церковь Света ее власти в стране, если все наше влияние испарится? Это крах для Алокрии! Дальнейшее расхождение светлых путей святой нашей веры, благословенной королевской власти и народа священной страны заведет нас в тень, куда не способен пробиться ни один лучик отгоняющий мрак…

Король молча смотрел на Карпалока и слушал. Спектр говорил уже очень долго, повторяя раз за разом одни и те же выражения, метафоры, непонятные фразы, который судя по всему были цитатами из каких-то важных книг. Смесь религиозных доктрин, заветов, политики, жизни мирской и духовной вызывала у Бахирона ужасную головную боль.

Почтительно кивая и машинально соглашаясь с Карпалоком, Мур тяжело поднялся с кресла и отошел к узкому окну покоев. За последнее время на него свалилось очень много проблем. Роспуск совета комитов оказался невероятно тяжелым и трудоемким делом. Стали даже возникать смутные сомнения в принятом решении. Общество и государство стали больше и сложнее, одному человеку очень сложно контролировать все. Но отступать некуда, вековые традиции и непреклонный закон – все, что необходимо Алокрии. Он в этом уверен. Уверен ведь?..

– Церковь Света всегда занимала важное место в моей стране, – неспешно подбирая нужные слова, произнес король. – Она дарует отдохновение душам утомленных людей, веру в счастливое будущее, уверенность в заботе Света о каждом. Но Церковь не должна иметь доступа к казне государства, обширных земель во владении, и тем более она не должна иметь какой-либо политический вес. Потому что политика и религия должны быть отделены друг от друга.

– Но Церковь Света всегда обладала подобными привилегиями, – аккуратно возразил Спектр. – Таковы традиции Алокрии с самого момента объединения трех провинций в единую страну. Вероятно, наша вера – как раз та сила, которая необходима сейчас Вашему Величеству.

Тон старика как-то изменился. Бахирон отвернулся от окна и подозрительно посмотрел на Карпалока.

– Что ты имеешь в виду?

– Времена меняются, и страна также изменилась, – ответил Спектр, теребя треугольник из белого золота. – Ева – безвольная провинция, она всегда будет следовать за сильнейшим, но Илия и Мария не такие. За последнее время они приобрели отчетливые различия, и полный возврат к старому порядку может усилить противоречия, когда разница прояснится. Будет ли свободолюбивый восток верен королю, который решил завладеть абсолютной властью?

Комит Церкви перестал вплетать в свои речи религиозные высказывания и заговорил как бывалый делец:

– Королевской власти, если она желает сохранить единую Алокрию, понадобится сила способная объединить людей с разными политическими взглядами. Религия обладает подобной силой, но без такой организации как Церковь, она вряд ли сможет помочь новому старому порядку в стране.

– Ты говоришь нелепые вещи, Спектр, – возразил Бахирон, присаживаясь в кресло. – Марийцы – верный мне народ, они останутся со своим королем.

– Пока не появится новый, – небрежно пожал плечами Карпалок.

– Что? – опешил Бахирон.

Спектр подался вперед. Образ немощного святого старца треснул, и сквозь него в короля вперил свой наглый взгляд престарелый хитрец.

– За последнее время очень многие выходцы из так называемых старых семей Марии стали занимать все более и более высокие посты в Алокрии, – произнес он. – Они богатеют, приобретают власть, а на малой родине их глубоко почитают. Вы ведь сами знаете, как марийцы благоговеют перед своими старыми семьями. Как вы думаете, что будет, если некто поведет их против идеи абсолютной королевской власти?

– Не бывать такому, – севшим голосом ответил Бахирон. – Страна живет в мире и процветает, зачем нарушать это равновесие? Народ не поднимется против своего законного короля, против спокойной жизни! И кого ты вообще имел в виду? Таиса По-Конар, моего верного советника? Или Илида По-Сода старого друга и соратника? Никогда.

– Нет, что вы, Ваше Величество, – с успокаивающим жестом ответил Карпалок. – Я не посмею навлекать на кого бы то ни было пустые подозрения. Просто абстрактный богатый, знатный и властный мариец. Только вот почему вы сразу подумали об этих двоих?

Бахирон смотрел сквозь своего собеседника. Действительно, почему? Ведь он прошел с Илидом не один бой, они знали друг друга с юношества. Не может быть, чтобы командующий королевской армией обернул свой клинок против законного монарха и старого друга. Да, Илид выходец из Марии со всеми присущими марийцам странностями и нелюбовью к рабству, хотя илийские рабы живут лучше, чем марийские «свободные» крестьяне, но он никогда не пойдет на такое подлое предательство. А Таис, талантливый дипломат и советник, всегда был верен королю. Он, конечно, часто позволял себе больше, чем ему дозволено, но все его действия оборачивались благом для страны. Своевольный, но Алокрия ему очень дорога, он не разрушит то, что с таким трудом создавал Бахирон и совет комитов. И ведь совет комитов действительно очень хорошо работал. А король решил его распустить…

«Нет, нельзя отступать, – разозлился на себя Бахирон. – Старые традиции и закон – залог спокойного будущего Алокрии».

– В любом случае, у меня есть предложение, – слова Карпалока вырвали Мура из раздумий.

– Церковь занимается религией, я – страной. Это уже решено, – отрезал король.

– Раз вы игнорируете мои доводы, то мне ничего не остается, как согласиться с вашим решением, мой король, – сказал Спектр, неловко поклонившись. – Но тогда позвольте хотя бы посодействовать вашей грандиозной задумке. Это и есть мое предложение.

– Недавно ты убеждал меня, что власть Церкви должна распространяться в стране и за рамки веры, а теперь предлагаешь помощь в разделении религии и политики?

– Все верно, – подтвердил Карпалок Шол. – Мы просто сделаем вас религиозным лидером Алокрии.

Король откинулся на спинку кресла. Он устал поражаться словам Спектра. Кажется, старик пытался его запутать, и у него это неплохо получалось. Но давно уже стало очевидно, что Церковь для Карпалока в первую очередь – организация со своей финансовой и властной структурой, которая имеет немалое влияние в стране, и только потом – религиозный институт.

– И что это значит? – спросил Бахирон.

– Мы коронуем вас как Владыку Света.

Владыка Света. Мур слышал рассказы о старых королях Алокрии, правящих во времена, когда Церкви еще не существовало, но все уже поклонялись Свету. Тогда король был одновременно духовным и светским лидером страны, правителем-жрецом. Великая честь, абсолютная власть и древняя традиция. Карпалок знал, чем привлечь внимание Бахирона.

– Зачем тебе это?

– Свет будет простирать свои крылья надо всей страной с таким мудрым предводителем, который отважится нести тяжкое бремя величественного сияния лучезарной мантии Владыки Света…

– Перестань, Спектр, – прервал Карпалока Бахирон. – Оставь эту маску, я уже давно понял, кто ты на самом деле. И я спрашиваю: зачем тебе это?

Спектр кивнул, и блаженная улыбка покинула его лицо, уступив место кривой ухмылке дельца.

– Если коротко, – быстро заговорил Шол. – То когда вы возглавите все поклонение Свету в стране, Церковь сможет опираться на ваш авторитет, а вы в свою очередь на авторитет Церкви. Но для этого она должна иметь должное влияние среди всего населения страны, диктовать волю Света. Кроме того, понадобятся земли, богатство, освобождение от налогов.

– Иными словами, я должен сейчас возвысить Церковь, чтобы она потом возвысила меня? – уточнил король.

– Именно так, – подтвердил Спектр, сверкнув глазами. – Побольше денег, земель, показной роскоши, и народ сам потянется к религии, которая будет бросаться в глаза покупным величием.

– Какое отвратительное лицемерие, Карпалок.

Бахирон скривился раздосадованный тем, что не замечал раньше этого скользкого гада на теле страны. С одной стороны, Церковь, безусловно, помогала великому множеству людей, и, кажется, там еще остались священники добрые сердцем и чистые в своих намерениях сделать мир лучше. Но, с другой стороны, такие люди, как Карпалок Шол, будут продолжать паразитировать на благих побуждениях. Однако король не может наказать Спектра – если об этом станет известно, то авторитет Церкви окончательно рухнет, могут начаться беспорядки по всей стране, пострадают невинные люди. И хитрый старик прекрасно осознавал свою неприкосновенность.

– Вы станете монархом с неограниченной властью, распространяющейся даже на веру. Ту самую веру, которая объединит Марию и Илию, даже если обострятся некие противоречия из-за ваших реформ. Иными словами, у вас будет цельная страна и абсолютная власть в ней.

Алокрия, объединенная идеей и имеющая мудрого единоличного правителя во главе. Не к этому ли стремился Бахирон Мур? Король в очередной раз поднялся с кресла и подошел к окну. Над Донкаром медленно ползли тощие тучки, накрапывал дождь. «Хоть какой-нибудь знак, пожалуйста…», – мысленно вопрошал он, глядя на небо.

Нет, ничего. Король вздохнул и повернулся к Спектру.

– Тогда не стоит медлить с моей коронацией как… Владыки Света, – немного напряженно произнес Бахирон.

Карпалок улыбнулся, а его маленькие влажные глаза хищно сверкнули.

– Увы, Ваше Величество, если мы сделаем это сейчас, то не достигнем желаемого эффекта, – сказал глава Церкви, очень сильно замедлив темп речи, заставляя слова растекаться густой смолой по покоям короля. – На данном этапе потребуется продемонстрировать всей стране силу и влияние Церкви Света, чтобы возродить былой авторитет и священный трепет. И когда это свершится, коронация Церковью Владыки Света станет эпохальным событием и ознаменует рождение нового старого порядка, абсолютной власти короля.

Мур не мог не согласиться. Влияние Церкви в последнее время сильно ослабло, народ поклонялся Свету как будто по привычке. Впрочем, и сам король делал это только ради соблюдения традиций. А для задуманного шага нужна твердая почва под ногами, иначе велик риск оказаться погребенным заживо в зыбучих песках пустой религии без веры.

– И что ты намерен сделать? – поинтересовался Бахирон.

– Разрешите мне провести всего один акт веры, – ответил Спектр. – Церковь продемонстрирует всем свою силу и покровительство короля. Это будет сильным толчком, остальное сделают миссионеры и инквизиция. Просто дайте нам такие полномочия, чтобы поклонение Свету было возрождено в полной мере.

– Всего один акт веры?

– Да. И некоторое время, чтобы привести в порядок все остальное.

Король задумчиво мерил шагами расстояние от кресла до окна. Он думал, хотя знал, что решение им уже принято. Просто пытается убедить себя, что поступает обдуманно и верно, взвесив все «за» и «против».

– Хорошо, – наконец согласился Бахирон. – Ты получишь необходимые полномочия и свободу действий до моей коронации как Владыки Света.

– Мудрое решение, Ваше Величество, – произнес Карпалок и, с кряхтением поклонившись, направился к выходу из покоев. – Я начну приготовления немедленно.

Король Мур смотрел вслед удаляющемуся главе Церкви. Кажется, он делает то, что должен – возврат к традициям и старому порядку, что столетиями было залогом мира и спокойствия в стране. Веяния новых идей только нарушают шаткую гармонию Алокрии. Это уже было доказано мятежным регентом, но тогда удалось вовремя избавиться от угрозы.

Бахирон с силой сжал кулак, и перстни с символами трех провинций тихо скрипнули, притираясь друг к другу. Да, он поступает правильно. Все ради страны.

***



В центральном соборе Донкара всегда было очень светло и спокойно. Даже в самую пасмурную погоду с высоких витражей струился нежный свет, ласкающий прихожан и дарующий потусторонним фигурам священников ореол святости. Но помимо главного кафедрального зала, собор имел разветвленные катакомбы и множество пристроек, напоминающих, что Церковь Света – это не просто религиозная община, но организация со своей строгой структурой и иерархией. В одной из множества ничем не примечательных башенок этого монументального здания располагались личные покои Спектра.

Выкатив покрасневшие влажные глаза и схватившись за сердце, он стоял перед зеркалом и тяжело дышал. Это был огромный риск – прийти к Бахирону со столь откровенной беседой. Король хоть и ярый сторонник традиций и старого порядка, но затея с полулегендарными Владыками Света могла ему не понравиться. К тому же пришлось отлепить от морщинистого лица маску истинного праведника и достойнейшего пастыря Света. Разговор с Муром был похож на шантаж и чистосердечное признание одновременно.

Первый шаг дался очень тяжело, и теперь Карпалок вынужден стоять перед зеркалом в своих покоях, успокаивая бешено колотящееся сердце, а мысли растерянно блуждали в голове, подсовывая ненужные воспоминания и бредовые идеи. Но отступать уже некуда.

Алокрия вскоре должна стать королевством с абсолютной властью короля, который будет одновременно и религиозным лидером страны. Это означает, что один единственный человек будет возвышаться над всеми остальными. Но ведь и те никогда не будут равны. Тогда в Алокрии, так или иначе, будет некто, стоящий сразу после короля. Кто более всего достоин стать правой рукой Владыки Света, как не сам глава Церкви? А быть вторым в такой ситуации намного выгоднее, чем первым.

Но есть проблема. Таис По-Конар, комит дипломатических миссий, человек, благодаря которому уже много лет удается жить в мире с соседями. Он смог почти без крови разрешить конфликт с Кажиром, государством южного материка, из-за колоний на Дикарских островах. Росчерком пера он может провести новые действующие границы на карте мира, а пачкой бумаг смести целые армии. Он пользуется огромным влиянием и популярностью во всей Алокрии, несмотря на марийское происхождение. Вот уж воистину ценнейший бриллиант времени дипломатов. И Бахирон прислушивается к нему, даже закрывает глаза на то, что Таис часто поступал так, как считал нужным, не считаясь с мнением правителя. Если при короле такое своеволие остается безнаказанным, то это уже говорит о многом. И когда настанет эпоха абсолютной монархии в Алокрии, с Владыкой Света или без, этот талантливый мариец останется на своем месте, первый после Мура. Роспуск совета комитов ему нипочем, он настолько важная и яркая фигура, что король ни за что не отправит его на покой. А вот от Спектра Бахирон избавиться может, если, конечно, Карпалок не станет заменой Таису По-Конар.

– Вы просили явиться, Спектр, – сказал вошедший в покои человек и преклонил колено.

Карпалок оторвался от своего отражения, снова примерив маску праведника, и посмотрел на своего гостя. Генерал алокрийской инквизиции Апор По-Трифа, еще один редкий пример успешного выходца из Марии. Он не был потомком старой семьи, но своей искренней верой и упорной службой смог пробиться на самый верх военно-карательной организации под началом Церкви.

– Поднимитесь, генерал, – прокряхтел Шол и, тяжело сев за свой стол, показал рукой на место напротив. – Присаживайтесь, Свет на всех людей нисходит равномерно, воздавая каждому столько, сколько он заслуживает.

– Благодарю, – Апор поднялся с колена, но остался стоять.

Глава Церкви сидел, тяжело дыша и держась за голову, и украдкой смотрел на генерала, который явно был обеспокоен состоянием старика. Сильный, исполнительный, лояльный По-Трифа был готов выполнить любой приказ Спектра. Истовый верующий, возглавляющий всю инквизицию. Настоящее орудие Света на земле.

– Мы давно не беседовали, генерал. Дурные вести приносит нам время, и, к несчастью, святейшие лучи не способны сейчас отогнать от нас мрак, пустивший свои корни глубоко в душе светлой нашей Алокрии. Горе нам!

– Это всего лишь очередные испытания твердости нашей веры, Спектр, – ответил Апор, склонив голову и благоговейно коснувшись пальцами вышитого на плаще треугольника, символа призмы Света. – Насколько я знаю, секта смертепоклонников распространяет свои ереси в Донкаре. Они все чаще стали вылезать из катакомб и стоков города, есть жертвы их грязных ритуалов.

– Но инквизиция справляется с ними? – тяжело вздохнув, поинтересовался Карпалок.

– Да, Свет благоволит нам. Однако настали тяжелые времена, люди все больше поддаются словам всяческих лжепророков и ереси сект. Влияние Церкви на народ…

Генерал осекся. Ему действительно больно было наблюдать за упадком религии, которой он посвятил всю свою жизнь.

– Я знаю, – успокаивающим тоном произнес Спектр. – И потому вызвал вас. Церковь нуждается в инквизиции как никогда. Настало время для акта веры, мы должны выжечь порчу из искрящейся плоти нашей священной страны!

Апор удивился, но не подал вида. Последний акт веры проводился несколько лет назад. Тогда войска инквизиции прошли половину донкарских катакомб, истребляя смертепоклонников и сжигая их кровавые капища, а затем на костер было отправлено несколько их лидеров и проведена грандиозная служба. И ведь верно – тогда в людях зажегся огонь праведной веры, когда они видели, как священный огонь, вызванный самим Светом, пожирал мерзких еретиков.

От всплывающих в памяти величественных картин святого действа  у генерала закипела кровь и участилось дыхание. Он снова упал на колено перед Спектром и самозабвенно вознес молитву, направляя свои слова в узкое окно, сквозь которое сочились бледные солнечные лучи пасмурного дня.

– Я немедленно прикажу готовиться к рейду по катакомбам, – с истовым рвением в голосе произнес Апор. – На этот раз мы сметем сектантов подчистую, оставив позади себя лишь горстки пепла. Во имя Света!

– Нет, это акт веры не против сектантов.

– Нет? – изумился генерал.

– Наш враг намного опаснее горстки канализационных безумцев. Щупальца расползающейся по стране тени уже сжимают нам горло, не позволяя испить ни капли живительного воздуха, дарованного нам самим Светом…

– Опаснее? Кто? – спросил Апор, забыв, что до сих пор стоит, преклонив колено.

Спектр поднялся из-за стола и подошел к инквизитору. Сделав скорбящее лицо настоящего страдальца, он доверительно положил руки на плечи генерала и посмотрел ему в глаза влажным умоляющим взглядом.

– Смертепоклонники ужасны, их действия не имеют оправдания. Но они открыто противопоставляют себя Свету, в отличие от самого страшного врага – еретиков в наших собственных общинах, которые разъедают священную Церковь изнутри, заставляют ее гнить под этой порчей, – произнес Карпалок с долгими паузами, вздыхая так тяжко, словно его сердце готово было разорваться на клочки.

Апор молча встал. В нем кипели негодование и праведная ярость, а слова путались в голове из-за сильных чувств.

– Отступники, – только и смог сквозь сжатые зубы произнести генерал.

– Верно. Отступники в наших рядах, зловонные тучи, заслоняющие Свет, – говорил Спектр, поддаваясь сильной отдышке и держась побледневшими пальцами за грудь. – И сколько их? Целая деревня! Целая деревня мерзких еретиков! Каменистый Склон в провинции Мария, это там находится рассадник заразы, источник порчи. Они скрываются, но от Света ничто не может укрыться на нашей грешной земле.

– Вся деревня Каменистый Склон? – ошеломленно переспросил Апор.

– Да, у них создана целая община с пагубным лжеучением. Они скрываются, но наши верные друзья из Тайной канцелярии открыли нам глаза на их мерзкую ложь, в которой эти павшие во тьму души не признаются даже на допросе.

«Спасибо, мастер Шеклоз Мим, – Карпалок Шол едва сдерживался от довольной улыбки, прикрываясь гипсовой маской болезненного переживания за веру. – Ваши вести о марийских еретиках и сентиментальные воспоминания об акте веры, который удался тогда только благодаря Тайной канцелярии, помогли мне найти решение всех проблем Церкви…»

– Но, Спектр, я знаю эту деревню, – произнес генерал. – Там находится поместье одной из старых семей Марии, причем очень уважаемой не только на востоке, но и в Илии. Потому что это семья По-Конар, фамилия комита дипломатических миссий!

Еле сдерживая горькие слезы, старик сокрушенно покачал головой.

– Я рассказал не все дурные новости, генерал, – Карпалок отошел к своему столу и тяжело сел. – Как это ни прискорбно, старая семья По-Конар и даже сам Таис приложили к этому руку. Он задумал вывести всю Марию из-под крыла Света, опоганив наше священное учение. А затем и совсем отделиться, создав на основе своей мерзкой ереси провинцию богохульников и отступников!

– Ни одна старая семья не пойдет на такое, – неуверенно возразил Апор.

Но на его лице уже расплывалась упрямая тень сомнения. Карпалок мысленно улыбнулся. Он поднялся, твердо оперся руками на стол и тяжелым взглядом посмотрел на генерала инквизиции.

– Апор По-Трифа, я знаю, вы родом из Марии и вам сложно представить, что одна из почитаемых марийцами старых семей потворствует отступничеству. Но я также знаю, что вы – доблестный генерал инквизиции Церкви Света, который не может позволить ереси распространиться по вашей малой родине. Вы должны спасти Марию и нас до того, как мрак нанесет непоправимый вред всей нашей священной вере и стране.

Склонив голову, Апор стоял и смотрел на свои сложенные в молитвенном жесте пальцы рук. Плечо прикрыл белый плащ, на котором выделялся черный треугольник – простой знак на ткани, но за ним скрывались железные убеждения и истовая вера.

– Король обо всем знает, – проникновенный голос Спектра не давал ни единого шанса на размышления. – У Церкви есть все необходимые полномочия, свобода действий и позволение провести акт веры. Самый великий акт веры за все годы, который продемонстрирует каждому человеку под крылом Света, что никакой еретик не уйдет от наказания, какое бы он ни занимал положение в стране. Свет на всех людей нисходит равномерно. И он способен развеять тьму, изгнать и выжечь эту порчу со своего лучезарного лика. Вы – оружие Света на земле. Что вам дороже, генерал, – одна из старых семей Марии и деревня отступников или торжество Света во всем мире?

Апор сжал кулаки и посмотрел Карпалоку прямо в глаза. Его выражение лица демонстрировало твердую уверенность, решительность, спокойный праведный гнев. Он – оружие Света.

– Я искореню эту ересь. Я уничтожу деревню. Я приведу сюда отступников. Они будут осуждены и сожжены. Нам благоволит король Бахирон Мур. Нам благоволит сам Свет!

Генерал закончил говорить и вновь рухнул на одно колено. Глухой удар разнесся по покоям Спектра. Это должно быть очень больно, но Апор даже не поморщился. Склонив голову, он молился, устремляясь всем своим телом и душой к узкому окошку, через которое лился ровный и нежный свет солнца, подернутого пеленой преисполненных тоски туч.

Закончив немую молитву, Апор По-Трифа легко поднялся на ноги, коротко поклонился Карпалоку и стремительно вышел наружу. Его уверенные шаги еще некоторое время доносились из коридора собора.

Спектр подошел к зеркалу и внимательно посмотрел на морщинистое лицо дельца в отражении.

– Прекрасно, – с улыбкой произнес он. – Вы хорошо поработали, правая рука Владыки Света.



Глава 4



Несмотря на ранний час, у башни Академии уже толпилась молодежь, желающая продолжить учебу после гимназии и посвятить себя тайным наукам. Это в идеале. На самом деле, многие из них не могли никак реализовать себя и просто решили лениво плыть по течению жизни, продолжив обучение, ожидая, что когда-нибудь им подвернется счастливый случай и они найдут себя. И теперь стража королевского дворца, на территории которого стояла башня, с подозрением следила за молодыми людьми, чтобы они не натворили каких-нибудь глупостей и не шатались в праздном любопытстве по королевской резиденции.

Аменир Кар стоял без малейшего движения и сверлил взглядом стражника у какой-то двери неподалеку. Делал это просто так, ему нравилось наблюдать за реакцией солдата, раздраженного повышенным вниманием со стороны какого-то парня. То ли он не мог покинуть свой пост, то ли им дано указание не трогать поступающих, но стражник просто стоял, нервно поглядывал на Аменира и ерзал в своих доспехах. Вполне себе развлечение.

– Давно ждешь? – спросил подошедший Ранкир. – И чего ты так уставился на этого мужика?

Кар хмыкнул в ответ, отмахнулся от стражника к крайнему удовлетворению последнего и развернулся к другу, приветственно хлопнув его по плечу.

– Месяц подготовки пролетел как миг, – сказал Аменир, разглядывая друга. – С тобой все в порядке?

Ранкир как-то изменился. Он похудел и осунулся, появились синяки под глазами, юношеская мягкая щетина небольшими клочками росла на его щеках и подбородке. Видимо, весь месяц он практически безвылазно готовился к поступлению на факультет фармагии. Или так пагубно на его здоровье сказалась разлука с Тирой На-Мирад. В любом случае, вид у него был очень болезненный.

– Да, все нормально, – ответил Ранкир и невесело улыбнулся. – Я видел на днях Ачека, он неплохо устроился.

– В Тайную канцелярию, как и хотел?

– Да. К раскрытию заговоров и всяких торговых махинаций его, конечно, не допускают, сидит в кабинете, разносит всякие бумаги по Донкару… Говорит, что скучно. Зато отлично проходит физические тренировки и совершенствует навыки фехтования. Помнишь, как нас в гимназии учили фехтовать? – издав хилый смешок, Мит ткнул приятеля локтем в бок.

– Да уж, такое забудешь…

– Верно. У тебя из рук даже женскую рапиру выбивали… Ладно, молчу, – прервал сам себя Мит, и блеснувший в его глазах огонек снова потух. – Иными словами, на него понемногу начинают обращать внимание, может быть, скоро ему доверят более серьезную работу. Дают приказ – выполняй. Все так, как и мечтал.

Значит, у одного из четверки уже все неплохо сложилось на его пути. Теперь Ачек По-Тоно, скорее всего, пропал надолго, с головой зарывшись в работу. Он, в принципе, всегда был немного замкнут, зато невероятно внимателен ко всему, подмечал мелочи и прислушивался к самым незначительным фразам. Достаточно полезное качество для работника Тайной канцелярии. Неудивительно, что его приняли, не обратив внимания на марийское происхождение.

– А ты рыжего часом не встречал? – спросил Ранкир.

– Тиурана? Да, видел, но давно, – ответил Аменир. – Он тогда распродал все, что осталось от отца, купил дорогущую мандолину и оставил немного денег на дорогу.

– Решился все-таки стать бардом?

– Это его цель и мечта. Он давно уже решил так поступить и не остановится ни перед чем. Думаю, ты понимаешь его.

– Понимаю, – произнес Ранкир, и на его лицо легла тень воспоминаний о Тире.

Тяжелая дверь Академии отворилась. Из нее вышло несколько человек во главе с самим Патиканом Федом. Стражники королевского дворца облегченно вздохнули, увидев, как молодые люди обступили прославленного ученого и почтительно поклонились. Теперь эта шайка бездельников не их забота.

– Приветствую вас, – сказал главный алхимик, явно не стараясь, чтобы его расслышали все. – Сегодня вы пройдете испытания тех факультетов, на которых желаете обучаться. Следуйте за мной.

На первом этаже башни Академии было на удивление светло, несмотря на полное отсутствие окон. Свет источали сами стены, которые, видимо, обрабатывались каким-то алхимическим составом. Все вокруг было очень серьезно, даже сурово, но в то же время необычайно красиво.

– Первый этаж. Зал, – сказал Патикан и направился к винтовой лестнице.

– Что за зал? – поинтересовался кто-то из толпы молодежи.

– Просто зал.

Старик оказался не особо разговорчивым. Глядя на него можно подумать, что даже сейчас он перебирает в голове какие-то алхимические формулы или мысленно повторяет эксперименты раз за разом, которые, если судить по паршивому настроению, у него никак не могли увенчаться успехом.

Поднявшись на второй этаж, поступающие в изумлении замерли и, забыв все приличия, мотали головами с раскрытыми ртами, пытаясь разглядеть огромное помещение со столами, стопками книг и гигантскими стеллажами с фолиантами и свитками.

– Хорошая реакция, – сказал алхимик, и вроде бы в его голосе даже промелькнул оттенок похвалы. – Если заинтересовались, то может быть вы не так безнадежны, как выглядите. Это библиотека Академии. И сейчас вы ничего не будете здесь трогать, если не хотите, чтобы вам иссушили руки в соли до толщины соломинки. Идем дальше.

Патикан остановился у первой ступени винтовой лестницы, ведущей на третий этаж.

– Должен кое-что сказать о вступительных испытаниях, – произнес он. – Как вы, наверное, знаете, в каждом факультете есть свои требования. Если для поступления на факультет алхимии от вас не требуется ничего, кроме недюжинного ума и знания хотя бы нескольких важнейших формул и реакций, то на остальных понадобится нечто большее. Для фармагии необходимо, чтобы вы были потомком кого-либо, кто смог перенести загадочную чуму, которая разразилась более сотни лет назад. У вас просто проверят наличие таланта к управлению токсинами, а остальному научат. Желающие стать реамантами тоже должны обладать некоторыми данными – быть сумасшедшими или их потомками. Сами они утверждают, что сила реаманта не зависит от сумасшествия, а только лишь от фантазии, но ведь именно у психов она самая буйная. Так что, если у вас не хватает ума или врожденных данных, то вам придется сильно постараться, чтобы поступить в этом году. Попытка только одна. И не будем затягивать с этим.

Третий этаж поражал воображение не меньше второго. Двери отдельных кабинетов окружали центральный зал, в котором стояли огромные столы с книгами, свитками с пентаграммами, какими-то реактивами, колбами, механизмами и многим другим, предназначение чего угадать было просто невозможно, если не знать.

– Факультет алхимии, – произнес Патикан. – Основа Академии, родоначальник всех направлений тайных наук. Желающие поступить сюда остаются. К вам скоро подойдут для испытаний. Ничего не трогайте.

Примерно треть молодых людей отделилась от толпы, осторожно осматриваясь и на почтительном расстоянии разглядывая содержимое столов в центральном зале. Остальные последовали за главой Академии на четвертый этаж. Ранкир и Аменир продолжили подниматься вместе со всеми – их целью был факультет фармагии.

На четвертом этаже обстановка оказалась весьма скромной. Зал с лестницей пустовал, двери выглядели так, словно не открывались уже многие годы, и все вокруг припорошила пыл, испещренная следами ног и отпечатками рук. Мрачная картина среднего уровня башни разительно отличалась от увиденного на нижних этажах.

– Раньше здесь располагался факультет реамантии, – пояснил глава Академии, встав в центре круглого зала. – Но это направление уже несколько лет не развивается, набора практически нет, аудитории пустуют. Очень жаль, я всегда считал, что у реамантии есть неплохие перспективы.

Из дальнего кабинета вышел мужчина преклонного возраста, абсолютно лысый и с неопрятной короткой бородой, глядя на которую складывалось ощущение, что он просто регулярно подрезал ее, чтобы не мешалась в работе, даже не позаботившись встать перед зеркалом. На нем была надета длинная бордовая мантия, которая при тусклом освещении верхних этажей башни отливала зловещим цветом запекшейся крови.

– А, мастер Этикоэл, – обратился к нему Патикан. – Давайте я вас представлю нашим будущим ученикам.

Старик в бордовом подошел к толпе молодежи и хмуро оглядел присутствующих.

– Как будто среди них найдутся те, кто хочет «угробить свой невероятный потенциал» среди реамантов, – угрюмо произнес он.

– После таких слов… – кашлянув, сказал глава Академии и повернулся к поступающим. – Перед вами уважаемый мастер Этикоэл Тон, глава факультета реамантии. В последнее время его факультет переживает не лучшие времена, но, может быть, мастер Этикоэл желает поправить положение, как-то привлечь молодежь к его… науке.

Прокряхтев какое-то невнятное ругательство, реамант вышел вперед.

– Если вы смотрите на тех клоунов, которые познали азы реамантии и продают таланты на потеху богатеям или слышали рассказы о реамантах-портных, и считаете, что все знаете о реамантии, то вы все глубоко заблуждаетесь, – пробубнил Тон. – Настоящая реамантия состоит из глубоких знаний о природе вещей и ткани мироздания. Настанет время, когда эта наука сможет все спасти, исправить положение, создать лучший мир. Вот и все, что нужно знать о реамантии.

Этикоэл развернулся и пошел дальше по своим делам, бросив напоследок:

– Но вам, конечно, не до этого, о, великие целители и ученые, будущее Академии и тайных наук. Всего доброго, мастер Патикан.

Аменир ошарашено смотрел вслед удаляющемуся реаманту. Очень неприятный человек, но что-то подсказывало, что он говорил правду. Действительно, все очень мало знают о реамантии, привыкнув, что они способны лишь на фокусы, развлекая публику скульптурами из воды, съедобной землей и прочей ерундой. Но о механике и сути самой реамантии никто и никогда не задумывался, довольствуясь глупыми стереотипами. А ведь это… невероятно. Неужели на самом деле существуют столь могущественные силы, способные изменить мир к лучшему?

– Сумасшедший старик, – шепнул ему на ухо Ранкир. – Похоже, реаманты и правда безумны.

– Да… Наверное.

Желающих поступать на факультет реамантии не оказалось, что не вызвало особого удивления у Патикана, особенно после встречи с Этикоэлом. Глава Академии проводил всех до аудитории, в которой стояли люди в мантиях глубокого зеленого цвета. Навстречу абитуриентам вышел улыбающийся мужчина средних лет.

– Приветствую будущих фармагиков. Мое имя Маной Сар, я глава факультета фармагии Академии, – представился он, а затем обратился к алхимику. – Мастер Патикан, спасибо, что проводили наших друзей, у нас уже все готово для испытаний. Полагаю, у вас есть неотложные дела, так что не смею задерживать.

– Надеюсь, у вас все будет в порядке. Я вам доверяю, – ответил глава Академии, с нажимом произнеся последние слова. – Буду у себя, заходите с результатами, как закончите.

Патикан Фед вышел. В аудитории остались только поступающие и несколько фармагиков. Глава факультета дал им отмашку и приказал:

– Введите его.

Лаборанты скрылись за ширмой и вернулись через некоторое время, ведя за собой какого-то оборванца, который без конца спрашивал своих проводников, когда ему дадут обещанный хлеб.

– Господа, – обратился Маной к поступающим. – Кто-то скажет, что фармагики работают с лекарствами и ядами. Это правда, но в первую очередь мы работаем с человеческим телом. Поэтому во вступительных испытаниях нам поможет наш уважаемый доброволец. Мы испытаем вас на практике, а знания спросим лишь в спорном случае. Почему так? Потому что для фармагии важен талант, а теорией может овладеть любой человек, который обладает хоть каплей дисциплины.

Нищего положили на стол и зафиксировали ему ноги и руки ремнями через специальные отверстия. Он не вырывался, только растерянно водил по сторонам блуждающим взглядом и повторял что-то про хлеб, который ему пообещали.

– Он не должен почувствовать боли, в его крови сильное обезболивающее, не переживайте, – продолжил фармагик. – Причинить вред его здоровью вам не дадут мои ассистенты. Вы спросите, почему именно на живом человеке надо проверять поступающих, разрешено ли это? Скажем так, это не запрещено, а этот уважаемый – доброволец. Но лишний раз о происходящем упоминать не стоит. Вообще, возьмите себе за правило не болтать о делах Академии вне стен этой башни. Но почему все-таки на живом человеке? Потому что это правильно, это покажет, насколько хорошо вы владеете даром, который передали нам предки, выжившие после той чумы более столетия назад. К тому же, вы, как будущие лекари, должны оставаться хладнокровны в любой ситуации. Мы оценим вашу стрессоустойчивость и выдержку при работе с телом.

Маной Сар достал пузырек с прозрачной вязкой жидкостью и поставил его на стол. Фармагик взмахнул рукой, и жидкость тонкой струйкой вылетела из флакона, вырисовывая узоры в воздухе.

– В подобной концентрации эта жидкость – яд, – говорил глава факультета, продолжая манипулировать содержимым пузырька. – Но если равномерно распределить ее по организму человека, то она произведет целебный эффект, способствующий регенерации живых тканей.

Один из лаборантов порвал тряпье на тощей груди нищего, достал скальпель и быстрым точным движением сделал неглубокий надрез. Брызнула кровь, доброволец завопил от боли. Маной озадаченно посмотрел на него.

– Видимо, обезболивающее оказалось слабым или уже исходит время его действия, – задумчиво сказал он. – Что ж, тогда это будет вашим дополнительным испытанием. В будущем, вам придется много работать без анестезии и в самых жутких условиях, это я вам обещаю. Да и вообще, ради науки иногда приходится оставлять человечность в стороне. Вот и проверим, готовы ли вы стать настоящими фармагиками…

Сар собрал яд обратно во флакон. Побледневшие абитуриенты молча наблюдали за его действиями.

– У нас мало времени, – продолжил Маной. – Пока бедолага не истек кровью, вы должны почувствовать этот яд, ощутить его потоки, каждую капельку. Я показал вам несколько пасов руками, которые вам понадобятся. Ваша задача – достать весь яд из флакона, равномерно распределить его над телом нашего добровольца, впитать токсин в него, ощутить его в венах, несколько раз прогнать по организму волнообразными движениями рук, а потом извлечь яд. Не беспокойтесь, как я уже сказал, если что-то пойдет не так, мои ассистенты исправят положение. Это одна из самых податливых жидкостей, так что даже без особого таланта все должно удаться. Вот ты, назови свое имя и начинай.

Из кучки абитуриентов вышел белобрысый парень.

– Кальмин Бол, – представился он.

Уверенно закатав рукава и несколько раз глубоко вдохнув, он слишком резко взмахнул рукой вверх, из-за чего жидкость выскочила из флакона почти под потолок. Но белобрысый очень быстро вернул контроль над ядом. Маной едва заметно кивал, следя за ним.

Кальмин с трудом удерживал содержимое пузырька над стонущим нищим, а распределить яд более или менее равномерно ему никак не удавалось.

– Приступай к следующему этапу, – повелел Сар.

– Но…

– Приступай.

Яд опустился на тело оборванца разными по размеру сгустками, а не тонкой пленкой. Кожа в местах соприкосновения моментально покраснела и пошла пузырями, но жидкость впиталась. Нищего свела судорога, он трясся с такой силой, что вырвал себе привязанную ремнем руку из плечевого сустава. Бледный Кальмин дрожащими руками старался делать волнообразные движения, а подопытный бился в конвульсиях и истошно вопил, брызжа слюной. Разрез на груди не только не заживал, но наоборот разошелся еще сильнее, обильно источая густую темную кровь.

Видя, что ситуация вышла из под контроля, подключились ассистенты. Нищий перестал биться, разрез действительно стал затягиваться, и даже вырванная из сустава рука с противным хрустом встала на место. Теперь он лежал без сознания, изредка издавая сдавленные стоны.

Маной Сар подошел к жадно хватающему воздух Кальмину, который до сих пор стоял с серым лицом и поднятыми руками.

– Ты очень хорошо показал себя, – сказал главный фармагик Академии, похлопав белобрысого парня по плечу. – Не потерял самообладания, следовал инструкции. Думаю, тебе просто не хватает практики, но талант есть, определенно. Поздравляю, ты принят.

Дальше к столу стали по очереди подходить остальные абитуриенты, и каждый раз все повторялось снова. Подопытный постоянно кричал, бился в агонии, обгрызал себе плечи и ломал собственные конечности, когда его пытались «лечить» будущие фармагики. Кровь шла из носа и рта, перемешавшись с жидкой пеной, сосуды в глазах лопались, и по его лицу текли крупные алые слезы. Открывались старые раны и сильнее разрывались все новые порезы, которые надо было исцелить на испытании. Маною и ассистентам уже несколько раз приходилось вырывать из лап смерти привязанного бедолагу.

Ранкир смотрел на происходящее, внимательно наблюдая за действиями фармагиков и проходящих испытания абитуриентов, пытаясь учесть опыт первых и ошибки вторых. Стиснув зубы и напряженно следя за движениями рук, Мит думал только об одном – ему надо поступить любой ценой и стать фармагиком, иначе все его планы рухнут. Ведь именно ради этого они пришли сюда.

Он обернулся и взглянул на Аменира. Его друг стоял у выхода, устремив взгляд в пол и зажав уши, чтобы не видеть и не слышать страданий подопытного.

– Это неправильно, – тихо произнес Кар, заметив подошедшего друга.

– Почему? Мастер Маной Сар прав – надо сразу понять, способны ли мы работать с телом.

– Но он же не просто тело, он – живой человек!

– Послушай, – Ранкир положил руку на его плечо. – Не время для любви, даже если речь идет о любви к человечеству. Этот мир жесток и несправедлив. Сейчас мы слабы, глупы и одиноки в нем. Нам приходится поступать так, чтобы в будущем хоть как-то изменить его к лучшему.

Аменир поднял глаза на Ранкира. Его друг действительно сильно изменился. И дело даже не в изможденном виде, а в чем-то другом. В его зрачках отражалось внутреннее пламя. Мит ведь прекрасно понимал, что Аменир прав. Он так же не хотел никому причинять страданий, но должен был сделать это. Разлука с Тирой иссушает его душу, в которой осталось лишь необузданное желание воссоединения с возлюбленной. Ранкир любой ценой стремился изменить мир к лучшему, но только свой мир.

– Кажется, я понял слова мастера Этикоэла Тона, – прошептал Аменир, обессилено опустив руки. – Я совершил ошибку, мне надо идти. Я поступлю на факультет реамантии. Прости, что бросаю, друг.

Быстро, пока Ранкир не успел остановить его, он выскочил наружу и прикрыл за собой дверь аудитории. Некоторое время он стоял и смотрел на нее, ожидая, что оттуда кто-нибудь выйдет. Может быть, ему хотелось, чтобы его товарищ все-таки вышел и либо вернул его к фармагикам, либо они вместе направились к реамантам. Но на это было глупо рассчитывать, у Ранкира своя цель, и он от нее не отступится.

– Ты чего тут ошиваешься? – окликнул его кто-то. – Провалил испытания – уходи.

Аменир повернулся на голос. Мимо проходил Этикоэл Тон с кипой бумаг и сурово смотрел на юношу, одиноко стоящего в центре круглого зала.

– Я хочу поступить на факультет реамантии, – неуверенно сказал он.

– У поступающих в Академию только одна попытка в год. Не прошел к фармагикам – проваливай и возвращайся через год, таковы правила. И вообще, у нас на факультете не приют для отверженных «элитой».

– Я еще не проходил испытания, моя попытка не исчерпана. И я решил стать реамантом.

Этикоэл оглядел своего юного собеседника, подозрительно нахмурив брови.

– Дурак, что ли? – спросил старик с недоверием. – Ладно, пошли.

Факультет реамантии видал и лучшие времена, когда это было новым перспективным направлением, и очень много людей желало познать тайны окружающей их реальности. Но годы простоя и нулевого прогресса в этой науке привели к деградации реамантии. Теперь весь факультет занимал всего два кабинета, и работали там лишь самые преданные этой науке люди или те, кому больше некуда было податься.

Сперва они зашли в крайний кабинет, где Этикоэл положил перед скучающим лаборантом кипу бумаг, которую он нес, и что-то быстро объяснил. Несколько реамантов лениво перелистывающих страницы книг равнодушно посмотрели на спутника главы факультета и вернулись к чтению. Аменир читал названия книг на стеллажах и рассматривал развешанные на стенах сложные схемы со всевозможно пересекающимися линиями, снабженные комментариями на десятках листов. Ничего не понятно, но очень интересно. Кажется, спонтанное решение Кара стать реамантом может оказаться верным шагом, здесь намного лучше, чем в той пыточной, которую почему-то называют факультетом фармагии.

Этикоэл внимательно разглядывал маленькую металлическую палочку, и наконец, удовлетворенно кивнув и прихватив какой-то большой сверток, направился к выходу, не очень вежливо подтолкнув по пути Аменира.

Они прошли в соседнее помещение, которое оказалось личным кабинетом главы факультета реамантии. Жуткий беспорядок, горы книг и свитков, на стены друг на друга приклеены бесчисленные заметки, а под ногами бесполезным мусором валялись величайшие достижения алхимических наук. Даже на потолке были начертаны какие-то символы и схемы.

– Сюда смотри, – приказным тоном произнес Этикоэл.

Реамант поставил сверток на стол и сдернул тряпку. Под ней скрывался механизм, напоминающий большой куб с подвижными секциями, стоящий на ножке.

– Это стационарная версия алхимического куба реамантии, – продолжил старик, скидывая со стола книги, свитки и остатки еды. – Если поступишь и умудришься даже немного поучиться, то его более совершенная версия будет вживлена тебе в руку. Вот как этот.

Этикоэл Тон вытянул сжатую в кулак руку вперед. Сделав движение, словно он что-то подкидывает вверх, он раскрыл ладонь. Из нее вырвался слабый желтый свет, и в воздухе появился небольшой кубик на котором светились разнообразные символы.

– Объяснять буду просто, но быстро, поймешь или нет – твои проблемы, – сказал реамант и подошел к Амениру ближе, чтобы тот мог внимательнее разглядеть куб. – Принцип действия реамантии состоит из трех этапов. Сперва надо познать материю, которую ты хочешь подвергнуть изменению. Все вокруг является частью мироздания, каждый предмет, на самом деле, всего лишь комбинация пересечений нитей ткани реальности. Каждая из нитей отвечает за что-то конкретное: форму, цвет, вкус, размер и так далее. Человек не может их увидеть, услышать, потрогать, вообще ничего не может в силу той же принадлежности к ткани мироздания, как и все вокруг. Преодолеть это можно, но только если перейти в ирреальное существование, а затем вернуться в текущую реальность, что практически невозможно.

Старик сделал паузу и смахнул каким-то свитком выступившие на лысине капли пота. Кар понял далеко не все из его разъяснений, но на всякий случай кивнул. Главе факультета этого было достаточно.

Этикоэл взял небольшой черный кубик и бросил Амениру. Поймав его, юноша вертел в руках обточенный камень, пытаясь понять, что с ним не так. Кубик как кубик – углы, стороны, грани.

– Поэтому о существованиях нитей надо просто знать, где и какие они, – продолжил реамант. – И далее следует второй этап – необходимо задать новые параметры. Для этого используется специальный алхимический механизм – куб реамантии. Он обладает множеством секций с символами, за которыми закреплены всевозможные характеристики всего сущего. Комбинации символов на каждой из сторон, их соотношение между собой и связь с конкретным предметом дают практически неисчислимое количество вариаций изменения окружающей нас реальности. Однако часто это сопряжено с большим риском, если использовать неизвестные доселе комбинации.

Висящий над ладонью Этикоэла куб стал меняться по воле его хозяина. Сдвигались линии, светящиеся теплым желтым светом символы сменяли друг друга, переворачивались, переходили на следующую сторону куба. Реамант нарочито делал все очень медленно, чтобы Аменир мог вникнуть в суть механизма. Наконец все остановилось.

– И третий этап – направление энергии изменения реальности… Да, над терминологией реамантии никто не работал, но это лишь никому не нужные условности, – проворчал Тон, которого уже явно утомило объяснение очевидных для него вещей. – Как это делается? Очень просто, надо представить то, что делаешь вот и все. Чем чище фантазия – тем лучше. Так же перемещаются секции алхимического куба, особенно если не экспериментировать, а заранее знать, что и как ты будешь менять. Отсюда проблемы реамантов-недоучек, которые изучили несколько комбинаций и пошли развлекать толпы зевак однообразными трюками. Такими, как этот.

Черный кубик в руках Аменира стал теплым, а потом воздух вокруг него стал как будто плотнее. Его углы сгладились, он несколько раз провернулся в ладони, задрожал и замер, приобретя округлую форму и белый цвет. Как это произошло, Аменир не понял. Что-то внутри него упрямо твердило, что этот предмет всегда был белым шариком, но память и рассудок доказывали обратное.

– О, да ты впервые столь близко познакомился с реамантией? – заметил его замешательство Этикоэл. – Непередаваемые ощущения. Я только что изменил маленькую часть крупицы песчинки мироздания, задел всего несколько ниточек реальности, а в твоей голове уже неразбериха. Потому что таким образом я задел и тебя и судьбу всего мира, хоть и незначительно. Совершенно незначительно, можно сказать – бесследно.

Изменил судьбу всего мира одной силой мысли и светящимся кубом, который похож на игрушку-головоломку. Невероятно. У Аменира перехватило дыхание от восторга.

– Выходит, когда вы говорили, что реамантия способна изменить мир к лучшему, – произнес юноша, пытаясь навести порядок в голове. – Это не было фигурой речи?

– А ты пришел за этим?

– Да.

– Тогда она способна. В наших кругах есть поговорка: «Человек может сделать все, что способен представить».

– Тогда почему реамантия сейчас находится в… – Аменир осекся. – Ну, в таком положении.

– Люди гонятся за престижем и деньгами, а не за знанием. Идиоты, – фыркнул Этикоэл Тон. – Так и повелось, что те, кто поступил на факультет реамантии, чаще всего оказываются неспособными к долгой усердной учебе и работе. Поэтому само слово «реамант» ассоциируется у всех с «клоун», хотя они всего-навсего жалкие неучи.

– Но я пришел в Академию именно за знаниями.

Старик задумчиво погладил свою лысину. Его раздражение растрачиваемым временем не исчезло совсем, но по соседству с ним появилось что-то вроде надежды.

– Для начала проверим, годишься ли ты вообще, – решил Этикоэл. – А дальше видно будет. Иди сюда.

Реамант стал вручную сдвигать и переставлять символы на стационарном алхимическом кубе реамантии, который принес с собой. Удостоверившись, что все секции находятся на нужных местах, он положил на стол небольшую металлическую палочку.

– Я настроил куб так, чтобы из этого стержня получился круг. Тебе почти ничего не надо делать, просто положи на механизм руку, прояви немного фантазии, представь круг, скрученный из этой штуки, и направь энергию ирреального. Проверим, насколько гибок твой разум, – произнес реамант и на всякий случай отступил на несколько шагов назад.

Аменир подошел к кубу и прислонил к нему ладонь. Немного вибрирует. Похоже, это обычное состояние у всяких алхимических приборов. Медленно выдохнув, юноша мысленно повторил объяснения реаманта, припоминая три этапа: почувствовать нити мироздания, настроить механизм, направить энергию. Второй этап за него уже сделал Этикоэл, значит дело за малым.

Он сосредоточился на металлической палочке, но никаких нитей не видел. «Верно, их же не видно, не слышно и невозможно ощутить… Но я знаю, что они есть. Видимо, их надо просто представить. Нити и их узлы. Вероятно, что они и не нити на самом деле, просто так решено реамантами для удобства. И у палочки надо поменять только форму. У куба заданы нужные параметры, нити представлены, но что делать с энергией ирреального? Тоже просто представить ее передачу?»

Не успела последняя мысль полностью оформиться в голове, как палочка резко сократилась, подскочила в воздух и, скрутившись спиралью, высекла сноп искр. Этикоэл дернулся от неожиданности, рванул вперед и оторвал ладонь перепуганного Аменира от куба.

Старик подошел ближе к бывшему стержню и взял его в руки. Получился не круг, а какая-то закорючка, которая свернулась сама в себя. Реамант задумчиво вертел искореженный металл в руках и молчал.

– Я справился? – спустя некоторое время неуверенно спросил Аменир.

– А? Да, конечно. Ты принят. Этот результат превосходит все ожидания. Но я не рассчитывал на наличие желающих поступать на факультет реамантии, да и профессоров почти не осталось, у нас тут упадок, знаешь ли… Вот что, пока будешь учиться у меня, начнем завтра же. А теперь пошел вон, мне подумать надо.

Странная реакция реаманта и сумбур всего произошедшего нисколько не смутили юношу. В приподнятом настроении Аменир вышел из кабинета Этикоэла Тона. Он был счастлив, и к тому же понимал, что отношение главного реаманта к нему изменилось. Старик даже выгнал его как-то без энтузиазма. И мир вокруг стал совсем другим, открывая всю свою невидимую до этого момента сложность и гармонию. Невероятные ощущения – быть не просто частью всего сущего, но и иметь над этим власть. Пусть ничтожную, но власть, силу создать лучший мир.

«Когда-нибудь…», - Кар и не заметил, как оказался на улице. На ступеньках башни Академии уже сидел Ранкир. Аменир подошел, хлопнул друга по плечу и сбивчиво начал рассказывать о своем новом невероятном опыте:

– Реамантия – это что-то невозможное! Мир так сложен, все вокруг – части мироздания, но ткань реальности можно менять! Весь мир можно усовершенствовать, я не знаю, но мне так кажется, просто надо много трудиться и изучать теорию, значения символов, ставить эксперименты! Я могу изменить мир к лучшему! Я могу, Ранкир. Ранкир?

Мит поднял глаза обрамленные черными кругами на товарища и заставил себя улыбнуться, из-за чего изнеможение только сильнее проступило на его лице.

– Поздравляю. А я провалил испытания.



Глава 5



Патикан Фед сидел над кипой бумаг в своем кабинете. На этот раз набор в Академию оказался небольшим, больше половины поступающих не смогли успешно сдать экзамены. Кто-то провалился на практических испытаниях, а большинство абитуриентов просто не прошло проверку знаний. А ведь в гимназии их готовили, они учили теорию и постигали азы практики. Понятное дело, что в алокрийских школах и особенно в гимназии в первую очередь преподаются традиционные науки, которые должны развить ум человека и подготовить его к продуктивной государственной и научной работе, а тайному знанию уделяется намного меньше внимания, хотя бы для того, чтобы они не навредили сами себе по неопытности. Но результаты все равно удручали.

Король подписал указ об оказании посильной помощи всем, кто желает учиться в заведениях Академии, но многие «обучающиеся» просто пользуются этим, чтобы перебраться в крупные города и осесть в них. Как прекрасно все начиналось, наука сделала резкий скачок, а теперь Академия становится просто социальным трамплином для амбициозной молодежи. Недаром две трети нынешних абитуриентов решили попробовать себя в фармагии, самом перспективном направлении Академии, чтобы потом стать уважаемыми и богатыми людьми. Наивные. Может, кому-то это и удастся, ведь все условия в стране есть, но опять-таки требуется усидчивость, изобретательность, ум и особенно – связи.

Патикан Фед поднялся из-за стола и подошел к окну. Город всегда был одинаков, когда бы он ни посмотрел на него. Где-то на улицах Донкара шатаются лентяи и пьяницы, идут по своим делам люди, работают ремесленники, совершаются торговые сделки, мелкие мошенники обдирают простаков, а городская стража старательно закрывает глаза в нужных местах в нужное время. И никому нет дела до Академии. Так даже лучше, лишь бы не мешали.

Алхимик посмотрел вниз. На ступенях у входа в башню сидели два парня, которых он, кажется, видел сегодня в толпе поступающих. Патикан грустно усмехнулся. Молодые ребята, у них все еще впереди, а один из них сидит с пустыми глазами, словно уже итог своей жизни подвел. Наверное, провалил экзамен, но ведь жизнь на этом не заканчивается. Хотя, чужая душа – потемки, не хотелось бы, чтобы он руки на себя наложил из-за такой ерунды.

– Надо послать кого-нибудь, пусть его сюда приведут. Может, придумаем что-нибудь, возьмем лаборантом, подучим для поступления в следующем году, – пробормотал Патикан сам себе. – Кажется, он целеустремленный парень.

В дверь негромко постучали. Два удара с большой паузой между ними, чувствовалась уверенность, граничащая с наглостью. Фед вздохнул, поняв, что явился Маной Сар. Фармагик вошел в кабинет главы Академии, не дожидаясь, когда тот откликнется.

– Вы просили зайти, как закончатся испытания, мастер Патикан, – сказал он. – Но, как я вижу, отчеты уже у вас на столе.

– Верно. Причем весьма подробные, – произнес алхимик и отвернулся от окна.

– Насколько подробные?

– Достаточно, чтобы у меня появились сомнения и опасения, – хмуро ответил Патикан и, кряхтя, сел за свой стол. – Вы заходите слишком далеко в своих экспериментах и требованиях, мастер Маной. Издевательства над живым человеком в качестве практического вступительного испытания – это перебор. Я на многое закрывал глаза, но дальше так продолжаться не может.

– Тот бродяга сейчас вернулся в свою родную подворотню и ест заработанный хлеб. В чем проблема?

В целом, Сар сказал правду. Бывший подопытный действительно после экзамена был выброшен на ту же помойку, где его подобрали, и даже получил засохшую краюху. Но, съев хлеб, он с тем же пустым безумным взглядом принялся вгрызаться в свои пальцы, ладони, пока не умер от потери крови, валяясь с обглоданными руками в куче мусора.

– Это был живой человек. Вы не спросили дозволения у меня, главы Академии. Есть масса других способов проверить наличие таланта к фармагии. Вы знали, что абитуриенты без опыта причинят ему огромные страдания, если не убьют. Да и вообще, им всем около двадцати лет от роду, еще почти дети, а вы задумали превратить их в палачей!

– Такова цена науки, – пожал плечами фармагик.

– Цена науки? Я уже слышал это от вас раньше. Постойте… – Патикана осенила пугающая догадка. – Тот инцидент, что произошел на демонстрации лекарства более месяца назад. Он ведь не был случайностью?

Маной пожал плечами.

– А что тут такого? Это был настоящий прорыв в фармагии.

– Ты думаешь, тебе все дозволено? – зарычал Фед, ударив кулаком по столу. – Ты изгнан из Академии, Маной Сар! Король обо всем узнает, плевать на последствия, ты пойдешь под суд!

– Не стоит напрягаться, мастер Патикан. Я и сам собирался сейчас идти к королю Бахирону. У меня к нему очень важный разговор о будущем Академии.

– Ты издеваешься? Пошел вон! Стража! – в ярости выкрикнул Патикан.

Главный алхимик хотел вскочить из-за стола, но почему-то не смог. Только сейчас он заметил струящийся по полу голубоватый дымок, исходящий из под зеленой мантии Маноя. Тело старика неумолимо теряло чувствительность и отказывалось двигаться.

– Стража спит, – с легкой улыбкой сказал фармагик. – Погода располагает. И снотворное зелье.

– Да как ты смеешь, – прошипел Патикан. – Щенок, хочешь убить меня?

– Ага.

Алхимик не чувствовал, но каким-то образом ощущал, как ядовитые испарения пропитывают его организм через ноги, как они просачиваются в плоть и вместе с густеющей кровью текут по венам, поднимаясь все выше и выше. Окутанное пленкой ужасного яда сердце уже почти целиком было набито твердым осадком и желе, постепенно заменяющим собой всю жидкость в организме Патикана. Оно было готово разорваться, но надрывно пыталось не сбиваться с ритма, пока не замерло в бессилии на очередном такте.

Глава Академии лежал на собственном столе. Из широко открытого рта продолжала капать слюна, в глазах замерло выражение ужаса перед неизбежной мучительной смертью. От тела поднимался голубоватый дымок, который витал по воздуху, вырисовывая изящную филигрань, и оканчивал свой путь в небольшом флаконе под зеленой мантией. Маной Сар оглядел все вокруг на предмет следов и самодовольно улыбнулся. Обычный сердечный приступ. Неудивительно, ведь мастер Патикан Фед был уже очень стар.

– Какая жалость! – воскликнул фармагик, театрально поднеся тыльную сторону ладони ко лбу. – Надо немедленно сообщить королю, что уважаемый глава Академии скончался.

Посмеиваясь, Маной вышел из кабинета, аккуратно обошел похрапывающего у стены стражника и, скорчив максимально скорбящую мину, направился в королевский дворец.

Тронный зал снова пустовал. В последнее время король редко покидал свои покои, с головой закопавшись в прием дел от совета комитов. Все происходило очень медленно, и Маной понимал, что, скорее всего, кто-то нарочно путает Бахирона и задерживает процесс. Впрочем, пока это не касалось Академии, он не собирался влезать в политику.

Отдав распоряжения насчет тела Патикана, фармагик сразу направился в покои Мура.

– Стоять. Король не велел пускать никого, кроме комитов и их посыльных, – сказал стражник у дверей королевских покоев и преградил дорогу.

– Увы, ужасная трагедия разразилась в стенах башни Академии, – со вздохом ответил Маной, стараясь не переигрывать. – Мастер Патикан Фед скончался. И поэтому комит Академии больше никогда не сможет посетить его величество. Поэтому-то я и решился предстать перед королем и обо всем сообщить лично без предупреждения и приглашения как полномочный представитель Академии, по праву главенства в крупнейшем отделении – факультете фармагии.

Сморщив лоб, стражник усердно думал над словами фармагика, прикидывая, как ему поступить в данной ситуации. Наконец он пришел к заключению:

– Выходит, ты посыльный мастера Патикана Феда. Так бы сразу и сказал. Посыльных можно пропускать, входите.

Маной хотел было возразить, язвительно заметив, что быть посыльным покойника весьма затруднительно, но решил, что это бесполезное занятие, и просто прошел в покои короля.

Бахирон был занят беседой с комитом Тайной канцелярии, но завидев гостя, оба замолчали. Король при виде мантии глубокого зеленого цвета сразу узнал в незваном госте фармагика. Он вопросительно посмотрел на Шеклоза.

– Это мастер Маной Сар, глава факультета фармагии в Академии, – ответил на немой вопрос комит. – Думаю, он к вам по некоему неотложному вопросу, раз пришел без предупреждения. А так как с нашими делами мы покончили, то я, пожалуй, оставлю вас.

– Стой, побудь пока здесь, – остановил его Бахирон и повернулся к фармагику. – Итак, я слушаю.

– Плохие новости, Ваше Величество, – поклонившись, произнес Маной. – Глава Академии, мастер Патикан Фед, скончался. Он был уже в преклонном возрасте, но продолжал работать не щадя себя, а в последнее время совсем не отдыхал из-за дел, связанных с роспуском совета комитов и нового приема в Академию. Мы беседовали с ним, когда это случилось, но даже фармагия не смогла помочь. Нет лекарства против времени, он отжил свой срок.

Король сидел в своем кресле и задумчиво разглядывал перстни на левой руке. С одной стороны, Академия не играла сколько-нибудь важной роли в управлении страной, поэтому их внутренние проблемы не должны сильно заботить монарха в эти тяжелые времена. Но с другой стороны, академики имеют влияние в определенных кругах страны, у них есть знания, а также деньги и связи. Бахирон Мур планировал взять под свой контроль многое из этого за счет ликвидации совета комитов и перехода администрации Академии под единоличную власть короля. Внутренние беспорядки в такой структуре сейчас могли добавить лишних хлопот.

«Когда я стал таким? Умер человек, которого хорошо знал я и уважала моя жена. А я думаю о том, как избавиться от проблем, принесенных его смертью», – подумал Бахирон, поднеся ладони к лицу. Разочарование? Стыд? Что-нибудь? Как он ни старался, подобных чувств в себе так и не обнаружил. Только досада из-за появления новых проблем ощутимо кольнула его.

– Надо решить две проблемы, – произнес король, придя в себя. – Не позволить Академии испытать на себе негативные последствия смерти Патикана и продолжить процесс передачи всех дел в мое ведение. В иной ситуации я бы позволил Академии провести традиционные внутренние выборы главы, но сейчас у нас нет времени на споры и голосования. А раз совет комитов еще окончательно не распущен, то я имею право назначить комита Академии, который также становится ее главой.

Шеклоз улыбнулся на слова короля. Все это время глава Тайной канцелярии внимательно разглядывал фармагика. Он хорошо знал этот тип людей, за которыми идут подобные неслучайные случайности, какой была смерть Феда, и то, что именно Маной стоит сейчас перед королем. Все идет по его плану. Но фармагик не учел присутствие Шеклоза при этом разговоре.

–Маной Сар, кого ты можешь порекомендовать мне на должность комита Академии? – спросил Бахирон.

Фармагик открыл было рот, но Шеклоз опередил его:

– Если позволите, Ваше Величество, то я бы хотел высказать свое мнение по этому поводу.

– Нет ничего, что укрылось бы от тебя, Мим, не так ли? – поддел его Бахирон, но, подумав, согласился: – Хорошо. Не выслушать главу Тайной канцелярии при решении подобного вопроса было бы ошибкой.

Шеклоз спокойно улыбнулся Маною, от чего у того пробежали мурашки по спине.

– Насколько я знаю, крупнейшим отделением Академии сейчас является именно факультет фармагии, главой которого является ваш гость с печальной вестью, – начал рассуждать комит Тайной канцелярии. – А алхимики? Да, на алхимии выросла Академия, но как организация она давно уже переросла сугубо научное заведение, став реальной действующей экономической и политической силой в стране. Могут ли уважаемые старцы с факультета алхимии, которые думают только о своих формулах, отвечать современным условиям Академии? Сомневаюсь. О факультете реамантии я предпочту тактично промолчать.

Встав с кресла, Мим неторопливо прошелся по королевским покоям и остановился у Маноя, положив ему руку на плечо. Фармагик вежливо, но криво улыбнулся, почувствовав, как немеет его рука.

– Факультет фармагии обладает связями в Донкаре и всей Алокрии, – продолжил Шеклоз, проигнорировав гримасу Сара. – Наш новый глава Академии должен быть достаточно молод, чтобы суметь справиться с современными условиями управления этой организацией в Алокрии. Он должен обладать необходимым авторитетом в Академии и вне ее. Ваше Величество, я настоятельно рекомендую назначить комитом Академии мастера Маноя Сара, главу факультета фармагии.

Размышлять было не о чем, Шеклоз предложил действительно идеальный вариант.

– Согласен, – произнес король, выдержав паузу, чтобы продемонстрировать самостоятельность выбора. – Маной Сар, я назначаю тебя комитом Академии. Сейчас же начну писать соответствующий указ.

Шеклоз пожал руку фармагику.

– Поздравляю с назначением, – сказал он и улыбнулся.

«Жуткая улыбка. А он ведь давно уже обо всем догадался, – подумал Маной, стараясь незаметно размять онемевшую руку. – И мог меня раскусить, если бы хотел. Вместо этого он выступил на моей стороне и фактически сделал меня главой Академии. Хитрец. Теперь я ему обязан, и когда-нибудь он спросит с меня. Ох, хитрец… С этим человеком лучше дружить. Во всяком случае, пока». Фармагик улыбнулся в ответ, отгоняя тревожные мысли. В конце концов, его план удался.

– Шеклоз, ты свободен, – произнес Бахирон, уже начав писать указ о назначении нового комита. – А с тобой, Маной, я бы хотел еще обсудить кое-какие вопросы.

Глава Тайной канцелярии поклонился и вышел из королевских покоев.

Конечно, ему жалко было старика Патикана, очевидно, он незаслуженно пал в этой игре, но в конечном итоге все должно обернуться пользой. Смерть алхимика не была напрасной, Шеклоз видел широкие перспективы в назначении Маноя Сара новым комитом Академии. Однако стоит быть с ним осторожнее.

Мим остановился на своей любимой галерее в королевском дворце, чтобы полюбоваться Донкаром. Ему нравился этот город, он привлекал своей красотой внешней и внутренней. Но больше всего глава Тайной канцелярии ценил столицу за отсутствие лицемерия перед собой. В ней живут преступники, в канализации и катакомбах скрываются сектанты, ночью на улицах повсеместно встречаются пьяницы, наркоманы и проститутки. Горожане обманывают и убивают друг друга, но для Донкара это часть жизни, ночной и дневной облики города живут в гармонии. Может именно поэтому люди не обращают внимания на жестокость мира и кровь, которая течет прямо по мостовым перед их домами. Все к этому привыкли, и реальность, топящая Донкар в пороках и грязи, не мешала горожанам жить счастливо.

– Снова любуетесь городом? – спросил подошедший Касирой Лот.

Шеклоз вздрогнул, но не от неожиданности, а от досады из-за своей оплошности. Слишком увлекся созерцанием столицы, потерял бдительность. Тем более, он заранее договаривался о встрече с комитом финансов, а тот его застал врасплох.

– Я ожидал вас позже, – сказал Шеклоз. – Уже закончили свои дела с королем?

– Нет, он сейчас очень занят. Что-то обсуждает с фармагиком. Бахирон заболел или его жене нездоровится?

– Не беспокойтесь. Бахирон просто решает какие-то вопросы с новым комитом Академии. И нашим новым другом.

– Значит, старик Патикан все же помер, – зевнул Касирой. – Вполне ожидаемо. А тот фармагик теперь наш друг или… друг?

– Друг. Он мне кое-что задолжал, поэтому мы можем считать его другом. До поры до времени.

– То есть другом, – комит финансов с опаской посмотрел по сторонам, дабы убедиться, что они одни на галерее. – Я правильно понял, что он наш друг и по… ну… да?

– Да. Только он еще ничего не знает, но, уверяю вас, новый глава Академии поддержит нас в нужный момент, – заверил Шеклоз и улыбнулся.

Касирой с трудом подавил приступ раздражения от жуткой улыбки Мима. С этим придется мириться. За прошедший месяц с момента заключения их негласного договора они встретились несколько раз, но Шеклоз до сих пор не посвятил его в свои планы, а только настаивал на том, чтобы Касирой «поддержал его в нужный момент». Хотя то, что комит финансов до сих пор жив и на свободе, говорит о некотором успехе плана главы Тайной канцелярии, каким бы этот план ни был.

– И когда же он настанет, – поинтересовался Лот. – Этот «нужный момент»?

– Это уже зависит не от меня.

– Я должен что-то сделать?

– Нет, не вы.

– Тогда кто?

– Наша третья сторона.

– Может, хватит говорить загадками? – нервно спросил Касирой, повысив голос. – Я хочу знать больше, ведь меня это тоже касается!

Шеклоз стоял и молча наблюдал за собеседником. Когда комит финансов успокоился, шпион неторопливо подошел и наклонился к его уху.

– Вы действительно хотите поговорить об этом здесь? – тихо спросил шпион, и кровь отлила от головы Касироя. – Об этом? Здесь?

Лот отшатнулся от него и стал озираться по сторонам. Убедившись, что вокруг так никого и не появилось, он быстро перелистал бумажки и вернул себе привычный немного высокомерный вид.

– Наверное, король уже освободился, – промямлил побледневший комит финансов и собрался уйти.

– Подождите, – остановил его Шеклоз. – Я еще не сказал то, ради чего позвал вас сюда.

Касирой замер на месте, но так и не развернулся, чтобы не показывать подрагивающие губы.

– Слушаю.

– Я хотел предупредить вас и попросить кое о чем, – тихо и быстро заговорил Мим. – По своим каналам я узнал, что с уважаемым комитом дипломатических миссий нам лучше не встречаться, чтобы тоже не попасть под удар. Избегайте также Спектра. Карпалок Шол ведет свою игру, которая пока нам на руку. Но вскоре от него надо будет избавиться.

– Как понять «Таис По-Конар попадет под удар»? – спросил Касирой, рискнув повернуться и взглянуть в глаза Шеклоза. – Понятно, этого вы мне не скажете. Я услышал ваши предостережения. А просьба?

– Сперва ответьте, как продвигается передача дел Бахирону?

– Король неплохо ориентируется в экономике, скоро ему больше не понадобится моя помощь как комита финансов.

– Тяните время. Сколько сможете. Нельзя позволить начать роспуск совета комитов.

– Я и так делаю все возможное, чтобы остаться на своем месте, – усмехнулся Касирой Лот. – Но так и быть, постараюсь выиграть еще немного времени, чтобы вы смогли…

Комит финансов вопросительно посмотрел на собеседника.

– Да, чтобы я смог, – коротко ответил Шеклоз. – Вам, наверное, пора к королю?

– Пожалуй, – согласился Касирой с нотками разочарования в голосе из-за очередной неудачной попытки узнать побольше. – Всего доброго, мастер Мим.

Шеклоз кивнул ему в ответ, посмотрел вслед удаляющейся фигуре комита финансов и снова устремил взгляд на город. Над столицей собирались тучи, окрашивая ее в серый цвет. Он очень подходил Донкару, в дождливую погоду дневная и ночная ипостаси города как будто сливались воедино, достигая полной гармонии. Не хотелось бы, чтобы столица пострадала.

Шеклоз Мим вздохнул. Великого будущего невозможно достичь, не оставив от прошлого забрызганных кровью руин. Лучший мир требует достойной жертвы.

***



Дом комита армии не был похож на особняки высших государственных чинов. Если бы не расположение в верхнем квартале Донкара, то его, пожалуй, мог себе позволить хозяин ремесленного цеха или успешный торговец. Но Илид По-Сода был советником, другом короля Бахирона, а также представителем одной из старых семей Марии, причем не откуда-нибудь, а из самой столицы провинции, Градома.

По всему дому порхали веселые стайки прекрасных созданий в шуршащих платьях – юные девушки, которых Шеклоз поначалу принял за фрейлин жены и дочери главного военачальника Алокрии. Хоть Илид и не слишком жаловал илийские традиции, но положение обязывало идти на некоторые уступки и соответствовать ожиданиям общества.

– Вы живете в настоящем цветнике, мастер Илид, – заметил Шеклоз Мим, услышав звонкий девичий смех. – Наверное, такое количество фрейлин мешает работе?

– Прошу, Шеклоз, мы же давние коллеги, считай друзья. Так что давай обращаться друг к другу без лишних формальностей. А среди этих девушек только одна фрейлина моей дочери, остальные же просто ее подруги. И мне это совсем не мешает, наоборот, я счастлив, что она радуется жизни вместе с ними, – По-Сода вздохнул, вспомнив родной город. – Нам тяжело дался переезд из Градома. Хорошо, что Миса так свободно чувствует себя в Илии. Мне и Мони этого уже не понять…

Выяснилось, что супруга комита армии Мони На-Сода давно отказалась от фрейлин. Она говорила, что с ними очень много проблем – молодые девушки мечтали успешно выйти замуж, поэтому приходилось их представлять перспективным женихам на бесчисленных балах и приемах, учить их, как себя вести, тратить деньги на дорогие наряды и украшения, чтобы фрейлин со временем становилось все больше и больше. И ради чего это все? Просто статус в высшем обществе – чем более пестрая и шумная толпа окружает тебя, тем выше ты над остальными людьми. Мони осознала глупость такого положения вещей, вспомнив милые сердцу традиции родной Марии, и отказалась от этой бессмысленной гонки, которая выжимала из нее все соки. Для своей дочери она не желала такой судьбы, поэтому Миса На-Сода жила как молодая марийская дворянка, имея при себе лишь одну фрейлину в знак уважения к илийский обычаям.

– Да и какой работе они могут помешать мне дома? – продолжил Илид. – В наше мирное время от комита армии мало пользы королю.

– Значит, вы… – Шеклоз запнулся, вспомнив, что они договорились общаться без формальностей. – Значит, ты считаешь, что роспуск совета комитов никак тебя не касается?

– Я солдат, а не политик, – небрежно пожал плечами По-Сода. – Бахирон доверяет мне пост командующего армией. Что есть советник по армейским делам, что его нет – без разницы. Мое дело – вести войска и поддерживать их в нужной форме и боевой готовности. К чему эти посиделки в советах?

– Армия – это сила, которая помогает удержать власть. Неужели наш король оставит ее под твоим контролем?

– Нет. Или да. В общем, я не вникал, – с равнодушием ответил Илид, разглядывая кубок с вином. – Еще раз скажу: я солдат, а не политик. И Бахирону я всегда буду нужен как командующий. Пусть правит страной, забирает армию. В случае войны вести ее все равно буду я.

Шеклоз несколько раз мысленно повторил фразу марийца в голове, пытаясь найти хоть что-то, на чем можно было бы сыграть в свою пользу. Почти месяц назад он сблизился с Илидом. Комит армии стал часто приглашать его к себе в дом, где они долго беседовали, распивая вино. Разгадать этого человека Миму все никак не удавалось, о слабом месте он только догадывался, но рисковать не мог. А времени оставалось все меньше и меньше.

Илид По-Сода, верный полководец короля, мариец, друг и соратник Бахирона, который вел спокойную и достаточно скромную жизнь в Донкаре, имея роскошное родовое поместье в Градоме, столице провинции Мария. В Алокрии уже давно царил мир, поэтому Илид развлекался охотой, смотрами войск и истреблением разбойничьих шаек, а также проводил время со своей семьей. Но в любой момент он был готов выступить против врагов страны, следуя зову короля. Разве может такой человек иметь что-то общее с заговорщиками, желающими сменить монархию на правление совета комитов?

Нет, но он – мариец. Шеклоз улыбнулся, стараясь сделать улыбку как можно менее жуткой. Получилось это или нет – по равнодушной маске на лице Илида догадаться было невозможно.

– И гвардию тоже «пусть забирает»? – поинтересовался глава Тайной канцелярии, слегка пригубив вино.

– Нет, об этом мы с Бахироном договорились сразу же. Она остается исключительно под моим началом.

– Он согласился пойти на это?

– А что тут такого? – сказал Илид и развел руками. – Их не так уж и много, чтобы представлять реальную силу, да и в мирное для страны время совсем не важно, есть ли гвардия, нет ли ее. Да и «гвардия» – название лишь номинальное, это далеко не элита алокрийской армии. Что-то вроде почетного звания.

– Я слышал, что ты приглашаешь туда только марийцев, – как бы ненавязчиво упомянул Шеклоз.

– Не только, но их большинство.

– Почему так? – с демонстративной ленцой развивал разговор главный шпион страны.

– Я сам из Марии. Там старая семья По-Сода окружена почетом и уважением, но в остальной Алокрии мне пришлось столкнуться с пренебрежением и даже унижениями, – задумчиво произнес Илид. Маска равнодушия треснула. – Теперь я добился кое-какого успеха и признания. Возможно, дело во мне, но, скорее всего, мне просто повезло в свое время. С позволения Бахирона я создал гвардию, куда приглашал преимущественно марийцев, чтобы дать шанс молодым парням сделать себе имя, материально помочь своим семьям. Пришлось пойти на уловки, чтобы гвардия казалась действительно почетным подразделением в армии, но, кажется, мне удалось многим помочь. Ведь в Илии трудно быть марийцем…

«Вот оно».

– Да, несправедливо как-то получается, – покачав головой, согласился Шеклоз. – Я родился в Донкаре, это мой город, я илиец до глубины души, но больше всего я люблю Алокрию, всю страну без исключений. Однако в последнее время мне больно смотреть, как восток и запад страны грызутся между собой. Страна давно объединена, но она до сих пор не едина…

Увидев выражение лица комита армии, глава Тайной канцелярии остался доволен собой. Кажется, ему удалось найти то, что он так давно искал. Ответ всегда был на поверхности. Илид По-Сода – мариец. С этого и стоило начать.

– Верно, – согласился комит армии. – Поэтому-то Бахирон и решился на реформы для создания абсолютной монархии в стране. Пожалуй, только так Алокрия сможет стать единой не только своими границами, но и духом.

– Точно. И тогда вся страна будет как Илия.

– Нет, вся страна будет Алокрией.

– Уверен? – с нажимом спросил Шеклоз. – Бахирон Мур – илиец. Столица Алокрии – Донкар, он же – столица Илии. Высшие государственные чины  в основном илийцы, богатейшие люди королевства – илийцы. Илийские дворяне скупают земли в Марии, где устанавливают столичные порядки, не обращая внимания на недовольство соседей-марийцев. И ты еще думаешь, что когда страна станет воистину единой под абсолютной властью короля, она не будет Илией?

Замерев, По-Сода пустым взглядом смотрел в бокал. Маска равнодушия с грохотом осыпалась с его лица. Шеклоз попал точно в цель. Но в шаге от успеха надо быть особо осторожным, поэтому он сбавил тон.

– С Евой все понятно, там смешанное население, у которого отсутствует какое-либо собственное мнение, – рассуждал вслух глава Тайной канцелярии. – Но что будет с Марией? Меня в последнее время очень привлекает эта провинция своей тягой к свободе, нравами и традициями. Дворянство, представленное там старыми семьями, как вы их называете, совсем не такое как в Илии. Представителей старых семей уважают, потому что они действительно достойные люди. В Илии же дворянство можно купить, и чаще всего это делается, чтобы еще больше разбогатеть, обзаведясь нужными связями в высшем свете, или чтобы просто упиваться потоком лести в свой адрес ото всех, кто ниже тебя. Жаль будет, если эта волна лицемерия накроет Марию…

Илид поставил опустошенный бокал на стол. К нему подбежала его бойкая дочка, что-то быстро щебеча про ленты и их узлы на платьях, которым ее научили подружки. Миса заглянула в лицо отца и испуганно отшатнулась, увидев его таким, каким никогда прежде не видела. Он как-то резко постарел, а в его глазах поселилась объемная и плотная пустота. Покраснев, она извинилась, сделала быстрый легкий реверанс Шеклозу, который с улыбкой кивнул ей в ответ, и упорхнула на второй этаж, откуда доносился негромкий девичий смех.

– А рабство? – зевнув, продолжил Мим. – Ох, прошу прощения, меня что-то разморило с такого изысканного вина. Так вот, рабство. Это немного грубое слово, доставшееся нам от предков, ведь так называемые рабы в Илии считаются практически членами семьи. Хозяева о них заботятся, кормят и одевают, предоставляют жилье. Ведь какой может быть работник из голодного, замерзшего и больного человека? И это прекрасный способ выжить для нищих слоев населения нашей страны. Это мое мнение и мнение всех илийцев. Но почему-то в Марии нет рабства, и вы косо смотрите на переехавших из Илии помещиков с рабами. Почему, Илид?

– Потому что это неестественно, – после паузы медленно проговорил комит армии. – Человек создан свободным. У нас в Марии тоже одни служат другим, но эта служба основана на взаимном уважении, а не на деньгах и принуждении.

– А, кажется, понимаю. Это как в случае с почетом старым семьям. Общество держится на высоких моральных устоях, каждому достается то, чего он заслуживает, а изначально все равны. Замечательная бы из Марии страна вышла, наверное. Даже жалко, что скоро Бахирон превратит ее в Алокрию-Илию, лишив этой самобытности. Но что поделать…

Осторожно, прикрываясь своим расслабленным видом, Шеклоз следил за малейшим движением Илида, наблюдал, как складываются морщинки на его лице, угадывал, что может таиться за его глубоким взглядом в пустоту. Это все мелочи, фрагменты, но они складывались в целостную картину, почти кричащую о том, какие мысли закрались в голову комита армии. И Шеклоз отчетливо слышал этот крик. По-Сода пошел по нужному пути.

– Что-то мне кажется, что я перебрал с вином, – пробормотал шпион и, слегка кряхтя, встал из кресла. – А приятная, хоть и немного грустная беседа меня совсем расслабила. Хотел бы я задержаться в этом прелестном цветнике, но ведь завтра снова надо идти к королю. Передача руководства Тайной канцелярией идет полным ходом… Всего доброго, Илид, я был рад снова посетить ваш дом.

На улицу Мима проводила жена комита армии. Мони На-Сода – очень приятная и заботливая женщина, но как будто всегда уставшая. На прощание Шеклоз рассыпался в комплиментах и неторопливо направился к своему экипажу. Он спиной чувствовал, как Илид смотрит на него из окна.

Определенно, По-Сода принял решение. Сначала он попробует по-дружески поговорить с Бахироном, не забираясь слишком глубоко во внутреннюю политику. Возможно, предпримет попытки убедить его в неприкосновенности обычаев и устоев Марии, правильности вольного выбора людей, свободы и равенства. Но король ни за что не согласится ущемить свою собственную власть и изменить планы. Именно это от него и требуется.

Сидя в экипаже, Шеклоз Мим самодовольно улыбался. Совсем скоро должно начаться второе рождение Алокрии, и обновленная страна сможет достичь невиданного величия.

Причины у Илида По-Сода есть, остался только повод. А об этом позаботится Церковь Света.



Глава 6



Гимназия не дала почти ничего, кроме разочарований. Были друзья, но они все уже заняли свое место в жизни, а Ранкир, как всегда, никуда не вписывался. Была любовь, но реальность этого мира разделила его с Тирой, настырно повторяя: «Не время для любви». Надежда на счастливое будущее ветшала и осыпалась, когда действительность наносила ему жестокие удары: нет таланта, нет везения, нет связей, нет ничего. И теперь Мит имел гимназистское образование и солидную коллекцию разочарований.

Испытания на факультете фармагии провалены, Ранкиру даже не удалось хоть как-то воздействовать на ту жидкость, которая считается очень податливой для манипуляций. Его не приняли и это несправедливо, ведь он же не виноват, что его предкам не довелось перенести загадочную чуму более сотни лет назад, чтобы через поколения в нем проснулись способности к фармагии. Теоретическую часть он знал идеально, готовился к ней целый месяц, а она так и не потребовалась при поступлении. И уже в тот месяц пришлось столкнуться с неприятными сторонами взрослой жизни в Донкаре.

Пока Ранкир Мит был учеником гимназии, ему предоставлялись жилье и небольшая стипендия. Королевский указ прямо говорил – кто хочет и может учиться, тот должен учиться. Богат или беден человек – не важно, шанс давали всем. И Ранкир был из бедных.

Он появился на свет недалеко от Донкара, в небольшой деревне охотников и лесорубов. Мать умерла при родах, а отец однажды ушел на охоту в лес и не вернулся, поэтому родителей своих он не помнил. Какое-то время о нем заботился дедушка, но как только вышел тот королевский указ, он отправил внука в Донкар. То ли старик увидел в этом возможность лучшего будущего для него, то ли просто хотел избавиться от обузы – с полной уверенностью утверждать что-либо из этого невозможно. А недавно старый покосившийся домик, в котором жили маленький Ранкир и его опекун, окончательно завалился, похоронив под собой дедушку. Не осталось ни родственников, ни даже такого скудного наследства, как прогнившая насквозь лачуга.

В гимназии при Академии ему тоже пришлось нелегко. Знания давались просто, «искусства дворянина» вроде фехтования и езды верхом, он тоже осваивал очень быстро. Но вокруг были в основном отпрыски знатных и богатых семей, которые не видели в дружбе с Ранкиром никакой практической пользы. Впрочем, и общих интересов у них не имелось.

Зато он быстро сдружился с такими же неформатными гимназистами, каким был сам. Аменир Кар тоже сирота незнатного происхождения, но у него хотя бы осталось наследство, на которое можно скромно прожить несколько лет. Его родственники погибли в одной из вспышек эпидемии последних лет, поэтому он и загорелся стать фармагиком, видя в этом собственное призвание. Аменир был одержим своими фантазиями о лучшем мире и мог часами рассказывать об идеальном будущем, а в итоге поступил на факультет реамантии. Глупо…

Тиуран Доп сбежал из дома еще совсем мальчишкой, бродяжничал с цирком, где обзавелся любовью к музыке. Как он оказался в Донкаре и почему пошел в гимназию – неизвестно. Он не любил говорить о своем прошлом, постоянно отшучивался, менял темы. Кажется, ему удалось стать странствующим бардом, но от него уже давно не было никаких вестей.

Четвертым к их компании прибился Ачек По-Тоно. Он был марийцем, причем даже не из старых семей, и этого вполне достаточно, чтобы стать изгоем в Илии, особенно среди молодежи. Замкнутый по своей натуре Ачек не раскрывал своего прошлого, и, видимо, у него были на то веские причины. На любые вопросы он отвечал, что ничего не помнит. Возможно, это была правда.

После выпуска оставался еще целый месяц для подготовки к вступительным испытаниям Академии, но гимназия больше не предоставляла жилье выпускникам. Ранкир попытался найти работу, хоть как-то применить знания, которые приобрел за годы обучения, но у него не было ни связей, ни денег, ни имени. Поэтому тот месяц он провел, расчищая канавы и отгоняя особо шумных наркоманов от захудалого трактира на окраине города, а за это ему выделили спальное место в общей комнате и скудное одноразовое питание. Свободное время он посвятил теории фармагии, но, как оказалось, его старания были напрасны.

Теперь Ранкир бродил недалеко от верхнего квартала Донкара, старясь не попадаться стражникам на глаза. Не любят они слоняющихся по улицам бездельников, особенно в самый разгар дня. А ему очень хотелось встретить Аменира, который по этой улице обычно возвращался домой после занятий в Академии. Пожалуй, он был единственным его другом, с которым возможно было встретиться. Тиуран пропал. Ачек затерялся в казематах Тайной канцелярии, о нем тоже давно ничего не слышно. Шпион все-таки. Но, кажется, мариец неплохо справлялся со своей работой. Во всяком случае, хотелось бы в это верить.

Из-за угла показался Аменир Кар, спотыкаясь из-за сосредоточенного изучения какой-то свитка. Ранкир некоторое время шел рядом, разглядывая линии, круги и символы на бумаге. Ничего не понятно, но, похоже, его друг уже неплохо ориентировался в реамантии.

– Ни минуты без познания «ткани мироздания и всякого-всякого сущего»? – спросил Ранкир.

Аменир чуть не выронил свиток, вздрогнув от неожиданности.

– Нельзя же так подкрадываться к людям, – придя в себя, ответил ученик реаманта. – И да, работать приходится очень много, реамантия на самом деле совсем не такая, какой мы ее себе представляли. А вообще, ты бы мог зайти как-нибудь, я бы тебе много интересного показал в Академии.

– Посмотри на меня. Попадись я в таком виде какому-нибудь стражнику, он меня тут же развернет и отправит пинком катиться с верхнего квартала до последней помойки на окраине Донкара.

Ранкир действительно выглядел как бродяга. За недели работы в сточных канавах вся его одежда превратилась в пропитанное потом тряпье, а и без того болезненный вид усугубился кровоточащими язвами на руках.

– Пожалуй, ты прав. Слушай, – Аменир немного помялся. – Может быть, тебе помочь деньгами? Я, конечно, не богат, но ты как-то очень нездорово…

– Нет, спасибо, друг, – отказался Ранкир. – Я недавно познакомился с одним человеком. Выполняю для него мелкие поручения, а он неплохо платит.

После проваленного экзамена он не знал, куда податься и что делать дальше. Тогда-то и появился Салдай Рик. Он предложил помощь в сложившейся ситуации – начал давать простенькие задания, заключающиеся в основном в курьерской доставке. В принципе, Ранкира не интересовало, как Салдай вышел на него, ведь в этом городе о каждом человеке можно узнать абсолютно все. А такой отчаявшийся и одинокий парень был очень выгодным вложением – работает за сущие копейки, вопросов лишних не задает, держится за возможность зубами. И если вдруг пропадет, то никто искать не станет. В тех свертках, что доставлял Ранкир, скорее всего, были дурманящие зелья, запрещенные в Алокрии. Но надо же как-то жить.

– Как хочешь, – со вздохом сказал Аменир. – Если что, то обращайся. Я помогу по мере сил, ты же знаешь.

– Конечно. Но не стоит беспокоиться, у меня все налаживается понемногу. Может быть, скоро еще и лучше тебя жить буду.

«Если вообще буду жить», – мысленно закончил свою фразу Ранкир.

– Очень даже вероятно, – улыбнулся ученик реаманта. – Что-то я за этой учебой даже поесть забываю, да и спать приходится урывками.

– И тебя это устраивает?

– Да, реамантия очень интересна. А мастер Этикоэл Тон – настоящий гений, он столько всего знает о мире и может видеть то, что невозможно разглядеть обычному человеку.

– Но ты ведь тоже теперь реамант. А скоро и до старика дорастешь.

– Я еще не реамант, у меня нет своего куба. Я просто ученик.

Ранкир внимательно посмотрел на друга.

– А ты изменился, – заметил он. – Говорить стал по-другому и держишься иначе.

– Возможно, я осознал, насколько же ничтожны мои знания, – Аменир снова улыбнулся, на этот раз как-то грустно. – И все вокруг тоже. Все, что мы знаем об этом мире – лишь поверхность. Взаимосвязи и законы мироздания слишком сложны для восприятия человека, ткань реальности таит в себе секреты самой действительности в широчайшем смысле. Теории, сплошные теории поколений великих реамантов, но на практике их почти никак не реализовать. Да это попросту невозможно. Что же делать…

– Я тебя не понимаю.

– Я тоже…

Хоть Ранкир и заметил, что его друг изменился, но только сейчас понял насколько сильно. За две недели Аменир повзрослел на несколько лет, как будто увидел нечто, что кардинально поменяло его взгляд на жизнь. Пелена лжи, окутывающая окружающий мир, стала полупрозрачной, но он так и не смог осознать увиденное. И теперь изо всех сил стремился понять это. Поэтому он так много учился и работал над собой.

Некоторое время они брели молча. Уже вечерело. Осторожно начинали стрекотать сумеречные насекомые, люди расходились по домам или заваливались шумными компаниями в злачные места, чтобы раствориться в алкогольных парах. Жизнь вокруг шла своим чередом. Медленная, ленивая, вязкая как текущий мед или засасывающая в бездну жижа болота.

– Ты ее с тех пор не видел? – неожиданно спросил Аменир.

Тира На-Мирад. Кажется, Ранкир еще вчера держал бледные руки возлюбленной, обещал найти ее и никогда не отпускать. Но прошло уже почти полтора месяца, а он ни на шаг не приблизился к исполнению своего обещания, и в ближайшем будущем вряд ли вообще выдастся возможность даже просто увидеть ее. Разбогатеть и получить дворянство, жениться на Тире – этот план с самого начала их встреч был провальным. Похоже, это не тот мир, в котором возможно подобное счастье для такого человека, как Ранкир.

– Не видел, – ответил Мит, даже не заметив затянувшуюся паузу. – Я могу подробно описать ее и знаю, что она фрейлина какой-то госпожи из высшего общества. Но некого даже спросить о ней. А если узнаю где она, то что? Мне не позволят даже пройти в верхний квартал Донкара.

– Но ты этого так не оставишь? – одновременно спросил и подтвердил Аменир.

– Конечно, нет.

Не оставит ведь? А может… Нет, конечно же, он не оставит попыток вернуть себе Тиру. Если не ради себя, то ради нее. Когда он прижимал ее к себе в последний раз в том павильончике гимназистского сада, он чувствовал ее страдания, мелкую дрожь ее бледных рук и вздрагивающие плечи. Маленькие росинки слез, обжигавшие кожу.

Ранкир остановился, переводя дыхание. Сердце билось слишком сильно и рвалось наружу. Необходимо что-то предпринять, он больше не мог быть без нее. Но что? Дворянство… Должен быть другой путь. Знатью в Алокрии давно уже становятся не только достойнейшие, но и совсем наоборот. Вот по какому пути надо идти. Человеческие законы этого мира – ерунда. Тира На-Мирад – вот его мир.

– Мне надо идти, – выпалил Ранкир. – Прости, друг. Еще увидимся.

Быстрым и решительным шагом он свернул с улицы, не расслышав ответ Аменира, если тот вообще что-то ответил. Надо действовать, каждая секунда отдаляет его от Тиры все больше и больше.

Салдай Рик – вот кто ему нужен. Он ведь на самом деле не просто мелкий продавец дурманящих зелий, за ним стоит нечто большее. И если хорошо постараться, то Ранкир получит желаемое.

***



Вечер небрежно отгонял остатки солнечного света, освобождая место для своей темной госпожи – ночи. Донкар в очередной раз переродился, примерив черные одежды и впустив на улицы своих детей, которые, слепо глядя во мрак, потеряли самих себя, всецело отдавшись порокам земного мира.

– Понятия не имею о чем ты, парень. Начальник дает мне груз, я передаю его курьерам. Кто там наверху – я не знаю. И пока мне платят деньги, я буду дальше делать свою работу и ничего не знать.

Салдай Рик, амбал с хитрым и  достаточно умным взглядом, что отнюдь не свойственно людям с его телосложением и бандитской физиономией, стоял со скрещенными на груди руками напротив Ранкира.

– Тебя бы давно уже раздавили конкуренты, – настаивал Ранкир. – Я знаю, что тебя кто-то прикрывает.

– Я сам кого хочешь раздавлю, вот этими самыми руками, – усмехнулся Салдай, продемонстрировав свои ладони размером с небольшую лопату.

В его словах можно не сомневаться, но речь ведь идет не только о грубой силе. Должно быть что-то еще. Ранкир не знал, как действуют преступные группировки, но он прекрасно понимал, что есть исполнитель, посредник и заказчик. Салдай точно не заказчик, но и на простого исполнителя он не похож. Скорее всего, он был посредником, но ведь это самое важное звено в цепочке, без него ничего бы не работало. Определенно, он знает больше, чем говорит.

– Познакомь меня с нужным человеком, – в очередной раз попросил Ранкир, не собираясь отступать. – Любая работа, что угодно. Мне нужны деньги и связи, я этого не скрываю, это моя цель! Помоги мне, ты же можешь!

– Прости, парень, – здоровяк пожал плечами. – Босс дает мне груз, я передаю его курьерам…

– Тогда отведи меня к своему боссу.

– Я же уже сказал тебе, мне ничего не известно. Я простой трудяга в службе доставки лекарств, периодически скидываю свою работу на доходяг вроде тебя за небольшой процент, вот и все…

– Да никакой ты не простой трудяга, – злобно выкрикнул Ранкир, но тут же взял себя в руки. – Прошу тебя, Салдай. Представь меня Синдикату.

Амбал удивленно посмотрел на парня, а потом рассмеялся, согнувшись пополам.

– Ты что, веришь в мифическую преступную группировку называемую Синдикатом, которая правит Алокрией под покровом ночи? – сквозь смех выдавил Салдай. – Тебе стоило бы поменьше верить всяким сплетням, парень. Ну ты даешь…

– Но как же…

Ранкир прислонился спиной к стене и медленно сполз на землю. Единственная оставшаяся возможность, рискованный, но быстрый путь к влиянию и богатству. Может быть, он слишком увлекся погоней за мечтой? В итоге все оказалось напрасным. Кажется, пора уехать из Донкара, осесть в какой-нибудь деревне, охотиться, ловить рыбу. И он никогда больше не увидится с Тирой.

Она снова стояла перед ним. Бледнее, чем обычно.

«Отец договорился, чтобы я стала фрейлиной какой-то знатной госпожи».

– Я знаю, ты уже говорила.

Собравшийся уходить Салдай, остановился и склонился над бормочущим Ранкиром, который сидел со стеклянным взглядом и все пытался что-то поймать своей рукой.

– С тобой все в порядке, парень? – спросил здоровяк.

«Он не сказал мне, кто эта госпожа. Чтобы ты не мог найти меня».

– Я и так не могу тебя найти, Тира.

– Эй, Ранкир. Ты меня слышишь вообще? – Салдай тряс его за плечи.

Девушка заплакала.

– Не плачь, прошу. Потерпи, потерпи, милая. Я все же постараюсь. Нет, я сделаю это.

«Я обязательно дождусь. Даже если на это уйдет вечность».

– Вечность не понадобится. Я скоро найду тебя. Я стану выше их. Выше всех этих напыщенных кретинов из знати. Никакие преграды, никакой человеческий закон не встанет на моем пути. Твой отец сам приведет тебя к алтарю, где я буду ждать тебя! Мы будем вместе.

«Навечно?»

– Навечно.

– Очнись, придурок! Ты что, вылакал один из тех флаконов, которые должен был доставить? Приди в себя!

Ранкир увидел перед собой искаженное лицо Салдая, который, не особо церемонясь, осыпал его пощечинами. Во рту уже чувствовался привкус крови.

– Хватит! – выкрикнул Мит, закрываясь от ударов и сплевывая красную вязкую слюну.

– Так ты спер товар из поставки, что ли? Что за представление это было? – спрашивал здоровяк, прижав парня к стене.

– Товар был доставлен в целости и сохранности. Зачем ты спрашиваешь, если сам был там и все видел!

Салдай в очередной раз удивленно посмотрел на него и отпустил. Ранкир знал, что здоровяк тайком следил за тем, чтобы посылка была доставлена в нужное место и в полном объеме, но не придавал этому особого значения, считая простой проверкой.

– Ты видел меня?

– Не совсем, – буркнул Мит, проверяя, все ли зубы на месте. – Ты был невидим и неслышим, но все вокруг – нет. Движения воздуха, поднимающие мусор на улицах, запахи, блики, тени, чувства и прочее. Как бы это объяснить… Интуиция, что ли. Я просто знал, что идешь за мной, и знал, где именно ты находился в тот или иной момент.

Амбал-наркоторговец стоял и слушал невнятные объяснения, задумчиво потирая подбородок.

– Знаешь, может быть, ты и правда годишься на что-то большее, чем быть простым курьером, – медленно произнес Салдай. – В стране назревает переполох, лишние руки нам не помешают. Особенно, если они прикреплены с одного конца к такой одаренной, хоть и жадной, башке.

– Что это значит?

– Я хотел подождать, пока ты загнешься в этом городе сам, или избавиться от тебя, когда ты станешь угрожать безопасности нашего небольшого предприятия. Перспектив в тебе не наблюдал никаких, видишь ли. А теперь я, пожалуй, поговорю с боссом на твой счет.

– Ты дашь мне настоящую работу?

– Я поговорю с боссом, – четко выговаривая каждое слово, повторил амбал.

Ранкир снова сполз на землю, глядя вслед уходящему Салдаю. Неужели он все-таки оказался прав, и этот хитрый здоровяк в действительности оказался тем самым звеном. Парня прошиб ледяной пот. Он внезапно понял, что сейчас почти чудом избежал смерти.

– Чуть не забыл, – Салдай обернулся и бросил Ранкиру глухо звякнувший мешочек. – Синдикат всегда платить за выполненную работу.



Глава 7



Длинная колонна людей приближалась к главным воротам Донкара. Вооруженные люди в белых плащах с вышитыми на них черными треугольниками вели около двух сотен человек, которые были соединены между собой цепями с ошейниками. Апор По-Трифа угрюмо обвел глазами растянувшуюся по дороге толпу. Больше двух десятков людей погибли за время пути из Каменистого Склона. Их нельзя было хоронить, ведь они отступники, поэтому приходилось относить трупы к лесу, чтобы дикие звери избавились от тел своим способом.

Генерал инквизиции шел рядом с колонной, всматриваясь в лица людей. В основном крестьяне, есть несколько торговцев. И старшее поколение старой семьи По-Конар. Апор старался не смотреть им в глаза. Удивительно. Он же поступил правильно, встал на стражу Церкви, а ему все равно стыдно перед ними. Сложно подавить марийца внутри себя. Но его направил Спектр, а значит такова воля Света.

Три недели назад инквизиция вошла в Каменистый Склон. Жители деревни были удивлены, но из-за своей наглости и уверенности в безнаказанности они даже не попытались скрываться. В небольших марийских поселениях нет ни губернаторов, ни старост, их функции выполняют члены какой-либо старой семьи, живущей поблизости. Поэтому По-Конар сразу поспешили встретить необычных гостей. Тогда Апор приказал окружить поселение и пленил всех до единого.

Без кровопролития не обошлось. Какие-то деревенские охотники попытались защитить ложные убеждения своим смешным оружием, но с ними было быстро покончено. От неспособных идти в Донкар для акта веры пришлось избавиться. Стариков, калек и беременных женщин инквизиция судила на месте. Их мерзкое учение должно быть искоренено, пусть Свет увидит, как еретики захлебываются своей черной кровью. Но все равно они дались слишком просто. Ничтожные отступники, даже не постарались защитить свою ересь. Однако никто из них так и не сознался.

А все ли здесь правильно? Апор нахмурился, в который раз обходя колонну пленников и вглядываясь в их лица. В них читалось только недоумение и страх. Никто из жителей Каменистого Склона не понимал, за что их схватила инквизиция. Генерал закрыл глаза и спокойно выдохнул. Конечно, здесь все правильно. Непростительно сомневаться в словах Спектра. Эти люди – сорняк, взращенный ересью семьи По-Конар, во главе с комитом дипломатических миссий Таисом. Но скоро и его настигнет возмездие.

Навстречу Апору шел посыльный из Церкви. Почтительно опустившись на одно колено перед генералом, он тут же поднялся и доложил:

– Весть из Донкара. К акту веры все готово, Спектр приказал провести еретиков с позором по улицам, судить и вынести приговор прямо на площади перед королевским дворцом.

– К чему такая спешка? – спросил Апор. – Инквизиция еще никого толком не допросила, расследования не было.

– Спектр говорит, что в их вине нет сомнений. По его словам, это преступление такого масштаба, при котором приговор должен быть исполнен незамедлительно, дабы избавиться от ереси в зародыше. Их существование – оскорбление Света.

– Целая община отступников – это уже не зародыш, – пробормотал инквизитор. – Сам Спектр вынес приговор?

– Да, мастер Карпалок Шол, комит Церкви. Он – глас Света на земле, ему не требуются никакие расследования и доказательства, чтобы изобличить ересь.

Апор прикрыл глаза. Зачем? Зачем Спектр заставляет его сомневаться? Это грех, ведь такова воля Света и иначе быть не может. Он вдохнул полной грудью и медленно выдохнул, возвращая себе душевное равновесие.

– Конечно, – согласился генерал. – Инквизиция сделает то, что должна.

– А пока отступники будут с позором шествовать по улицам Донкара, – продолжил посыльный. – Вы с несколькими солдатами должны явиться к Спектру и вместе с ним арестовать Таиса По-Конар. Суд над ним и его казнь будет центральным событием акта веры.

– Передай Спектру, что я направлюсь в собор сразу же, как только мы пересечем границу города. Ни один еретик не уйдет от возмездия.

Из колонны, насколько позволяла цепь на ошейнике, вышел мужичок в порванной крестьянской одежде.

– Сколько раз вам говорить, мастер инквизитор! Это ошибка! – взмолился он. – Никакие мы не еретики, а старая семья По-Конар – это достойные люди, которые…

– Молчи, мразь! – рявкнул Апор и с размаху ударил его кулаком в лицо. – Тебе позволено лишь каяться, и, может быть, Свет сжалится над твоей грязной душонкой после смерти.

Крестьянин повалился на землю, выплевывая кровь из разбитого рта. Цепь натянулась, несколько людей пошатнулись и упали на колени. Колонна частично остановилась.

– Вставай и иди дальше, – приказал генерал инквизиции, осыпая пинками мужика.

Зачем он это делал? Может быть, потому что не знал, правильно ли поступает. Его мучили какие-то смутные сомнения, но Апор же твердо решил считать этих людей злом, угрожающим Свету. Так сказал сам Спектр. А он, какой-то жалкий инквизитор, посмел ксомниться в его словах.

Навязчивая мысль, не дающая покоя По-Трифа с момента последнего разговора с Карпалоком, привела генерала в ярость. Он наносил удар за ударом, крича на крестьянина, чтобы тот поднимался на ноги. Но побои только мешали тому встать. К тому же его соседи не хотели тоже попасть под горячую руку инквизитора, они старательно поднимались на ноги и пытались отойти подальше, несмотря на оковы ошейников. Крестьянин запутался в цепи и стал задыхаться. Он бился в судорогах, бешено вращая выпученными глазами, пытался ослабить металлическую петлю, но испуганные земляки в ужасе отступали назад, затягивая ее сильнее и сильнее. Мужик продолжал дергаться с синеющим лицом, пока не раздался противный хруст, за которым последовал негромкий щелчок, как будто что-то лопнуло. Шея сломалась.

Апор в последний раз легонько пнул лежащего крестьянина. Мертв.

– Вы двое, – подозвал он ближайших солдат инквизиции. – Отстегните его и оттащите куда-нибудь к лесу. Свет не дал этому еретику покаяться. Видимо, не заслужил.

Дальше до Донкара колонна дошла без происшествий, но пленники совсем пали духом. Люди плакали и молились, никто не понимал, за что им выпала такая горькая участь.

Генерал нанял экипаж сразу у городских ворот и направился в собор. Спектр уже ждал его.

– Вы хорошо послужили Церкви, мастер Апор По-Трифа, – сказал Карпалок, с искренней благодарностью пожимая руку инквизитору. – Свет не померкнет, пока его защищают такие достойные люди, как вы. Но наша священная миссия не окончена, корень этой заразной тьмы все еще прорастает на землях нашего светлого королевства.

– Вы говорите про Таиса, Спектр?

– Да. Ересиарх пытается помутить рассудок праведного короля Бахирона, нам нельзя терять время, пока Свет еще не покинул нас.

Глава Церкви собрался выйти из своих покоев в соборе и жестом пригласил инквизитора последовать за ним. Но Апор, нахмурив брови, стоял в нерешительности посреди кельи и смотрел на узкое окошко, сквозь которое струился мягкий солнечный свет.

– Что-то не так, генерал? – поинтересовался Карпалок.

– Меня терзают сомнения. Правильно ли мы поступаем?

Спектр обошел инквизитора, положил ему руки на плечи и участливо посмотрел в его беспокойные глаза.

– Сомнения – грех. Они застилают души людей туманом, скрывая их от Света. Верные решения всегда тяжело принимать, но это необходимо, если мы хотим следовать путем праведников. Зажгите в своей душе лампаду истинного Света, пусть он разгонит туман и укажет дорогу. Идем со мной, мастер Апор. Не забывайте – вы орудие Церкви Света в этом мире, он нуждается в вас.

Генерал сдержанно кивнул, слегка поморщившись. Орудие Церкви. Но инквизиция создана, чтобы стоять на страже Света, а не слепо исполнять приказы Церкви. Воля Света превыше желаний людей. Вот что смущало Апора все это время. Его не покидало чувство, что Спектра подставили, надоумили устроить преступный акт веры, кто-то осмелился очернить этого святого человека. Но ведь полномочия дал сам король Бахирон Мур.

Инквизитор остановился у выхода из собора. «Да что же это такое? Мы захватили столько еретиков, их ждет суд и наказание. Но я не понимаю, что происходит и почему. С другой стороны, я ведь простой человек, нет ничего удивительного в том, что мне не осознать священный замысел Света».

– Спектр, – окликнул Апор старика.

– Да, генерал?

Лицо Карпалока выражало полное участие в душевных терзаниях его собеседника, желание выслушать и помочь, но в голосе мелькнула нотка раздражения. «Показалось», – решил инквизитор.

– Акт веры – такова воля Света? – спросил он.

– Безусловно.

«Нет, не показалось».

До королевского дворца они добрались очень быстро, на улицах было пусто, несмотря на полдень. Кажется, весь Донкар уже узнал, что по городу позорным шествием ведут сразу две сотни еретиков, и готовится нечто грандиозное. Никто из простых горожан до этого и не догадывался об акте веры, как и задумывал Спектр, чтобы эффект от демонстрации влияния Церкви был еще сильнее.

В тронном зале царил переполох. Чиновники возмущались и спешили узнать, что происходит в городе, а подчиненные Спектра успокаивали их и говорили где и когда состоится акт веры. Со стороны королевских покоев вышел Бахирон Мур. Заметив главу Церкви, он быстро приблизился к нему, на ходу приобретая недружелюбный вид.

– До меня доходят слухи о двух сотнях плененных инквизицией марийцев, которых будут судить и казнят прямо на площади перед дворцом! – прорычал король. – Почему я узнаю об этом только сейчас, и почему это происходит вообще?

– Ваше Величество, вы сами вручили Церкви необходимые полномочия для акта веры и свободу действий до вашей коронации как Владыки Света, – монотонно произнес Карпалок, сложив пальцы рук, словно собрался молиться. – Или наш договор потерял свою силу?

– Ты собрался уничтожить население целой деревни – по-твоему, это акт веры?

– Они еретики и должны быть наказаны. Такова воля Света.

– Еретики? А расследования, допросы, что-нибудь? – задавал вопросы Бахирон, быстро и тяжело дыша. – Целая деревня еретиков? Да еще и марийская. Почему марийская?

Карпалок пожал плечами.

– Просто она находится на территории Марии…

– Спектр, ты отдаешь себе отчет в своих действиях?

– Я ответственен перед Светом, мой король. И вам я рекомендую придерживаться того же. И все-таки, наш договор все еще в силе?

Мур ходил взад-вперед по опустевшему тронному залу. В суматохе приема дел от совета комитов он совсем забыл про свои обещания Церкви. Король ведь действительно дал и полномочия, и свободу действий, взамен на его коронацию как Владыки Света. Религия – идеальный инструмент для достижения абсолютной власти в стране. Но не такой же ценой.

Акт веры должен был внушить людям уважение к Церкви, вернуть ей былое влияние. Уничтожение целой деревни отступников – Бахирон и подумать не мог, что Спектр пойдет на такое. Да и отступники ли они? Если нет, то тогда надо остановить незаконную экзекуцию. Но Бахирон ведь уже поучаствовал в этом акте веры, дав на него разрешение. И если он окажется масштабным преступлением, королевским произволом в глазах народа…

– Я обо всем помню, – напряженно произнес король, остановившись посреди зала. – Давайте быстрее покончим с этим.

Застывший Апор с недоумением следил за происходящим. За ним стоял десяток солдат инквизиции, которых он взял с собой для ареста комита дипломатических миссий, но из-за этой короткой перепалки генерал окончательно растерялся. Король не знал о собственных приказах или это все козни ересиарха Таиса По-Конар?

– Бахирон! – в тронный зал ворвался Илид По-Сода. – Бахирон, что ты творишь?

За комитом армии вошел Таис По-Конар. Он хотел что-то сказать, но замер от удивления, когда Апор дал отмашку инквизиторам, и в сторону советника двинулся десяток солдат.

– Ваше Величество?! – выкрикнул Таис, но закашлялся от удара под дых.

В зале нарастало напряжение. Илид положил руку на оружие, солдаты волокли комита дипломатических миссий наружу, Апор пытался уследить за всем, оставив попытки понять происходящее. Бахирон устремил полный гнева и недоумения взгляд на Спектра.

– Он и есть глава общины отступников! Ересиарх! – заявил Карпалок Шол. – Таис руководил этой мерзостью через своих родственников, поместье которых было как раз рядом с деревней!

– Что за бред ты несешь? – вспылил Илид. – По-Конар – одна из самых уважаемых старых семей Марии. Бахирон! Зачем тебе эта резня, какие еще отступники?

Король стоял и смотрел, как инквизиторы выводят из зала кашляющего Таиса. Он монарх, но здесь бессилен. Отменив акт веры, он подписался бы под преступными приказами и смертями тех, кто уже пострадал. Комита дипломатических миссий не спасти, ему придется принести себя в жертву ради светлого будущего страны. Благо Алокрии в абсолютной монархии, когда вся власть сосредоточена в руках мудрого и решительного короля. Надо просто быстрее со всем этим покончить.

– Это мой приказ, – громко произнес Бахирон, но в его слова закралась коварная хрипота, выдающая растерянность. – Такова воля Света, подчинись, Илид По-Сода. Это не приказ короля, а просьба друга. Пожалуйста.

– Ты убиваешь марийцев своим приказом, а я должен оставаться в стороне? Одумайся, это безумие! – кричал комит армии, сильнее сжимая рукоять меча. – Теперь я вижу, что ты и правда хочешь стереть Марию, превратив всю страну в сплошную Илию!

– Прошу тебя, успокойся, Илид, – ответил король, аккуратно приближаясь к старому другу. – Они – еретики, которых возглавил Таис. Да, они из Марии, но это тут ни при чем. И откуда у тебя вообще такие сумасшедшие мысли? Стереть Марию, превратить страну в Илию?

Из-за колонны тронного зала вышел Шеклоз Мим и отвесил присутствующим легкий поклон приветствия.

– Ваше Величество. Господа, – со спокойной улыбкой произнес глава Тайной канцелярии. – Предлагаю оставить ваш диспут и пройти на галерею дворца. Начинается.

***



На площади перед королевским дворцом собрался почти весь Донкар. Кто мог, те забрались на крыши соседних домов, не обращая внимания на возмущение их владельцев. Народ теснился вокруг двух сотен людей в центре площади, которые были скреплены между собой ошейниками с цепями и прикованы к столбу в центре. Таис По-Конар стоял среди них без каких-либо оков и смотрел на галерею дворца, где можно было различить силуэты короля, Спектра, Илида и остальных участников безумной сцены в тронном зале.

К площади стягивалось все больше людей. Они спрашивали друг друга о происходящем, никто толком ничего не знал. Но представители Церкви активно распускали в толпе слухи об ужасных преступлениях еретиков-марийцев, о том, как их настигла кара Света в виде этого масштабного акта веры, который, кстати сказать, происходит с позволения короля Бахирона и под его покровительством.

Толпа быстро разогревалась. В адрес жителей Каменистого Склона летели ругательства и проклятья, особо храбрые горожане запускали в них камни и мусор с мостовой. Несколько пленных марийцев упали с разбитыми головами под оглушительные вопли ликующего Донкара. Солдаты инквизиции едва сдерживали толпу, давая пространство служителям Церкви, которые ходили вокруг пленников и быстро читали молитвы. Это место на площади было заранее подготовлено несколькими алхимиками из Академии – под ногами жертв акта веры темнело большое пятно от специального состава.

Служители Церкви неожиданно остановились. Солнечные лучи уже давно падали на центр площади, оставалось лишь немного подождать. Толпа замерла, на город опустилась тишина, в которой приглушенно раздавались рыдания марийских женщин в центре площади и слова успокаивающих их мужчин. Дети, пережившие переход из Каменистого Склона в Донкар, недоумевая стояли в ошейниках, смотрели по сторонам и на всякий случай тихонько плакали.

В толпе зевак тоже были марийцы, которые в свое время перебрались в Илию в поисках лучшей жизни. Они не кричали проклятий, не бросали камней, старались даже не смотреть на своих земляков. Почему-то только сейчас они стали ощущать родственную связь с Марией, землей, где все они родились и выросли. Многие развернулись и пошли прочь, задумавшись о возвращении на восток. Это все, что они могли сделать для своей малой родины, ведь здесь, в Илии, они всего лишь презренные марийцы, глупая деревенщина.

Но Илид По-Сода был не таким. Сильный, решительный, он гордился тем, что родился в Марии, что ему выпала честь быть потомком одной из старых семей провинции. Комит армии нервно ходил по галерее дворца, не отрывая взгляд от горстки людей в центре площади. С минуты на минуту алхимический состав должен был вспыхнуть и испепелить несчастных людей в адском пламени.

– Ты еще можешь все остановить, – пытался достучаться до Бахирона Илид. – Время еще есть, только отдай приказ. Они же невинные люди!

Король стоял на галерее дворца, скрестив руки на груди, и молчал. Он бы и рад послушать друга, но отступить уже не может. Этот священник-делец, Карпалок Шол, все продумал, притянул к акту веры Бахирона, обзавелся его «позволением и покровительством». Поэтому пока придется идти у старика на поводу, но как только состоится коронация Владыки Света, от него надо будет избавиться. Спектр слишком хитер и властолюбив. Хотя он уже не молод, может, и сам от старости умрет…

«Опять это чувство, – мелькнула мысль в голове Бахирона. – Как тогда, когда узнал о смерти алхимика Патикана. Он умер, а я думал лишь о том, как избавиться от проблем из-за его смерти. А теперь я рассуждаю об ужасных вещах, готов убить старика за власть. Да что старика – целых две сотни моих подданных, просто чтобы не признавать свою ошибку как правителя! Но с другой стороны, я осознаю ее, и, если авторитет короля не пошатнется, а станет только крепче, особенно с получением титула Владыки Света, то я смогу все исправить и искупить свою вину перед Алокрией…»

Бахирон не замечал никого вокруг, а Илид продолжал нервно убеждать его в неверном решении.

– Даже если наш король помилует отступников, – тихо произнес Шеклоз Мим, прогуливаясь рядом с комитом армии. – То все равно не хватит времени освободить их из оков. В общем, эти марийцы обречены.

Спектр и инквизитор стояли в стороне, наблюдая за площадью. На слова Илида и Шеклоза они не обращали внимания – Карпалок уже добился своего, а Апор напряженно старался избавиться от сомнений, поэтому всецело положился на главу Церкви. Обманывал ли он себя, пытался ли переложить ответственность на кого-то другого или действительно доверился Спектру и священному замыслу Света – генерал не знал.

– Интересно. А ведь может оказаться, что это не единственные еретики в Марии, – размышлял вслух Шеклоз, краем глаза наблюдая за реакцией Илида. – Это же совсем далеко от столицы, восток страны. Может быть марийцы забыли, что они должны подчиняться Илии… То есть, я хотел сказать, что они должны подчиняться королю, законам Алокрии и Церкви.

Илида По-Сода словно молнией ударило. Он замер на месте. Мим улыбнулся у него за спиной.

– Пожалуй, королю и Спектру придется хорошо поработать, чтобы вычислить всех отступников в Марии, – продолжил глава Тайной канцелярии, вгрызаясь оглушительным шепотом в голову комита армии. – Да и нас привлекут. Правда, моя контора работает куда чище, а вот инквизиция с их допросами… Но раз нет другого метода разрешения проблем религии, то придется Его Величеству пройтись по Марии вдоль и поперек. Я так понимаю, он планирует опираться на веру при абсолютной монархии. Мудрый шаг с его стороны.

Тяжело вздохнув, Шеклоз вплотную подошел к Илиду и сочувственно произнес:

– Мне жаль Марию, мой друг Илид. Она не ожидает такого давления и вряд ли переживет его, сохранив свои традиции, обычаи и моральные устои. Вот если бы у востока был лидер… Но, кажется, эта провинция обречена превратиться во вторую безвольную Еву.

 Налитыми кровью глазами По-Сода взглянул на Бахирона, стоящего к нему спиной, и медленно направился к королю. Рука комита армии уже потянулась к мечу, но внезапно раздался какой-то звук, моментально отрезвивший Илида.

С громким треском и хлопками под ногами пленников вспыхивал алхимический состав. Он еще не воспламенился полностью, но небольшие взрывы уже ослепляли и сжигали кожу близко стоящих людей. Некоторым не повезло еще сильнее – они оказались в эпицентре вспышки и теперь с ужасными воплями корчились на мостовой, глядя на дымящиеся и пузырящиеся остатки своих ног, если, конечно, они не теряли сознание от боли и умудрились сохранить глаза.

Толпа ревела. Торжество Света воодушевляло жителей Донкара, распаленных ненавистью к мерзким отступникам веры. Карпалок был счастлив – это именно тот эффект, которого он добивался, поставив на кон все, рискуя жизнью. Церковь ступила на путь к былому величию!

Наконец вспышки прекратились, на секунду дав стонам и крикам пленников разнестись по площади, смешавшись с ревом ликующих горожан. Но затем все звуки потонули в жутком грохоте взвившегося в небеса пламени. Алхимический состав воспламенился ярким белым огнем, но сквозь него были видны силуэты людей, сгораемых заживо. Они бились в агонии, их плоть плавилась и обугливалась одновременно, кости обращались в пепел, а серый прах взмывал ввысь и превращался в мелкую пыль, которую тут же подхватывали потоки горячего воздуха и уносили прочь из этой жизни.

Закончилось все так же неожиданно, как и началось. Пламя с негромким хлопком исчезло, и по городу пронеслась волна жара. В центре площади осталось только черное пятно копоти и лужицы расплавленного металла оков и столба. Все присутствующие тут же упали на колени, на их глазах выступили слезы счастья. Эйфория охватила толпу, они обнимали друг друга, восхваляли Свет, громко молились и торжественно воспевали религиозные гимны.

Спектр остался доволен увиденным. Акт веры превзошел все его ожидания, народ охватило фанатичное рвение. «Но надолго ли? – нахмурился старик. – Может быть, действительно стоит почаще проводить подобные мероприятия? И тогда Алокрия будет беспрекословно подчиняться богоподобному Владыке Света. Но без Церкви он ничего не добьется, Бахирон не дурак, чтобы понимать это. Инициатива переходит ко мне, я сам буду устанавливать правила этой игры…»

Карпалок решил не тратить время понапрасну и сразу же поговорить с королем о будущем. Но он замер в изумлении, как только отвлекся от собственных мыслей и созерцания ликующей толпы.

Шеклоз пытался удержать Илида, который с обнаженным мечом наступал на короля, а Бахирон отходил назад, взывая к здравому рассудку своего друга. Апор снова пребывал в глубокой растерянности. У инквизиции есть правило – не вмешиваться в политику страны, если она не затрагивает вопросы религии. Но ведь он еще был подданным короля и марийцем, который только что привел две сотни своих земляков на жестокую казнь. Три разных человека боролись внутри него, генерал был полностью дезориентирован, ожидая простой и прямой приказ, которому можно было бы следовать, позабыв о собственном мнении. А пока он стоял в ступоре и наблюдал, как короля пытался убить комит армии, сдерживаемый главой Тайной канцелярии.

– Прошу тебя, Илид, – Бахирон отходил, стараясь говорить как можно спокойнее. – Друг, приди в себя, давай все обсудим!

– Будь ты проклят, деспот! – в бешенстве вопил По-Сода, пытаясь обойти Шеклоза. – Ты не уничтожишь Марию! Ты слишком много себе позволяешь. Что ты вообще сделал для востока, чтобы так легко играть жизнями марийцев ради власти?

– Мастер Илид, не стоит горячиться, – успокаивал взбешенного марийца Шеклоз. – Перед вами не просто король, а ваш друг и соратник! Проявите уважение к тому, что вы прошли вместе!

Илид остановился, тяжело дыша. Исступление медленно отступало.

– Уважение, – выговорил он с таким напряжением, словно ворочал камни. – Я уважаю дружбу и честь, мне не чуждо это чувство. В отличие от тебя, Бахирон.

– Это только ради страны, позволь мне все объяснить тебе, друг!

– Какой страны? – перебил короля Илид. – Что ты понимаешь под своей страной? Алокрию? Ты же не видишь ничего дальше своей прогнившей насквозь Илии!

На галерею вбежала стража, но Бахирон жестом отослал их прочь и осторожно пошел навстречу своему товарищу, который несколько мгновений назад пытался обагрить свой меч королевской кровью.

– Ноша монарха тяжела, мой друг, – искренне произнес король. – Прошу тебя еще раз, выслушай меня. Мне приходится идти на это ради лучшего будущего для Алокрии. И создать прекрасный новый мир сможет лишь великий король. Волей судьбы я стал правителем этой страны. Именно я. И я один понесу бремя правления, как того требуют вековые традиции. Я просто обязан сделать это.

Илид выпрямился и вложил меч в ножны, самообладание полностью вернулось к комиту армии. «Уже хорошо, – выдохнул Шеклоз. – Кровопролитие должно произойти не здесь и не сейчас».

– Судьба? Традиции? – По-Сода усмехнулся, но в его глазах снова появилась плотная темнота, которую Мим уже видел при разговоре о судьбе Марии. – Нет, ты не достоин быть королем. Никто из людей не достоин править единолично. В стране никогда не будет справедливости, пока одни будут выше других только по причине своего происхождения и богатства. Люди сами должны выбрать достойнейших, которые будут руководить страной, основываясь на взаимном уважении. Со своей Илией и Евой делай что хочешь. Но в Марию больше не ступит нога ни одного человека, который придерживается монархических взглядов. Можешь снять со своей руки перстень с гвоздикой, Бахирон. Отныне Мария не является частью Алокрии.

Пока все присутствующие приходили в себя от громкого заявления Илида, ставшего в одночасье предателем, к королю подскочил Карпалок и, забыв все приличия, стал трясти его и пронзительно верещать:

– Измена! Мятежник! Схвати его, убей его!

Мучающийся своими внутренними противоречиями инквизитор наконец сумел выйти из ступора, отказавшись понимать происходящее вокруг. Он подбежал к старику, оторвав того от короля, и попытался успокоить Спектра. Карпалок весь покраснел, начал задыхаться от волнения и потерял сознание. Апор взвалил его на себя и потащил к лекарю в королевском дворце. В галерее остались только два комита и король.

– Я уверен, что это небольшое недоразумение можно решить путем простых переговоров, – примирительным тоном сказал Шеклоз. – Давайте все спокойно обсудим.

Бахирон молчал.

– Здесь нечего обсуждать, Мим, – произнес Илид. – Мария в ее текущих границах становится независимой от Алокрии страной. Любой мариец может беспрепятственно вернуться на родину. Как и любой человек, который верит в справедливость и готов жить в равенстве. Гвардия пойдет на восток со мной, больше они ничем не обязаны королю Алокрии. Они отправятся в Марию сейчас же и оповестят всех. Прости, мой старый друг Бахирон, но ты сам виноват в этом расколе.

Бывший комит армии развернулся и пошел к выходу из галереи. Шеклоз ожидал реакции короля, но Бахирон все еще молчал. Илид По-Сода остановился на полпути и обернулся.

– Ты называешь меня другом, Бахирон. Не хочу тебя переубеждать. Давай помнить и уважать это. Я понимаю, что поступаю с тобой очень низко, но пусть дружба сохранится как между нами, так и между нашими странами.

Он продолжил свой путь и беспрепятственно покинул галерею. Из дверного проема выглянул недоумевающий стражник, но наткнулся на взгляд Шеклоза и моментально скрылся. Мим сверкнул жуткой улыбкой, но тут же принял серьезный вид и подошел к королю.

– Ваше Величество, – сказал глава Тайной канцелярии. – Я обещаю вам сделать все, что в моих силах, дабы избавить Алокрию от этого конфликта. И раз вы до сих пор не приказали казнить изменника, я постараюсь решить проблему миром.

Бахирон рассеянно посмотрел на шпиона, с трудом оторвав свой взгляд от перстня с изображением гвоздики – символа провинции Мария.

– Спасибо, Шеклоз.

– Но одному мне не справиться, понадобится помощь коллег. Раз комиты уже передали вам большую часть дел, то их навыки и знания могли бы мне пригодиться, чтобы мы вместе помогли вам избежать раскола страны.

Вяло махнув рукой, Мур побрел к выходу из галереи, волоча за собой неподъемный плащ подавленного состояния.

– Делайте, что посчитаете нужным. Спасите Алокрию. Оставьте меня, я устал…

Шеклоз поклонился Бахирону и незаметно скрылся в одном из многочисленных ответвлений лабиринта королевского дворца. На лице главы Тайной канцелярии покоилась улыбка, походящая на оскал хищника, готового вцепиться в горло беззащитной жертвы. Все прошло даже лучше, чем он ожидал.



Глава 8



Прошло несколько дней с тех пор, как Илид По-Сода и гвардия покинули Донкар. В городе царила атмосфера растерянности, слухи и противоречивые сплетни заполонили улицы, в районах, где преимущественно проживали марийцы, началась суматоха – они бросали свое жилье и массово уходили на восток. Но илийцы отказывались верить в раскол страны – разве король Бахирон Мур позволил бы этой деревенщине спокойно уйти и забрать себе почти половину Алокрии?

Одним словом, Салдай Рик оказался прав, в стране действительно назревал очень крупный переполох. И Синдикату это на руку – пока все отвлекаются на самый громкий шум, тихие дела останутся незамеченными.

«Сложно назвать это удачей, – подумал Ранкир, глядя на напряженных стражников и обеспокоенных людей в Донкаре. – Но, кажется, мне все-таки повезло с моментом, чтобы стать… преступником. Докатился».

А если поразмыслить, разве у него был выбор? Возможно, но так ведь проще и быстрее. Много лет в Алокрии царил мир, а новые дворяне все появлялись и появлялись. Откуда им было взяться, если они не воевали и не совершали подвигов, за которые король наградил бы их титулом и землями? Молодая городская аристократия увеличивается в количестве, но большинство из них еще вчера были безымянными торговцами, мелкими чиновниками и даже ремесленниками. Если копнуть глубже, то и темное прошлое можно обнаружить у всех. Но кому есть до этого дело, когда человек уже имеет некий вес в обществе и может быть полезен. Ранкиру надо стать одним из них, тогда это абсурдное общество перестанет чинить препоны его счастью с Тирой На-Мирад. Когда-нибудь пузырь из фальшивых дворян лопнет, но пока возможность все еще есть, а это значит, что ей надо воспользоваться.

Мит свернул в подворотню, где его уже дожидался Салдай Рик. Сегодня здоровяк должен был передать весть от некоего «босса», его решение относительно Ранкира. Или парня просто убьют, чтобы не оставить никаких следов.

– А ты везучий, – расплылся в улыбке Салдай.

– Что он ответил? – спросил Ранкир, мысленно выдохнув с облечением.

– Мы не подбираем кого попало с улицы, особенно после такого недлительного знакомства, как в твоем случае. Но сейчас нам очень не хватает рабочих рук. Для тебя это плюс – чем больше работы, тем больше денег.

– Значит, я принят?

Салдай окинул парня оценивающим взглядом. Очень опытным и пронзительным взглядом. Видимо, Ранкир далеко не первый рекрут Синдиката, которому довелось пройти через Рика. И этот здоровяк намного умнее и хитрее, чем может показаться на первый взгляд. Он просто специально придавал себе вид глуповатого амбала для маскировки. Но Ранкир давно уже разгадал эту уловку.

– Ты худощавый. У тебя чуткая интуиция и не особо запоминающаяся внешность. Босс навел некоторые справки. В основном ерунда, но в гимназии ты неплохо овладел оружием. Сможешь быть убийцей? – спросил амбал, глядя прямо в глаза.

Значит, все-таки убийца. Пожалуй, именно к этому все и шло.

– Не знаю, – честно ответил Ранкир. – Я никого не убивал.

– Да, об этом мне тоже известно. Поэтому ты должен пройти испытание, продемонстрировать, так сказать, пригодность к новой профессии.

Снова испытания. В фармагии он провалился, но там его хотя бы не убили из-за неудачи. Здесь так не получится. Но, с другой стороны, убить кого-то – для этого не нужен особый талант. Просто ткнуть человека кинжалом, задушить или отравить. «Но справлюсь ли я?» – мелькнула беспокойная мысль. Ранкир вздохнул.

Солнце только что закатилось за горизонт, и на город опустилась освежающая темнота молодой ночи. Салдай приказал хранить молчание и следовать за ним, не издавая ни звука. Они быстро двинулись к западным воротам города, здоровяк прекрасно ориентировался в узких улочках и темных переулках. Скорее всего, этот бросок через Донкар тоже был частью испытания – Ранкир заметил, как проводник следил за его скоростью, точностью, аккуратностью и шумом. «Ха, ерунда. Незаметно пробраться по городу в сотню раз проще, чем сбежать с занятий в гимназии по скрипучему полу коридоров».

Очень скоро они оказались за городскими воротами. Салдай так и не нарушил молчания, но после того, как свет факела последнего встретившегося стражника исчез из виду, он позволил себе едва слышно буркнуть что-то под нос. «Кажется, это было одобрение. Или показалось?».

Мит понемногу входил во вкус, свежий загородный воздух ударил в голову. И даже предстоящее убийство отошло на второй план, когда его захлестнул прилив чудесной атмосферы ночного пригорода. Редкие домики, густые кусты, трава, длинный и прямой как стрела королевский тракт. А вокруг – деревья, много деревьев, невероятно много деревьев. Половину жизни Ранкир безвылазно прожил в Донкаре, он уже забыл, как красив мир. Да даже только ради такого вида можно было убить. А потом снова и снова. И убивать до тех пор, пока не удастся подняться на самую вершину этого грязного общества, чтобы однажды показать всю эту красоту Тире.

На лице юноши появилась улыбка. В последнее время жизнь редко давала ему поводы для радости, но сейчас он смог позволить себе такую роскошь.

В небольшом лесочке их ожидали лошади, при виде которых Мит обомлел. Столь дорогой и редкий транспорт позволить себе могли разве что самые высокие чины Алокрии. Даже во всей королевской армии с трудом наберется три десятка этих благородных животных, используемых лишь для быстрой передачи важнейших донесений. Одно время предпринимались попытки создать боевую конницу, но ее применение оставалось крайне неэффективным в условиях привычной алокрийской тактики пешего боя. Да и рисковать лишний раз драгоценными скакунами никто не хотел.

Серьезно опасаясь, что лошади краденые, Ранкир все же решил не нарушать молчание без позволения своего проводника, поэтому просто наслаждался дорогой. Он впервые ехал верхом вне гимназистского ипподрома, где проводились уроки «искусств дворянина», и окончательно опьянел от свежей ночной свободы и скорости.

Королевский тракт скуден на разнообразие живописных видов, но это не мешало бывшему гимназисту жадно впиваться взглядом в горизонт. Здесь, в отличие от видов с холмов Донкара, он выглядел как-то просторнее и спокойнее. Хотелось просто ехать вперед, в этот горизонт, который был недосягаем, но так манил своей красотой и загадочностью. Как же похоже было это чувство на стремление Ранкира быть вместе с Тирой. Возможно, она так же недосягаема для него. Но ведь он обещал…

Вырвав Мита из романтической задумчивости, их путь внезапно закончился у небольшой таверны на окраине тракта. Неподалеку стояли домики крестьян и мельница, окруженные полями, но полноценной деревней это нельзя было назвать. Салдай отдал поводья белобрысому пареньку, у которого затряслись руки при виде благородных животных, и бросил ему мелкую монету, чтобы он покормил лошадей. В том, что их никто не украдет, Рик был уверен – чтобы решиться на кражу подобного сокровища, надо быть по меньшей мере таким же отъявленным головорезом, как их нынешний хозяин. А таких надо еще поискать.

Так и не обронив ни слова, они вошли в таверну и заняли место у дальнего угла. Внутри оказалось довольно уютно. Путники и торговцы сидели за своей едой и выпивкой, спокойно переговариваясь между собой. Салдай наконец нарушил молчание, заказав пиво у молоденькой официантки и теперь сидел, глядя на своего попутчика.

– Чего молчишь-то? – спросил здоровяк.

– Ты приказал хранить молчание. Я и храню.

– Так то в Донкаре было, а сейчас-то зачем?

– Да откуда мне знать ваши правила, – проворчал Ранкир. – Может быть, сказал бы чего и остался валяться у дороги с дыркой в боку.

Салдай негромко посмеялся над словами парня, но затем принял непривычно серьезный вид и снова бросил на Мита оценивающий взгляд.

– Не передумал еще?

– А у меня еще есть выбор?

– Невежливо вопросом на вопрос отвечать, – заметил Салдай, отхлебнув немного пива из принесенной кружки. – Но выбор у тебя есть. Ты можешь забрать одну лошадь, скрыться и больше никогда не показываться в крупных городах Алокрии, я мешать не стану. Ты, конечно, глуповат и ничего не умеешь, но что-то мне в тебе понравилось.

Ранкир задумчиво глядел в свою кружку. Жидкое пиво со странной пеной. Да и цвет как-то не вызывал доверия. А ведь таверна стоит на королевском тракте недалеко от столицы. Могли бы позволить себе напитки получше. Но, кажется, никто не жалуется. Он обвел взглядом немногочисленных посетителей.

– Я убью кого-то из них? – тихо спросил Ранкир.

– Нет. Зачем? Тут только торговцы, местные крестьяне, случайные путешественники. Они тебе что-то сделали, что ли?

– Нет, но испытание же…

– А, ты об этом. Сразу к делу, значит, – Салдай подался немного вперед, налегая на жалобно скрипнувший стол. – Сюда в последнее время частенько захаживает один парень, и он всех жутко раздражает. Тебе выпала честь избавить мир от очередной назойливой мухи.

– Убить человека просто за то, что он кого-то раздражает? А это не слишком?

– Во-первых, будь поосторожнее со словами, – шикнул на него Рик. – А во-вторых, что ты имеешь в виду?

– Нет, я понимаю, что убий… что люди подобной профессии не отличаются честью и высокой моралью, но все-таки спокойнее работать, если знать, что человек на самом деле плохой. Я понимаю, что со временем это пройдет, но…

– Да нет, не пройдет, – перебил его Салдай.

– То есть?

– То есть не пройдет это чувство. Хороших людей всегда жалко.

– Как тогда с ними… это… ну, работать?

Салдай одним махом допил остатки пива, довольно крякнул и в задумчивости уставился на стену.

– Я открою тебе небольшой секрет, – после небольшой паузы произнес он. – Хороших людей не так уж и много. Во всяком случае, я ни одного не встречал. В целом, я сомневаюсь, что они вообще существуют.

– Как это? – изумился Ранкир.

– А? Ну да, я иногда забываю, что тебе… около двадцати лет, верно? Может чуть больше. Не важно. Дело в том, что люди от природы злые, завистливые, жадные мрази. Особенно те, которые встречаются нам по долгу службы.

– То есть?

– Ты ужасный собеседник, – поморщился Салдай. – Хоть бы умное что-нибудь сказал, в гимназии отучился все-таки. А то все: «То есть?». Сам-то подумай. У нашей организации такая работа: одни плохие люди делают заказы на других плохих людей. А потом на тех плохих людей, что заказывали плохих людей, поступают заказы от третьих плохих людей. И так повторяется до бесконечности. Хороших людей мы не убиваем, потому что хороших людей никто не заказывает. Если они действительно хорошие, то зачем кому-то от них избавляться, верно?

– Верно, – немного подумав, согласился Ранкир. – Железная логика. А если кто-то хочет убить хорошего человека ради собственной выгоды?

– А какая может быть выгода от смерти хорошего человека?

«Действительно. Даже как-то спокойнее стало. Мы просто подчищаем мир. А быть убийцей – это даже благородно. Немножко. Иногда. Если посмотреть с определенной стороны», – подумал Ранкир. Он наконец отважился глотнуть местного пива. На вкус оно оказалось таким же, как и на вид. Отвратительное.

– Значит, и мой клиент – плохой человек, – подытожил Мит.

– В некотором смысле все люди плохие, безгрешных не бывает. Вопрос в другом – какова цена их жизни и заслуживают ли они смерти.

Ранкир сидел за столом, погруженный в свои мысли, когда за его спиной скрипнула входная дверь таверны.

– А вот и он, – кивнул в ту сторону Салдай, и его глаза как-то нехорошо сверкнули.

«Ну что. Осталось только собраться с духом и прихлопнуть назойливую муху. Вроде все просто, особенно после всего, что я увидел и услышал». Ранкир обернулся.

«Салдай, ты настоящий ублюдок».

– Ранкир Мит! – радостно закричал вошедший, высвобождая из-под капюшона копну рыжих волос. – Не ожидал тебя здесь встретить! Как сам, как там парни? Рассказывай давай, я угощаю. За твой счет, конечно!

Все люди плохие, безгрешных не бывает. Но некоторые из них – твои старые друзья. Салдай говорил, что Синдикат навел справки. Так вот оно какое, испытание убийцы. Речь идет не о скрытности, ловкости и даже не об убийстве как таковом. Это испытание преданности, силы духа, решительности. Жестокое испытание. Человек либо сломается, либо перешагнет границы дозволенного самому себе и пойдет до конца.

– Эй, ты там живой? Удивлен небось, – Тиуран Доп склонился над другом, а потом перевел взгляд на его спутника. – О, коллега с факультета? Давай уже познакомь нас, где твои приличия? И вообще, что за кислая рожа, ты мне не рад, что ли?

«Коллега с факультета? Верно, он же ничего не знает о моем провале на экзамене фармагиков. Не рад? Еще бы». Пропитанная холодным потом рубаха прилипла к спине Ранкира.

– Полагаю, он просто удивлен неожиданной встрече, – произнес Салдай. – Меня зовут Салдай Рик, и мы действительно коллеги с вашим другом, только не по факультету. У нас небольшое совместное дело, избавляем наших клиентов от насекомых. В основном мух. В последнее время они такие назойливые.

Ранкир судорожно сглотнул. Он медленно и неуклюже поставил на стол кружку, с трудом разжимая побелевшие пальцы.

– Рад тебя видеть, Тиуран. Ага, Салдай. Назойливые мухи, все верно, – напряженно выговорил он.

Слова давались Ранкиру очень тяжело, мешались мельтешащие в голове мысли: «Салдай назвал свое имя. Или это не его настоящее имя? Скорее всего, так и есть. Но это его рабочий псевдоним, а значит, напрасно он его раскрывать не станет. Тиуран отсюда не уйдет живым в любом случае. Пожалуй, если его убью я, то будет даже лучше. Стоп, что?! Как? Как это вообще? Какое-то безумие…»

Тиуран подсел за их стол и громко хлопнул в ладоши, привлекая внимание молоденькой официантки.

– Красавица, изволь преподнести мне и моим друзьям самого лучшего и изысканного пивка, что у вас имеется! – почти нараспев повелел он, повернулся и поставил локти на стол, подперев ладонями лицо. – Все, я готов слушать.

– Может, сперва ты сам все расскажешь? Странствующему барду, наверное, есть что поведать. Я так удивился, что встретил тебя здесь. Времени прошло много. С Амениром и Ачеком все хорошо. Да и вообще, я так удивился, увидев тебя, – сказал Ранкир, путаясь в словах из-за бардака в голове.

– Странный ты какой-то сегодня, – почесав рыжую щетину, сказал Тиуран. – Устал, наверное. Вон, твой приятель тоже уже дрыхнет прямо за столом.

Салдай мирно посапывал, уронив голову на грудь. Не спал, конечно, притворялся. У Ранкира была ведь мысль – воткнуть кинжал в горло здоровяку и сбежать с другом. Но эта попытка, скорее всего, окончилась бы плачевно и для незадачливого убийцы, и для барда. Этот амбал не так прост, он явно был готов к подобному развитию событий. Нападать на него – сущее самоубийство.

– … Так я и решил снова перебраться поближе к Донкару, – Ранкир осознал, что Тиуран уже давно рассказывал свою историю. – Нали, конечно, была против, не хотела меня отпускать. Но потом появился ее папаша, чуть не забил меня дубиной, еле ноги унес. А она теперь под замком, наверное. Хотя эта худосочная марийка все равно была слишком приставучей, а я не планировал задерживаться в Еве надолго. Нищие там все и настоящее искусство не ценят.

– Понятно, – растерянно пробормотал Ранкир, глядя, как его друг жадными глотками напивался дешевым пойлом. – В Илии тебе лучше?

– Да мне везде хреново, друг, – небрежно ответил рыжий, рыгнув в рукав. – Эта деревенщина не способна понять музыку. Лирические песни им кажутся скучными, эпические произведения – неправдоподобными. Они даже до середины баллады не могут высидеть. Живу только за счет того, что брянцаю по двум струнам на деревенских свадьбах, пока жирные крестьянки и их сутулые мужики пляшут в пьяном угаре!

Тиуран вскочил со стула и стал тыкать во всех присутствующих пальцем.

– Жалкие черви! Я отдал свою жизнь высокому искусству, – кричал он. – А вы не способны ни слова понять, глупцы! Я даже уже не прошу денег и славы, а просто хочу, чтобы хоть кто-нибудь выслушал все до конца, и мне в ответ досталось бы хоть одно слово благодарности!

Несколько хмурых посетителей таверны уже начали подниматься со своих мест с очевидно недобрыми намерениями.

– Прошу вас, извините моего товарища, – успокаивал их Ранкир. – Он сильно перебрал, не контролирует себя. Не надо обижаться, с кем не бывает, кто по пьяни не сболтнул лишнего, да? Сейчас, я его выведу на свежий воздух, а он лично принесет всем свои извинения.

Торговцы и путники переглянулись и вернулись за свои столы, недружелюбно оглядываясь на возмутителя спокойствия. Ранкир и Тиуран вышли наружу. Предрассветный час, самый темный за всю ночь. Звезды лениво и надменно смотрят сверху, прохладный ветерок обжигает льдом своих касаний распаленные алкоголем тела.

Тиуран, слегка пошатываясь, дошел до ограды таверны и неуклюже оперся на нее, глядя на звездную пыль в черном небе.

– И как я до такого опустился, – задумчиво произнес он с грустью в голосе. – Я сделал неверный выбор, друг.

– Ты шел к своей мечте. Разве можно винить себя за это?

– А ты не очень-то внимательно слушал мой рассказ, да? – лукаво спросил Тиуран, но затем тяжело вздохнул. – Никто не слушает. Нет, я не виню тебя. Ты прав, я шел к своей мечте, но потом отвлекся на одно, второе, третье… Потерял себя, цель стала размываться. Пробовал разные жанры, осел в одном месте, побродил по пустым дорогам, осел в другом месте. Хотел стать странствующим бардом, но сломался под тяжестью этой жизни и стал бесцельным бродягой. Да и песни у меня дерьмовые, честно говоря.

Он сильно изменился за эти два месяца. Казалось бы, совсем немного времени прошло, а Тиуран стал абсолютно другим человеком. Рыжий весельчак и душа компании превратился в подавленного двадцатидвухлетнего старика.

– А ты ведь нам никогда не пел, – вспомнил Ранкир.

– Наверное, в глубине души я всегда понимал, что бард из меня никудышный. Мало знать песни, иметь красивый голос и уметь играть на инструменте. Нужно что-то большее, чего у меня просто-напросто нет. Талант, что ли, – совсем уже уныло произнес рыжий и, словно вспомнив что-то, взглянул на Мита. – А ты так и не рассказал свою историю.

– Верно. Я даже не знаю, стоит ли это делать. Мы во многом похожи, я тоже иду к своей цели, но, кажется, теперь мне придется отказаться от нее.

Внезапно Тиуран с горящими глазами подскочил к другу и крепко схватил его за плечи.

– Даже не думай. Ты должен следовать за своей мечтой. Не совершай моих ошибок, не останавливайся на полпути!

Огонь во взгляде Допа поглотил Ранкира, испепеляя остатки сомнений.

– Хорошо. Я не остановлюсь.

Теплая кровь. Липкая. Такое ощущение, что она навсегда скрепила рукоять кинжала и руку. Пульс, дыхание, мысли и чувства умирающего человека – все это можно ощутить через холодную безжизненную сталь, когда она подводит окончательную черту в чьей-то судьбе. Хватка Тиурана стала ослабевать, из его рта потек тонкий алый ручеек, а в глазах можно было разглядеть калейдоскоп воспоминаний и эмоций. Посиневшие губы растянулись в грустной улыбке.

– Рад, что смог тебе помочь, – прошептал бард за мгновение до смерти.

Ранкир стоял над окровавленным телом Тиурана Допа, своего старого друга, одного из немногих людей, которые поддерживали его, когда весь мир отворачивался. С мелко подрагивающего в руке кинжала капала кровь. Убийца. Та волна чувств, которую он ощутил, когда вонзил кинжал в грудь живого человека, отступила, забрав с собой все эмоции, какие только могли быть.

– Я поражен, – раздался за спиной голос Салдая. – Честно говоря, когда я увидел твою физиономию при встрече с другом, то подумал, что ты не справишься. А тут такая чистая работа!

Здоровяк подошел к телу. Проверил пульс, осмотрел рану. Точный удар промеж ребер, прямо в сердце. Рыжий паренек умер быстро и без лишних мучений. Салдай внимательно осмотрел все вокруг, проверяя, нет ли ненужных свидетелей произошедшего. Никого.

– Я поражен, – повторил он. – Не зря потратил свое время на тебя. Какое хладнокровие, какой расчет! Воспользовался моментом, чтобы уйти подальше от чужих глаз, а затем пришил собственного друга. И ведь какой момент выбрал! Теперь смерть повесят на кого-то из обиженных его речами посетителей таверны. А «парень, который был с ним» бесследно пропадет, и все решат, что от тебя избавились как от свидетеля. Естественно, виновного не найдут, и концы в воду. Восхитительно. Изящная импровизация! Я попрошу босса, чтобы он сделал меня твоим наблюдателем. Следить за такой работой – одно наслаждение.

Хладнокровен и расчетлив? Импровизация? Кажется, Салдай увидел только то, что хотел видеть в новичке, и случайное стечение обстоятельств было принято им за мастерство.

Сзади к Ранкиру подошел Тиуран и положил руку на плечо друга, глядя на свое тело: «Надеюсь, это не зря. Не совершай моих ошибок, не останавливайся на полпути».

– Да. Спасибо.

Салдай покосился на одиноко стоящего молодого убийцу и, пробормотав: «Странный он все-таки. К этому еще надо будет привыкнуть…», – пошел за лошадьми.

***



– Мой народ верит в меня. Они отказываются принимать тот факт, что я собственноручно отпустил изменника.

Последние несколько дней Бахирон почти не отходил от узкого окна в своих покоях, из которого смотрел на Донкар. Он не слышал людей, не мог разглядеть их, но он видел, как в день раскола страны из столицы потянулась тонкая вереница небольших темных точек – уходили марийцы. Город покидали обычные ремесленники, мелкие торговцы, практически вся гвардия и даже часть армии. Те из марийцев, которые решили остаться в Донкаре, помимо обычных насмешек и презрения почувствовали на себе недоверие и агрессию уроженцев Илии. Все понимали – что-то произошло, и никто не знал что именно, но винили во всем Марию.

Такие беспокойные донесения поступали королю с улиц города. И в то же время, народ не верил слухам о бездействии Бахирона, когда Илид По-Сода в лицо оскорбил его, насмехаясь над вековыми традициями монархии, а потом еще и присвоил себе треть страны. Какой сумасшедший поверит в это?

В огромном кресле короля над потрепанной книгой сидела красивая молодая женщина, тихо напевающая мелодию илийской колыбельной. Бахирон обернулся и посмотрел на свою жену.

– Я всегда хотел спросить тебя, Джоанна, – он подошел и встал на колени перед креслом. – Эта мелодия. Она же причиняет тебе боль, а ты продолжаешь ее петь изо дня в день уже многие годы. Почему ты не желаешь забыть ее, выбросить из головы?

– Я не хочу забывать нашего ребенка, – грустно улыбнулась королева. – К тому же, зачем забывать колыбельную, если она еще будет нужна, когда я рожу тебе наследника.

«Наследника. Она ведь знает, как меня называют за спиной. Король Бахирон Мур Последний. Но продолжает верить, что сможет родить мне сына. Это было бы прекрасно…»

– Если бы осталось еще что наследовать, – вслух закончил мысль Бахирон.

Королева Джоанна Кассия печально вздохнула и прикрыла книгу. Она с нежностью взглянула на своего мужа. Только здесь и только с ней он мог позволить себе сбросить с плеч мантию короля, скрывающую обычного человека за неестественным блеском ореола правления. И сейчас этот человек был предан другом, раздавлен ответственностью, потерян в лабиринте неоправданных ожиданий продолжающего верить в него народа.

– Расскажи мне, что тебя так сильно беспокоит, – попросила Джоанна.

– Из головы не выходят слова Илида, они словно преследуют меня, – не вставая с колен, ответил Бахирон, взяв супругу за руку. – Он говорил, что я не достоин быть королем, что никто не достоин управлять всем в одиночку. Он высмеял наши традиции, бросил мне вызов… Нет, это был даже не вызов. Илид просто поставил меня перед фактом, что теперь будет так, как он сказал. Мой друг хотел убить меня, когда я оказался скованным обстоятельствами и позволил умереть тем марийцам. А затем…

Король замолчал, в который раз уже переворачивая преющую листву воспоминаний. В тот день он стоял и безмолвно смотрел, как обрушилась дружба, распалась страна, треснуло будущее, показав всему миру изъеденное червями прогнившее нутро. Не было ни слов, ни сил, ни желания.

– Почему так? – Бахирон полушепотом озвучил вопрос, преследующий его с того самого дня.

Джоанна улыбнулась мужу, понимая, что он все равно не видит ее, пусть она и сидит прямо перед ним. Сейчас Мур склонился над своим полуживым ребенком, Алокрией, который истекал кровью и чувствовал боль в отсутствующей половине тела, уносимой на восток марийской рекой.

– Просто ты хороший человек.

– И плохой правитель…

– Нет, – твердо произнесла Джоанна. – Посмотри внимательнее на Алокрию и ответь: разве это ты виноват в отделении Марии?

– Я король, – возмутился Бахирон. – Но позволил произойти такому. Кому еще быть виноватым?

Джоанна многозначительно перевела взгляд на окно в город, а затем снова посмотрела мужу прямо в глаза.

– Дело не в наличии или отсутствии власти. Виноваты все. И в первую очередь илийцы. Нет, не те, которые сидят в советах, владеют обширными землями, имеют высокие военные и светские чины. А ремесленники, которые берут с марийцев больше денег за «элитную работу с запада», торговцы, которые считают, что покупатель-мариец что-то должен им, рядовые солдаты, которые заставляют таких же рядовых марийцев выполнять грязную работу в казармах, цирюльники, владельцы таверн, магазинов, цирков и прочего, которые выгоняют марийцев из своих заведений. И это стало нормой в Алокрии. Илийцы позволяют себе так поступать, а марийцы терпят. Терпели раньше, но сейчас их терпение закончилось. Виноваты все, а не один лишь король.

Как всегда, Джоанна была права. Страна давно уже походила на назревший гнойник, а Бахирон все никак не мог его заметить, пока он не взорвался.

– Все равно я мог остановить раскол Алокрии, но не сделал этого.

– И кем бы ты тогда стал, если бы убил своего друга? – с печальной улыбкой спросила королева, не подавая вида, что ей больно от того, как потерявший самообладание Бахирон с силой сжал ее руку.

– Настоящим правителем! – воскликнул Мур, вскочив на ноги.

– Нет, для тебя только сейчас начинается испытание истинного правителя, – возразила Джоанна, прикрыв книгой красные пятна, оставшиеся на запястье от пальцев мужа. – Объедини страну заново, докажи всем, включая Илида, что ты достоин быть королем.

– Я не могу пойти войной на собственный народ! – яростно выкрикнул Бахирон, давая волю мысли, которая до сих пор зудела у него в голове. – Я не могу сражаться со своим другом, с человеком, который много раз спасал меня в бою!

– Не нужно сражаться. Ты мне рассказывал, что мастер Шеклоз Мим выказал желание помочь стране вместе с другими комитами. Они твои верные подданные, которые служили тебе и Алокрии много лет. Просто позволь им спасти ее.

Последив глазами за мужем, который, выслушав ее, принялся беспокойно и задумчиво мерить покои шагами, Джоанна вернулась к чтению. В воздухе мягко разлилась мелодия илийской колыбельной.

– Допустим, они смогут снова объединить Алокрию без войны, – предположил Бахирон. – Но как это докажет, что я достойный король?

Пение оборвалось, королева тихонько вздохнула и отложила свою излюбленную книгу, которая давно была готова рассыпаться от старости.

– Так тебя это беспокоит? – спросила Джоанна.

– Нет. То есть не только это. Просто, о какой абсолютной монархической власти может идти речь, если король не в силах собственноручно справиться с проблемами в стране?

– Абсолютная власть бывает разной. Предоставь комитам широкие возможности и свободу действий в своих сферах, ограниченную лишь верностью тебе. Чем не абсолютная власть?

– Но я хотел вернуться к традициям, столько времени и сил потратил на роспуск совета комитов…

– И ошибся, – перебила Бахирона Джоанна. – Как мудрый правитель ты должен это признать.

Затерявшаяся в огромном кресле королева продолжала следить за мужем любящим взглядом. Он ходил по покоям, и его шаги становились все тверже. В глазах Мура загорелась решительность, к нему вернулась осанка аристократа оружия, а не пера. На лбу прорезались морщинки, но не от сомнений, а лишь из-за глубоких раздумий. Джоанна нежно улыбнулась. Она больше не беспокоилась о подавленном состоянии Бахирона, перед ней снова был прежний деятельный, властный и мудрый король, ее супруг.

– Хорошо, – решился он. – Илид на самом деле кое в чем прав. В одиночку я править Алокрией не смогу, но мне хватит сил править людьми, которые способны помочь мне в самые трудные времена. Я предоставлю комитам их былую власть. Пока что. Они повторно принесут мне присягу как члены новообразованного Комитета, который будет размещен в Еве, близко к центру страны. Такой орган власти близок по духу марийским идеям, но члены Комитета – мои подданные. Таким образом, они смогут выступать посредниками в воссоединении страны.

Сбросив с себя путы смешанных чувств, Бахирон подошел к своей жене и взял ее за руку, снова опустившись на колени перед ней. В его глазах промелькнуло беспокойство.

– Ты поступаешь очень мудро и достойно правителя, – произнесла королева и прижала его ладонь к своей груди. – Но тебя волнует что-то еще.

– Да, – согласился Мур, опустив голову. – Вспомнились твои слова. Я не собираюсь развязывать гражданскую войну. Уверен, что Илид тоже. Но когда народ увидит правду раскола страны, илийцы в своей гордыне захотят поставить Марию на место, а марийцы в своей обиде – отомстить Илии. И это может оказаться настолько массовым явлением, что контролировать его мы не сможем. Прольется много крови.

– Уверена, Комитет поможет тебе, – с улыбкой ответила Джоанна. – Они сделают все, что в их силах, и вместе вы приведете Алокрию в лучшее будущее…

Повинуясь неумолимому течению времени, на Донкар в очередной раз опустилась ночь. Кажется, все самое важное в столице происходит именно в это время суток. Луна с трудом пробивалась через плотные облака, поливая столицу тусклым серебром и осторожно заглядывая в королевские покои через узкое окно. А прямо над окном, на крыше королевского дворца, шевельнулась тень. Стражник, случайно увидевший это, позже рассказывал в казарме, что тень улыбнулась, причем очень жуткой улыбкой. Но товарищи подняли его на смех и порекомендовали поменьше пить во время службы.



Глава 9



Более двенадцати лет назад между Алокрией и ее северо-восточным соседом Фасилией разразилась война. Фасилийцы, которые силой оружия присоединяли к своей стране все больше и больше мелких государств, племен, независимых городов и народов, решили в ту пору, что для королевства настала пора поистине великого завоевания. Но они не учли, что с воды к Алокрии очень сложно подобраться из-за рифов и скалистых берегов. Кроме того, даже если бы кораблям Фасилии удалось прорваться через все естественные препятствия, то им пришлось бы столкнуться с флотом алокрийцев, которые на тот момент были уже опытными моряками и навигаторами из-за начавшихся колониальных захватов. А при последующей высадке на берег измотанные войска становились легкой добычей для сухопутной армии Алокрии.

Иными словами, войну фасилийцы решили начать на суше. Границей между государствами служили Силофские горы, чему своевременно не было уделено должное внимание. В целом, продлившееся около трех месяцев противостояние очень сложно назвать войной. Через горы существовало всего четыре прохода, но для крупной фасилийской армии подходило лишь два. На одном из них, в ущелье, укрепленным лагерем встала алокрийская армия, а второй упирался в крепость Силоф – настоящую рукотворную гору, которая одним видом своих гигантских стен могла повергнуть в священный трепет крохотных людишек. За три месяца войска Фасилии понесли огромные потери в попытках сражаться с алокрийцами, были измотаны безнадежными штурмами Силофа, погибали в попытках найти обходные пути, погребали себя заживо под обвалами, переносили на ногах болезни и замерзали насмерть в вечных снегах гор.

Молодой король Алокрии Бахирон Мур не предпринимал никаких действий, захватчики прекрасно умирали самостоятельно. Подождав, пока настырные соседи осознают тщетность своих попыток, он отправил посла к правителю Фасилии Кассию Третьему с требованием уйти с алокрийских земель и выплатить солидную контрибуцию с рядом других условий. Но помимо всего прочего, Бахирон пожелал взять себе в жены одну из дочерей Кассия, причем так, чтобы это не считалось династическим браком, что было личным оскорблением королю Фасилии.

Кассию ничего не оставалось ничего иного, кроме как согласиться на все требования и унижения, и этот позор до сих пор отравлял его душу. Прошло больше двенадцати лет с тех пор, и теперь появилась возможность отомстить старому обидчику. Мысли об этом не давали покоя правителю Фасилии, который сидел в роскошных тяжелых одеждах и ерзал на троне, взволнованно выслушивая доклад Семиона Лурия, фасилийского шпиона в Алокрии.

– Вот чего я не понимаю, Семион, – прервал его Кассий. – Мария отделилась от остальной Алокрии почти четыре месяца назад, а полноценной войны до сих пор нет. В чем дело?

– Об этом я как раз и собирался поведать вам, мой король, – терпеливо ответил Лурий. – Противостояние Бахирона Мура и Илида По-Сода – это не обычное восстание или междоусобица. По стране ходит масса слухов и сплетен, которые противоречат друг другу. Но все указывает на то, что король сам позволил марийцам уйти.

– Это был его указ?

– Нет, они просто ушли к себе на восток и оборвали большинство связей с Илией.

– Невозможно! Двадцать восемь лет назад Бахирон был еще совсем сопляком, но уже тогда он жестко подавил мятеж регента! А тут он добровольно оторвал от своей Алокрии треть земель! – сорвался Кассий и вскочил с трона, но, немного остыв, снова сел на него. – Ну и почему?

– Смею предположить, что роль сыграли два момента, – продолжил Семион, сделав вид, что не заметил срыва короля. – Во-первых, Илид и Бахирон старые друзья, они вместе воевали во многих алокрийских кампаниях вне своей страны, в том числе сражались против вас.

Кассий скрипнул зубами.

– Во-вторых, обе стороны не хотят развязывать полноценную войну, потому что лишнее кровопролитие им не нужно и даже может навредить их целям. Бахирон Мур желает снова объединить Алокрию, но не хочет, чтобы его видели угнетателем в Марии, ему нужен положительный образ монарха-миротворца. А Илид По-Сода заботится о марийцах и их устоях жизни прямо-таки с какой-то одержимостью, но и только. Ему нет никакого резона пытаться продвигаться в Илию и Еву, захватывать остальные земли Алокрии и везде насаждать свои порядки. Ему нужна только Мария. Кроме того, не стоит списывать со счетов деятельность Комитета, о которой я вам уже докладывал ранее.

– Так гражданская война есть или ее нет? – раздраженно спросил Кассий.

– Скажем так, война идет, а боевые действия – нет.

Все это было крайне любопытно. Хитрость, мудрость, стратегия, честь или трусость и слабость – не понятно, чем именно руководствовался Бахирон.

– Долго так еще будет продолжаться? – спустя некоторое время поинтересовался Кассий.

– Сложно сказать, мой король. Исхода у сложившейся ситуации всего два – либо страна погрузится в хаос, либо снова станет единой и будет еще сильнее, чем когда-либо прежде. Если Комитет действительно покажет себя ценным органом власти под руководством короля, то Алокрию ждут существенные изменения и, вероятно, великое будущее.

– Они могут угрожать Фасилии?

– Мне снова сложно ответить на ваш вопрос, мой король, – Семион Лурий поклонился в знак извинения. – Но если вам интересно мое мнение, то думаю, что это лишь временное явление. Система управления страной посредством наделенного властью собрания из высших чинов, конечно, хороша. Но в первую очередь все зависит только от конкретных людей, которые входят в Комитет. Когда-нибудь они уйдут на покой, и эта система либо развалится, либо прогниет изнутри.

Значит, все дело только в комитах. Бахирон наделил властью своих лучших советников, которые теперь удерживают Алокрию от окончательного раскола, и, судя по всему, у них это получается. Они входят в Комитет на равных основаниях, но условно главным среди них считается Шеклоз Мим, что неудивительно, ведь он глава Тайной канцелярии и прекрасно знает всю подноготную страны. В своих инициативах Шеклоз опирается на Касироя Лота, который заведует финансами. Скрытое влияние и деньги – по сути эти двое могут сделать с Алокрией что угодно и без всего остального Комитета.

Маной Сар, новый глава Академии, тоже вошел в этот совет, хотя ему пришлось приложить много усилий, чтобы перевезти библиотеку и лаборатории фармагиков из Илии в Еву. Бахирон Мур настоял на том, чтобы Комитет был расположен в Новом Крустоке, столице южной провинции Алокрии. Это фактически центр страны, оттуда очень удобно справляться с работой посредников. Но изыскания Академии в такой глуши идут крайне медленно, поэтому очевидно, что Маной имеет какой-то свой интерес от участия в разрешении конфликта между востоком и западом. Этого человека тоже не стоит списывать со счетов, фармагики в Алокрии имеют большое влияние на высшее общество из-за своих ценных услуг, они прекрасные лекари… и отравители.

Таис По-Конар мертв, и это было на руку Фасилии. Но одним из самых важных членов Комитета можно назвать еще, пожалуй, комита колоний. Мирей Сил, бывший адмирал алокрийского флота в Южном Море. Охрана берегов Алокрии, торговые пути из колоний, руководство Дикарскими островами. Будь он хоть немного более амбициозным, давно бы уже подмял под себя всю экономику страны. Но ему это все в тягость, он мечтал снова оказаться на палубе своего корабля и вдыхать соленый воздух моря.

Кассий в очередной раз скрипнул зубами, вспомнив о Мирее. Когда-то именно он наголову разбил фасилийской флот, будучи простым капитаном. Флагман алокрийцев был уничтожен, тогдашний адмирал Бахирона пошел ко дну. Командование принял Сил, проявив весь свой гений морского военного дела.

– Жалкие трусы, – пробормотал Кассий, продолжив вслух свои размышления. – На воде нет места воинской доблести, там нет солдат, одни деревянные плавающие коробки. Это не армия настоящего короля, а какие-то игрушки! Разве морской бой это схватка? Нет, ерунда какая-то. Уворачиваться, обходить противника с бортов, осыпать горящими стрелами, идти на таран – разве это сражение? Трусы.

– Мой король, прошу прощения? – недоуменно спросил Семион Лурий, наблюдавший за поочередными изменениями выражения лица Кассия и сбитый с толку внезапной фразой, ведь до этой продолжительной паузы они говорили о судьбе Комитета.

– А? Не обращай внимания, Семион, – отмахнулся король. – Ладно. В целом с Алокрией все понятно, расскажи, что происходит непосредственно в Илии и Марии.

– Конечно, мой король. В Марии люди стекаются в Градом со всех окрестных деревень и городов. Если четыре месяца назад они даже не знали о том, что теперь восточная провинция Алокрии независима, то теперь они активно принимают участие в становлении новой страны.

– Люди? Простые горожане и крестьяне? – изумился Кассий.

– Верно. Мария отказалась от монархии как формы правления. Они считают, что все марийцы равны между собой, но согласно традициям старые семьи все-таки пользуются огромным уважением и влиянием. От каждого населенного пункта они направляют в столицу выбранного представителя, как правило, из какой-либо старой семьи. А уже в Градоме путем голосования решаются все вопросы. Они называют свою страну «Республика Мария».

– Глупость какая-то. Целая толпа правит страной – это же бред. Каждый будет тянуть в свою сторону, как лучше ему, какой смысл в этом балагане? И вообще, всегда же будут несогласные в голосованиях. Вот человек говорит «нет», но он в меньшинстве, и даже если он прав, то выходит, что не прав? А кто несет ответственность за принятые на этих голосованиях решения? Все? Даже если некоторые проголосовали против? Что за глупость, эта республика. В чем ее сила?

– Я не знаю, мой король, – Семион развел руками. – Может, во всеобщем равенстве?

– Равенстве? В Марии правят старые семьи. Пусть даже уважаемые и достойные люди, но они однозначно выше остальных. Они ровня остальному народу? Или вот, например, у одного человека две монеты, а у второго – одна. Они равны? Торговец, ремесленник и крестьянин, может быть, они равны между собой?

– Я не знаю, мой король, – растерянно повторил Семион. – Я так же не вижу в республике никакого смысла. Но марийцы, кажется, довольны и даже гордятся своим изобретением.

– Они просто сумасшедшие. Может, илийцы не зря их кличут глупой деревенщиной? – недоумевал Кассий, задумчиво постукивая пальцами по роскошной львиной голове из золота на подлокотнике кресла. – А что насчет Илида По-Сода? Он урвал себе треть Алокрии, а потом просто отдал все людям?

– В общем, да, мой король, но не все так просто. У меня есть новые сведения на его счет. Как вы знаете, он глава градомской старой семьи По-Сода, одной из самых уважаемых во всей Марии. И Илид избран полномочным представителем Градома, столицы новой страны.

– Допустим, его голос весит немного больше, но он все равно «один из».

– Не совсем, – хитро сверкнул глазами Семион, как всегда, когда хотел доложить Кассию о чем-то крайне интересном. – На одном из последних собраний республики было решено, что для Марии сейчас настали тяжелые времена. Поэтому, учитывая заслуги, положение и военный опыт Илида По-Сода, они назначили его диктатором Марии. Фактически, он имеет абсолютную власть и командует армией на время кризиса в стране.

– А когда все закончится, он отдаст всю полученную власть? Серьезно?

– Учитывая, что именно он стал главным инициатором такой формы правления в Марии, то думаю, он оставит должность диктатора, когда собрание республики посчитает, что угроза войны миновала.

– О, Свет, – Кассий прикрыл лицо рукой. – Поистине безнадежна глупость этих марийцев. Сбежали от короля, чтобы созвать собрание республики, на котором выбрали себе нового короля, дабы он отстаивал интересы республики… Кстати, о Свете. Ты мне ничего не говорил о том, входит ли Церковь в Комитет.

– Карпалок Шол, глава алокрийской Церкви Света, отказался от участия в разрешении конфликта между западом и востоком, настаивая на полном уничтожении марийских отступников, как он их назвал. О нем мало что известно, сейчас он ведет затворнический образ жизни в соборе Донкара. Король Бахирон ранее поддерживал его деятельность, но теперь они практически не сотрудничают. Я выясняю, что произошло. Что касается Марии, то они не отказались от веры в Свет, после произошедшего четыре месяца назад акта веры, на котором были сожжены их земляки, но зато они объявили о преступности деятельности Церкви, полностью отрицают авторитет Спектра и не принимают его как Глас Света на земле. Иными словами, марийцам позволено верить или не верить, как они сами того хотят, молиться где и когда угодно, но алокрийскую Церковь они презирают, – Семион рассказал все, что выяснил, и его глаза в очередной раз хитро сверкнули. – Но это не самая большая проблема Карпалока Шола.

– Что еще?

– Из монастыря при Донкаре ушли Светоносные.

Кассий думал, что после рассказов о республике его уже ничто не удивит. Но теперь король Фасилии сидел и смотрел на своего шпиона, вытаращив глаза и пытаясь выдавить из себя вопрос. Сложно было даже сообразить, какой именно вопрос следует задать, потому что эта новость была из разряда рухнувших небес.

Светоносные монахи никогда не покидали монастырь Света при Донкаре. И говоря «никогда», имеется в виду «вообще никогда». Никто не помнит, как был создан монастырь, никто не знает кем, когда и зачем. Светоносные были в нем всегда. К дверям монастыря бесконечно приходили паломники и желающие стать монахами, но редко кому удавалось пройти внутрь и остаться с ними. Существовала легенда, что монастырь появился в месте падения Первого Луча на землю. За тысячелетия религия Света обзавелась десятками учений и течений, они сменяли друг друга, поглощали, изменялись, отмирали сами по себе. Сейчас, например, и Фасилия, и Алокрия исповедуют религию Света, но принадлежат к различным учениям. Однако Светоносных чтили все и всегда, невозможно не признавать столь редкий талант и дух, которым обладают эти люди. То, что они покинули монастырь при Донкаре, говорит о… сложно вообразить, о чем конкретно.

– Как? – наконец спросил Кассий.

– Я сам был поражен, мой король, и проверил несколько раз лично, – ответил Семион, покачав головой. – Но ныне двери монастыря действительно открыты, а сам он пустует. Очевидцы утверждают, что Светоносные вышли из него и двинулись на северо-восток. Я не знаю, как объяснить произошедшее, но работаю над этим. Есть несколько версий, и если отложить пока мысли о Конце Света, то, вероятно, причиной исхода монахов стали неразрешимые противоречия Светоносных и алокрийской Церкви.

– Да что такое творится в этой безумной стране… Даже опасаюсь спрашивать, что происходит в Илии, – сказал Кассий, в очередной раз прикрыв лицо ладонью, но затем негромко пробормотал: – Что происходит в Илии?

– Вынужден не оправдать ваши ожидания, мой король, но в Илии все по-старому, как тогда, когда Алокрия еще была единым целым. Это если не считать все те выдающиеся события, затрагивающие запад, о которых я уже докладывал вам. Добавить мне нечего, – произнес Семион Лурий, вновь поклонившись в знак извинения. – Только то, что армия Бахирона Мура в основном сконцентрирована у границы Илии и Марии, но это естественно. И еще кое-что о вашей дочери Джоанне…

– У меня нет такой дочери! – яростно выкрикнул Кассий, вскочив с трона. – Запомни это в раз и навсегда, иначе я буду вбивать тебе это в голову, пока мой кулак не завязнет в каше из твоих гнилых мозгов!

– Прошу, помилуйте, мой король! – взмолился Семион и упал на колени перед правителем, с глухим ударом врезавшись в пол лбом.

Ошибка, которая многим в Фасилии послужила поводом для смерти. Одно упоминание Джоанны Кассии выводило короля из себя. С тех самых пор, как он отдал ее замуж за Бахирона, исполняя унизительное требование, она перестала быть для него дочерью, а стала живым символом поражения и позора.

– Тебе крупно повезло, – прошипел Кассий. – Ты принес благие, хоть и странные вести, которые помогут мне отмыться от многолетнего унижения. Не совершай больше подобных ошибок.

Король обошел распластавшегося Семиона. Любого другого он бы уже приказал повесить на крепостной стене, но Лурий был не просто хорошим шпионом, а ценным советником и стратегом. Он лично отправился все разведать в Алокрии, когда четыре месяца назад до Фасилии стали доходить обрывочные сведения о напряженной ситуации в соседней стране. И теперь известно намного больше, но ожидания фасилийцев не оправдались. Алокрия не была разобщена, она сейчас на грани гражданской войны, но это же подталкивало ее к перерождению и развитию.

Кассий подошел к своему роскошному трону. Он провел рукой по искусной резьбе, богатейшей бархатной обивке, золотой львиной голове. «И подобным мусором я пытался продемонстрировать всем свою власть и силу, – печально усмехнулся правитель Фасилии, поковыряв ногтем рубиновый глаз хищной кошки. – Смешно. Прятался за блеском драгоценных камней и металлов от своего позора. Но теперь…»

– Когда мне следует напасть на Алокрию, Семион?

Шпион оторвал свой лоб от пола тронного зала и поднял на короля полный благодарности и облегчения взгляд.

– Мой милостивый король, выслушайте мое ничтожное мнение на сей счет. Если нападем сейчас, то мы станем общим врагом для Марии и Илии, что только подтолкнет их к воссоединению. Без гражданской войны в Алокрии у нас мало шансов на победу, мой король, – дрожащим голосом ответил Лурий.

– А гражданской войны может и не быть, – Кассий с силой пнул львиную лапу своего трона, оставив вмятину на золоте. – Или не может. Скажи мне уже, в конце-то концов, будет война в Алокрии или нет?

– На данный момент у Марии есть некоторые претензии к населенным пунктам на границе, марийцы считают, что это часть их территорий. Более открыто стали выступать преступные организации, всякого рода бандиты, которые решили воспользоваться ситуацией и начали грабить приграничные города, прикрываясь одной из сторон. Но… – ответил Семион Лурий и нервно сглотнул поймав грозный взгляд короля, но тут же привел себя в прежнее невозмутимое состояние. – Будет война или нет – все в руках Комитета.

***



– Итак, мы живем просто роскошно, попивая кислое вино из Евы и любуясь увядающим заросшим садом. Ваш план идеален, мастер Шеклоз, – съязвил Касирой Лот, сидя в скрипучем кресле павильончика у дворца наместника Евы в Новом Крустоке.

– Именно так, мой друг, – спокойно ответил Шеклоз Мим. – Так мы научимся ценить то, что имеем. И когда вернемся в Донкар, то наша прежняя жизнь в столице покажется нам королевской, мы проникнемся уважением к городу вокруг нас, тихим невинным радостям, каждому цветочку и зеленой травинке, осознаем ценность человеческой жизни и то, как прекрасен мир.

Комитам пришлось потратить много времени, чтобы перебраться из Донкара в Новый Крусток, который с западной столицей не шел ни в какое сравнение. Город хоть и считался крупным, но был крайне невзрачным, повсеместно встречались обветшалости и безвкусные попытки горожан украсить собственное жилье цветами и кусками ткани. Лишь в центральном районе Нового Крустока можно было увидеть несколько особняков богатейших людей Евы и дворец наместника, который на самом деле являлся перестроенным монастырем.

Сад, где Шеклоз нашел Касироя в очередной пасмурный день, а в Еве почему-то большинство дней именно такие, был действительно заросшим и увядающим. Похоже, наместник Евы Ером По-Геори не очень-то заботился о своей провинции и ее столице, отдавая предпочтение собственному обогащению. Впрочем, на юге Алокрии все люди пытались урвать себе кусок побольше, особенно когда в стране начал назревать крупный переполох. Иные же пытались сбежать куда подальше. По приезду Маной Сар тут же предложил нескольким жителям Нового Крустока выкупить их жилье для размещения лабораторий Академии, и сразу же соглашались и уезжали. Это красноречиво описывает жизнь в Еве. Хотя кому-нибудь серо-коричневая реальность южной провинции может показаться даже уютной.

Комит Тайной канцелярии подсел к своему коллеге, по привычке натянув на лицо легкую улыбку. Он, конечно, скучал по Донкару, но затхлый воздух Нового Крустока отдавал чем-то родным и прекрасным. Словно умирающий, возлегающий на смертном одре, внезапно осознает, что настал конец его мучениям нескольких последних лет старческого существования, и встречает смерть уже не со страхом, а с надеждой, благодарностью и нежной любовью. Или как тяжелое дыхание преступника, идущего на смертную казнь. С каждым вдохом Шеклоз ощущал высвобожденный из легких висельника воздух, пропитываясь всем этим удивительным спектром чувств и эмоций.

– А если серьезно, теперь-то я могу узнать ваш гениальный план? – спросил Касирой, пытаясь скрыть раздражение от улыбки своего собеседника.

– Действительно кисловато, – задумчиво пробормотал Шеклоз, отставляя в сторону бокал с вином. – Неужели вы еще не догадались?

– Оставил попытки около месяца назад. Мы в этом Комитете почти ничего не делаем, кроме громких заявлений то на одной стороне, то на другой. Хотя на самом деле, мы могли избавить Алокрию от раскола за два-три месяца. Тут я понял, что объединение страны не входит в ваши планы. Но каковы именно эти планы… Мне надоело гадать. Работать нет смысла, раз мы все равно не будем восстанавливать страну, поэтому я просто сижу здесь и опустошаю бокал за бокалом, подгоняемый ненавистью к этой кислятине.

– Вы верно подметили, мастер Касирой. Я не собираюсь объединять Алокрию сейчас, хотя и могу это сделать. Вы ведь понимаете, в чем именно заключается преимущество нашего текущего положения?

– Может, в деньгах и власти? – небрежно предположил комит финансов.

– Нет, это есть и у Бахирона Мура, и у Илида По-Сода. А преимущество Комитета в нейтралитете и позиции миротворца.

– Но нейтральные стороны, как правило, ничего не делают и соответственно ничего не получают. В чем же тут преимущество?

– Когда разгорится гражданская война, восток и запад начнут беспощадно вырезать друг друга, – произнес Шеклоз, весело сверкнув улыбкой. – А простой народ будет страдать и вспоминать наши «громкие заявления», как вы выразились. В хаосе междоусобицы, в кровавой агонии Алокрии для всех, у кого останется хоть капля здравого рассудка в океане отчаяния, только Комитет будет лучиком надежды, стороной, которая все это время заботилась о мире и спокойствии в стране, соблюдая нейтралитет и не прекращая попыток помирить Илию и Марию.

– Если бы во мне не было столько вина, мастер Мим, – пробормотал Касирой. – То я бы сильно разволновался, назвал вас кровожадным ублюдком, может быть, даже попытался бы ударить вас в лицо. Но меня немножко развезло, и ничего такого я делать не буду.

– Я понимаю ваши чувства, мой друг, но подумайте сами. Алокрия нуждается в перерождении, авторитетном и опытном правительстве, каковым будет Комитет на фоне всеобщей разрухи. Илид и Бахирон взаимно уничтожат друг друга, люди увидят обе крайности – монархию и республику, но никто не захочет вернуться к ним, мечтая о таких лидерах как комиты, совмещающие в себе лучшие качества обеих сторон.

– Знаете, мне прежде уже приходилось ходить по головам, – меланхолично пробормотал комит финансов, наполняя вином бокал. – Но эти головы не были отрубленными.

– Всего лишь необходимая жертва, мастер Касирой. Только правление Комитета может привести Алокрию в счастливое и спокойное будущее. Но для этого нам нужна основа, свободное пространство, которое будет расчищено пожаром гражданской войны, – произнес Шеклоз, вставая со скамьи павильона. – Все имеет свою цену. И такова цена лучшего мира.



Глава 10



В Алокрии не приняты пышные похороны, уважения к мертвецам как такового нет. Чтить надо людей, а не их разлагающиеся тела.

После смерти человека помещали в склеп под землей ближайшего города, а через год останки сжигали. Деревенские жители подкармливали мертвецами рыб, удобряли землю, использовали их как приманку на охоте. Это нормально, ведь каждый хотел принести пользу окружающим, даже когда уже покинул этот мир. И на поминках вспоминают совсем не тело, а самого человека. Родственники и друзья собирались два раза в год и последний при перезахоронении и сожжении – так в Алокрии принято поминать усопших.

Но часто ли убийцы присутствуют на поминках своих жертв?

До сих пор Ранкиру было не понятно, как он отважился убить Тиурана. Прошло четыре месяца с тех пор, как он впервые обагрил кинжал кровью человека. Синдикат можно понять – это было не просто испытание решимости и твердой руки, а лекарство на будущее. Тогда Ранкир сломал себя, он совершил нечто ужасное, что не способно уложиться в голове – убил одного из своих самых близких людей. Яркого, веселого, всегда дружелюбного и позитивно настроенного, наверное, лучшего друга из всей четверки выпускников гимназии. И теперь остальные жертвы никак не задевали чувств молодого убийцы, они неизвестны и безразличны ему, их лица забыты, а линия жизни прервана недрогнувшей рукой. Не будет сомнений и излишних терзаний, смерть Тиурана смяла их, оставив после себя лишь невнятное эхо.

– Но ты же сам этого хотел, разве я не прав?

Ранкир Мит оставил позаимствованную у Салдая лошадь в конюшне у городских стен и теперь одиноко брел по трущобам Нового Крустока.

– Это была не та жизнь, о которой ты мечтал.

Даже глубокая ночь не могла избавить столицу Евы от серо-коричневого цвета, заполонившего весь город. Он окрасил стены домов, мостовые, редкие тощие деревья и даже сам воздух.

– Я просто помог тебе со всем покончить, Тиуран.

Но бард не отвечал своему убийце. Вряд ли заказ на «назойливую муху» вообще существовал. Скорее всего, его придумали в Синдикате. Только это испытание почему-то длится до сих пор. Мертвый Доп следует за ним, следит за его действиями. Он не дурак и понял, зачем и почему старый друг поступил подобным образом. Но его не должно быть здесь.

Ранкир помнил, что убил барда. Но рыжий все равно оставался с ним, он был живой. Даже окружающие его замечали, просто не подавали виду, как считал Мит. Чему же верить, обманчивой памяти или зыбкой реальности? Ведь Тира На-Мирад не могла наврать, что видит мертвого Тиурана, разговаривая с Ранкиром, хоть они и не виделись с момента выпуска из гимназии. Или все же виделись? Кажется, воспоминания играли с ним в кошмарную игру, забыв даже рассказать о ее правилах.

Чтобы хоть что-то понять убийца принял приглашение от Аменира, который хотел встретиться и помянуть Тиурана. Ачек По-Тоно тоже придет, а уж он действительно был загружен работой в Тайной канцелярии – для страны настали тяжелые времена. Оба друга Ранкира сейчас находятся в Новом Крустоке, потому что, повинуясь приказу короля, все подручные комитов и подчиненные им организации, вроде Академии, Тайной канцелярии и прочих, переехали в столицу Евы вместе с ними. Убийце пришлось двое с половиной суток скакать, чтобы успеть к назначенному сроку на поминки собственной жертвы.

Ранкир брел по ночному Новому Крустоку, вдыхая тяжелый запах городских улиц. Странное место. Здесь оседали люди со всей страны, марийцы и илийцы давно уже смешались в Еве, об их происхождении напоминают только имена. Но через некоторое время те, кто помоложе, сбегают отсюда, оставляя южную провинцию во власти доживающих свой век стариков и людей, которым просто некуда больше идти да и не хочется. Медленно и неумолимо умирающая Ева еще кое-как держалась на плаву за счет молодых чиновников, которые использовали ее для начала своей карьеры. Но вскоре большинство из них сбежит в Илию, марийцы или просто менее успешные карьеристы – в Марию, однако есть и те, кто останется в Еве. Если удалось занять теплое место где-нибудь рядом с наместником в Новом Крустоке, то зачем куда-то сбегать? С деньгами и влиянием в провинции можно хорошо жить, даже если это Ева.

Южный город скрывал свое истинное лицо, почему-то прикрываясь еще более уродливой маской. Ранкир вздохнул и уставился себе под ноги. Грязная мостовая была куда более приятным зрелищем, чем обшарпанный упадок вокруг. И это – главная улица Нового Крустока.

– Дойти по ней до площади с фонтаном, свернуть налево, пройти мимо лавки с конем… Аменир просто мастер ориентиров. Чертов реамант, мог бы и поподробнее в письме указать куда идти, – проворчал Ранкир, перешагивая очередную гниющую кучу из мусора и содержимого ночного горшка.

Фонтан оказался нерабочим, причем уже давно, если судить по застоявшейся коричневой воде с тяжелым запахом. Вокруг было пусто, одинокому путнику так никто и не встретился. Верно, это же не Донкар, который ночью обретает новую жизнь. Хотя в последнее время ночью в столице Илии стало слишком опасно даже для убийцы Синдиката.

Салдай Рик был прав насчет заварушки в стране. Это, конечно, не война, но что-то очень похожее на нее. Король отправил почти все войска на границу с Марией, поэтому в столице появилось множество самодеятельных головорезов, никак не связанных с Синдикатом. Ранкир в основном занимался устранением новоявленных конкурентов, попутно выполняя мелкие поручения, которые передавал Рик, его наблюдатель. Со временем, когда молодой убийца поднабрался опыта и полезных навыков, стали появляться серьезные заказы. Салдай как-то сказал, что обычно люди их профессии с таким фанатизмом не работают, потому что опасаются преследований и зависти своих же коллег. Ранкира это не смущало, ему требовались только оплата и связи, с которыми он сможет купить землю и получить дворянство, хоть самое низкосортное, пропахшее грязными деньгами. Его рвение было оценено, и надо признать, что определенных успехов он уже добился.

Но этого мало, надо больше работать. В последнее время Ранкир с ужасом осознал, что образ Тиры начал стираться из его памяти. Он не спал ночами, напряженно вспоминая ее лицо в мельчайших подробностях, боясь упустить что-нибудь, забыть. Тон голоса, когда она радуется или расстроена, оттенки ее волос на свету, легкий нежный взгляд, привычные ей жесты. Это все мелочи, но она – та, которая заменила ему весь мир. Если Ранкир что-то забудет о ней, то уничтожит часть самого себя и Тиры. Этот страх сводил с ума.

А что, если он уже что-нибудь забыл?

Ранкир замер посреди улицы. Его дыхание участилось, сердце бешено заколотилось в груди, а в висках зашумела кровь. «Вспоминай, вспоминай, вспоминай!», – глухими ударами в голове отдавался пульс.

Из подворотни вывалились два изрядно набравшихся мужика, шумно обсуждавших государственные дела со своих авторитетных позиций. Заметив одинокого путника посреди ночной улицы, они, насколько это возможно в их неустойчивом состоянии, целенаправленно двинулись к нему.

– Нижайше просим прощения, – со смачной отрыжкой сказал один из них, стараясь совладать с заплетающимся языком. – Мы с моим товарищем обсуждали важные вопросы деловой сделки. По делам. Вот, у нас с ним сделка… но не получается.

«Изгиб ее плеча, нежная кожа рук, длинные тонкие пальцы. Ровные молнии голубоватых вен. Родинка, одна».

– … А он мне отвечает, ну, когда сделка деловая началась. То есть пероговы… перивогоры. Тьфу, переговоры, – пьяница пытался что-то объяснить, отчаянно концентрируя блуждающий взгляд на Ранкире. – Дай, короче, денег, мужик, а? Нам там договорить надо еще.

«Изящная шея, местами ее прикрывают локоны волос. Немного вьющиеся, непослушные. Она так злилась на них, когда на улице было пасмурно…»

– Э, ладно ты, хорош гнать про сделки какие-то, не видишь, что ли, что он из непонятливых, – хрипло перебил собутыльника второй. – Мужик, нам просто выпить хочется, прям сил нет. Поделись денежкой, не самим же нам искать ее у тебя, верно?

«Лицо, ее прекрасное лицо…»

– Ты что, оглох, придурок? – выкрикнул хрипатый и схватил парня за грудки.

Образ Тиры На-Мирад растворился, вместо него взгляд Ранкира уперся в искривленную яростью рожу, от которой несло кислым дешевым пойлом. Мужик уже начал заносить кулак. Медленно. Он замахивался слишком медленно.

– Цвет ее глаз. Я не помню цвет ее глаз, – прошептал Мит. – Вы мне помешали. Все из-за вас.

Хрипатый успел только увидеть тусклый отблеск луны на стали кинжала и удивиться. Лезвие вошло ему прямо в пасть и, дробя и вырывая по пути зубы, с хрустом вышло из затылка. Второй пьянчуга, моментально протрезвев, попытался скрыться в переулке. Ранкир в несколько быстрых прыжков настиг его и повалил на мостовую, закрыв ладонью покрытый рвотой рот обитателя Нового Крустока.

– Твоя противная рожа, – яростно дрожа, прошипел убийца ему прямо в лицо. – Я не должен ее запоминать, я не хочу ее запоминать. Ты не посмеешь вытеснить образ Тиры из моей памяти…

Мужик отчаянно пытался выбраться и что-то мычал, слюнявя руку Ранкиру. Лезвие кинжала легко заскользило по лбу мужика, оставляя за собой тонкую кровавую полосу. Глаза пьяницы стали вылезать из орбит, он задергался сильнее.

– Верно, цвет ее глаз… – Ранкир наклонился ниже, вглядываясь в радужку своей случайной жертвы. – Нет.

Отложив кинжал, он пальцами свободной руки надавил на зажмуренные глаза пьяницы, пока те с хлюпающим звуком не выплеснулись на мостовую густыми студнеобразными комочками. Мужик в последний раз дернулся и затих. Кажется, он умер, не выдержав боли. Ранкир засунул пальцы руки в надрез на лбу и сильно дернул в сторону, сорвав половину кожи с лица безглазого трупа.

Убийца прислонился спиной к стене переулка и без каких-либо эмоций смотрел на изувеченное им тело. Стоило бы что-нибудь почувствовать.

«Карие. У нее карие глаза».

Зря, наверное, он убил этих двоих. Но с другой стороны, сделал одолжение столице Евы, избавив ее от лишнего мусора. Чувства вины нет – значит, поступил правильно.

– В конце концов, они сами виноваты, а я просто защищался, так ведь? – спросил Мит у пустого переулка, вытирая окровавленные руки одеждой изуродованного бедолаги. – Я просто шел по городу на встречу…

Тут он вспомнил, зачем вообще приехал в Новый Крусток. Ранкир вскочил на ноги и побежал по улицам, на ходу отыскивая ориентиры, которые упоминал в письме Аменир, пока наконец не уткнулся в тупик с небольшим трактиром.

Внутри его уже ждали оба друга. Все давно не виделись, но поздоровались прохладно. Повод для встречи был не самый веселый, а лица гимназистских товарищей лишний раз напоминали, сколь легко и спокойно жилось какие-то полгода назад, и в какой жуткий мир вынесло их течение времени.

Замкнувшийся в себе Ачек По-Тоно сидел и молча пил кислое вино, столь популярное в Еве. Скорее всего, другого здесь просто не было. Аменир Кар метался внутри себя, пытаясь как-то скрыть горечь утраты плоскими шутками, которые так любил Тиуран, но получалось совсем не смешно. Становилось только хуже. Из всех трех друзей ученику реаманта было тяжелее всего. Ачек уже дослужился до агента Тайной канцелярии, он видел худшие стороны человечества каждой день по долгу службы. Обманы, похоть, алчность, ложь, преступные соблазны и смерть – для него это рутина. Он всегда старался не привлекать лишнего внимания, скрывался, таял в толпе, но теперь его как будто оберегала от чужих взглядов сама тень. По-Тоно погряз в работе, о которой он не мог распространяться, а какой-либо другой жизни у него не было. Вот и молчал.

Аменир пытался избавиться от повисшего в воздухе напряжения, но все было тщетно. Ранкир Мит пришел сюда с конкретной целью – узнать, жив или мертв Тиуран. Все указывало на смерть барда, и воспоминания о том, что именно он убил своего рыжего друга, подтверждались. Или все опять от него что-то скрывают и притворяются? Ведь он только что шел с Допом по улице, после того, как одолжил двум прохожим немного денег на экипаж, чтобы они не шли пешком через весь ночной город. Но так ли все было, или память снова пытается его одурачить?

«Кажется, я схожу с ума, – закралась в голову убийцы меланхоличная мысль. – Надо бы отвлечься».

– Как идет учеба? – спросил Мит, стараясь придать голосу заинтересованный тон. Получилось плохо.

– Кажется, нормально, Ранкир, – немного смущенно ответил Аменир, уставший от попыток растормошить своих молчаливых товарищей. – Правда, сейчас Академия сильно изменилась, она вся под пятой фармагиков. Даже факультет алхимии почти распущен. Все, кто мог и хотел сохранить свое место, перешли на фармагию. А реамантов глава Академии Маной Сар держит «на всякий случай». Мастер Этикоэл Тон на него много ругается, но ничего поделать не может.

– Понятно, – сказал Ранкир и, поморщившись, опустошил бокал с вином.

– Но учиться я пока еще могу, – Аменир не хотел, чтобы снова повисло неловкое молчание. – Нам удалось перевезти все важнейшие теоретические трактаты по реамантии из Донкара, поэтому я изо всех сил постигаю движения нитей мироздания, суть вещей и так далее… Мастер Этикоэл говорит, что я уже хорошо знаю теорию, но к практике не подпускает, объясняя это опасением, что я «поменяю себе мозги на дерьмо»…

– Суровый мужик, – подметил убийца, упершись пустым взглядом в стену.

– Да, он такой. Но мастер Этикоэл настоящий гений, он верит в могущество реамантии и то, что однажды она сможет изменить мир к лучшему.

Аменир замолчал, заметив, что друзья его как будто не слышали. Это даже не поминки, потому что о погибшем Тиуране вспоминал только он, но никто его не поддержал. Ранкир и Ачек, погруженные в какие-то свои мысли, просто сидели и пили местную кислятину, уставившись в пространство перед собой.

«Зря я их позвал сюда, – опечалился ученик реаманта. – За полгода мы стали такими разными. Чужими друг для друга».

– Как-то уже поздно. Мне, наверное, пора, – подрагивающим голосом произнес Аменир, вставая из-за стола. – Был рад с вами повидаться, хоть и по такому печальному поводу. Надеюсь, еще встретимся как-нибудь.

Ранкир только кивнул в ответ. Ачек, не меняясь в лице, поднял руку в прощальном жесте. На стойке трактирщика Аменир оставил деньги и направился к выходу. У двери он обернулся посмотреть на друзей, но издали они еще больше походили на незнакомцев. Ученик реаманта вздохнул и вышел на улицу.

До комплекса зданий, которые отвели Академии в Новом Крустоке, идти было совсем недалеко. Фармагики дополнительно выкупили в городе несколько домов, чтобы разместить там свои лаборатории. Из-за недавних событий их факультет можно считать практически единственным в Академии, алхимики и реаманты теперь всецело зависели от них. Хорошо хоть к Этикоэлу Тону лишний раз никто соваться не рисковал – старик известен своим крутым нравом.

Освежающий ночной ветерок, развеивая тяжесть воздуха Евы, помогал дышать идущему по улице Амениру. Он старался выбросить из головы неудачную встречу с друзьями. В конце концов, в стране происходило непонятно что, у всех куча работы, незачем отвлекаться на всякую ерунду. В Алокрии обычно говорят: «Не время для любви». Видимо, и для дружбы тоже.

«Что-то я забыл расспросить Ранкира о его жизни, – посетила Кара запоздалая мысль. – Хотя выглядел он здоровым и одет порядочно, только рукав в чем-то испачкал. Наверное, у него все хорошо».

Придумывая для себя все новые сомнительные утешения, Аменир дошел до двухэтажного сутулого домика, в котором позволили разместиться реамантам Академии. Он осторожно, стараясь не шуметь, прошел внутрь и поднялся по скрипучей лестнице на второй этаж, где находились жилые комнаты и кабинет Этикоэла Тона.

– Ты какого черта по коридору шатаешься? – раздался грозный голос старика за спиной ученика. – Разве ты не должен зубрить схемы Фвальс? И почему от тебя несет паленой кислятиной, которую местные по недоразумению называют вином?

– Так ночь же, учитель, – вяло ответил Аменир.

– Ночь? – удивился Этикоэл и посмотрел в окно. – Верно. Ладно, учеба на сегодня закончилась. Но это не повод ужираться этим поганым пойлом, да еще так поздно. Если решил отчаяться и пуститься по наклонной, то лучше проваливай сейчас же, чтобы я и времени своего на тратил на очередного недоучку.

– Все не так, – возразил Кар, погруженный в странную апатию смешанную с беспокойством. – Я встретился со своими старыми друзьями на поминках нашего общего товарища, но… Все так сильно изменилось. Они совсем другие, я их не узнал.

Этикоэл внимательно посмотрел на Аменира, стоящего перед ним с опущенной головой. «Друзья. Роскошь для человека науки. Он уязвим, его дружеские связи могут навредить делу, – подумал старик. – Но я вижу, что они отдаляются друг от друга. Это хоть и печально, но правильно».

– Когда ты пришел поступать на факультет реамантии, – произнес Этикоэл, опершись на стену рядом со своим учеником. – Ты сказал, что хотел бы изменить мир к лучшему. Как ты думаешь, твоим друзьям есть место в лучшем мире?

– Я вижу, что они несчастливы, хоть и убеждают себя в обратном. Разве в лучшем мире есть место несчастью и самообману? Сомневаюсь, – задумчиво сказал Кар и, подойдя к небольшому окну, взглянул на серо-коричневый пейзаж города. – Мы всегда имели свои личные причуды, но картина будущего была для нас понятна и светла. За прошедшие полгода наша жестокая реальность изуродовала моих друзей, и она доберется до всех рано или поздно.

– И ты способен пожертвовать своими друзьями ради лучшего мира?

– Только если будет необходимо, – не слишком уверенно ответил Аменир. – Они бы поступили так же. Это хоть и печально, но правильно.

Ученик реаманта стоял спиной к своему учителю и не видел глубокой тени сомнений на лице старика. «На что же он способен в действительности?»

Во время вступительного испытания Кар продемонстрировал огромную мощь своей внутренней энергии изменения реальности, а после этого изучал теоретические основы реамантии не жалея себя. Но что, если в нем сейчас говорят эмоции? Впрочем, рискнуть стоит.

– А ты можешь изменить мир? – спросил Этикоэл тоном, не терпящим уклончивых ответов.

– Да. Человек может сделать все, что способен представить.

Хорошая поговорка. Морщины на лице Этикоэла немного разгладились, сомнения сменило присущее старику меланхоличное раздражение.

– Тогда пошли за мной, – сказал Тон и потащил Аменира за собой. – Надоело с тобой возиться как с маленьким, настало время истинной реамантии. Может быть, хоть угробишь себя побыстрее, и у меня мороки меньше будет.

Этикоэл не слишком вежливо втолкнул ученика в свой кабинет и стал рыться в ящике стола, разбрасывая вокруг какие-то бумаги и предметы, природа которых не имела ничего общего с настоящей реальностью. Впрочем, что еще можно было найти в личных вещах реаманта?

– Ага, вот он, – сказал старик и с победоносным видом показал ученику кубик со сторонами размером в половину ногтя. – Обычно алхимический куб реамантии вживляется ученикам на втором году обучения. Но раз ты уже вдоль и поперек изучил всю теорию на несколько лет вперед, то можно сделать это сейчас.

– Я стану настоящим реамантом? – ошарашено спросил Аменир.

– Конечно, нет. Если свинопасу выдать корону, то он станет королем? Дальше учиться будешь, уже на практике с кубом. Только не поменяй себе мозги на дерьмо с его помощью.

– Да, вы уже говорили эту шутку…

– Шутку? – Этикоэл многозначительно приподнял бровь. – Ладно, пусть будет шутка. Ладонь сюда на стол положи.

Аменир сделал, как ему велел учитель. Наконец он станет реамантом, и немыслимый простор удивительного мира вокруг откроет свои врата перед ним. Столько чудесного и невероятного таит в себе мироздание, во всем хочется разобраться, окунуться с головой в бесчисленные переплетения нитей реальности и истинную природу вещей. Совсем скоро это станет возможным!

Старик до сих пор копался в ящике, пытаясь найти там что-то еще. Видимо, обнаружив то, что искал, он, кряхтя, распрямил спину.

– А это будет больно? – спохватился Аменир, продолжая блаженно улыбаться своим мыслям.

– Ну, как сказать… – протянул Этикоэл.

И с размаху пригвоздил ножом руку ученика к столу.

***



– Да что у них там творится? – Маной Сар смотрел через окно на здание отведенное реамантам, из которого уже около часа доносились истошные вопли. – Лучше бы мы поселили этих психов куда-нибудь на окраину, а здесь разместили еще одну лабораторию. Может отправить кого-нибудь туда?

– Не стоит. Кричит только один человек, если бы там происходило что-то серьезное, то остальные уже обратились бы за помощью, – ответил Шеклоз Мим, лениво рассматривая скромный, но чистый кабинет фармагика. – К тому же, насколько я знаю, у вас это не редкость.

Маной сверкнул глазами, обернувшись к главе Тайной канцелярии. Шпион его ужасно раздражал, и не только из-за своей улыбки и напыщенного спокойствия, от него постоянно исходило какое-то напряжение и угроза. Скользкий тип. Заявился в городок Академии посреди ночи, стал приставать с какими-то глупыми вопросами, предлагал выпить, а теперь еще и намекает на что-то.

– О чем вы, мастер Мим?

– Я сначала подумал: а почему факультет фармагии выкупает дома с просторными и глухими подвалами, – задумчиво глядя на какую-то жидкость в колбочке, произнес шпион. – Походил, посмотрел, послушал. А там оказывается у вас хозяева домов сначала проходили лечение, а потом еще кое-какие горожане пожаловали лечиться к фармагикам. Только в Новом Крустоке они почему-то считаются пропавшими без вести. Вот странно, да? Я все думаю, к чему эти совпадения…

– Хватит, – оборвал его Маной. – Давайте начистоту. Чего вы хотите?

– О, я желаю лишь процветания этой несчастной страны. Как горько видеть всеобщий упадок на грани гражданской войны между Илией и Марией…

– Хорошо, спрошу иначе. Что вы хотите от меня?

– Я просто зашел пообщаться, убедиться, что вы хорошо устроились на новом месте, – ответил Шеклоз, швырнув в лицо фармагику свою жуткую улыбку. – С чего мне хотеть что-то от вас лично?

– Значит, я сам должен это сказать? Хорошо, – Маной Сар отошел от окна и сел за свой стол, незаметно поправив под плащом небольшой пузырек с ядом. – Вы повлияли на решение короля Бахирона, дабы я занял пост главы Академии, хотя сразу же догадались, кто именно убрал старика Патикана Феда. Затем вы также настояли, чтобы меня включили в Комитет, но ведь никакой очевидной пользы для объединения страны Академия не принесет, зато я обрел полную власть над финансированием и определением дальнейшего курса Академии как комит. Наконец, вы знаете об опытах над людьми в подвальных помещениях наших лабораторий. Я повторю свой вопрос: что вы хотите?

Шеклоз машинально кивал, соглашаясь с каждым словом своего собеседника, и раздражающая улыбка не сходила с его лица. Но как только фармагик замолчал, шпион разочарованно скривился.

– Вы меня недооцениваете, мастер Маной. Что же вы не упомянули вспышки эпидемий? Не утруждайте гостя, будьте добры, расскажите сами.

– Вот как, и это тоже? Хорошо, так и быть, – согласился фармагик, аккуратно откупорив пузырек. – Не знаю как, потому что никаких следов, которые привели бы вас к факультету фармагии, нет и быть не может, но вы узнали о нашем небольшом предприятии. Мы провоцируем вспышки эпидемии в разных регионах страны, ориентируясь в основном на богатых и влиятельных людей, чтобы потом их же вылечить. Мы получаем деньги и приобретаем полезные связи, а с людьми ничего плохого не происходит. Если не считать случайные жертвы, в лечении которых мы не заинтересованы.

По полу кабинета заструился голубоватый дымок, медленно подползая к ногам ночного гостя. Маной не мог отпустить эту ищейку, после того как убедился, что он все знает. Слишком опасно, Шеклоз стал угрозой для будущего фармагии. Не исключено, что у него есть подстраховка и он уже передал кому-нибудь все сведения, но стоило рискнуть и избавиться от этой занозы. С остальными препятствиями можно разобраться позже. Такова уж цена науки. С тех пор как Сар стал главой Академии, благодаря экспериментам удалось продвинуться далеко вперед, поэтому нельзя позволить кому-либо уничтожить дело всей его жизни именно сейчас, в одном шаге от успеха.

– Прекрасно, мне это нравится.

Нравится? Дымок завертелся на месте, изящно клубясь в воздухе. Шеклоз наконец отвернулся от полок с разноцветными колбами, которые разглядывал с таким интересом, и, поморщившись, посмотрел поочередно на ядовитые испарения и на фармагика.

– Бросьте, мастер Маной, я вам не угроза, – произнес Мим, аккуратно обходя голубоватое облачко. – Мне нравится то, что вы делаете. Это идет на пользу Алокрии, даже если вы преследуете какие-то собственные цели. Чего я хочу? Я хочу, чтобы вы продолжали свою деятельность. Больше вспышек эпидемий, больше денег и влияния. Богатство меня не интересует, можете распоряжаться своими средствами самостоятельно, вы все-таки комит. Но ваше новоприобретенное влияние очень сильно пригодится Комитету, когда закончится гражданская война. Вот мое предложение – вы поддерживаете Комитет, а я буду оказывать вам всяческое содействие и прикрывать те ваши действия, которые могут вызвать возмущение в обществе.

– Заманчиво, – протянул Маной Сар, живо представив открывающиеся перспективы. – Значит, хотите воспользоваться связями фармагиков, чтобы укрепить свою власть после войны?

– Не свою, а Комитета. Поверьте, я знаю, как будет лучше для страны.

«Так вот как я выгляжу, когда рассуждаю о цене науки, – подумал Маной, стараясь смотреть собеседнику прямо в глаза и не обращать внимания на пугающий оскал. – Странное чувство».

Голубоватый дымок смертельного яда изящными полупрозрачными волнами вернулся во флакон, и пробка, тихо скрипнув, заперла его внутри.

– Хорошо, думаю, мы договорились.

Маной Сар и Шеклоз Мим пожали друг другу руки, а из домика реамантов в очередной раз донесся хриплый из-за сорванного голоса крик боли.



Глава 11



Илид По-Сода шел по улице небольшого приграничного города Тольда. Дул сильный ветер, но даже сквозь его завывания до слуха диктатора доносились слабые стоны раненых и потрескивание догорающих укреплений гарнизона.

Это был один из небольших городков, которые стояли на границе Марии и Илии, но большинство населения здесь представляли марийцы. Однако когда к Тольде подошли войска республики, оказалось, что он был покинут жителями, остался только небольшой гарнизон из королевских солдат. Со своих примитивных укреплений они выкрикивали оскорбления в адрес республиканской армии, проклинали ее, а посыльных Илида осыпали стрелами, отказываясь идти на переговоры с изменниками. Теперь большинство защитников мертвы, а остальные попали в плен. Но даже в неволе они продолжали демонстрировать презрение к мятежникам и насмехаться над марийской республикой, от которой сами марийцы бегут из своих городов.

Но почему?.. Тольда безо всяких территориальных споров принадлежала землям Марии, но почему из нее ушли люди, когда Илид пришел освободить ее от деспотии Бахирона? Вероятно, их угнали отсюда насильно, возможно, даже обратили в рабство.

Посреди небольшой торговой площади, где еще утром местные торговцы выкладывали на прилавки свои товары, царила разруха. На месте амбара зияло черное пятно копоти, окруженное прогоревшим каркасом из балок, на улице валялись растоптанные овощи, кое-где были видны следы крови.

Сегодня днем, как только армия Илида прорвала внешнее кольцо укреплений Тольды, диктатор сразу же отдал приказ продвигаться к центру города, чтобы лишить гарнизон возможности объединиться и подготовиться к бою. Впрочем, солдаты королевской армии и не собирались так поступать – они просто не додумались до такого, а более или менее опытного командира у них не имелось. Защитники Тольды были расколоты на две средние по величине группировки и десяток небольших отрядов, никак не связанных между собой. Они стали легкой добычей для армии республики, но не сдавались до последнего. И здесь, на торговой площади, диктатор Марии лично участвовал в уничтожении небольшой группы из гарнизона.

Молодые парни, скорее всего, подались в армию короля Бахирона, чтобы материально помочь своим родственникам или наоборот – выбраться из своего родного захудалого селения через военную службу. Им несколько раз было предложено сдаться, но они упорно продолжали сражаться, хоть нападающие и превосходили их числом. Не убиты из них лишь те, кто был серьезно ранен и просто не мог больше держать оружие в дрожащих от усталости руках. Но зачем с таким рвением защищать практически пустой городок зная, что хлипкие оборонительные сооружения не уберегут гарнизон Тольды от неминуемого поражения?

Что-то хрустнуло под ногами Илида По-Сода, он взглянул вниз. Капустный лист. Да, верно, ведь это именно он опрокинул прилавок с капустой, чтобы подойти к группе противника с фланга. Скольких он убил: двоих, троих? Троих, потому что парень с болтающейся на коже рукой и выпущенными кишками обезумел от боли и стал метаться между своими и чужими, пока не напоролся на меч товарища. Бой продолжался недолго. Но для него прошла целая вечность, пока он лежал под ногами соратников и врагов, единственной здоровой рукой придерживая собственные потроха, а скользкие и теплые внутренности не слушались его и постоянно норовили проскочить между пальцев. Илид видел его, этот парень лежал на боку. Его муки могли закончиться быстрее, если бы он перевернулся на спину и захлебнулся кровью. Но рука была отрублена, ноги не слушались, болевой шок предательски парализовал все тело, оставив одну лишь агонию. Сколько времени он пролежал там, ожидая своей смерти, что чувствовал, о чем думал…

– Старею, – пробормотал Илид. – Размяк совсем. Больше десяти лет не был в настоящем бою.

Но ведь и это сражение за Тольду сложно назвать боем. Обычная резня, бессмысленные жертвы, бесполезное кровопролитие. И все это из-за клочка земли, который и так принадлежал марийской республике. Какой-то бред.

Мимо диктатора вели очередную вереницу пленников, и Илид жестом остановил конвоирующих их солдат Марии.

– Диктатор По-Сода, эта группа была разбита у северо-западной окраины города, где они поджидали нас в засаде, – доложил командир конвоя. – Больше врагов в том районе обнаружено не было, думаю, это последние. Ведем к остальным.

– Хорошо, – кивнул Илид и подошел к одному из пленных защитников. – Как твое имя?

Солдат взглянул на вопрошающего единственным глазом. Его правая рука висела плетью, а на теле было множество ссадин и порезов, которые были наспех перевязанны, чтобы пленник не истек кровью.

– Рент По-Евес, – ответил он.

– Это марийское имя, – подметил Илид. – Если ты из Марии, то почему остался в королевской армии, а не перешел на нашу сторону?

– Я давал присягу королю Бахирону Муру, поклялся защищать Алокрию. А вы, мятежники, несете лишь разрушение, хотите уничтожить нашу спокойную жизнь.

– Мы сражаемся за будущее Марии, республики со свободными и равноправными гражданами. Мы стараемся избегать кровопролития и готовы принять каждого, кто разделяет наши взгляды.

Раненый защитник хотел было засмеяться, но тяжело закашлялся. Наконец, отдышавшись, он с кривой ухмылкой обвел здоровой рукой пожарища в центре города, окоченевшие трупы, уничтоженные прилавки, полуразрушенные здания, из которых выбивали оставшихся защитников, и своих изувеченных товарищей.

– Свободные люди? Избегаете кровопролития? – пленник сделал несколько шагов к Илиду, но его оттолкнул древком копья один из конвоиров. – Диктатор По-Сода, не так ли? Посмотри вокруг, диктатор. Зачем ты это сделал?

– Волей собрания республики я назначен диктатором Марии, и одной из моих обязанностей является защита границ государства, – раздельно произнес Илид, словно отчеканил слова. – Этот город находится на территории республики, но он до сих пор был оккупирован королевской армией Бахирона, поэтому моим долгом было…

– Ты сам себя слышишь, диктатор? – нагло перебил его раненый солдат. – Государство, границы, оккупация королевской армией… Бред какой-то, и вообще я не об этом спрашивал. Зачем ты это делаешь?

Илид внимательно посмотрел на одноглазого пленника. «Зачем я с ним разговариваю, он все равно ничего не понимает. Какой-то сопляк из королевской армии вздумал учить меня. Хочет потакать эгоизму монархии – пусть потакает. Но… он же мариец, почему он обернулся против нас?»

– Я хочу, чтобы моя родина, республика Мария, была свободна и вступила в эру процветания и покоя, – уверенно ответил По-Сода. – Мы не предатели Алокрии, мы – честные сыны Марии. А вы забыли землю, где появились на свет, ее устои и ценности, дав молчаливое согласие Бахирону на собственное унижение…

– Диктатор, ты совсем глупый?

Командир конвоя со всей силы ударил пленника в лицо. Парень рухнул на землю, выплевывая обломки зубов и кашляя кровью, его раненная рука неестественно закинулась за спину. Илид жестом остановил своего подчиненного.

– Что ты имеешь в виду? – спросил он, наклонившись к корчащемуся на земле защитнику Тольды.

– Мы хорошо жили, – сквозь стоны произнес пленник. – Не богато, но и не голодали. Как и все жители нашего тихого городка. Были тяжелые времена, были спокойные, но мы все жили здесь и были счастливы. Я и мои товарищи – мы не из армии Бахирона, мы обычные ополченцы Тольды, которым законом Алокрии предписано защищать свой дом, когда к нему подходят враги. Нам было очень хорошо в старом спокойном мире! Ты, диктатор По-Сода, несешь с собой одни разрушения, скатываешь Марию в огромный ком лицемерия! Не будет у вас никакой свободы и равноправия, это то, что уже было в Алокрии, пусть не по всей стране, но между родственниками, друзьями и соседями! Ты, диктатор, пришел и разрушаешь нашу спокойную жизнь, насильно подвергая все изменениям! О каком покое ты говоришь, диктатор, он же уже был у нас! Так ответь мне: зачем ты это делаешь?!

Илид помог подняться пленному ополченцу, у которого из единственного глаза текли слезы.

– Когда ты это поймешь, – тихо сказал По-Сода. – Приходи ко мне. Не беспокойся, я позабочусь, чтобы ты и твои товарищи, как и все жители Тольды, ни в чем не нуждались и не терпели никаких унижений. Просто прими правду, я был вынужден так поступить ради будущего нашей родины.

Диктатор отдал приказ конвою, чтобы накормили и оказали помощь всем раненым, и пошел прочь. Ему было над чем подумать.

– Моя родина – Алокрия… – донеслись до него слова уходящего одноглазого солдата.

Илид остановился и обернулся. Вереница пленников медленно брела по торговой площади, но конвоиры их не подгоняли, помня данное защитникам Тольды обещание диктатора. Вскоре они скрылись за ушлом одного из полуразрушенных зданий.

Слова ополченца нельзя было просто проигнорировать.

– Сколько еще марийцев забыли, что они – марийцы… – задумчиво пробормотал Илид.

Он остановился и тяжело вздохнул. Если не до кого доносить идеалы республики, то, может быть, это никому и не нужно? Если люди счастливы в старом мире, то зачем строить новый? «Зачем ты это делаешь?», – звучал в голове диктатора голос одноглазого пленника.

– Действительно, размяк, – диктатор Марии стоял на окраине торговой площади и машинально раскидывал сапогом потоптанные овощи. – Я знаю, что поступаю правильно и только так можно достичь лучшего будущего для республики. Мнение этого парня ничего не меняет. Даже если это мнение разделяют остальные жители приграничных городов, то это не проблема. Истинные марийцы поддержат нас.

Но еще одна мысль не давала ему покоя. Оказывается, это были ополченцы Тольды, а не армия Бахирона. Значит, солдаты короля до сих пор находятся в Илии, пусть и недалеко от границы с Марией. Мур до сих пор не ввел войска, неужели он действительно позволит республике окончательно отделиться от Алокрии?

«Скорее всего, это работа Комитета, – размышлял Илид. – Комиты несколько раз обращались ко мне, они хотели убедиться, что я не собираюсь развязывать полноценную гражданскую войну. Возможно, от этого шага они удерживают и Бахирона. К ним стоит прислушиваться, ведь скоро Мария полностью сформирует свою государственную границу, и тогда настанет пора переговоров. Нельзя портить отношения с Комитетом, это очень ценный союзник. Может быть, нам и удастся найти общий язык с Илией…»

Кажется, людям неплохо жилось под властью короля. Но это только оттого, что они не знали настоящей свободы. Илид По-Сода должен донести до них великие идеи равенства, чтобы каждый смог приобщиться к благополучию республики. На примере Марии он покажет, как способна процветать страна, избавленная от гнета монархии. Жители Илии увидят, что их соседи живут счастливо, и сами пожелают вступить в свободное будущее без короля! Вот зачем Илид делает это. Но Бахирон…

«Бахирон силен, и он ни за что не отдаст треть Алокрии, страны, которую он считает своей собственностью. Король стремится к абсолютной власти, а тут – мятеж целой провинции. Почему он до сих пор не ввел войска в Марию? Нельзя недооценивать искусность комитов, но вряд ли его удерживает один лишь Комитет. Неужели он…»

Определенно, Бахирон до сих пор верен старой дружбе с Илидом, он помнил их общие ратные подвиги и часы скорби по павшим товарищам. Король ничего из этого не забыл, и он страдает от предательства своего лучшего друга и соратника. И поэтому, даже имея армию почти в два раза превосходящую по силам мятежных марийцев, он не мог начать наступление, не мог развязать гражданскую войну. В подобном противостоянии не будет победителя, одни лишь проигравшие.

Это жестокий мир.

Илид остановился на узкой улочке, где еще недавно шел ожесточенный бой. Напрасный бой. Потрескивали догорающие щепки от баррикады, по домам расползлись черные следы копоти. Алые брызги на стенах и кровавый след чьей-то руки. Диктатор подошел к нему и приложил свою ладонь к отпечатку. Маленький. Этот человек был очень молод. Возможно, он соврал о своем возрасте, чтобы вступить в ополчение и защитить свой дом и семью. А оставил после себя только жуткий безмолвный рисунок.

– Да нет, я не размяк, – возразил самому себе Илид. – А поумнел.

Они оба неправы: и Бахирон Мур, и Илид По-Сода. Первый ставил монархию в абсолют, проповедовал старые традиции как единственно верную истину, которой должны следовать люди. Но Алокрия переросла их, прошло много лет, и теперь ей требуются существенные изменения, ее надо растормошить, чтобы на теле прекрасной страны не образовались пролежни. И становление Марии как республики послужит этой благой цели.

Но и Илид не прав. Методы диктатора балансируют на грани добра и зла, беспредела и справедливости. Насколько благи его намерения и благородна цель, если за них приходится платить такую цену? Даже сейчас, когда республика близка к началу эпохи расцвета, он оставался предателем. Предателем страны и давней дружбы.

По-Сода сжал измазанную сажей и кровью ладонь в кулак. Решено, нельзя сворачивать на полпути. Он сейчас же направится в ставку командования республиканской армии и даст приказ продвигаться дальше вдоль земель Илии. Настало время восстановить Марию в ее изначальных границах. А затем останется только положиться на Комитет.

«Комиты – достойнейшие люди, которые любят свою страну, и я уверен, что они видят недостатки правления Бахирона. Они смогут убедить короля пойти на уступки, принять опыт и идеи Марии. Старый друг, ты уже отпустил меня однажды, так прислушайся же к голосу разума еще раз. Благодаря Комитету мы сможем благополучно завершить раздел Алокрии и вместе создать лучший мир с независимыми друг от друга Марией и Илией».

Пусть это все быстрее закончится.

Илид По-Сода стремительно зашагал в направлении республиканского лагеря. Осталось всего несколько пограничных городов, и Мария станет самостоятельной целостной страной. Тольда была ошибкой, здешние марийцы уже забыли, кто они есть на самом деле. Но с остальными городами все будет иначе, республиканскую армию встретят как героев и освободителей. Мария вступит в новую эру.

А когда все закончится, начнутся мирные переговоры благодаря Комитету, в благоразумие и справедливость которых так верил Илид. И самым первым требованием марийцев станет суд. Спектр Церкви Света Карпалок Шол должен быть осужден и казнен за свои преступления.

***



– Да как они посмели…

С момента исхода Светоносных монахов прошло уже много времени, но с таким ударом Карпалоку было тяжело справиться. Он находился на посту Спектра более двадцати лет, и все эти годы ему приходилось наблюдать разложение и упадок Церкви, как она теряла остатки былого влияния, а люди переставали выказывать какое-либо уважение Свету, веруя в него лишь по сложившейся в Алокрии традиции. Но когда Светоносные покинули монастырь, даже фееричный акт веры был забыт, а народ усомнился в святости Церкви. Религия, ставшая почти полоностью формальной, стремительно приближалась к своей гибели.

– Как они посмели?! – кричал Карпалок, стоя перед зеркалом в своих покоях.

Спектр ушел в затворничество с момента раскола страны. Несколько раз он пытался завязать разговор с Бахироном об их общем будущем, но король постоянно уходил от темы. Видимо, он оставил идею абсолютного правления Владыки Света, пойдя на поводу у своего мятежного друга. Кто бы мог подумать, что такой властолюбец, как Мур, позволит какому-то марийцу оскорбить себя лицом к лицу, а затем еще и отпустит наглеца, добровольно отдав почти половину страны восточной деревенщине. «Еще и эти проклятые Светоносные вылезли из своей норы, окончательно подорвав доверие к моей Церкви! Какой толк от пустой оболочки религиозного института и инквизиции, способной лишь пытать сектантов в подвалах собора?..»

– Пустота, немощность, нелепая вера… Больше ничего не получится, верно? – нервно посмеиваясь, спросил Спектр свое отражение. – Впрочем, я и двадцать лет назад знал, что все закончится именно так. Никому в этой стране не нужна Церковь Света, время ее величия давно прошло. Последняя надежда возлагалась на этого спесивца Бахирона, но и он отказался от идеи Владыки Света. Идиот.

Монахи, которые воплощали собой идеалы Церкви, покинули свой монастырь при Донкаре. Что это может значить? Нет, Карпалок не так безнадежно набожен, чтобы верить в наступающий Конец Света. Ранее он и не задумывался об общине Светоносных, считая их простым приложением к религии – они есть, ну и ладно. Народ всегда с трепетом относился к ним, так почему бы не использовать все мифы, которыми была окутана эта таинственная братия. Ведь Спектр сохранял остатки своего влияния только за счет подобных сказок, внушающих людям священный трепет перед высшими силами. Но монахи просто ушли, моментально втоптав в грязь остаток авторитета алокрийской Церкви. Как можно уважать ее и верить в церковные проповеди, когда от нее сбежали сами воплощения Света?

– И что ты будешь делать, Карпалок?

Этот вопрос Спектр задавал себе уже не первую неделю. Ежедневно он часами стоял перед зеркалом, спрашивал себя и внимательно вглядывался в свое морщинистое отражение, ожидая ответа. Но лицо изможденного старика молчало и взирало на него глазами, в которых читалось отчаяние и лихорадочный калейдоскоп мыслей.

– Ничего. Здесь я ничего не буду делать.

Решение пришло внезапно, старик даже растерялся от неожиданности. Все это время он пытался возродить алокрийскую Церковь, вернуть ей былое величие, влияние и богатство. Но на самом деле надо просто позволить ей окончательно умереть, хватит вытягивать из болота жертву, смирившуюся со своей гибелью.

Карпалок вышел из своих покоев и подозвал первого встречного послушника.

– Позови генерала инквизиции Апора По-Трифа, – приказал он и вернулся к себе.

Идея есть, но до прихода инквизитора надо было придумать, как воплотить ее в жизнь. Поспешил? Нет, самые верные решения приходят первыми, остальное – лишь домыслы и сложные планы, которые порождают все новые проблемы и ошибки.

Апор не заставил себя долго ждать. Генерал вошел в покои Спектра и молча опустился на одно колено перед ним. Он давно решил для себя безоговорочно следовать приказам Карпалока, запечатав свои сомнения глубоко в душе. Преступны приказы Спектра или нет – перед Светом отвечать только ему. Инквизиция – орудие Церкви, а значит, надо выполнять свой долг, во что бы то ни стало. Апор По-Трифа придерживался мнения, что сомневаться может каждый, а верить – только сильный духом. И поэтому верил Спектру, переступая через свою слабость и колебания.

Карпалок Шол выглядел ужасно, но он постарался придать своему образу еще более изможденный и страдальческий вид. Опираясь на мебель и стены дрожащими руками, старик двинулся к Апору, глядя сквозь него невидящими глазами. Генерал поднялся с колена и поддержал Спектра, когда то приблизился.

– Веруешь ли ты в Свет, инквизитор? – слабым голосом спросил глава Церкви.

– Верую и всецело отдаю себя ему, – без промедления ответил Апор.

– В эти темные времена я молился и вопрошал Свет, – еле слышно продолжил Карпалок. – И мне был дан ответ. Светоносные монахи предали нашу священную веру, поддавшись мерзкой ереси фасилийцев. Они двинулись на северо-восток, чтобы пересечь Силофские горы и примкнуть к Фасилии, пороча Свет Истинный и Неугасаемый.

– Что? Зачем? – опешил инквизитор.

«Это какой-то бред, но… так сказал Спектр».

– Готов ли ты в очередной раз стать орудием Света и покарать неверных?

В комнате повисла тишина, и с каждым мгновением она нарастала все сильнее, давя Апору на виски. Чем дольше стояла пауза, тем сильнее он терзался сопротивлением возрастающему сомнению, убеждая себя в истинности слов Спектра.

– Выступить против Светоносных? – севшим голосом уточнил инквизитор.

– Стереть их с лица земли, дабы они не омрачали Свет своим существованием.

– О них ходит много слухов…

– Это обычные слухи, Апор, которые они распускали, чтобы затем посеять сомнения в светлых сердцах людей своим исходом, – Карпалок закашлялся, впившись костлявыми пальцами в плечи генерала, чтобы не упасть. – Мне был дан ответ, мой верный друг. Нужно созвать великий поход инквизиции, который избавит мир от этой напасти. Поведи за собой всех инквизиторов, сделай это. Я спрашиваю еще раз: готов ли ты стать орудием Света?

– Но если монахов всего около ста двадцати человек, а их способности преувеличены ложью, то зачем выступать против них всеми силами инквизиции?

«Кажется, я ухожу от ответа. Снова сомнения? Но ведь так сказал Спектр… Да это же сущий бред! Однако так сказал Спектр…»

– Не будь столь заносчив, Апор! – глаза старика на мгновение вспыхнули гневом. – Я передаю тебе волю Света и спрашиваю в последний раз: готов ли ты стать его орудием?

«Ненавижу, ненавижу себя! За эти сомнения, за нелепые домыслы! Почему так тяжело поверить ему, ведь он же Спектр! Я ненавижу…»

– Приступаю немедленно, – спокойно произнес инквизитор и, не дожидаясь какой-либо реакции Карпалока, вышел из его покоев.

Спектр остался доволен собой. Пусть Светоносные и инквизиция убивают друг друга, жалкие остатки алокрийской Церкви должны обратиться в прах. А сам Карпалок Шол направится в то место, где его оценят по достоинству…

Апор По-Трифа не видел торжествующего выражения лица Спектра, он направлялся на встречу со своей судьбой.

Делай то, что должен. Сомнения – грех, сила в духе и вере. Светоносные монахи стали отступниками алокрийской Церкви Света. Полный абсурд, но такова реальность. В конце концов, почему это не может быть правдой? Король Бахирон Мур, который некогда жестоко расправился со своим родным дядей, мятежным регентом, сам отдал в руки восставшего Илида целую провинцию. Он всю жизнь стремился к абсолютной монархии, а затем воссоздал Комитет, наделив комитов доселе невиданной властью. Так почему Светоносные монахи не могли предать истинную Церковь и переметнуться к фасилийским еретикам? Безумный и лживый мир.

Решение уже принято, но мысли так просто из головы не выбросить. В своих размышлениях Апор не заметил, как оказался у входа в катакомбы под собором, где располагалась инквизиция. Толкнув тяжелую дверь, он вступил в затхлый полумрак подземелья, освещаемого тусклыми кристаллами, которые некогда были созданы алхимиками из Академии. Здесь проходили допросы и вершился суд Света, после которого еретики безжалостно уничтожались, а невиновные обретали вечный покой, выдержав все испытания, уготованные инквизиторами. Продуманная планировка тоннелей и залов не давала крикам и стонам вырваться на поверхность. Если ты сознался в своей вине во время допроса – умрешь, если ты не сознался – будут пытать до самой смерти, а когда она наступит, ты сможешь слиться со Светом, оставшись верным ему в самый темный час своей жизни. Праведный суд – священный труд инквизитора. Никто из них не сомневался в своих поступках, они верили в вершимое ими правосудие.

«Все верно, в этом суть алокрийской инквизиции Церкви Света. Мои сомнения – грех», – вынес себе вердикт Апор. Он вошел в первую попавшуюся пыточную и выхватил из жаровни прут. Задрав левый рукав рубахи, он вонзил в свое предплечье раскаленный металл.

«Грех».

Раздалось тихое шипение, которое вскоре сменилось свистом и хлопками лопающихся пузырей кипящей кожи. Прут жадно вгрызался в руку, оставляя по краям раны бурлящее месиво из крови и плоти, медленно покрывающееся плотной коричневой коркой, которая трескалась и разбрызгивала желтоватую сукровицу.

Когда Апор перестал чувствовать левую руку, он выдернул из нее прут и медленно выдохнул. В воздухе повисла почти родная для инквизитора вонь горелой кожи и паленого мяса, но сейчас она означала освобождение. За все время собственной экзекуции По-Трифа не издал ни звука и теперь наконец обрел душевное спокойствие. Он выжег отраву сомнений и доказал себе силу собственной веры. Блаженство.

– Генерал, могу я забрать инструмент? – раздался низкий голос из темного угла пыточной.

Каматор Тин, главный дознаватель и второе лицо после Апора По-Трифа в инквизиции алокрийской Церкви. Угрюмый палач, который почти забыл, что такое улыбка. В его обязанности давно уже не входили пытки, да и сам он их терпеть не мог. Но еще больше он ненавидел еретиков, и из-за своего рвения в очищении мира, Каматор лично истязал незадачливых смертепоклонников из катакомб и стоков Донкара. Он собственноручно пытал именно сектантов, но почему – никто не знал. Вероятно, они и стали причиной, по которой он решил посвятить себя Свету. Хотя больше похоже, что инквизиция просто стала оправданием для его мести.

– Держи.

Дрожа то ли от боли, то ли от экстаза, Апор передал орудие пытки.

– Остыл уже, – пробормотал дознаватель, засовывая прут в жаровню.

Он даже не спросил о том, что сейчас сделал генерал и зачем. Его логика проста – если Апор По-Трифа так поступил, то это необходимо. Кроме того, Каматор был занят своим делом. На стене в углу висел окровавленный доходяга, который что-то бессвязно бормотал и истерично посмеивался.

– Сектант? – кивнул в его сторону Апор.

– Да. Для Алокрии настали тяжелые времена, и они это чуют. Вылезают из своих вонючих подземелий. Крысы…

– И как?

– Тяжело с ними, – Каматор с хрустом потянулся и достал прут, который успел снова раскалиться. – Устал. Они только радуются боли и восторгаются смертью. Да и кончаются быстро, посмотри на него – кожа да кости. Но сейчас я…

– Оставь его, у нас есть дело намного важнее.

Дознаватель остановился и послушно положил инструмент обратно в жаровню.

– Созывай всех инквизиторов, – приказал Апор. – Мы идем в священный поход. Как только все соберутся, сразу выдвигаемся.

Каматор кивнул, подошел к парню в углу, прошептал: «Виновен», – и коротким движением свернул ему шею. Вытерев руки, он вернулся к генералу.

– Куда?

– Силофские горы. Уничтожать Светоносных монахов, отступников, – коротко ответил По-Трифа, придерживая левую руку, которая навсегда потеряла чувствительность.

Главный дознаватель снова кивнул и вышел из пыточной камеры, обозначив свое крайнее изумление лишь слегка приподнятой бровью. Лишние вопросы ни к чему. Ведь его логика проста – если Апор По-Трифа так поступает, то это необходимо.



Глава 12



Комитет редко собирался в полном составе, в основном все вопросы Шеклоз Мим, ставший негласным главой нейтральной стороны алокрийского конфликта, решал лично с каждым из комитов, в зависимости от того, что требовалось сделать. И подозрения насчет истинных целей главы Тайной канцелярии со временем стали возникать не только у Касироя, который хотя бы был частично посвящен в его планы.

Пришла пора решительных действий, и поэтому Шеклоз собрал всех комитов и наместника Евы во дворце. Раскрывать карты – это всегда большой риск, особенно в таких опасных играх. Но настал тот момент, когда вслепую использовать своих коллег он больше не мог. Если все получится, то часть инициативы в новом общем деле будет переложена на плечи всех членов Комитета. Шеклоз все же не всесилен.

– Есть три варианта нашего поражения, – категорически заявил Мим, когда все собрались в приемной наместника. – Первый и наиболее вероятный из них – начинается гражданская война, и король Бахирон Мур одерживает полную победу над республикой.

– Меня бы это устроило… – пробормотал Ером По-Геори.

– Неудивительно, ведь вы – уважаемый всеми королевский наместник Евы, – ехидно заметил Шеклоз, сделав особо язвительный акцент на последнем слове. – Если Бахирон победит, то про вашу забытую провинцию никто так и не вспомнит, что вас вполне устраивает. Наживаться за счет нищего населения, тешиться ничтожной властью третьесортного наместника, да?

Комит колоний Мирей Сил негромко кашлянул в кулак. Высказывание главы Тайной канцелярии было достаточно грубым, хотя он озвучил то, о чем подумали все присутствующие. Ерому оставалось только обиженно буркнуть что-то себе под нос и вжаться в кресло.

– Как вы понимаете, в случае победы Бахирона нас ожидает участь быть забытыми точно так же, – обратился к комитам Шеклоз. – Рано или поздно, но, скорее всего, именно рано, он вернется к своим идеям абсолютной власти, и никто его уже не остановит. Не будет никакого Комитета, и мы не сможем сделать нашу страну лучше, хоть и способны на это.

Такой расклад не вызвал особого отклика у комитов. По сути, они и сейчас мало что решали, а властью своей пользовались лишь Шеклоз Мим и Маной Сар. Иными словами, в приемной наместника царила апатия.

– Второй вариант нашего поражения – начинается гражданская война, и побеждает в ней марийская республика. В лучшем случае мы станем какими-нибудь заштатными представителями чего-нибудь в собрании Градома, то есть никем. В худшем – нас будут судить как подданных короля и, наверное, казнят.

А вот это сообщение разбавило обстановку вполне здоровым напряжением. Как бы то ни было, все присутствующие еще могли позволить себе остаться без должности, ведь оставались поместья, деньги, связи и прочее, чем можно обеспечить себе и своим семьям спокойную жизнь и даже новую карьеру. Победа марийцев в гражданской войне представлялась с трудом, но если это все-таки произойдет, то комиты будут снесены волной изменений. Насмерть.

– И каков же третий вариант нашего поражения? – спросил комит финансов Касирой Лот, мелкими глотками попивая местное кислое вино, с которым он не расставался в последнее время.

– Если гражданская война не начнется вообще.

В зале повисла тишина. Касирой и Маной молчаливо соглашались с Шеклозом, будучи знакомыми с натурой их негласного лидера. Еромом же овладело дурное предчувствие. Вжавшись в свое кресло, толстяк бегал глазами по лицам присутствующих.

– А разве мы здесь не за этим собрались? – настороженно спросил Мирей Сил.

– Прошу прощения, что ввел в заблуждение, – сказал Шеклоз с легкой улыбкой. – Мы здесь не для того, чтобы остановить гражданскую войну и раскол. Мы собрались, чтобы сделать Алокрию лучше. У нас есть опыт, у нас есть средства, не хватает только власти и всенародной поддержки.

Комит колоний и наместник Евы растерянно искали поддержку в лицах Касироя и Маноя, но наткнулись лишь на многозначительную ухмылку фармагика и равнодушную физиономию полупьяного финансиста. Приемная в очередной раз наполнилась тишиной, от которой готовы были треснуть стекла в витражах, а двери норовили сорваться с петель.

– Пожалуй, с этого следовало начать наш разговор, – продолжил комит Тайной канцелярии. – Если говорить кратко – мы должны развязать полноценную гражданскую войну, чтобы потом остановить ее. Таким образом, Комитет станет спасителем Алокрии, обретет необходимую поддержку, а вместе с ней придет и власть, потому что Бахирон и Илид, уничтожив друг друга, освободят нам место. Увы, малой кровью не обойтись.

– Из… Измена, – пробормотал Ером По-Геори. – Измена! Стража, схватите этого изменника, отдать его под суд короля Мура!

– Не напрягайтесь, наместник, – холодно произнес Шеклоз. – Вы руководите городской стражей, но сегодня заседание Комитета охраняют мои люди из Тайной канцелярии. И все, кто пройдет через эти двери раньше меня, будут убиты. Прошу прощения за такие меры, но нам действительно нельзя покидать этот зал, пока мы не придем к единому решению.

Ером еще сильнее вжался в свое кресло и дрожал как загнанный в угол зверек.

– Вы нам угрожаете? – напряженно спросил Мирей Сил.

– Я так убеждаю.

– В таком случае, о каком едином решении может идти речь, мы – покойники, – подвел итог комит колоний. – Даже если умрем не от кинжала ваших вездесущих агентов. Мало нам было восстания марийцев, так теперь еще выступим против Илии? Может быть, сразу пойдем и сами себя в канаве утопим? На что вы вообще рассчитываете в своей нелепой затее и зачем вовлекли столько людей?

– Мы не будем ни с кем сражаться, Бахирон и Илид сами сделают это за нас…

– Выпустите меня! Выпустите меня, изменники, – закричал По-Геори, внезапно вскочив со своего места. – Я не хочу иметь с вами ничего общего, отпустите меня! Выметайтесь из Евы, здесь было тихо и спокойно, я хочу, чтобы впредь все так и оставалось!

– Уважаемый наместник Евы, если вы еще раз меня перебьете, то я лично отрежу ваш язык, извините, – Шеклоз сверкнул влажным оскалом ровных острых зубов, придавая своим словам убедительности. – Вы нужны Комитету как ширма верноподданности королю Бахирону, вас никто зря не обидит. Я должен был ввести вас в курс дела только для того, чтобы вы по своему незнанию не наделали глупостей. Но ваше мнение абсолютно ничего не значит для нас, как никогда ничего не значило вообще для кого-либо. Поэтому просто сидите и молчите.

Побледнев лицом, Ером с подрагивающей нижней губой медленно опустился в кресло. Лучше быть дешевым прикрытием, чем верным, но мертвым слугой короля.

– Если вы закончили со своими угрозами, мастер Мим, или, как вы это называете, убеждением, – сдержанно, но с очевидным неодобрением произнес Мирей. – То мне хотелось бы выслушать  ваши объяснения.

– Мы не будем ни с кем сражаться, Бахирон и Илид сами сделают это за нас, – повторил Шеклоз. – Они развяжут войну на взаимное уничтожение, и когда настанет нужный момент, появимся мы, спасители Алокрии. Остановим раскол, возглавим страну, каждый будет распоряжаться в своей сфере деятельности, как это положено настоящим профессионалам. Таким должно быть управление в лучшем государстве, мы приведем Алокрию к расцвету!

– Я не согласен, – короткой фразой Мирей оборвал вдохновляющую речь, поднялся с кресла и направился к выходу. – Закончим этот фарс. Хотите – приказывайте своим людям убить меня, но я не заинтересован в вашем сомнительном предприятии и намерен вернуться к королю Бахирону.

– Вы служите королю или стране? – как бы невзначай поинтересовался Мим.

Комит колоний остановился, взявшись за массивную ручку двери приемной. Вопрос, который за долгие годы службы ни разу не вставал перед ним, застал его врасплох. Немного погодя он отступил от двери на шаг и повернулся к остальным комитам.

– В присяге есть оба пункта.

– А что важнее для вас, мастер Сил? – настаивал Шеклоз.

Мирей неторопливо подошел к свободному креслу и оперся на его спинку.

– Когда я был адмиралом, я ходил по морю вдоль берегов Алокрии. Синие просторы воды и неба были мне домом. Но человеку тяжело без места, куда он мог бы вернуться. Алокрия была таким местом для меня. Я защищал страну, и буду защищать, – комит колоний выпрямился. – Но именно поэтому я не могу позволить вам уничтожить ее, выступив против короля.

– Еще раз повторюсь, Комитет не собирается выступать против короля, и уж тем более не собирается уничтожать Алокрию, – весьма убедительно возразил Шеклоз. – Это Бахирон виноват в сложившейся ситуации, его правление привело к гражданской войне. Мы просто проследим за тем, чтобы неизбежное свершилось. Пусть перерождение этой страны начнется с крушения старого порядка. Монархия Мура сильно устарела и не отвечает современным условиям Алокрии. Республика Илида – больной и слабый младенец, который хоть и появился на свет, но долго не проживет. Обе системы несовершенны, однако Комитет объединяет в себе их лучшие качества. Страной должны управлять такие люди, как мы, надо только грамотно использовать момент.

Мирей Сил внимательно оглядел всех присутствующих. Кажется, он один пытается сопротивляться безумным идеям Шеклоза. Но почему-то ему расхотелось уходить. Где-то в глубине души он понимал, что глава Тайной канцелярии прав и Алокрия нуждается в переменах, однако не таких, какие следуют за Илидом – разрушающие старые порядки, но не дающие достойной альтернативы. Прольется много крови, но бывшему адмиралу уже приходилось жертвовать людьми ради победы, ему известная цена человеческой жизни и того, что можно получить взамен.

Фыркнув, Мирей обошел кресло и сел в него, стараясь не смотреть на шпиона.

– Пока что я с вами. В конце концов, умереть всегда успею, – размеренно произнес он, стараясь держать себя в руках. – И хотелось бы выслушать ваши мнения, мастер Маной Сар и мастер Касирой Лот.

– Я поддерживаю мастера Шеклоза, – взглянув на него осоловевшими глазами, ответил Касирой. – Один человек, как в случае с королем, никогда не справится с управлением страной должным образом. Но и когда много людей пытается руководить чем-либо, как в случае с собранием республики, то даже к самому простому решению они будут приходить долго и мучительно, погрязнув в спорах, распрях и гонке за собственными интересами. Это неконтролируемая толпа, в которую так легко затесаться ворам и мошенникам. Я считаю, что Комитет – достойная форма управления страной, хоть я и против всякого кровопролития. Но если так посмотреть, то мы ведь ни при чем, они сами друг друга поубивают на этой войне…

– Я тоже склонен поддержать инициативы мастера Шеклоза, – согласился Маной Сар. – Академия занимается наукой, но кроме этого она является организацией, которой приходится управлять мне. Я в ней король, и я понимаю, как сложно быть единоличным правителем. Но у меня есть заместители, главы факультетов, начальники лабораторий и смотрители библиотек. Они равны между собой и способны справиться с любой проблемой Академии даже без моего вмешательства. Но в то же время я не подпускаю к власти в Академии каждого второго ученика или лаборанта, как марийцы, которые управляют страной собранием республики из огромной толпы «лучших». Масштаб, конечно, совсем другой, но я считаю, что Комитет прекрасно справится со своей задачей и без короля Бахирона Мура, и уж всяко лучше толпы марийских голодранцев. Главное, чтобы каждый из комитов занимался своим делом.

Выслушав их, Мирей Сил долго сидел в своем кресле и напряженно смотрел Шеклозу в глаза. Наконец, он кивнул и, сокрушенно помотав головой, пробормотал себе под нос несколько крепких фраз в адрес шпиона и самого себя.

– Я не одобряю ваши методы, и вы мне не нравитесь, – твердо произнес комит колоний. – Но я желаю для нашей страны только лучшего, поэтому не отказываюсь от участия в Комитете. Проклятье…

– Видимо, к единому решению мы пришли, – подвел итог Мим со спокойной улыбкой, от которой Касироя в очередной раз всего передернуло. – Будем придерживаться моего плана и приведем Алокрию в лучший мир, созданный Комитетом.

– К слову, о Комитете, мастер Шеклоз, – подал голос комит финансов, разочарованно посмотрев на пустую винную бутылку. – При Бахироне было семеро комитов, а нас всего четверо. Как мы будем управлять той же страной, не имея уполномоченных лиц по дипломатическим миссиям, армии и Церкви?

Глаза наместника Ерома сверкнули, он немного приподнялся на месте, сказав:

– Я мог бы…

– Нет, вы не могли бы, – оборвал его Шеклоз, и наместник снова вжался в промокшую от пота спинку кресла, возвращаясь к бессмысленному разглядыванию царапин на столе. – А вот мы можем принять на себя их функции, немного изменив собственные сферы деятельности.

– Хотите заставить казначея стать священником, а ученого командовать армией? – буркнул комит колоний. – Ваша затея становится все безумнее.

– Нет, становиться посмешищем мы не собираемся, – улыбнулся шпион. – Я предлагаю следующие изменения. Когда Комитет придет к власти, мастер Мирей Сил, как человек военный, возьмет на себя командование армией и флотом, а в свою очередь передаст финансовую составляющую колониальной политики мастеру Касирою Лоту. Дипломатические миссии и отношения с соседними странами возьму на себя я, возможно, сделав Тайную канцелярию самостоятельной. Таким образом, все встанет на свои места, флот и армия будут под контролем у одного человека, вся экономика страны – у второго, политика – у третьего. И эти люди идеально подойдут своим ролям.

– Пожалуй, да, – нехотя согласился Мирей. – У меня от бумажек и всяких «груз пришел – груз отправлен» голова разбаливается.

– Верно, – подхватил Касирой. – А у меня вечно проблемы возникали в расчетах из-за того, что финансовые вопросы колоний проходили мимо меня.

– Мы кое-что забыли, – подал голос Маной Сар. – Как быть с Церковью? Для нее тоже был отдельный комит при Бахироне. Только учтите, я ни на что не напрашиваюсь, мне хватает и Академии.

– Комит Церкви и сама алокрийская Церковь себя изжили и не понадобятся в будущей Алокрии, – заявил Шеклоз. – Как организация она недавно развалилась, а как религия угасала уже достаточно длительное время. Никто не заметит, если в один прекрасный день Свет погаснет. В нашем лучшем мире веру заменит идея.

– Идея? – скептически уточнил Касирой. – Сделаем из народа что-то наподобие нынешних марийских фанатиков с их «равенством и свободой»?

– Нет, у нас будет иная идея, недостижимая, но постоянно подталкивающая Алокрию к развитию – идея прогресса!

– И в чем она заключается?

– Это еще надо доработать, – ответил Мим и быстро провел языком по своим зубам, придав улыбке еще больше опасного блеска. – Изобретательство, движение вперед, постоянное совершенствование. Иными словами, все то, что невозможно воплотить в жизнь при боящемся перемен Бахироне. У людей появится цель, они будут к чему-то стремиться, а нам нужно только обеспечивать для этого все условия. Вы же не думаете, что мы вчетвером сможем создать лучший мир? Нет, это сделают сами люди, сотни тысяч людей, а мы лишь поможем им. Вот зачем нужно привести Комитет к власти.

Маной и Касирой начали воодушевленно переговариваться между собой, обсуждая столь необычный подход. Идея им понравилась, она давала почти бесконечные перспективы развития страны, комит финансов стал уже представлять новые просторы для промышленности и торговли, будущее, оказывается, было так близко все это время. Глава Академии тоже мечтал о научной революции, совершенствовании системы образования, расширении сети лабораторий и новом финансировании. Только Мирей Сил хмуро ухмыльнулся на слова Шеклоза. «Сотни тысяч людей создадут Алокрию будущего, как же, – подумал он. – Только если они смогут пережить гражданскую войну».

– Однако, кажется, мы отвлеклись, – очнулся Касирой. – Это все дела будущего, а нам стоило бы сосредоточиться на настоящем. Предлагаю вернуться к самому началу нашего разговора. Мастер Шеклоз, вы поведали нам о трех вариантах нашего провала. А что там насчет успеха?

Замершие комиты обратили выжидающие взоры на главу Тайной канцелярии, и в зале повисла тишина. Даже обливающийся холодным потом наместник Евы отвлекся от напряженного созерцания царапин на столе.

– Я подумал, что вы уже поняли, – пожал плечами Шеклоз. – Нам просто надо развязать гражданскую войну, в которой восток и запад будут противостоять на равных. Их взаимное уничтожение и истощение ресурсов – наш залог успеха.

– Не верю, что участвую в этом… – пробормотал Мирей. – Сижу в компании заговорщиков, которые хотят сделать страну лучше, уничтожив ее. Безумцы.

– И как мы это сделаем? – поинтересовался Касирой, проигнорировав слова комита колоний. – У нас как минимум две трудности: королевская армия значительно превосходит республиканскую, и к тому же Бахирон и Илид не горят желанием воевать друг с другом. Еще немного, и они действительно заключат мир в обход Комитета. Вот тогда мы будем выглядеть очень глупо.

– Абсолютно точно подмечено, мастер Лот, – согласился Шеклоз. – И поэтому мы должны ослабить короля, а диктатора подтолкнуть к началу военных действий.

В приемной наместника в который раз повисла тишина. Только громкое нервное сопение Ерома спасало витражи и двери от неминуемого разрушения под давлением напряженного безмолвия. Комиты сосредоточенно думали, но за этот день они узнали столько, что голова шла кругом, и им оставалось только ждать, когда Шеклоз продолжит.

– И, я так понимаю, у вас есть идеи, – все же прервал затянувшуюся паузу Маной Сар. – Итак?

– Начнем с диктатора Илида, – торжественно произнес глава Тайной канцелярии. – Как только Алокрия раскололась, он сразу вывез свою семью из Донкара и вернулся в родовое поместье По-Сода в Градоме. Диктатор очень любит Марию и республиканские идеалы, но еще больше он любит жену и дочку. Поэтому мы убьем их и оставим следы, ведущие к Бахирону.

– Это выходит за все рамки! – вскочил с места Мирей. – Солдаты гибнут на войне, это естественно. Но не женщины и дети! Мони На-Сода и юная Миса На-Сода не заслужили такой судьбы!

– А тысячи солдатских вдов и сирот, значит, заслужили потерю мужей и отцов? – необыкновенно резко возразил Мим, и на миг даже показалось, что он действительно за них переживал. – Пострадает много людей, очень много. Смиритесь, мастер Сил. Мони и Миса не лучше остальных жертв лишь потому, что вы лично их знаете.

Комит колоний стоял со сжатыми кулаками и тяжело дышал. Он же уже согласился с ценой победы. Но Мони, жена Илида, всегда была так добра и внимательна. Мирей не имел семьи, но одинокими ночами он мечтал о такой же прекрасной жене и не менее прелестной дочке. И если слова шпиона правдивы, если его задумки могут воплотиться в жизнь хотя бы наполовину, если Комитет действительно способен создать лучший мир для Алокрии, но для этого необходимо развязать кровавую бойню, то…

Мирей медленно выдохнул и молча сел в кресло, опустив голову. Шеклоз удовлетворенно кивнул и обратился к комиту финансов:

– Мастер Касирой, посодействуете нам в этом деле? Думаю, вы могли бы обратиться к вашим друзьям, попросив их выполнить небольшую услугу для Комитета. Не бесплатно, конечно.

– Понимаю, – серьезно ответил Касирой Лот, моментально протрезвев. – Заказное убийство жены диктатора и его дочери, подложные улики, указывающие на вмешательство короля Бахирона Мура. Можете рассчитывать на моих друзей. Я отправлюсь в Донкар сегодня же.

– Допустим, Илид развяжет войну, если у вас все получится, – согласился Маной Сар. – А что насчет ослабления королевских сил?

– Для начала, у меня есть просьба к вам, уважаемый фармагик, – произнес Шеклоз. – Все очень просто, необходимо чтобы в Илии неожиданно произошли вспышки эпидемии, которые так не вовремя для короля ослабят его влияние и армию на западе. Люди умирают и паникуют, винят во всем Бахирона, солдаты дезертируют. Контролируемая пандемия.

Глаза фармагика загорелись, а на лице появилась хищная улыбка, которая могла бы соперничать с оскалом главы Тайной канцелярии. Огромный простор для экспериментов, страна – сплошная лаборатория, такой шанс выдается слишком редко, чтобы его упускать! Будет возможность опробовать массу новых разработок, эта просьба развязывает руки Маною куда больше, чем Шеклоз мог предположить. Такой шаг способен разрушить существующие рамки и вывести фармагию на абсолютно новый уровень. Эта просьба будет судьбоносна для науки будущего, Академии и всей Алокрии.

– Конечно, мастер Мим, – сказал Маной, мелко дрожа от возбуждения и едва сдерживаясь, чтобы не рассмеяться в охватившей его эйфории. – Будет сделано.

Однако как бы фармагик ни пытался скрыть свое счастье, Шеклоз заметил его состояние и был рад, что не прогадал тогда в кабинете Бахирона, когда Маной пришел с известием о смерти Патикана. Он действительно помешанный на своей науке отморозок, и на этом можно сыграть.

– Замечательно, – глава Тайной канцелярии дал понять, что собрание подходит к концу. – Остальным займусь я.

– А потребуется что-то еще, чтобы ослабить короля? – не удержался от вопроса Касирой. – Если солдаты полягут от болезни – большего и не требуется.

– Во-первых, заражать слишком много людей опасно, это может навлечь подозрения, от которых Тайный комитет не сможет уберечь Академию и, следовательно, Комитет. В нас должны видеть спасение, а не угрозу. Во-вторых, фармагикам будет сложно подобраться к армии, которая стоит лагерем у границ с Марией. Рядом нет населенных пунктов, если у них вспыхнет эпидемия, это опять-таки вызовет подозрения. Поэтому армию мы разделим другим способом, заставив часть вернуться в Донкар, где уже можно будет обосновать их заражение и так далее, далее и далее.

– Как же вы заставите часть королевской армии вернуться в столицу?

Шеклоз улыбнулся от всей души, и на этот раз от улыбки шпиона подурнело не только Касирою.

– В Донкаре остался лишь небольшой гарнизон городской стражи. Инквизиция отправилась в поход против Светоносных монахов. Не хочу вникать, что у них там стряслось, но факт есть факт – в столице нет боеспособных инквизиторов. И поэтому пресловутые смертепоклонники начали вылезать из своих катакомб и стоков, но слишком вяло и неорганизованно. А я сделаю так, чтобы на улицы Донкара выплеснулась лавина сектантов, которая начнет топить город в крови, и король будет вынужден отправить часть своих солдат назад.

Шеклоз поднялся из-за стола, и торжественно развел руки в стороны. Жуткий оскал не сходил с его лица, на котором читалось кровожадное вожделение, пробужденное запахом приближающегося осуществления давней мечты. Сейчас Шеклоз Мим – врач, принимающий роды у умирающей в муках Алокрии. Его руки по локоть покрыты кровью, но ими он выносит на свет здоровое дитя, новую страну, которое победным плачем огласило о своем пришествии в лучший мир.

Побледневшие Касирой Лот и Маной Сар неуверенно улыбнулись в ответ, утешаясь собственными мыслями о счастливом будущем и строя далеко идущие планы. Несчастный Ером По-Геори совсем не находил себе места, казалось, что еще немного и толстяк совсем дух испустит. Ему хотелось одного – чтобы эти проклятые комиты покинули его дворец, уехали из Нового Крустока, никогда больше не возвращались и даже не вспоминали про него. Только Мирей Сил все так же неподвижно сидел с опущенной головой.

– Бахирон ослабнет, Илид начнет наступление, – подытожил Шеклоз. – А Комитет будет ждать и предпринимать тщетные попытки помирить Илию и Марию. Уважаемые комиты, поработаем же на благо Алокрии.



Глава 13



– У меня есть деньги, но до сих пор нет даже самого низшего дворянства.

Ранкир Мит в одиночестве разговаривал сам с собой, валяясь на широкой кровати в собственном доме недалеко от верхнего квартала Донкара.

– Мне не хватает нужных знакомств, связей. Ерунда осталась: купить земли и оформить дворянство за какие-нибудь заслуги перед страной. Для этого нужен юрист и несколько чиновников из числе тех, кто торгует своей властью.

Как же это все надоело. Приходит Салдай Рик, выдает очередной заказ, потом убийство, получение денег. И снова, и еще раз, и опять по кругу. Ранкиру уже приходилось напоминать самому себе, зачем он вообще это делает, повторяя слова, превратившиеся для него в мантру – «дворянство, Тира На-Мирад, вместе».

– А я никого не знаю, кто мог бы мне помочь. Даже спросить не у кого. Салдай говорит, что дворянами становятся воры и убийцы, которые либо отошли от дел, либо заняли руководящие должности в Синдикате. Неудивительно – зачем рядовому преступнику излишнее внимание в высшем свете?

Около двух недель назад Ранкир ездил в Новый Крусток на поминки Тиурана Допа. Смысла этой мрачной шутки он так и не понял. Убийца видел Тиурана на его же поминках, и для обычного мертвеца тот был слишком разговорчив. Аменир пытался его перебивать, но у ученика реаманта это плохо получалось. Непонятно с чего он себя так вел, а потом вообще ушел в самый разгар веселья. Рыжий травил свои бесконечные байки, играл на мандолине, пел и отпускал сальные шуточки, все было как в гимназистские годы, словно четверо друзей никогда и не расставались.

– Вот Тиуран даже без денег смог бы заполучить дворянство, у него язык очень хорошо подвешен. Он мог бы помочь, если бы я его не убил… – задумчиво произнес Ранкир, следя глазами за прогуливающимся по комнате Тиураном Допом.

«Каким это образом?»

– Не знаю, ты директора гимназии забалтывал так, что тебе систематические прогулы в заслуги ставили, а низшие баллы становились примером для подражания.

«Преувеличиваешь».

– Возможно. Просто ты один из немногих, кому я могу довериться сейчас, попросить о помощи. Ты бы вмиг нашел нужных людей, а я даже не знаю с какого конца к этому подойти.

Тиуран остановился и внимательно посмотрел на друга.

«Даже не думай все бросить. Ты ведь помнишь, о чем мы договаривались перед тем, как ты убил Тиурана Допа?»

– Помню – «дворянство, Тира На-Мирад, вместе»… Ладно, – Ранкир одним рывком вскочил с кровати и с хрустом потянулся. – Пора идти к Салдаю, может быть, у него имеется работа. А то от безделья можно и с ума сойти…

По вечерам улицы города пустовали, с момента раскола страны люди предпочитали приходить домой засветло. Ночь и день в столице больше не перетекали плавно друг в друга, двуликий Донкар окончательно разорвался на две половины, которые вели между собой бесконечную борьбу. И тьма побеждала. Дневная радость покинула горожан, они смотрели на жизнь неуверенно, не зная, чего ожидать от завтрашнего утра. Больше никто не гулял по тенистым скверам, родители прятали детей по домам, рынок обезлюдел. Хоть военных действий и не велось, посмотрев на этих людей, станет очевидно каждому – идет гражданская война.

Пострадал не только дневной Донкар, но и ночной. Ночь потеряла свой шарм и красоту, остались только мрак и тени. Шумное веселье, пьянки и подвиги любви как будто канули в небытие, а их место заняли кражи, убийства и кровавые ритуалы смертепоклонников. Сектанты совсем обнаглели из-за того, что все инквизиторы внезапно покинули город, а королевская армия стояла на границе с Марией.

Ночь в нынешнем Донкаре страшна и опасна, но Ранкир был ее частью, а убийства стали частью него. Он свернул в знакомый переулок, где его уже дожидался Салдай Рик.

– Хорошо, что ты вовремя, парень, – ухмыльнулся здоровяк. – Сегодня нам нельзя опаздывать, идем.

Он двинулся в сторону верхнего квартала, сливаясь с тенями, чтобы скрыться от глаз стражи и редких случайных прохожих. Ранкир старался не отставать от своего наблюдателя, который, несмотря на свои габариты, двигался тихо и невероятно стремительно. Салдай некогда и сам занимался заказными убийствами, но при первой же возможности бросил это дело, став наркоторговцем и наводчиком для дел Синдиката. Однако он не потерял ни капли навыка за все время относительно спокойной жизни.

– Куда мы направляемся? Это какой-то необычный заказ? – спросил Ранкир.

– Очень необычный, – ответил Салдай, быстро осмотрел очередной перекресток и в несколько беззвучных прыжков оказался в тени противоположного переулка, где замер, дожидаясь молодого убийцу. – На днях я беседовал с боссом, у него есть эксклюзивная работенка. Я порекомендовал тебя.

– Босс дает работу новичкам?

– Нет, не совсем, – амбал немного помялся. – Случай уникальный, там очень опасно и есть ряд требований, которым ты вроде как соответствуешь.

– Я могу отказаться?

Салдай внезапно остановился, и Ранкир чуть не врезался ему в спину. Здоровяк оглянулся и окинул убийцу взглядом, в котором читалось изумление, смешанное с сомнениями в здравом рассудке парня.

– Люди дожидаются такого случая по нескольку лет, – четко выговаривая каждое слово, произнес Салдай. – Выполнив работу, которую дает сам босс, ты сможешь потребовать в награду что угодно. Вообще все что угодно. Не глупи, парень, это большая честь. И, кроме того, на кону стоит мой авторитет как твоего наблюдателя.

– Понятно, – Ранкир пожал плечами. – Честь – так честь. Идем.

– Уже пришли.

Они стояли у небольшого домика, похожего на тот, что купил себе Ранкир. Салдай внимательно осмотрелся, исключая вероятность, что кто-то мог их видеть, и потащил молодого убийцу к черному ходу. Там он постучал в дверь в определенной последовательности, подавая условный сигнал, и осторожно открыл дверь. Короткий коридор вывел их на кухню, где сидел мужчина средних лет в достаточно дорогой одежде и неторопливо попивал вино. На его коленях покоился заряженный арбалет, но он был лишним – Ранкир чувствовал, что неподалеку притаилась минимум дюжина головорезов, и стоило им только увидеть некий знак…

– Он? – небрежно указав на Мита, спросил человек с арбалетом.

Салдай кивнул и отошел к дальней стене, сложив руки на груди.

«Значит это и есть босс, – понял молодой убийца. – Выглядит не очень впечатляюще, обычный чиновник средней руки. Такими, как он, весь верхний квартал забит до отказа».

– Мой друг Салдай Рик считает, что ты справишься с моим заданием, – сказал глава Синдиката и пригубил вино. – Сам как считаешь?

– Сперва хотелось бы узнать детали.

– Услышишь подробности – отступить больше не сможешь.

– Тогда справлюсь, – ответил Ранкир, практически не задумываясь.

– А если нет?

Вопрос босса застал его врасплох.

«Он спросил меня, что будет, если я провалю задание? И что надо сказать?», – Ранкир вопросительно взглянул на Салдая, но тот только отвел взгляд и увлеченно начал стряхивать пыль с рукава.

– А если нет – ты поплатишься своей жизнью, – босс сам ответил на свой вопрос.

«Этого стоило ожидать».

– Хорошо, тогда перейдем к деталям. Хотя их не так уж и много, потому что в этой игре даже я являюсь простым исполнителем, – мужчина отложил арбалет и бокал с вином в сторону. – Один мой высокопоставленный знакомый попросил меня убить жену и дочь диктатора Илида По-Сода. Сейчас они находятся в своем родовом поместье в центре Градома. Ты должен отправиться в столицу Марии и убрать Мони На-Сода и Мису На-Сода.

– Зачем кому-то заказывать женщину и девочку?

– Новичок, – раздраженно скривился глава Синдиката. – Неужели до сих пор не научился не лезть в чужие дела? Его мотивы – не твое дело. На тебя возложена большая ответственность, будь добр, не задавай лишних вопросов. Просто сделай то, что от тебя требуется, и можешь просить что угодно. Если знаешь, чего именно ты хочешь, то говори сейчас, и когда вернешься, награда уже будет тебя дожидаться.

Ранкир медленно выдохнул и низко поклонился. К нему подошел Тиуран и прошептал на ухо: «Давай же, говори. Помнишь, что ты мне обещал, Ранкир?»

– Я хочу получить официальное дворянство. Можно без земли, ее я куплю сам. Кроме того, мне будет нужна помощь в поиске одного человека. И затем я хотел бы навсегда уйти из Синдиката.

Салдай Рик закашлялся от неожиданности. Сидящий мужчина взглянул на Ранкира, удивленно приподняв бровь, усмехнулся и снова пригубил вино.

– Вот, значит, как. Жаль, очень жаль, – сказал он. – Насколько я понял, Салдай возлагает на тебя большие надежды, а ты так… Ладно, раз обещал – сделаю. Впрочем, будет тебе и земля, и деньги в придачу. Не хотелось бы прослыть жадным человеком, знаешь ли.

– Благодарю вас, – Ранкир снова низко поклонился.

– Благодарить будешь потом, сперва выполни работу. Приехал в Градом, проник в поместье семьи По-Сода, убил Мони и Мису – получил награду. Не забывай, что это семья самого диктатора Марии, а ты там чужак, осторожность не помешает. Приступай немедленно, время не ждет.

Босс поднялся и направился к выходу, слегка присвистнув по пути. На втором этаже скрипнули половицы, на улице раздали негромкие голоса, а из теней коридоров стали выходить вооруженные люди и последовали за главой Синдиката. Общим счетом дюжина человек.

Когда дом покинули все, кроме Ранкира и Салдая, здоровяк наконец оторвался от стены и пошел к выходу. Он на секунду остановился около молодого убийцы, окинул его немного разочарованным взглядом и двинулся дальше, бросив через плечо:

– Просто сделай то, что должен, парень.

***



Никто не мог с уверенностью сказать, откуда взялись донкарские катакомбы и зачем они были нужны, примерно как ничего не известно и о монастыре Светоносных недалеко от Донкара. Существовали догадки, что это останки великого города древности, следы которого можно встретить и на улицах столицы Алокрии. В некоторых старых домах древние руины использовались как фундамент, вымощенные огромными булыжниками улицы до сих пор служили горожанам,  катакомбы стали частью канализации. Сложно сказать, что именно произошло в забытом прошлом, почему тот город был покинут и разрушен, но современный Донкар вырос на бесконечных подземных лабиринтах своего неизвестного предшественника.

Однако каждый житель столицы знал, что приближаться к входам в катакомбы, и тем более спускаться в них очень опасно, ведь где-то во мраке коридоров древнего подземелья плотно обосновалась таинственная секта смертепоклонников.

Сектантов, которые не полностью отошли от наземной жизни, сложно отличить от простых горожан. Одевались они как все вокруг, работали и торговали, заводили семьи и детей. Но каждый из них верой и правдой служил багрово-черному владыке Нгахнаре, великому жнецу, и, когда наступала пора, они принимали его безумие и вершили свои кровавые ритуалы, увечили и убивали людей и самих себя, передавая остатки жизни в бледные руки смерти воплощенной.

Некогда инквизиция алокрийской Церкви Света провела масштабный акт веры, почти целиком зачистив донкарские катакомбы, чем нанесла смертепоклонникам огромный урон, от которого они не могли оправиться долгие годы. Но сейчас секта снова набралась сил, а инквизиторы покинули столицу, отдав ее во власть служителей смерти. Все чаще на улицах города стали находить живые алтари – сложенные из трупов и отсеченных конечностей трехгранные пирамиды с человеческий рост, увенчанные рукой без безымянного пальца. Почему именно так? А кто же их поймет, сумасшедшие же… И при этом они считали безумие ценнейшим даром Нгахнаре, багрово-черного владыки.

Некоторые коридоры катакомб заметно расширялись около подземных перекрестков, образуя таким образом просторные залы. Посреди одного из них стоял полуголый молодой человек, преклонивший колени перед четырьмя фигурами в мантиях с глухими капюшонами.

– Как ты нашел нас? – сиплым старческим голосом спросил парня один из смертепоклонников.

– Безумие Нгахнаре привело меня к вам.

– Как же тебя зовут? – вмешался второй сектант, самый низкий из четырех.

– Мое имя осталось на поверхности, здесь же я слуга Нгахнаре.

Люди в мантиях развернулись друг к другу и стали быстро перешептываться между собой. До стоящего на коленях доносились лишь обрывки их спора: «Я его не знаю, вдруг это шпион Церкви?», – «Но он отвечает на вопросы как подобает истинному служителю смерти воплощенной…», – «А кто его пригласил, откуда он знает об этом месте?», – «Может, действительно сам владыка привел его к нам?», – «Не мели чушь, владыка бы не позарился на такого тщедушного молокососа», – «Ладно, не важно, как он оказался здесь, дадим ему шанс. Только без поблажек». Все согласились с этим решением и развернулись к неофиту.

– И чего ты хочешь? – спросил сектант со старческим голосом.

– Желаю пожать обильный урожай для владыки, приобщиться к нашему общему делу во славу Нгахнаре.

Люди в мантиях одобрительно закивали и направились в один из четырех коридоров, образующих зал, предварительно жестом пригласив молодого человека следовать за ними. Неизвестно как долго они шли, однообразие мрачных сводов сводило на нет чувство времени. Внезапно сектанты остановились перед очередным темным проходом, который был завешан длинными свитками с написанными кровью символами.

– Ты готов пройти путем Умирающего, неофит?

– Мы родились, чтобы умереть. Нельзя быть неготовым принять смерть, это оскорбление владыке.

Смертепоклонник, задавший вопрос, склонился к своему невысокому товарищу и прошептал: «Он слишком точно отвечает на наши вопросы, это подозрительно!», – но тот лишь отмахнулся и достал из-под мантии широкий церемониальный нож длиной в палец и с небольшими зазубринами по бокам. Подойдя вплотную, он коротким движением вонзил его в грудь юноши, стараясь попасть как можно ближе к сердцу, но не убить.

Он упал на землю и издал протяжный стон. Его руки потянулись к ножу, который из-за специфической формы лезвия плотно засел в теле, но затем неофит замер и, валяясь на полу, громко засмеялся. Сектанты переглянулись, и их капюшоны снова закачались в одобрительных кивках.

– Поднимись, Умирающий, и ступай на встречу с владыкой, – просипел старик.

Он с трудом встал на четвереньки, а затем медленно поднялся. Неизвестно почему, но в подземельях Донкара никогда не было абсолютной темноты, словно сами стены источали бледное зеленоватое свечение. Поэтому кровь, которая сочилась из раны в груди, казалась черной в мистическом полумраке катакомб. Неофит раздвинул свитки с письменами, заслоняющими проход, и сделал несколько неуверенных шагов.

– Глубоко пырнул… – услышал он за спиной голос одного из сектантов. – Не протянет.

– Значит, такова воля владыки, – ответили ему.

В сопровождении всех четырех смертепоклонников, парень шел по коридору, скользя блуждающим взглядом по каменной кладке подземелья. Рана болела сильнее с каждым новым движением, становилось тяжело дышать. Липкая кровь текла по его телу, создавая неприятный контраст между теплом жизни и влажным холодом смерти, витающим в катакомбах.

Наконец они дошли до кучи полуразложившихся останков, в которых с трудом угадывался живой алтарь. Местами он был заботливо обновлен свежеотрубленными конечностями, но запах вокруг этой конструкции мог вывернуть неподготовленного человека наизнанку. Впрочем, даже сектанты держались рядом с ним не очень уверенно, поддерживаемые лишь близостью багрово-черного владыки, которую они ощущали в этом смраде.

– Как Нгахнаре дарует нам силу, дабы мы могли служить ему? – торжественно спросил неофита один из людей в капюшоне.

Раньше юноша еще мог их как-то различать, но слабость размывала чувства, а боль разъедала разум. Он знал, что нужно сделать в ответ на этот вопрос. Неофит подошел к живому алтарю и стал копаться в трупах и отсеченных конечностях. Найдя подходящий кусок человеческой плоти, он начал вгрызаться в нее. С короткой судорогой его рот наполнился желчью из желудка, но он сразу проглотил ее обратно, дабы не показывать слабость перед смертепоклонниками и багрово-черным владыкой. Начинающая разлагаться рука легко поддавалась молодым крепким зубам, поэтому оторвав кусок плоти, неофит попробовал жевать, но понял, что таким образом он только спровоцирует новый приступ рвоты, и просто проглотил его. Сначала он застрял где-то в горле, а потом медленно пополз по пищеводу. Во рту остался сладковатый привкус.

Ему помогли подняться на ноги, но дальше по коридору неофит должен был идти самостоятельно. Таков путь Умирающего. Несправедливая природа человеческого тела – он не чувствовал ничего, кроме куска мертвой плоти в желудке, боли и отвратительно влажного тепла липкой крови на своем теле.

«Кажется, ты все-таки задел ему сердце или еще что-нибудь важное. Еле идет, кровью весь истек, – шептались за спиной неофита сектанты. – У церемониального ножа же специальная форма, чтобы Умирающий не истек кровью, а из этого почти все соки уже вышли». Низкорослый смертепоклонник только отмахивался и твердил: «Значит, такова воля Нгахнаре. И вообще этот парень слишком подозрительный, откинется здесь – меньше риска. Давно бы уже лично преподнес его владыке, но отказывать в посвящении запрещено».

Подобные разговоры не очень сильно подбадривали едва переставляющего ноги неофита, который, однако, смог добраться до второго живого алтаря на своем пути.

– Как Нгахнаре дарует нам мудрость, дабы мы могли понять величие смерти?

Здесь было больше свежих трупов, это хорошо. Насколько вообще может быть хороша груда мертвецов... Истекающий кровью парень рухнул на колени перед живым алтарем и почти сразу откопал в нем отрубленную голову какой-то женщины. Ее длинные волосы могли помешать сделать необходимое, поэтому он стал вырывать их клочьями вместе с кусками кожи. Оголив достаточный участок черепа, он принялся разбивать его о каменистый пол, пока кость не треснула и из нее не потекла густая жижа. Неофит прислонился губами к трещине в отсеченной голове. Глоток, еще один. Уже не так омерзительно. Этого должно хватить. Он перевел мутный взор на расплывчатые силуэты сектантов.

– Достаточно, – сказал ему один из них и помог встать на ноги.

Дальше все было как в тумане. Человек, шедший путем Умирающего, с трудом различал дорогу, не чувствовал собственных ног. Кажется, он упал несколько раз, теряя сознание, но поднимался и продолжал идти, потому что так надо. Сколько еще живых алтарей он прошел, какие вопросы были ему заданы? Глаза, лоскуты кожи, сердце, вены, корка из засохшей крови… В голове все смешалось, он даже начал забывать, зачем все это делает, хотелось быстрее дойти до конца или умереть. А может быть, это одно и то же?..

 Как Умирающий оказался посреди зала, где все начиналось, он не помнил. Неофит лежал на полу, замотанный в инициационные одеяния. Ему были видны его руки, сплошь покрытые кровью, слизью, рвотой, желчью и непонятно чем еще. Он не мог пошевелиться, слабое дыхание с хрипом вырывалось из его груди, а голова словно погрузилась под воду, на поверхности которой были слышны голоса смертепоклонников. Слов не разобрать, но этого и не требовалось, все было понятно и так. Он умирает, и его оставят здесь. Посвящение должно закончиться либо успехом, либо смертью Умирающего.

Низкорослый сектант подошел и приподнял неофита. Он что-то говорил, но парень не слышал его слов и лишь смотрел стеклянными глазами на шевелящиеся губы под капюшоном. Смертепоклонник покачал головой и выдернул церемониальной нож из груди умирающего.

Свет вокруг начал стремительно меркнуть.

«Кажется, я подвел вас, мастер Шеклоз. Нельзя было доверять столь ответственную миссию мне. Вы хорошо меня подготовили, я знаю о секте все, но оказался слишком слаб…»

Угасающее сознание Ачека По-Тоно подсовывало воспоминания, заставляющие марийца почувствовать свою вину. К нему, агенту-новичку из Тайной канцелярии,  лично обратился Шеклоз Мим, поручив крайне важное задание. Молодой, но талантливый шпион, не обремененный лишними знаниями и очень способный, идеально подходил на эту роль. Ему надо было внедриться к смертепоклонникам и спровоцировать масштабные погромы. Метод ужасающий, но лишь подобная трагедия могла заставить короля одуматься и обратиться к внутренним проблемам, что дало бы Комитету столь необходимое время. Нельзя позволить гражданской войне разгореться с новой силой, надо пойти на жертвы, развести армии по сторонам малой ценой, дабы комиты смогли вернуть мир и покой в Алокрию. Но Ачек не справился. Он лежал в катакомбах и умирал. Из открытой раны в груди медленно текла кровь, унося с собой остатки жизни.

«Вот и все…», – мелькнула призрачная мысль, и хриплое дыхание стихло. Сердце слабо трепыхалось, но вскоре оно захлебнулось в алой жиже, споткнувшись на очередном такте, и окончательно остановилось. Ачек все еще мог видеть свою руку и пятерых сектантов, которые дожидались его смерти, чтобы использовать изувеченное тело неофита при сооружении нового живого алтаря.

Но… их пятеро? Ошибки быть не могло, четверо стояли и беседовали между собой, а пятый неторопливо подходил к умирающему. Его мантия как-то отличалась, сложно сказать определенно, какого она цвета, как будто разум не мог воспринять его. В нем сошлись в бесконечной борьбе черный и багровый, то поглощая друг друга безумными разводами, то возникая из самих себя. Сумасшедший танец ночного мрака багрового и засохшей крови черного отдавал в голову тупой пульсирующей болью, которую юноша почувствовал даже сквозь смерть.

Приблизившись к Ачеку По-Тоно, человек в мантии наклонился к нему. Наверное, он что-то сказал, но агент уже ничего не мог слышать. Расплывчатый силуэт подобрался еще ближе и, видимо, снова попытался что-то произнести, но опять безрезультатно. Тогда он взял умирающего за руку, причем Ачек почему-то смог ощутить это касание. Но в следующий момент жалкие остатки света окончательно померкли.

Ачек погрузился во тьму.



Глава 14



На Донкар неумолимо ползла тень от огромной тучи, медленно пожирающая солнечный свет. Дул восточный ветер, и король Бахирон Мур мог видеть, как столицу его страны пожирала темнота. Городские стены, трущобы, ремесленные и торговые районы, верхний квартал и, наконец, королевский дворец окрасились в серые и синие тона, поглощенные полумраком ночи посреди дня.

– Пора прекращать видеть во всем знаки, – задумчиво произнес Бахирон, глядя на огромную тучу, пришедшую с востока. – В конце концов, марийцы мне не враги, а скорее капризные дети.

– Иногда родители могут потерять уважение своих детей, – сказала Джоанна, подойдя к мужу сзади и нежно обняв его. – Ведь они взрослеют и становятся самостоятельными, считая, что опека властного отца им больше не нужна.

Король развернулся к своей жене и аккуратно положил ладони на ее слегка округлившийся живот. Она наконец смогла забеременеть, спустя долгие годы, и радости Бахирона не было конца – скоро он перестанет быть Последним. Должен родиться мальчик, наследник королевства. Но в какой жестокий мир хотят они привести ребенка, и сколь тяжкое бремя ответственности ляжет на его плечи? Алокрия достанется ему, но что произойдет с этой страной спустя годы или даже считанные месяцы?

Бахирон не мог ответить на этот вопрос, он вообще мало на что способен. Только недавно он осознал, что даже если ему удастся принять все бразды правления, создать абсолютную монархию, то все равно его власть будет ничтожна. Традиции твердят о подчинении младших старшим, сыновей отцам и народа королю. Но, на самом деле, каждый человек – сам себе король. Все обладают собственной волей, и даже самый последний нищий может решить для себя – подчиниться или нет. Люди могут не подчиняться королю, пойти против него, и с этим ничего нельзя поделать. О какой власти может идти речь, если даже ему, великому правителю Алокрии, любой из его подчиненных мог сказать: «Нет! Я не буду этого делать, ты неправ». До Илида так никто не поступал, но мысль о том, что так способен подумать каждый из сотен тысяч подданных алокрийской короны, не покидала Бахирона. Можно заставить человека силой выполнить приказ, но это не власть, а банальное принуждение, ничто не сможет заставить его думать иначе.

– Скажи, Джоанна, – тихо произнес король. – Как должен поступить со своими капризными детьми такой немощный отец, как я?

– Ты совсем не такой, наоборот, – улыбнулась она в ответ. – Ты сильный и мудрый. Ты способен принимать решения за тех, кто сам не в состоянии сделать выбор. Но марийцы посчитали, что так ты угрожаешь их свободе, которую они очень любят.

– Но ведь это правда.

– Нет. Ты не ущемляешь ничью свободу, ты помогаешь людям поступать правильно, так, как нужно для всеобщего блага. Даже если кому-то это не нравится, и они принимают неверные решения в своей жизни.

– Теперь речь идет не об отдельных людях – целая провинция выступила против меня. Неужели столь многие могут ошибаться, Джоанна?

– Дело не в тебе и не в них. Они нашли себе нового отца и следуют за ним. Илид По-Сода любит Марию, он заботится о марийцах и желает им только добра. Но он пошел неверным путем, а за ним потянулись все остальные. Обманутые собственными желаниями и фантомами рабства, они не видят кошмарных последствий своих действий. Капризный ребенок может радоваться, что вырвался из-под власти отца, может быть счастлив, но, в конце концов, он навредит сам себе…

– Если над ним не примет опеку кто-либо другой, – перебил ее Бахирон.

Джоанна удивленно посмотрела на мужа, в его голосе слышался странный тон, а на лицо легла глубокая тень. Король снова развернулся к окну и направил свой взгляд на северо-восток, где угадывались очертания Силофских гор.

– Ты ведь не Илида имеешь в виду… – прошептала королева, опечаленная своей догадкой.

– Не его, – подтвердил Бахирон. – Я говорю о твоем отце, Кассии Третьем. Правитель Фасилии человек чести, но что по чести, а что нет – он решает сам.

– С той войны прошло уже много лет, двенадцать или тринадцать. Неужели он до сих пор желает отомстить?

Король Алокрии ухмыльнулся. Есть вещи, которые женщины не способны понять из-за своего мягкого, но сильного сердца.

– Речь идет не о простой мести, а о возмездии за унижение. Его армия была разбита военной хитростью, он не далеко ушел от границ своей страны, топтался на одном месте, теряя солдат, и был вынужден признать свое поражение. Напасть и проиграть из-за своего бессилия перед противником – это настоящий позор. И затем я нанес ему личное оскорбление, забрав себе в жены его любимую дочь, – Бахирон повернулся к Джоанне. – Его вторжение в Алокрию – это всего лишь вопрос времени. Он не упустит такой шанс.

– Я могла бы поехать в Фасилию и поговорить с ним…

– Нет! И думать не смей! – выкрикнул король, но сразу же взял себя в руки, увидев испуганное лицо своей жены. – Прости. Я не могу рисковать тобой и нашим ребенком.

– Тогда что ты будешь делать? Если отец действительно собирается напасть, то он уже собирает армию. Он без особого труда сможет разгромить Алокрию и республику по отдельности, у нас просто нет времени, чтобы договориться о совместном противостоянии Фасилии. Да и будет ли тебя слушать Мария? В своем фанатизме марийцы видят в тебе лютого врага…

– У меня нет иного выхода. Придется заставить их слушать меня.

 Джоанна молча наблюдала за своим мужем. Он снова стал прежним, после столь длительного уныния из-за неудач Комитета в достижении мира и согласия между Марией и Илией. В его осанке ощущалась твердая уверенность, кажется, он только что принял для себя важное решение. Но все ли последствия он учел?

Бахирон вызвал слугу, и когда услужливый старичок вошел в покои, король обратился к нему:

– Приведи четырех писарей.

Слуга поклонился и резво отправился выполнять поручение. Обычно королева покидала кабинет мужа, когда он занимался делами, но на этот раз, прежде чем уйти, она спросила:

– Ты собираешься атаковать Марию?

– Свою землю не атакуют, а возвращают, – ответил Бахирон, задумчиво разглядывая королевский перстень с гвоздикой, символом восточной провинции. – Ты права, капризный ребенок может навредить себе. Ради его же блага его стоит наказать, как бы я ни хотел этого избежать.

– Ты так внезапно принял это решение…

– Нет, я думал над этим уже не один месяц. Но только сейчас понял, что невозможно дальше тянуть время. Нельзя заставить людей думать правильно, но можно заставить их поступать правильно.

– Но как же Комитет, сдерживание гражданской войны? Ты хочешь свести на нет весь труд по мирному воссоединению Алокрии?

– Пойми, Джоанна, Фасилия угрожает нам больше, – возразил Бахирон. – Я хочу с минимумом жертв провести одну короткую атаку на Марию. Но только для того, чтобы противостоять внешним врагам. Я не собираюсь распускать Комитет, я хочу, чтобы затем мои верные комиты вернули мир в беспокойную Алокрию. Мне приходится применять силу, дабы марийцы услышали меня и Комитет.

– Ты выступишь против Илида, своего друга, – осторожно напомнила королева. – Ты готов на такой шаг?

Небо над Донкаром начало проясняться, редкие солнечные лучи опустились на город. Кольцо с гвоздикой в руках Бахирона мягко блеснуло при дневном свете.

– Если бы он не был ослеплен своими идеями и несбыточными мечтами, – произнес король с печалью в голосе. – Он бы понял меня и поступил точно так же. Поэтому руководить атакой на Марию буду лично я. Это мой долг и только моя ответственность. Я хочу лично встретиться с Илидом. Либо мы сможем договориться, либо у Алокрии останется только один отец.

Королева ничего не сказала в ответ, лишь нежно улыбнулась супругу. «Бахирон ни за что не убьет Илида, – подумала Джоанна, удаляясь в королевскую спальню, дабы оставить мужа наедине с серьезным решением. – Но и Илид не станет сражаться с ним. Я уверена, они смогут договориться, а остальное сделает Комитет. Вся надежда на комитов…»

Войдя в королевские покои, четверо писарей низко поклонились Бахирону и, ловко установив небольшие раскладные стулья и столики, приготовились записывать под диктовку. Пожилой слуга стоял рядом.

Король молчал. «Ты сильный и мудрый, – вспомнил он слова своей жены. – Ты способен принимать решения за тех, кто сам не в состоянии сделать выбор». Она права, кто еще способен принять ответственность за подобный поступок, если не он. Неужели именно Мур начнет гражданскую войну в Алокрии?..

Нет, война уже началась. Но воюют не Бахирон с Илидом, а илийцы с марийцами. В приграничных районах начались стычки между ополченцами и дружинами добровольцев, считающих, что правители их стран слишком затягивают боевые действия. В городах со смешанным населением вспыхнули беспорядки, марийцы ограбили несколько поместий богатых выходцев из Илии на востоке, а на западе илийцы устроили погромы марийских мастерских и ферм, убивая хозяев или изгоняя их с обжитых земель. Шла война, в которой воевали не армии, а простые люди. Бахирон положит этому конец, он сможет обойтись малой кровью. Одна сокрушительная атака на Марию – это цена, которую должна заплатить Алокрия, чтобы не впасть в пучину всеобщего безумия и хаоса безвластия.

Перья писцов негромко поскрипывали, пока король диктовал приказ четырем командующим королевской армией. Они должны были подготовить войска к наступлению под предводительством самого Бахирона Мура – он выдвинется к марийской границе, как только покончит с делами в Донкаре.

Когда писцы дописали последние строки, король внимательно перечитал текст приказа. «Что я творю… – Мур смотрел сквозь ровные строки и не мог поверить, что он лично продиктовал это. – Но так надо, я сделаю этот шаг. Сложно представить, какой станет Алокрия после него, но я уверен, что Комитет поможет мне вернуть в нашу страну мир и процветание. Я не могу больше смотреть на ее агонию, особенно когда над ней нависла угроза вторжения фасилийцев».

Бахирон кивнул, и писцы с поклоном удалились.

– Отправьте гонцов немедленно, – сказал король, передав слуге четыре свитка.

Глядя вслед уходящему старику, он прикрыл лицо руками и едва слышно произнес:

– Прости меня, Илид, мой старый друг и соратник…

Они оба виноваты в произошедшем, но верного решения тогда просто не существовало. Обстоятельства вынуждали идти на огромные риски и жертвы. Человеческие жертвы. Они не бывают большими или малыми, они просто есть и это всегда ужасно.

Оставшись в одиночестве в своих покоях, Бахирон схватился за голову и рухнул на колени. Король, воюющий против своего народа, отец, убивающий своих детей. Он тысячи раз убеждал себя, что так надо, что иного пути нет, но сомнения все равно терзали его душу. Но если этого не сделать, то погибнет намного больше людей. Неизвестно что сделает Кассий, когда кипящая тринадцать лет ярость и боль унижения выплеснется на алокрийцев, разобщенных и ослабленных. «Я должен силой подчинить себе свой же народ, иначе нельзя!» Впившись руками в волосы, он скрипел зубами, стараясь сдержать отчаянный вопль.

Внезапно все прекратилось. Бахирон ощутил на своем плече руку Джоанны, и, освободившись от сомнений, он прикрыл ее своей широкой ладонью. Король поднялся на ноги уже полностью спокойным и сконцентрированным, его осанка была величественна и решительна. Жена улыбалась ему, она видела, что это не маска – перед ней стоял настоящий Бахирон Мур, правитель Алокрии.

– Ты все делаешь правильно, – произнесла Джоанна.

Она права. Она всегда была права, и вновь ее слова придали ему уверенность в своем решении. Тогда, тринадцать лет назад, Бахирон просто хотел посильнее унизить Кассия, и потому потребовал его любимую дочь себе в жены без заключения династического алокрийско-фасилийского брака. Он и не рассчитывал, что тем самым найдет самое ценное сокровище в своей жизни. Джоанна всегда поддерживала его, мудрейший советник, верный друг, любящая жена, мать будущего наследника престола. Она никогда не ошибалась, и этот раз не станет исключением.

– Спасибо, – тихо сказал Бахирон.

Король смотрел на Джоанну и мысленно ругал себя. Великий правитель Алокрии даже сейчас не мог выразить словами все чувства к своей супруге, в голове вертелась дурацкая поговорка: «Не время для любви». Но она и так все знает, иначе не стояла бы сейчас напротив него с улыбкой любящей женщины, нежно возложив руки на свой округляющийся живот.

Твердым шагом Мур подошел к большому шкафу в дальнем углу и распахнул его дверцы. Небо над Донкаром окончательно прояснилось, и яркие солнечные лучи, нагло влезшие в королевские покои через узкое окно, заиграли на отполированных доспехах и смертоносной стали меча. Король взял родовой клинок, сделал несколько взмахов. Знакомая и приятная тяжесть. Когда-нибудь он отдаст свой меч наследнику, но для этого его надо взять в руки сейчас, иначе нечего будет наследовать.

Словно врач–костоправ, ломающий неправильно сросшуюся кость, чтобы она затем полностью зажила, избавив человека от боли и проблем, Бахирон должен своим нападением на Марию сломить неверный курс Алокрии, дабы затем вместе с Комитетом вернуть все в правильное русло. Иного выхода нет, все зашло слишком далеко, а ожидание лучших времен может стоить целой страны. Лучшие времена надо творить своими руками.

«Много же мы проблем создали, мой друг Илид, – нахмурился король, разглядывая сверкающий клинок. – Я слишком увлекся, признаю, но я прозрел. Прошу тебя, открой глаза и ты, увидь это». Он подошел к окну и взглянул на Донкар. На столицу лился веселый свет вечернего солнца, но город не выглядел живым, по его улицам разливался страх и недоверие. Скоро наступит закат, но красные лучи больше не будут навевать приятные мысли о домашнем очаге, а лишь начнут тихо нашептывать пророчества о кровавом пожаре, который медленно поглотит Алокрию.

Церковь Света развалилась, Спектр Карпалок Шол пропал. Говорят, что он тайно ушел в долгое паломничество, и теперь о нем ничего не известно. Светоносные монахи, последний столп веры в этой несчастной стране, покинули свой монастырь и направились на северо-восток. Инквизиция объявила их отступниками, что в принципе невозможно, и созвала священный поход против них, выступив к Силофским горам со всеми своими силами. Королевская армия стояла далеко на востоке, порядок в городе поддерживал только небольшой корпус стражи, но одновременно с обнаглевшими преступниками Синдиката и безумными сектантами им не справиться. Они до сих пор держались лишь потому, что смертепоклонники вылезали из своих катакомб поодиночке, чтобы принести своему владыке личную жертву. Эта индивидуальная «доблесть» их и губит, но хорошо, что они не атакуют все вместе, иначе Донкару пришлось бы очень тяжело.

Однако жестокому миру и этого показалось мало – в Илии снова начались вспышки загадочной эпидемии, которую не сдержать даже фармагикам, хоть они и делали все возможное.

– На войне гибнут солдаты, но они к этому готовы, – тихо произнес Бахирон, стоя перед окном в ожидании алого заката. – А болезнь убивает всех без разбора: женщин и мужчин, детей и стариков, бедных и богатых. Жестокая судьба, уравновешивающая в цене все человеческие жизни. Вот оно – настоящее лицо равенства, мой друг Илид. Вот то, к чему ты стремишься.

***



Привязанный к столу человек бился в агонии и мучительно мычал через кляп, который он яростно жевал в попытках освободиться, но лишь прокусывал свои губы и рвал ремнями щеки.

– Четырнадцать минут. На боль реагирует, – белобрысый лаборант сделал пометку в дневнике.

Кальмину Болу очень повезло. Он не особо блистал знаниями фармагии, был посредственным учеником, но его запомнил Маной Сар, когда парень первым прошел вступительное испытание и не дрогнул. Видимо, глава Академии и не пытался затем узнать лучших на потоке, вспоминать кого-либо из них, поэтому подходящие для новичков поручения он отдавал Кальмину. И вот теперь белобрысый фармагик работал под личным присмотром Маноя Сара в одной из лабораторий, оборудованных в Новом Крустоке.

Подопытный на столе перестал мычать и лихорадочно трястись, его мышцы начали ритмично сокращаться, изламывая тело мощными толчками. Если бы не ремни, которыми он был опутан, произошли бы повсеместные переломы и смещения костей, превращающие человека в бесформенное месиво.

– Семнадцать минут, – записал Кальмин, ткнул скальпелем в плечо мужчины и немного подождал. – Чувствительность пропала, или он не замечает боли. На две с половиной минуты быстрее, чем в предыдущем эксперименте. Возможно, следует более точно рассчитывать вес подопытных и остальные факторы. Или же это благодаря усовершенствованной формуле… Ладно, пометка «спросить мастера Маноя».

Из носа и ушей мужчины потекла желто-зеленая кровь, больше похожая на гной. Лаборант водил рукой перед остекленевшими глазами, и подопытный послушно поворачивал голову, следя за его движениями.

– Так, испорченная кровь – обычное явление, а вот это уже любопытно, – пробормотал Кальмин, раздвинув пальцами веки привязанного человека. – Взгляд мутный и рассеянный. Странно, присутствуют все признаки слепоты, но он до сих пор зрячий. Это прорыв. Впрочем… «спросить мастера Маноя».

Дверь в подвал со скрипом отворилась, и в лабораторию вошел сам глава Академии. Фармагик замер на лестнице, поморщился от тяжелого запаха мочи, пота и крови, и придержал закрывающуюся дверь, чтобы свежий воздух хоть немного разогнал смрад. Однако от этого вонь становилась только сильнее. Маной со вздохом отпустил дверь и подошел к лаборанту.

– Я побывал уже в четырех лабораториях и остался разочарованным. Я в плохом настроении, Кальмин Бол, но рассчитываю услышать хорошие новости. Не огорчай меня, – резко произнес фармагик.

По его виду можно было догадаться, что он уже готов к очередному отчету о неудаче в эксперименте. Маной подошел к столу с подопытным и внимательно его осмотрел. Удовлетворенно хмыкнув, он поковырялся в окровавленных отверстиях носа и ушей человека. Растирая между пальцами испорченную кровь, фармагик принюхивался к ее запаху, лизнул и, задумчиво покривившись, сплюнул. Сар был явно не в настроении, поэтому юный лаборант решил лишний раз не раздражать наставника «глупыми» вопросами.

– Вот отчет, мастер Сар, – промямлил шокированный лаборант, который давно уже стоял, протягивая бумаги главе Академии.

– Просто скажи результат.

– Вам лучше посмотреть, – настаивал Кальмин.

С недовольной физиономией Маной выхватил кипу бумаг и со вздохом начал читать. Однако по мере чтения фармагик быстро менялся в лице. Закончив, он с возбужденным бормотанием вернулся к подопытному и удостоверился, что тот действительно следит за движущимися перед глазами объектами.

– Любопытно. Немного не то, на что я рассчитывал, но уже близко. Значит, будем развивать пятую формулу, – смягчив тон, произнес Маной и развернулся к лаборанту. – Видишь что-нибудь необычное в этом человеке?

– В отличие от предыдущих экспериментов, он остался жив? – неуверенно предположил Кальмин.

– Да? Проверь.

Лаборант немного не понял странный тон главы факультета, но послушно подошел к подопытному и стал его разглядывать. Привязанный мужчина поворачивал голову, спокойно дышал. Внезапно Кальмин обратил внимание на рану от скальпеля на его плече, которую он оставил, когда проверял чувствительность тела. Испорченная кровь не сворачивалась, порез был очень глубоким, но не кровоточил. Побледневший от своей догадки лаборант осторожно проверил пульс человека – его сердце не билось. Кальмин медленно повернул голову и увидел, что подопытный смотрит слепыми глазами прямо на него. Белобрысый парень в ужасе отпрянул от стола, Маной едва успел поймать его, пока тот не разворотил половину лаборатории.

– Как? – ошалело спросил Кальмин.

– Ты не поймешь. Этот шедевр тебе еще долго не постичь, – с самодовольной улыбкой ответил Маной Сар.

Глава Академии взял с полки чистый пузырек и сделал несколько быстрых движений руками. Подопытный забился в жутких судорогах, кровь из ушей и носа хлынула новым потоком, а изо рта через кляп пробивалась багровая пена. На его теле начали выступать капельки прозрачной вязкой жидкости, яда, который использовал в этом эксперименте Кальмин. Взгляд мужчины начал проясняться, но теперь вместо странной слепоты в его глазах заплясало безумие боли. Это продлилось недолго, как только последняя капля токсина покинула измученное тело, человек умер.

Медленно выдохнув, Маной закупорил пузырек и вручил его лаборанту, а затем достал чистый лист бумаги и стал быстро писать новые инструкции.

– Попробуй сделать так, это усовершенствованная формула. Завтра проверю.

– Но у нас больше нет материала… – неловко возразил бледный лаборант.

– Найди на улице. Если, конечно, не хочешь оказаться добровольцем на этом чудесном столе.

Кальмин еще сильнее побледнел и нервно сглотнул.

– Это шутка, – криво улыбнулся Маной, кивнув в сторону трупа. – Попробуй найти человека такого же возраста и веса, нам важна точность в экспериментах. С вариациями условий для универсальной формулы будем разбираться потом.

Скрипнула дверь и в подвал ворвался легкий ветерок, с новой силой поднимая и перемешивая смрад лаборатории. На лестнице показалось несколько оживленно беседующих фармагиков. Заметив главу факультета, они замолчали и вытянулись, ожидая выговор за прогулку в рабочее время. Маной только отмахнулся от них и поспешил выйти на свежий воздух. Его настроение заметно улучшилось – опыты наконец начали давать положительные результаты. Погода располагала к неторопливой прогулке, поэтому он решил пройтись пешком до зданий Академии в Новом Крустоке.

Тяжелый городской запах столицы Евы казался приятным и освежающим после зловонной лаборатории. Фармагик неторопливо шел по улице, выделяясь на общем фоне своими зелеными одеждами, но ему не было до этого никакого дела. Кажется, все начало идти так, как он задумал. По стране расползалась болезнь, готовящая население Алокрии к совершенно новому токсину, который уже почти доведен до совершенства.

«Эти глупцы из Комитета считают, что могут использовать фармагиков, откупившись никчемным прикрытием и финансированием Академии. Даже Шеклоз на самом деле знает не так много, как пытается показать всем вокруг. Как мелочно, – подумал Маной Сар с самодовольной улыбкой. – Скоро мне не надо будет скрываться, да и деньги больше не понадобятся».

За приятными мыслями фармагик не заметил, как оказался перед своим кабинетом в Академии. У дверей стоял Этикоэл Тон, который что-то раздраженно ворчал себе под нос.

– Значит, господин глава Академии может позволить себе быть где угодно посреди дня, но не в самой Академии, – буркнул он, увидев Маноя.

– Между прочим, я остаюсь руководителем факультета фармагии, и у меня могут быть свои дела, – ответил Сар и с примирительным жестом пригласил реаманта в кабинет. – Тем не менее, прошу прощения за задержку, мастер Этикоэл.

– Такой обходительный, аж противно, – скривился старик и вошел внутрь.

Чистый и просторный кабинет фармагика не шел ни в какое сравнение с забитым мусором закутком в соседнем доме, где пришлось разместиться главе факультета реамантии.

– О чем вы хотели поговорить? – спросил Маной, достав небольшой кувшин. – Не волнуйтесь, это вино из Илии, а не местная кислятина.

– О чем? – проигнорировав вино, Этикоэл обвел рукой кабинет. – Да вот об этом!

– Что-то не так?

– Мы покинули башню Академии в Донкаре слишком поспешно, не успев забрать все необходимые моему факультету книги, но даже сейчас вы не позволяете вернуться за ними в столичную библиотеку!

– Насколько я знаю, у вас всего один ученик. Зачем вам вообще нужна библиотека Академии, если вы сами можете ему все рассказать? – с улыбкой поинтересовался фармагик. – Если вы не можете реализовать реамантию как науку без огромного количества книг, то это означает, что она перенасыщена пустыми фактами из теорий далекого прошлого. Пора бы двигаться вперед, мастер Этикоэл, ведь у талантливых людей всегда есть при себе все, что необходимо для продуктивной работы.

– Сказал выскочка, который не поскупился на два здания с огромными аудиториями и пять лабораторий для своего факультета.

Улыбка сползла с лица Маноя.

– Знайте свое место, мастер Этикоэл Тон.

– Стоило бы сказать тебе то же самое, но намного раньше, – огрызнулся реамант. – Как ты вообще стал главой Академии, молокосос?

– А кого бы вы предложили? Себя? – фармагик подался вперед, и на его лицо легла тень, подчеркивающая хищный оскал, позаимствованный у Шеклоза, и пронзительный взгляд. – Вы хоть понимаете, что вашей никчемной науке даже не место в Академии? Да что я говорю – в ваших дешевых фокусах нет и намека на науку. Можете благодарить меня за то, что не вышвырнул ваш цирк на улицу, как только стал здесь главным. Бесполезная реамантия только и годится, чтобы ублажать прихоти богачей, желающих подогнать одежду по размеру или добавить в свои напитки какие-нибудь веселые пузырьки. И пока они платят нам за услуги реамантов, я позволяю вам и вашим шарлатанам оставаться в составе Академии, раз от вас есть хоть какой-то толк. Я забуду ваши слова, но к этому разговору мы больше никогда не вернемся, мастер Этикоэл.

– Высокомерный мальчишка, – прошипел Тон. – Вышвырнуть меня из Академии? Я вступил в нее, когда тебя еще на свете не было, а вершин реамантии достиг, пока ты сиську у мамки просил и мочился себе в штаны, сопляк!

«Давно бы уже убил его, – вздохнул Маной. – Но он такой забавный и безобидный старичок, что рука на него не поднимается. А эта лысина вкупе с растрепанной бороденкой – просто умора».

– Всего хорошего, мастер Этикоэл, – произнес с улыбкой фармагик и указал на дверь. – Было приятно с вами побеседовать.

– Тебе повезло, что ты приносишь людям пользу, исцеляя их. Поэтому вредить я тебе не стану. Только ради других, – сказал реамант и вышел из кабинета под смех Маноя.

Молодой глава Академии был во многом прав. Этикоэл вошел в домик, выделенный реамантам, и посмотрел на лица людей, оставшихся на факультете. Большинство уже давно покинули его, отправившись развлекать богачей за копейки, а остальные создают видимость деятельности и довольствуются какими-то мелочными опытами, не продвигаясь вперед ни на шаг. Слабовольные, забывшие все свои перспективы, амбиции и желания неудачники, которые застряли в Академии на презираемом всеми факультете только потому, что больше им некуда идти. Они разочарованны в учебе, в науке, в будущем.

Внезапно взгляд пожилого реаманта остановился на юном ученике с забинтованной рукой. В глазах Аменира Кара горела жажда знаний, он уже давно перечитал все книги по теории реамантии, которые удалось вывезти из Донкара. Юноша усердно изучал новые особенности и схемы нитей мироздания, повторяя раз за разом практические задания. Он верил в слова Этикоэла, что однажды реамантия сможет изменить мир к лучшему. К тому же Аменир обладал огромной силой искажения реальности, у него имелся потенциал, который надо развивать.

«Ладно, Маной Сар, мы отложим учебники и пустые факты, – подумал Тон. – Пришла пора передавать реальные знания».

– Как твоя рука? – спросил он, подойдя к Амениру.

– Еще болит, – смущенно улыбнулся начинающий реамант. – Но куб я уже могу вызывать для занятий, хоть у меня потом и кровоточит ладонь. Иногда она…

– Иди за мной, – перебил ученика Этикоэл и проводил его в свой кабинет. – У тебя есть талант и желание развиваться, в отличие от тех слизняков на первом этаже. Строго в научном плане ты их уже переплюнул, но не обольщайся, тебе не хватает реальной практики.

– Но я усердно выполняю все практические задания, которые предписаны обучением на факультете реамантии, – удивился Аменир.

– Бред. Никчемные упражнения, чтобы ничтожества думали, что познали реамантию, – отмахнулся Этикоэл. – Ты же изучил теоретические трактаты вдоль и поперек, так зачем такую глупость сейчас сказал?

– Но там описаны невероятные схемы, которые пока еще…

Старик вскинул руку, и в воздухе повис его алхимический куб. Светящиеся золотистым сиянием символы на его секциях начали быстро сменять друг друга. Аменир пытался понять, чего хотел добиться Этикоэл, но он еще не сталкивался вживую с такой сложной комбинацией, хотя где-то в книгах нечто подобное видел.

Пространство между старым реамантом и книжной полкой у противоположной стены стало сокращаться прямо около Аменира. Осознать происходящее удавалось с трудом, одно только наблюдение за этим вызывало жуткую головную боль. Невообразимая воронка образовалась в воздухе перед Этикоэлом, старик просунул в нее руку и достал оттуда книгу. Стянутое пространство с хлопком распрямилось, и алхимический куб растаял, сливаясь с ладонью.

Аменир изумленно переводил взгляд с полки на своего учителя, который только что изменил само пространство, чтобы достать книгу.

– Это… невозможно, – с трудом произнес он.

– Человек может сделать все, что способен представить.

– Но как…

– Послушай, – перебил его Этикоэл. – Ты смог осознать сделанное сейчас мной, и это означает, что ты тоже способен перешагнуть через ирреальное, добиться новых высот реамантии. Иной на твоем месте сошел бы с ума или рухнул в обморок от перегрузки. Можно считать твое обучение на факультете реамантии оконченным.

– Но это…

– Теперь ты станешь моим личным учеником и ассистентом, – старик снова перебил Кара. – Можешь не говорить насколько это большая честь для тебя и все такое прочее, просто иди и отдохни. С непривычки будет некоторое время кружиться голова, дезориентация в пространстве, сонливость, возможны рвота и понос. Появится отдышка, возможно, остановится сердце. Спи сегодня с небольшими перерывами, попробуй больше пить на ночь, а то можешь утром не проснуться. Вроде все.

– А…

– И запомни: теоретическая реамантия – не такая уж теоретическая. Очень редко среди реамантов находились такие одаренные, как я или ты, особые навыки и знания искажения реальности через обращение к ирреальному передаются из поколения в поколение, от учителя ученику. У тебя огромный потенциал, ты сможешь овладеть ими и использовать на благо. Ты ведь к этому стремишься?

– Да… Я хочу изменить мир к лучшему.

– А готов ли ты уплатить за это должную цену? – с нажимом спросил Этикоэл.

Аменир только открыл рот, чтобы ответить учителю, но его неожиданно вырвало прямо посреди кабинета главы факультета. Он приподнялся и хотел извиниться, но новая судорога скрутила юного реаманта и повалила на пол, заставляя изрыгать нескончаемые потоки желчи.

– Ладно, к этому разговору мы еще вернемся, – задумчиво произнес реамант, глядя на корчащегося ученика. – Тебе надо отдохнуть. После того, как приберешься тут, конечно же.



Глава 15



Градом, столица бывшей восточной провинции Алокрии, оказался очень приятным местом. Невысокие, но аккуратные и чистые дома, соседящие со скромными, но красивыми поместьями, пышущими благородством старых семей Марии. Вокруг царило спокойствие, словно никто не знал о разгорающейся гражданской войне. Жители республики до сих пор радовались провозглашенной свободе и равенству, хотя на самом деле в их жизни ничего не поменялось. В целом, люди как люди, на них не написано, в республике они живут или в монархическом государстве. Похоже, подобные ярлыки развешивали только политики из верхушки власти, остальным же оставалось просто лишь следовать за ними. Но надо признать, что из Марии получалась неплохая самостоятельная страна, возможно даже жизнеспособная.

К сожалению, Ранкир не мог позволить себе поближе познакомиться с марийской столицей, чтобы не привлекать лишнего внимания. Он не слишком походил внешностью на местных, бродил по городу как незнакомый с ним человек, да и его западный диалект алокрийского выдавал в нем илийца, что, учитывая события последних месяцев, могло закончиться для убийцы весьма плачевно. Поэтому пришлось ограничиться ночными прогулками по крышам. А темнота в Градоме была особенно мягкой и тихой – в отличие от Донкара, столица Марии по ночам погружалась в спокойный сон.

Сегодня утром Ранкир бросил какому-то пьянчужке мелкую монету и поинтересовался о местонахождении поместья По-Сода. Подвыпивший мужичок, конечно, удивился, как можно не знать дорогу к родовому особняку самой уважаемой старой семьи Градома, но все-таки детально описал ее, рассчитывая на щедрое вознаграждение. Не получив оного, он пробормотал несколько крепких словечек в адрес спрашивающего и планировал уже идти в ближайший кабак, но внезапно почувствовал, как грязная рубаха стала намокать. Опустив глаза, пьяница с удивлением обнаружил кровь, которая обильно истекала из раны в боку. С трудом осознавая происходящее, он хотел было попросить странного парня о помощи, но тот уже исчез. Силы покидали его, мужчина прислонился к стенке в подворотне и начал медленно сползать по ней на землю, разинув рот в безмолвном крике, пока наконец на затих, уставившись остекленевшими глазами на свой кулак с зажатой в нем монеткой.

Ранкир давно уже научился быть равнодушным к подобным излишкам профессии. Скорее всего, этот пьяница не смог бы даже сопоставить человека, интересующегося особняком По-Сода, с убийством, которое там произойдет в скором будущем, не говоря уже о том, чтобы вспомнить и описать внешность какого-то подозрительного типа. К тому же весьма вероятно, что Ранкир никогда больше не вернется в Градом, ведь ему была обещана спокойная жизнь с Тирой в собственном поместье без каких-либо нужд, заказов и преступников Синдиката. И до этого остался всего один шаг – убить семью диктатора Марии.

По крышам, залитым тусклым лунным светом, стремительно скользила тень. Чуткая интуиция молодого убийцы подсказывала, что за ним наблюдает кто-то из своих. Скорее всего, отправили для подстраховки, не доверяя новичку. Что же, так даже лучше – свидетель чисто выполненной работы не помешает.

Впереди показалось соответствующее описаниям здание – перекресток, фонтанчик, пристройки, ограда. Особняки старых семей были чем-то вроде культурных центров для целого района города или окрестных деревень, если поместье находится где-нибудь в глубинке Марии. Имение По-Сода в Градоме с недавних пор стало очень популярным местом, сюда часто приходили члены собрания республики, ведь в отсутствие Илида главой семьи и, следовательно, ее представителем в совете стала его жена Мони На-Сода, благодаря марийскому равенству мужчин и женщин. Поэтому к особняку диктатора приставили дополнительную охрану. «Если у них здесь свобода и все счастливы, – подумал Ранкир. – То зачем они посреди города возвели настоящую крепость? Неужели готовятся к гостям наподобие меня…»

Возможно, поместье По-Сода и могло сдержать небольшой отряд, но для одного человека высокие стены и два десятка стражников не были препятствием. Особенно если этот человек был незаметен, стремителен и полон решимости.

Осторожно подобравшись поближе, убийца притаился за дымоходом соседнего дома и стал внимательно рассматривать здание, в котором, должно быть, уже спали две ничего не подозревающие жертвы, заложницы случая, виновные лишь в том, что они – жена и дочь Илида. У достаточно большого по местным меркам двухэтажного имения имелся целый ряд пристроек, наверняка служебные и охранные помещения. Сложно представить планировку здания, если в не приходилось раньше бывать хотя бы в одном похожем на него. Но если присмотреться к расположению окон, дверей и дымоходов, то можно предположить, где находились спальни. Идти напролом Ранкир не собирался, поэтому подготовкой не стоило пренебрегать.

С одной стороны крыша особняка увенчана небольшой башенкой, скорее всего это кабинет Илида или нечто подобное. Логично предположить, что покои находятся где-то рядом, на втором этаже. Почему так? Просто удобно. К тому же, комната рядом с ней выходит окнами к стенам соседних домов, а не в сад, как с противоположной стороны здания, а значит, вид из окна для этого помещения не важен, как если бы в нем бывали только по ночам и с задернутыми наглухо шторами.

Где находится спальня диктатора и его жены, Ранкир приблизительно понял. Комната дочери Илида тоже должна быть расположена где-то рядом, но не исключено, что кто-то из женщин семьи По-Сода взял с собой фрейлин или приближенных служанок, для которых они могли выделить отдельное помещение рядом со спальнями. Причем, помимо стражи, в доме обязательно должно находиться два-три телохранителей, которые посменно охраняют двери своих господ или сидят в небольшой подсобке на том же втором этаже. Риск велик, но если убийца будет действовать быстро и удача не обойдет его стороной, то ему удастся незаметно убить спящую Мони, а затем и ее дочь. Но на второй этаж можно пробраться только через первый, других возможностей Мит не видел.

Ранкир помассировал виски и напряженно стал представлять планировку первого этажа, одновременно наблюдая за траекториями движения охраны на улице. Комната для прислуги расположена недалеко от кухни, а она там, откуда идет сдвоенный дымоход. Следовательно, недалеко находится обеденный зал, он же – приемная, если учесть площадь здания. Еще на первом этаже, судя по однотипным шторам на окнах, есть какое-то просторное помещение, назначение которого сложно угадать. Где-то там же должна быть отдельная комната для дворецкого, ближе к главной лестнице, которая должна вести к парадному входу. Выходит, она расположена по центру, и других способов подняться на второй этаж нет.

В голове убийцы нарисовался общий план имения, но оставалось лишь надеяться, что его догадки верны хотя бы наполовину. Высокий забор не вызовет особых проблем, собак не видно. Но стражи патрулируют территорию особняка, постоянно находясь в зоне видимости друг друга. Сделать брешь не получится, это приведет к раннему обнаружению Ранкира, что будет особенно печально, если планировка здания решит сыграть с ним злую шутку. У охранников есть лишь одна слепая зона – с торца здания. Патруль практически не проходит там, полагаясь на наличие сторожки у ворот имения. Если удастся незаметно пробраться мимо нее, то Ранкир окажется у предполагаемой комнаты дворецкого. Ночи в это время года теплые, поэтому все стекла сняты, окна прикрываются лишь глухими шторами изнутри. В Марии у людей нет страха быть обворованными, как правило, они либо доверяют другим, либо в доме просто нечего брать.

Убийца обреченно вздохнул. Придется нагло идти в лоб, прикрываясь тенью от соседнего здания и надеясь, что за окном и тяжелой тканью его будет ожидать мирно посапывающий в своей кровати старичок. Теперь понятно, зачем Синдикат послал человека следить за Ранкиром – они просто хотят посмотреть на практике, как можно обойти защиту имения По-Сода. Вот оно, задание «идеально подходящее талантливому новичку» – расходный материал, который покажет, как не надо поступать при попытке проникновения в особняк диктатора. Нет уж, они так не договаривались.

«Ты решил отступить?»

– Тихо ты, – прошептал Тиурану Ранкир. – Спрячься, тебя могут заметить.

«Так ты решил отступить?»

– Это чистое самоубийство, у меня нет шансов.

«Ты говоришь только о текущем моменте. Посмотри на свою жизнь в целом и поймешь, что это не «нет шансов», это – единственный шанс».

– И почему я только слушаю тебя, – проворчал убийца и надел маску. – Потерпи еще немного, Тира. Либо я сейчас погибну, либо мы скоро будем вместе.

Ловко спрыгнув с крыши, Ранкир стремительно пересек улицу и притаился, чтобы удостовериться, что охранник в сторожке не заметил его маневр. Убийца спиной чувствовал, что за ним кто-то внимательно следит. «Не дождетесь, я вам не подопытная крыса», – подумал он и ловко перелез через ограду имения По-Сода. Надо было действовать очень быстро, время на раздумья иссякло. Едва касаясь земли, Ранкир рывком пересек двор, надеясь, что правильно рассчитал появление бреши в патруле. Риск был огромен, слишком много «если» нависли гроздьями угрозы, но, кажется, все обошлось. Никто не поднял тревогу, ночная тишина по-прежнему обнимала спящий город, когда убийца беззвучно нырнул в окно комнаты дворецкого и, перекатившись, вылез из-под тяжелых штор. Половина дела сделана – он успешно проник в особняк.

Сонливого старичка Ранкир внутри не обнаружил, впрочем, его там и не должно было быть. Два охранника, увлеченно режущихся в карты, удивленно посмотрели на незваного гостя. В воздухе повисло напряженное молчание, которое должно было с треском разбиться, похоронив под своими осколками невезучего убийцу.

«Уже сдался?»

– Не дождешься, Тиуран, – прошептал Ранкир, хватаясь за кинжал. – Держись позади и не суйся.

Короткий рывок – и один из охранников схватился за шею, пытаясь удержать хлещущую сквозь пальцы кровь. Он с грохотом упал со стула, и это означало начало обратного отсчета для Мита. Время замедлилось, но сердце лихорадочно билось в груди, а мысли полностью покинули голову убийцы, оставив его в цепких лапах инстинктов.

Ловко подпрыгнув, Ранкир врезался обеими ногами в грудь второго громилы, который начал приподниматься из-за стола. Наотмашь рубанув отлетающего охранника, он только ранил его, отрубив три пальца. Если звук падающего стула еще мог всего лишь насторожить охрану, то дикий вопль раненого солдата послужил окончательным сигналом тревоги. Мит выбежал в зал, решив не тратить время на добиваение ползающего по полу охранника, который стонал от боли и пытался приставить отсеченные пальцы обратно к руке, но лишь измазывался в собственной крови.

Через главный вход уже вбежал стражник, патрулирующий дом снаружи, и убийца притаился за углом, поджидая его. Шаги раздавались уже очень близко, Ранкир выскочил и с размаху ударил локтем в нос охранника, оказавшегося совсем еще мальчишкой. Тот моментально отключился и рухнул на пол. Входную дверь надо было чем-то заблокировать, но ничего подходящего не попадалось на глаза. Времени на раздумья не оставалось, убийца подхватил парня, который валялся без сознания, и потащил его к входу. Парные дверные ручки были достаточно большие, Ранкир просунул руку охранника в них и побежал к центральной лестнице. Скрываться бессмысленно, надо сосредоточиться на поиске жены и дочери диктатора.

 Поднимаясь по лестнице, убийца услышал за спиной грохот, которому вторил жуткий крик. Обернувшись, он увидел, как стража пытались прорваться в особняк через заблокированную дверь, но они лишь с противным хрустом ломали руку мальчишки. Не понимая в чем дело, они продолжали свои попытки, из изувеченной плоти уже торчали осколки белой кости, а створки дверей мягко пружинили на мышцах окончательно застрявшей изломанной руки. Обнаружив, в чем проблема их задержки, стражники попытались влезть в дом через окна. В этот момент испуганные шумом повара и слуги собрались было покинуть дом, но обнаружив охранника с изуродованной рукой на входе, они в панике бросились к спасительным окнам, мешая остальным солдатам пробраться внутрь. Это дало еще немного драгоценного времени Ранкиру, который уже вбежал на второй этаж и направился к предполагаемой спальне диктатора и его жены.

«Интересно, а как я отсюда буду выбираться…», – мелькнула мысль, но тут же растаяла в кипящей адреналином крови. Коридор на втором этаже раздваивался, у двух дверей – одна слева, другая справа – стояло по воину в полном боевом облачении и с крайне внушительным видом.

«Личные телохранители. Они не отойдут от дверей своих хозяек. Но мы хотя бы узнали, где именно находятся спальни Мони и Мисы».

– Уже понял, – пробормотал Ранкир. – Возьми на себя правого, Тиуран, а я займусь левым.

Одним прыжком убийца оказался подле противника, но сразу попал под точный удар клинка. Чудом удалось сохранить голову, однако рассеченное бедро начало обильно кровоточить. Закованный в сталь солдат решил не давать убийце шанс опомниться и рубанул наискосок. Ранкира спасла его раненая нога, которая вовремя перестала держать тело, благодаря чему ему удалось неуклюже поднырнуть под меч. Затем он метко всадил кинжал в открывшийся зазор между ножными латами и нагрудником, но тут же получил по спине удар эфесом, который напрочь выбил весь воздух из легких убийцы. Охранник замахнулся еще раз, но Ранкир здоровой ногой отпружинил от пола, подскочил и свободной рукой вонзил узкое выкидное лезвие в подбородок телохранителя. Закованная в сталь туша пошатнулась и рухнула назад, увлекая за собой убийцу из-за застрявшего в толстом черепе оружия.

Отцепив от запястья выкидное лезвие, Ранкир обернулся. С другого конца коридора уже бежал второй охранник, который, кажется, не замечал старающегося задержать его Тиурана. Неуклюжий бард ставил подножки громиле в доспехах, кричал на него, пытался ударить, но все время промахивался. «Зачем он вообще увязался за мной, – с досадой подумал убийца. – Ну, хотя бы живой остался, уже хорошо».

Второй телохранитель оказался не таким ловким как его почивший товарищ. Бегущий верзила запутался ногами в ковре и с оглушительным грохотом повалился на пол прямо перед Ранкиром – тяжелые латы сыграли с ним злую шутку. Молодой убийца заскочил лежащей груде стали на спину, что получилось не очень проворно из-за раненой ноги, и коротким движением перерезал горло невезучего стража. Кажется, он даже попытался посмеяться над собой перед смертью. Или же это просто воздух выходил из рассеченной шеи, булькая густой кровью.

«Ловко я его уделал?»

– Ага. Интересно только, почему он не обратил на тебя внимания, – пробормотал Ранкир, наспех перетягивая порез на бедре. – Кстати, охранники, что были снаружи особняка, что-то не сильно торопятся…

С первого этажа имения По-Сода доносились звуки какой-то возни, как будто кто-то пытался отвлечь на себя внимание от происходящего на втором этаже.

«Тот, кто следил за тобой, решил помочь?»

– Не знаю. Сейчас надо закончить работу, потом посмотрим.

Убийца попробовал опереться на раненую ногу. Было больно, но двигаться можно. У двери, которую сторожил первый телохранитель, уже стоял трясущийся пожилой мужчина с перочинным ножом в руке.

– Дворецкий? Отойди, ты мне не нужен, – сказал Ранкир, приблизившись к нему почти вплотную.

«А ты угадал насчет него, он действительно старичок».

Подрагивающий короткий ножик почти уперся в грудь убийцы, но дворецкий лишь обливался потом и лихорадочно хватал ртом воздух. Мит вздохнул, резко схватил старика за руку и направил зажатый в нее нож прямо в его глаз. Раздался короткий вскрик, старческое тело тяжело осело на пол. Перешагнув через труп дворецкого, Ранкир открыл дверь спальни и вошел внутрь.

Мони На-Сода, жена диктатора Илида, стояла посреди комнаты, сжимая в руках меч, слишком большой для хрупких женских рук. С оружием она держалась уверенно и, несмотря на свой возраст, была очень красива. Глядя на нее, в памяти всплывал образ прекрасной воительницы из старых баллад. Но решительность не заменит навыка, даже с раненой ногой Ранкир легко уходил из-под ее медленных и неточных ударов. Он не хотел причинять ей лишнюю боль, поэтому ему пришлось повозиться, выбивая клинок из рук хозяйки дома без рассечения сухожилий. В конце концов, он левой рукой прижал к себе обезоруженную марийку и посмотрел ей прямо в глаза.

– Простите меня, я правда не хочу этого делать, – прошептал он.

Ответом ему послужил лишь презрительный взгляд. На белой сорочке расплывалось алое пятно, Мони слабо выдохнула в последний раз и обмякла в руках своего убийцы. Она не сказала ни слова, не вскрикнула от боли и не застонала. Только презрительно взглянула на Ранкира, и силы почему-то покинули его. Зачем это все?..

Тира На-Мирад – вот зачем. Еще один рывок, осталось совсем чуть-чуть. Мит посмотрел на лежащее у его ног тело жены диктатора. Когда человеческая жизнь стала так дешево стоить? Счастье двух людей строится на горе из черепов, прошлое никогда не отпустит его. Он обманывает себя, считая, что в будущем сможет беззаботно жить со своей возлюбленной, забыв лица своих несчастных жертв. Нет, Ранкир не мог их вспомнить, но и никогда не забудет, потому что чувство вины – это напоминание, что он все еще человек, а не монстр. Он никогда не будет счастлив. Но Тира ждет его, она заслуживает счастья. Вот зачем это все – только ради нее. Она верит ему, верит, что они будут вместе. А значит, надо идти до конца.

Убийца, шатаясь и прихрамывая, вышел из комнаты Мони и двинулся к двери, у которой раньше стоял второй телохранитель. С каждым шагом росла решимость, и когда Ранкир распахнул дверь спальни Мисы На-Сода, он был готов убить юную невинную девушку ради своей милой Тиры.

Там оказалось пусто. Дочь диктатора Илида сбежала? Нет, из соседней комнаты доносились тихие всхлипы, наверное, она спряталась там. Убийца вошел внутрь, оказавшись в очередной спальне. Относительно скромная девичья комната принадлежала, скорее всего, фрейлине одной из хозяек. «А в Марии разве есть фрейлины? Ну, нечто подобное точно есть…»

В углу сидела девушка и тихо плакала.

– Ты Миса На-Сода? – спросил Ранкир, медленно приближаясь к ней. – Дочь марийского диктатора Илида?

– Не убивай нас, прошу тебя! – сквозь слезы взмолилась она. – Ты прав, он мой отец, и он сделает все, что ты пожелаешь, обещаю!

Сзади на убийцу кто-то набросился, должно быть, хозяйка спальни, которая притаилась за дверью. Не глядя на напавшую, он легко сбросил с себя хрупкую девушку, которая ударилась об угол кровати и потеряла сознание. Мит вплотную подошел к Мисе.

– Ты очень красивая, – произнес Ранкир, наклонившись к плачущей в углу юной марийке. – Я давно не видел красоты в лицах людей, замечая лишь злобу и алчность. В конце концов, я и сам стал таким. Скажи мне, Миса, я красив?

Он снял маску с лица, и девушка взглянула на него заплаканными глазами.

– Отпустите меня, пожалуйста, – тихо простонала она.

– Прости, я не могу. Не бойся, сейчас все закончится.

Точным ударом он вонзил кинжал ей в сердце. На ее лице мелькнул ужас смерти, но он тут же исчез, испарившись вместе с последней каплей жизни. Миса На-Сода так и осталась сидеть с упавшими на лицо волосами в углу комнаты своей фрейлины. Ночная рубашка медленно краснела, под девушкой ширилась лужа крови, подбираясь все ближе к ногам Ранкира. Он стоял и не мог понять, откуда взялись обуявшие его чувства. Он уже давно научился абстрагироваться от своих жертв, думая лишь о своей цели, но сейчас было нечто такое, что не давало ему покоя. При убийстве дочери Илида что-то произошло, Ранкир стоял и напряженно думал, что же именно он упустил. Кажется, все закончилось – в особняке стояла тишина, охрана так и не появилась, значит, подошла подмога из Синдиката. Осталось только выбраться из имения По-Сода и скрыться в ночи, что было совсем не сложно. Но что-то все-таки…

«Твое последнее убийство. Пора возвращаться, тебя ждет Тира».

– Пожалуй.

Ранкир развернулся и направился к выходу, на ходу ощупывая рану на бедре. Точно, скорее всего, он просто потерял слишком много крови, и теперь ему мерещится всякое.

Внезапно его ногу обхватили тонкие пальцы очнувшейся хозяйки спальни.

– Убийца…

«Этот голос… Не может быть». Ранкир застыл, боясь, что наваждение окажется реальностью. Мысли забегали с сумасшедшей скоростью, кровь зашумела в висках, напрочь лишая его способности что-либо видеть и слышать.

– Тира, – беззвучно произнес он.

Когда юная марийка окончила женские классы в гимназии, ее отец поспешил устроить ее фрейлиной и умудрился добиться того, чтобы она сопровождала на приемах и балах не кого-то там, а саму Мису На-Сода, дочку комита армии Алокрии. Таким образом, у нее очень скоро появился бы богатый и знатный жених из числа илийцев, перед которыми ради собственного богатства и влияния пресмыкался По-Мирад. Поэтому даже когда назрел раскол страны, он настаивал, чтобы их семья осталась в Донкаре, несмотря на то, что отношение к марийцам в столице испортилось окончательно.

Тира На-Мирад воспротивилась своей судьбе, пойдя наперекор воле отца, и попросила Илида забрать ее на восток, оставив в семье По-Сода хотя бы на правах прислуги. Илид не хотел, чтобы хоть кто-то из марийцев страдал от несправедливости, неравенства и угнетения личной свободы, поэтому согласился защитить девушку от ее же отца. Будущий диктатор Марии отвез ее в Градом и даже позволил ей остаться фрейлиной своей дочери, хотя в республике подобного понятия даже не существовало.

– Ранкир, – растерянно прошептала Тира и, зарыдав, сильнее вцепилась в его ногу. – Зачем ты это сделал?!

Убийца опустился перед ней на колени и осторожно приподнял лежащую девушку. Она испуганно отшатнулась от него, но затем бросилась в его объятья и прижалась к забрызганной кровью груди Ранкира. Он гладил ее по волосам, не веря, что держит в своих руках Тиру, заменившую ему весь мир. Ради нее он проделал весь этот путь, но, так и не дойдя до конца, получил то, о чем мечтал все это время. Они наконец вместе. Юный убийца, путая слова и сбиваясь, невпопад успокаивал ее, рассказывал о своей жизни без нее, бормотал извинения, нежно шептал обещания и слова любви. Тира подняла заплаканные глаза на своего возлюбленного.

– Ранкир, – тихо сказала она. – Я попросила мастера Илида найти тебя, он пообещал мне помочь. Ты бы смог приехать в Градом, ко мне, и мы бы зажили вместе, свободные от условностей илийского общества. Что ты наделал, Ранкир? Зачем… зачем ты убил ее?

Тонкий ручеек крови дополз до ноги подрагивающей девушки и дотронулся до нее своим теплым и влажным касанием. Тира посмотрела в угол комнаты, где замерло безжизненное тело дочери диктатора. Слезы с новой силой полились из ее глаз, и она, прикусив губу, плотнее прижалась к Ранкиру.

– Как ты мог, Ранкир? Это какой-то кошмар, странный сон, этого не может быть…

– Мы убежим от этого кошмара, спрячемся. Нас никто не найдет, и мы всегда будем вместе, – пробормотал он, приглаживая окровавленной рукой волосы подрагивающей Тиры.

В коридоре второго этажа послышались осторожные шаги. Человек не крался, скорее всего, он передвигался так по старой привычке. «Люди из Синдиката. Она же свидетель», – мысли завертелись сумасшедшим хороводом в голове Ранкира. Одним рывком он перекинул девушку за шторку кровати, зажав ей рот, чтобы она не вскрикнула от неожиданности.

– Не шевелись, – шепнул он и отошел в центр комнаты, прихрамывая на раненую ногу.

В дверном проеме показался силуэт крупного мужчины с очень знакомой Ранкиру походкой.

– Хорошая работа, парень.

– Салдай? – удивился неожиданной встрече молодой убийца. – Они послали тебя мне на помощь? Мне показалось, ты обиделся на меня за то, что я собрался покинуть Синдикат…

– Девочка я, что ли, обижаться-то? – усмехнулся здоровяк. – Не ты первый, не ты и последний. Успею еще побыть наблюдателем у кого-нибудь другого.

– Подожди, ты ведь следил за мной в Градоме? Почему не связался, зачем держал это в тайне? Это ты привел подмогу, чтобы расправиться с охраной на первом этаже?

– Эй, помедленней, слишком много вопросов. Возьми вот.

Салдай протянул ему запечатанный конверт. «Что это? Неужели уже готово свидетельство о дворянстве? И почему мне его вручили здесь…», – запутался Ранкир. Ситуация становилась все более странной, но он как-то машинально распаковал пакет. В нем оказался лишь один лист бумаги, на котором было что-то написано ровным почерком. Пробежав глазами по письму, парень понял, что это заказ на убийство всей семьи Илида, включая самого диктатора, причем данный от имени короля Бахирона Мура.

Подняв недоумевающий взгляд на Салдая, Ранкир увидел, как здоровяк стремительно бросился к нему, выбрасывая вперед руку с кинжалом. Молодой убийца смотрел на летящую ему в сердце смертоносную сталь, понимая, что раненая нога не даст ему увернуться от удара. Надо лишь податься вперед, чтобы хоть как-то отвлечь своего наблюдателя от кровати, за которой притаилась Тира. Ранкир приготовился сделать шаг, чтобы навалиться на Салдая, но внезапно земля ушла у него из-под ног, и он полетел в сторону, инстинктивно ухватившись за что-то. Все произошло в считанные секунды, ударившись о стену, убийца вернул себе равновесие и взглянул на руку. В зажатом кулаке остался обрывок рукава ночной рубашки Тиры.

Сердце запнулось и неестественно долго отказывалось продолжать свой бег. Посреди комнаты стоял удивленный Салдай, держа в руке окровавленный кинжал, а Тира медленно падала на пол. Это она оттолкнула Ранкира, а сама попала под удар.

Мир рухнул в громыхающую адским пламенем бездну безумия, увлекая за собой юного убийцу, сжимающего побледневшими пальцами обрывок ткани, который все еще сохранял тепло девичьего тела. Жестокое время остановилось, заставляя Ранкира бесконечно долго смотреть на свою возлюбленную, прикрывающую алое пятно на своей груди. За прошедшие несколько мгновений он тысячи раз пережил тяжкую утрату, с каждым разом теряя часть изувеченного судьбой рассудка.

Дикий вопль разорвал замершую пелену бесконечности. Мит бросился вперед с невероятной скоростью, соперничая с самой природой. От нечеловеческого напряжения рана на бедре разошлась, началось обильное кровотечение, а с силой сжатые зубы были готовы раскрошиться. Одним рывком Ранкир оказался возле Салдая, который успел лишь повернуть голову в его сторону. Кинжал куда-то запропастился, но потерявший рассудок убийца даже не подумал об оружии, он ударил кулаком прямо в открытый от удивления рот своего наблюдателя. Раздираемая зубами рука проскочила ротовую полость, вырвав челюсть из гнезда, с жутким хрустом разорвала гортань и устремилась вниз по пищеводу, из-за чего глотка амбала лопнула, обдав Ранкира фонтаном крови. Повторно издав жуткий вопль, он яростно дернулся в сторону, с влажным треском вырвал ключицу и окончательно отломал челюсть, порвав горло Салдая в лоскуты. У обычного человека не могло быть такой силы, но безумие и ненависть смели все границы человеческих возможностей.

Время понемногу ускорялось, возвращая себе привычный темп. Обмякшее изуродованное тело наблюдателя безвольно повалилось на пол. Спальня стала похожей на бойню – три трупа и реки крови. Быстро слабеющий Ранкир сделал шаг к Тире, неподвижно лежащей в центре комнаты. Его нога подкосилась, и он упал, отчаянно хватаясь за остатки реальности в попытке не потерять сознание. Из последних сил убийца подполз к бездыханному телу своей возлюбленной и нежно убрал локоны волос с ее прекрасного лица.

Пламя безумия потухло, оставив после себя лишь мрачное пепелище. Миром Ранкира была Тира На-Мирад, и теперь она мертва. Он лежал рядом с ней, опустошенный и одинокий. По-настоящему одинокий.

Остатки жизни вытекали из раны на бедре. Затхлый воздух не желал выходить из легких. Сердце с ленивым стуком пока еще разгоняло кровь по телу, но уже давно было готово замолчать навсегда. Глаза убийцы невольно закрывались по настоянию нетерпеливой смерти. Впрочем, здесь ему больше нечего делать, его мир уничтожен.

Пожалуй, можно и умереть.



Глава 16



Священный поход инквизиции длился уже четвертую неделю, хотя добраться из Донкара до Силофских гор можно было в три раза быстрее. Но когда алокрийская Церковь объявляла инквизиционный поход, начинали действовать особые законы.

– Твоя воля слаба, – произнес дознаватель Каматор Тин и замахнулся тяжелым мечом.

Стоящий перед ним на коленях парень послушно склонил голову, которая мгновение спустя, глухо постукивая о неровные уступы каменистого склона, покатилась с горы, пока не приземлилась в снег, слегка подтаивая его еще теплой кровью. Первый закон священного похода инквизиции – не отставать от всех и ни за что не останавливаться пока солнечный свет озаряет землю. Они шли в полном боевом облачении, и этот молодой инквизитор, не выдержав нагрузки, упал в обморок прямо посреди дня. Он остановился, нарушив правило. Товарищи подхватили его, но лишь затем, чтобы привести жестокий приговор в действие, когда солнце скроется за горизонтом.

Поддерживая почти насквозь прожженную руку, на которой уже начала развиваться гангрена, Апор По-Трифа стоял под ночным небом Силофских гор и смотрел на экзекуцию. Обезглавленный парень был слаб духом. Таким, как он, не место в священном воинстве. Поход был действительно тяжелым, из пятнадцати сотен инквизиторов до гористых северо-восточных земель Алокрии дошли лишь двенадцать. Остальные были по большей части казнены. Но такова буква закона и воля Света.

Три недели изнурительного марша. Почти половина всех солдат инквизиции были слишком молоды, чтобы помнить хоть один священный поход, поэтому, когда они выступили из Донкара полные решимости послужить светлому делу, казалось, судьба вела их к подвигам воинов Света из старых баллад и мифов. Уже на второй день пути все устали так, что, как только солнце опустилось за горизонт, инквизиторы, едва остановившись, рухнули на землю и сразу же впали в беспокойный сон, даже не сняв тяжелые доспехи. Утро вместо отдыха подарило ноющие мышцы и больные головы, хотелось есть и спать, потому что ни то, ни другое толком не удавалось сделать в подобном режиме. На третью ночь похода было казнено три десятка человек. Еще через несколько дней инквизиторы старой закалки перехватили почти шестьдесят дезертиров, которые хотели уйти из лагеря под покровом темноты. После этого каждый закат сопровождался новыми казнями изможденных походом солдат, беглецов, паникеров и тех, кто добровольно шел на обезглавливание, чтобы прекратить это мучительно шествие. До Силофских гор добрались лишь обладающие сильным духом, крепким телом и несломимой волей.

Путь был тяжел, но таков священный поход инквизиции. Равнины предательски подставляли закованных в сталь людей беспощадно палящему солнцу, предгорья заставляли путников идти вверх по склонам и норовили подсунуть им под ноги неустойчивые камни. Но суровее всего оказались Силофские горы, обдающие людей ледяными ветрами и засыпающие снегом, который алокрийцы никогда вблизи не видели, довольствуясь созерцанием седых пиков за крепостью Силоф. Дважды случался обвал, Апору пришлось отдать приказ оставлять не только погибших, но и придавленных товарищей, чтобы не останавливаться. Наполовину заваленные камнями солдаты с перебитыми ногами и сломанными руками были обречены на голодную смерть или становились добычей горных хищников.

 Маршрут похода проходил вдоль границ Марии и Илии, где инквизиторам довелось увидеть пепелища нескольких поместий и разграбленные деревни. Это не было столкновениями королевской и республиканской армий. Скорее всего, отдельные ватаги разбойников окончательно обнаглели от безнаказанности из-за гражданской войны, или таким образом пытались выжить отчаявшиеся крестьяне, до которых никому не было дела. В том числе и инквизиции. «Мирские дела нас не касаются, у нас свой долг перед Светом», – хладнокровно говорил Апор По-Трифа, проходя мимо своих земляков-марийцев, со слезами на глазах просящих помощи у вооруженных людей с символикой Церкви на плащах.

Приходилось превозмогать усталость и боль, следуя святой цели. Вера давала силы даже самым слабым духом, но свет алокрийской Церкви бросал слишком длинную тень сомнений. Генерал понимал, что его солдаты не принимали такую кошмарную истину, как отступничество Светоносных, но ничего поделать с этим не мог. А они просто следовали за своим командиром, который всецело доверял Спектру. Но даже сейчас, когда По-Трифа выжег из себя яд сомнений, в его голову закрадывались беспокойные мысли. Что же Церковь имела общего со Светом? С тем мистическим Светом, который озарял землю, даровал жизнь, испепелял зло в душах людей? Апор никогда раньше не задумывался об этом. Но ведь никогда раньше и Светоносные монахи не покидали своего монастыря. Нет, глава инквизиции больше не сомневался, он просто хотел понять.

К ночному лагерю инквизиторов брело трое усталых людей в плащах с вышитыми треугольниками призм Света. Возвращались разведчики. По-Трифа спустился с горного уступа и пошел к ним на встречу. Он был изможден не меньше других и ужасно хотел спать, но боль от раны на руке расползалась по всему его телу, не давая заснуть. Мучительной смертью от гангрены он расплатится за грех. Но сперва надо выполнить свое предназначение и защитить Свет, уничтожив отступников, которые предали истинные идеалы алокрийской Церкви и направились к фасилийским еретикам.

Пока что направление монахов к границе Алокрии с Фасилией подтверждалось, хотя Светоносные не оставляли после себя практически никаких следов. В деревнях не останавливались, по дороге привалов не делали, кажется, даже ничего не ели. Видимо, слухи об их силе воле и крепости закаленных воздержаниями тел не врали. По сути, о них только слухи и были известны. Ходила молва, что они – человеческие воплощения Света на земле…

 «Ну вот, опять, – разозлившись на себя, подумал Апор. – Они не могут быть воплощением Света, ибо только Церковь является им, а Спектр оглашает его волю. Иначе и быть не может. Сплетни о мистическом ордене Светоносных очевидно преувеличены».

– Такими темпами к концу пути у нас останется только половина людей, – сказал подошедший Каматор, вырывая Апора из пучины размышлений.

– Таков закон, – коротко ответил генерал, дав понять, что эта тема закрыта, и указал здоровой рукой на приближающихся к лагерю разведчиков. – Рано возвращаются, еще нет полуночи.

– Что-то обнаружили?

– Скоро узнаем.

С тех пор как инквизиторы прошли крепость Силоф, они не встретили ни одной живой души в заснеженных горах. Изредка попадались заброшенные шахты и лагеря разбойников с окоченевшими трупами. Местами были видны следы сражений с фасилийцами тринадцатилетней давности. Тела незадачливых завоевателей не истлели, они долгие годы мумифицировались под ледяными ветрами и теперь лежали жуткими памятниками печальных событий тех лет.

– До границы не так уж и далеко, – заметил дознаватель.

– Понимаю. Надо спешить.

– А если они успеют пройти в Фасилию?

Апор не ответил. Да и что тут можно было сказать – долг заставит идти за отступниками до смерти последнего инквизитора, которая не заставит себя долго ждать на  враждебной фасилийской территории.

Изможденные дозорные наконец дошли до генерала и, не спрашивая дозволения, тяжело сели прямо на мерзлую землю. По-Трифа не стал их одергивать, он понимал, что разведчикам досталась самая тяжелая и опасная работа. Едва отдышавшись, один из них стал докладывать обрывистыми фразами:

– Снежные хижины. Вокруг ходят люди. На небольшом горном плато. Огибая этот пик, на север. Примерно полдня пути.

– Это Светоносные? – уточнил Апор.

– Сложно сказать. Никто не знает, как они выглядят. Вроде похожи на монахов, одеты одинаково.

– Почему они бродят вокруг своих хижин посреди ночи?

– Не знаю, генерал, – утомленный разведчик был готов упасть в обморок. – Позвольте…

– Да, иди отдыхать. Вы хорошо потрудились.

Дозорный уже не мог подняться на ноги, поэтому просто растянулся на земле рядом со своими товарищами, которые уже провалились в беспокойный сон. Апор отошел в сторону и с задумчивым видом сел на камень.

– Что-то не так? – поинтересовался Каматор.

– Хижины, – пробормотал генерал. – Они построили хижины.

– Может быть, просто временный лагерь.

– До Силофских гор они добрались без единого привала, а здесь, в крайне неудобном для этого месте, решили встать лагерем? Нет, вряд ли он временный.

– Выходит, Светоносные не собираются идти в Фасилию?

– Похоже на то, – Апор нахмурился. – Но Спектр же сказал…

– Нам не сравниться с его мудростью, генерал, – угрюмо пожал плечами дознаватель. – Он оглашает волю Света, простым смертным вряд ли удастся понять священный замысел.

– Ты веришь в это?

– В это веришь ты. А я следую за тобой. Как и все эти ребята. Остались только сильнейшие, их воля и вера непоколебимы.

«Я в это верю. Да, все так, но…», – мелькнула мысль в голове Апора, когда он с удивлением обнаружил, что земля и небо закрутились, меняясь местами. Каматор поймал теряющего сознание командира и отволок его в палатку. Укладывая генерала на одну из расстеленных шкур, он случайно откинул край плаща и увидел коричнево-черную руку. Гангрена уже поглотила плечо и расползлась грязными разводами по груди Апора.

– Давно уже надо было отрубить ее, – проворчал Каматор Тин. – Теперь поздно. Как ты вообще на ногах держишься…

Он остался в палатке, сидя возле ворочающегося в жару лихорадки генерала, и молился до самого рассвета. Каматор ни за что не покинет своего командира, ведь он был для него образцом чести и верности своему делу. Таких людей нынче осталось очень мало. Даже нанеся себе смертельное увечье, По-Трифа продолжал исполнять свой долг, отказавшись от какого-либо лечения, чтобы до самой смерти оно напоминало ему о позоре сомнений и победе во внутренней борьбе.

Незадолго до первых лучей, Апор открыл глаза, поднялся на ноги и приказал сворачивать лагерь. Впервые за много дней он смог поспать, пусть для этого и пришлось потерять сознание от изнеможения. Очень вовремя, ведь уже скоро их путь должен был подойти к концу.

Солнце только окрасило горные вершины в ярко-красный цвет, а инквизиторы уже упорно двигались в гору, следуя букве священного закона. Как и докладывали разведчики, обогнув гору, они увидели несколько хижин, стоящих на небольшом горном плато к северу. Расстояние до них было невелико, но предстояло взойти по почти отвесному каменистому склону.

Взбираясь наверх, несколько людей поскользнулись, а под чьей-то ногой шаткий камень выскочил из своего гнезда. Они кубарем скатились на дно ущелья, где и остались лежать в неестественных позах переломанных тел. Тяжелые доспехи, созданные чтобы защищать, предательски тянули людей вниз, почерневшие от обморожения пальцы не могли ухватиться ни за один уступ, а неумолимый ледяной ветер рассекал кожу лица. Жестокие Силофские горы желали, чтобы те, кто потревожил их вековой сон, сгинули в этих заснеженных вершинах.

Подъем на плато не пережило двадцать четыре человека. Общая численность инквизиторов приближалась к одиннадцати сотням. Но они наконец достигли своей цели, нашли отступников и были готовы обрушить на них остатки своих сил, верша правосудие Света.

Ошибки быть не могло, это определенно Светоносные. Монахи, опустив голову, босиком прохаживались между небольшими снежными холмиками, в которых были вырыты норы. Кажется, у них не было вообще ничего, кроме деревянных чашек и роб из тонкой ткани.

Апор приказал своим людям окружить поселение, а сам с небольшим отрядом двинулся в центр. Оголив оружие, пятьдесят инквизиторов осторожно шли между хижинами и монахами, которые не обращали никакого внимания на пришельцев. Ситуация от этого становилась только страннее и напряженнее.

Из очередного снежного холмика, пригнувшись, вышел старец и приблизился к По-Трифа. Несмотря на то, что выглядел он точно так же, как все остальные Светоносные, что-то его сильно выделяло. Очевидно, перед инквизиторами предстал сам настоятель монастыря. Будучи первым, кто обратил внимание на инквизиторов, он внимательно их оглядел светло-серыми глазами.

– Нет, не вас. Мы ждем не вас, – мягко произнес старец, старательно подбирая слова, словно ему не приходилось разговаривать уже очень много лет.

Настоятель развернулся и неспешно пошел к своей хижине.

– Стой! – окликнул его генерал, но реакции не последовало.

К нему подошел Каматор, внимательно следящий за странным стариком, и сказал:

– Это все слишком подозрительно. Чем быстрее начнем экзекуцию, тем лучше.

– Не спеши, – проворчал Апор. – Приговор еще не зачитан. Какими бы они опасными отступниками ни были, по закону им надо огласить волю Света.

Приказав стоять и быть наготове, он пошел к снежному холмику настоятеля. Пригнувшись, он пробрался через импровизированную дверь и оказался внутри тесной норы с отверстием вверху, через которое в хижину проникал яркий небесный свет. Сидящий посередине старец снова не обратил на гостя никакого внимания, он умиротворено засыпал снег в деревянную чашку. Когда он закончил, снег, будто получив разрешение, моментально растаял, а вскоре закипела и вода.

Апор решил не задумываться над загадочным поведением снега и сел напротив настоятеля. Приговор следовало зачитывать стоя, но низкий свод не позволял этого сделать. Инквизитор положил на колени свою искалеченную руку, чтобы она не висела плетью, и уже хотел начать перечисление преступлений монахов против веры, но старик неожиданно поднял на него светло-серые глаза и произнес:

– Не нужно, Апор. Это не наша судьба и не твоя.

Сбитому с толку генералу понадобилось некоторое время, чтобы попытаться понять услышанное. «Откуда он знает мое имя? А слова о судьбе – неужели он какой-то пророк? И еще этот кипящий снег в чашке… Что нам вообще известно о Светоносных?», – беспорядочно бегали мысли в его голове.

– Мы знаем многое. То, на что ниспадает истинный Свет, – невозмутимо ответил настоятель на незаданный вслух вопрос.

Апор опустил взгляд на свою изуродованную конечность. Сомнения – грех.

– Как твое имя, настоятель?

– Я настоятель, это так. Но имен мы не носим, носим лишь Свет, за что и прозваны Светоносными.

В его речи до сих пор чувствовался след нескольких десятков лет безмолвия, который вынуждал старательно вспоминать и подбирать правильные слова.

– Хорошо. Вы, называемые Светоносными монахами, объявлены алокрийской Церковью Света отступниками, – взяв себя в руки, продекламировал инквизитор. – Вы знаете, что занимаете особое место в нашей священной религии и глазах правоверных людей, но своим предательским исходом, бегством к фасилийским еретикам, иными словами, отступничеством подорвали веру в Свет и нашу святую Церковь! Поэтому…

– Так мы подорвали веру в Свет или в Церковь? – все так же невозмутимо поинтересовался старец.

Генерала словно окатило ледяной водой. Этот вопрос… Старик словно вытащил его из запретных глубин памяти инквизитора.

– Не знаю, как ты это делаешь, еретик, – прорычал Апор, хватаясь за меч. – Но ты не сможешь посеять сомнения в моей душе!

– Ты так правду называешь?

Интонация, с которой говорил настоятель Светоносных, удивительным образом отрезвила взбешенного генерала. Он убрал клинок в ножны. В конце концов, одиннадцать сотен вооруженных инквизиторов всегда успеют перерезать сто двадцать полуголых монахов.

– Что тебе известно? – после недолгого молчания спросил Апор.

– Лишь то, что освещает истинный Свет.

– Это я уже слышал. Рассказывай, что ты знаешь об алокрийской Церкви. Если тебе нечего сказать, то я прикажу привести смертный приговор в действие.

– Ты не прикажешь, и мы не умрем от ваших рук. Не наша это судьба и не твоя.

Если бы не умиротворенная аура, который был окружен сероглазый старец, то инквизитор давно бы уже изрубил его. Он был взбешен, но ярость не могла вырваться наружу, она словно пряталась от небесного света, льющегося из отверстия в своде снежной норы.

– Нам было видение, – продолжил настоятель, старательно выговаривая полузабытые слова. – Нам суждено встать на защиту мирных людей, в чьих душах еще не померк истинный Свет. Исход предрешен, но мы можем хотя бы попытаться что-то изменить. Светлый оплот мы возведем здесь из наших тел и веры.

– Вы собираетесь защищать алокрийцев? От кого?

– Не только их. Сложно объяснить тебе. Чтобы все в итоге вышло так, как должно быть, надо нам здесь находиться. Нам не было до этого дела раньше, но настало время. И мы ждем, пока тень доберется досюда, чтобы дать отпор ей и развеять мрак.

– Я не понимаю тебя, старик, – Апор поморщился от боли в груди.

Гангрена, отравляющая плоть инквизитора, скоро доберется до жизненно важных органов, а он сидит в какой-то норе и беседует с безумным стариком. Генерал взглянул на настоятеля, почувствовав, что тот и на этот раз угадал его мысли. И даже более того.

– Рана, которую нанес ты себе, не выжгла сомнений, – произнес монах. – Она есть лишь отрицание правды. Но истинный Свет не померк в тебе после этого. Ты ошибался, ложная борьба сломила тебя, но поражение, символ которого ты носишь на своей руке, лишь доказывает, что ты следовал правде всегда, хоть и приходилось тебе противостоять ей.

– Снова не понимаю, – еле слышно сказал инквизитор, его накрыла волна спокойствия, граничащая с апатией.

– Погрузи руку в Свет.

Слабо осознавая, что он делает, Апор с некоторым усилием приподнялся и подполз на коленях к центру хижины, куда ниспадал столб лучей света. Откинув плащ, он достал изувеченную конечность и осторожно протянул ее к этому удивительному небесному водопаду. Если бы генерал взглянул на землю, то  увидел бы, что его рука совсем не отбрасывает тени. Но его глаза были прикованы к тонким струйкам дыма, которые поднимались от жуткой коричнево–черной гангрены.

– Это не рана плоти, – объяснил настоятель. – Лишь пораженная душа, сокрытая мраком. Борясь с сомнениями, ты поразил себя в правду. Но Свет прогонит тьму.

Кожа инквизитора светлела, он с удивлением обнаружил, что стал чувствовать мягкие прикосновения теплых лучей. Апор уже и забыл то чувство, когда по венам рук растекается кровь, пульс показался чем-то чуждым. Приложив немало усилий, генерал сумел пошевелить пальцами. Ужасная рана медленно таяла в потоках света.

– Что это такое? – изумился По-Трифа.

– Твое увечье – лишь след лицемерия и лжи Спектра. Истинный Свет прогнал эту тень, – старец слегка подался вперед, и впервые невозмутимость на его лице сменилась чем-то похожим на улыбку. – Ты мне так и не ответил, Апор. Во что же мы подорвали веру: в Свет или в Церковь?

– Ты хочешь сказать, что Спектр ставит свои амбиции и интересы превыше служения нашей священной вере? Что алокрийская Церковь давно уже действует от своего собственного лица, забыв, как звучит голос Света? Что всю свою жизнь я посвятил всего лишь очередной организации, верхушка которой озабочена собственным обогащением и властью?

– Я этого не говорил, – ответил настоятель уже с настоящей улыбкой. – Просто ты и так это знаешь. Именно от этой правды ты и пытался избавиться, выжигая сомнения из души.

– Но ведь мастер Карпалок Шол так много сделал для Церкви…

– Вот именно. Для Церкви, в которой давно уже не осталось ни единого лучика того истинного Света, некогда ставшего основой нашей священной веры.

И ведь настоятель говорил чистую правду, даже если не принимать во внимание его мистическую осведомленность обо всем на земле. Но Апор и сам знал правду о Церкви, только постоянно врал себе и заставлял себя быть верным Спектру. Генерал прикрыл лицо руками.

– Я столько всего натворил…

– Свет простил тебя, он излечил твою глубокую душевную рану и истерзанную плоть, осветил твой разум. Возможно, все те преступные приказы, которые ты выполнил, все убийства, казни и пытки – все это должно было привести тебя сюда. Таков был твой путь, чтобы узреть правду.

Инквизитор посмотрел на улыбающегося сероглазого старца. Неужели он проделал такой долгий путь, преследуя монахов, чтобы получить откровение? Столько смертей и страданий, лжи и боли. Позади остались искалеченные трупы инквизиторов и их обезглавленные товарищи, которые виноваты лишь в беспрекословном следовании тому, что считали правдой.

– Ты столько всего знаешь, тебе были ниспосланы видения будущего, – произнес Апор, поднимая глаза на настоятеля. – Ты упоминал, что сражение с вами – не наша судьба. Так какова же она? Зачем мы здесь?

– Будущее еще не озарено Светом, мне нечего о нем сказать. Одно знаю я наверняка – каждый получит то, чего заслуживает. Исход предрешен, но попытаться что-то сделать можно.

– Так ты все-таки знаешь, что нас ждет?

– Не знаю. Но мы можем бороться с ужасами грядущих событий, – упорно твердил старец.

Более внятного ответа инквизитору добиться так и не удалось. Они некоторое время беседовали, но вскоре Апор замолчал, погрузившись в свои невеселые мысли. Он уже решил, что не станет вредить Светоносным, потому что служит Свету, а не Церкви. Эти монахи не могут быть отступниками, ведь они следуют тому, что некогда стало основой веры. В сравнении с ними, все учения и деятельность Церкви – ересь. 

– Мои люди, – вспомнил генерал. – Они больны, голодны и замерзли.

– Не переживай, сейчас их согревает самое нежное солнце своими теплыми лучами. Вы все – жертвы Церкви, но верны истинному Свету. Уверен, ты все сможешь им объяснить.

– И что же нам делать дальше?

– Вы можете оставаться с нами, сколько пожелаете, – невозмутимость вернулась на лицо настоятеля. – Уверен, скоро Свет укажет вам путь.

Инквизитор почтительно поклонился, насколько позволяли тесное пространство и низкие своды снежной норы, и выбрался наружу. Небо было сокрыто тучами, притянутыми горными пиками, но он точно помнил, что из отверстия в потолке хижины лился яркий свет. В очередной раз отложив мистику в сторону, Апор двинулся к своему отряду, терпеливо дожидающемуся главу инквизиции. Он коротко приказал Каматору разослать вестовых, которые должны передать приказ о всеобщем сборе недалеко от поселения Светоносных.

Со щемящим сердцем По-Трифа смотрел на стягивающихся со всех сторон солдат. Больные, израненные, изможденные. За время похода они убивали в себе чувства, оставляли умирать искалеченных товарищей, молча выносили приговор своим друзьям, оказавшимся недостаточно сильными, чтобы продолжить путь. Они думали, что следуют закону, что исполняют священную волю Света…

Дождавшись, когда все одиннадцать с небольшим сотен соберутся на окраине плато, Апор поднялся на огромный булыжник и посмотрел в глаза своих соратников, обманутых Церковью. Медленно выдохнув, он опустил голову и полушепотом обратился к Свету, впервые за долгое время сложив обе руки в молитвенном жесте.

Ему предстоял очень тяжелый разговор.



Глава 17



Над походным лагерем республиканцев медленно ползло полуденное солнце. Сегодня диктатор Илид не отдавал никаких приказов, в последнее время он был замкнут и постоянно думал. От Мони уже несколько дней не поступало никаких вестей, хотя она постоянно извещала мужа о ситуации в Градоме. Скорее всего, по мере того как крепла и развивалась Мария, у собрания республики появлялось все больше дел, и госпожа На-Сода едва успевала со всем справляться. Илид понимал, что оставил на жену слишком тяжелое бремя представительства старой семьи в верховном органе власти, но иного выбора у него не было. Она сильная и мудрая женщина, должна справиться.

Тем временем, перед республиканской армией пал один из последних городов на спорной территории. Король Бахирон до сих пор не отдал приказа наступать на Марию, и это сильно действовало на нервы диктатору. Комитет сообщил, что им удается сдерживать короля от начала войны, но Илид прекрасно понимал – деятельность комитов практически никак не влияла на задержку атаки королевских войск. Если бы Мур захотел, он бы не стал никого слушать, и увещевания Комитета являлись лишь поводом, чтобы не выступать против республики. Точнее говоря, против друга. Как бы ни был силен и властен Бахирон, он слишком туго связан путами своих чувств и приятных воспоминаний. Прошлое двух людей удерживало от гражданской войны целую страну.

Однако даже без вмешательства королевской армии, марийцам приходилось сражаться, причем на своей же территории. И речь идет не только о разгонах мародерских шаек, а о настоящих осадах, казалось бы, марийских городов. Эта абсурдная ситуация удручала диктатора. Вот и вчера очередное поселение встретило своих освободителей упорным сопротивлением. Илид старался обойтись малой кровью, раз за разом пытался отправить парламентеров, хотел убедить в бесполезности и глупости воспрепятствования движению всеобщей свободы. Но почему-то защитники продолжали отбиваться и проклинать мятежников, прячась за хлипкими баррикадами.

Стараясь никого не убивать, а только ранить и брать в плен, республиканская армия медленно теснила своих соотечественников, пока те не укрылись в огромном амбаре. Но даже тогда они продолжили из узких окон посылать в нападающих стрелы, не обращая внимания на очевидное поражение. Илид был взбешен их упорством и тупостью. Последней каплей стала попавшая в плечо диктатора шальная стрела. Рана была неглубокой, но окончательно разочарованный в жителях этого приграничного города, он отдал приказ заложить дверь и поджечь амбар. Глупцы не намерены были сдаваться, а дальнейшего роста потерь среди честных граждан Марии Илид не мог допустить.

Пламя жадно взялось за дело, вскоре все деревянное здание было охвачено огнем. Некоторые защитники наглотались дыма и валялись бездыханными, не дождавшись страшной участи быть сожженными. Остальным не повезло, они горели живьем и при этом кричали так истошно, что многие из солдат республиканской армии, зажмурившись, закрывали свои уши. Эти вопли до сих пор звучали эхом в их головах. Один мариец, стоявший тогда рядом с Илидом, не выдержал страданий гарнизона города и бросился открывать дверь амбара. Диктатор не стал его останавливать, он уже понял, что зря дал волю ярости, обрушив ее на глупцов, неспособных понять глубину идей свободной Марии.

Тяжелая дверь с шумом откинулась в сторону, но ворвавшийся в постройку воздух лишь сильнее раздул пламя пожара. Из проема полыхнуло адским пеклом, сопровождаемым клубами черного дыма и запахом горелого мяса. Из этого огненного ужаса ломкими и неуклюжими движениями вывалилось несколько обгорелых защитников. Они рухнули на землю с вырывающимся из груди шипением-стоном и слепо ползли вперед, неловко перебирая обугленными конечностями. На месте глаз зияли кровоточащие провалы или грубые рубцы крепко слепившихся век. Жуткие ожоги покрывали изуродованные тела, оголяя местами почерневшие мышцы и кости. Их организм отторгал частично расплавленные ткани. От этого зрелища республиканских солдат выворачивало наизнанку. Тогда Илид вышел вперед и добил страдающих защитников, проявив к ним последнее милосердие…

Воспоминания о вчерашнем дне неторопливо рассеивались, уступая место не менее тяжелым мыслям текущего дня. Солдаты гарнизона, скорее всего, не состояли в  королевской армии, а были местным ополчением. Это можно было понять по тому, как они сражались. Многие взяты в плен, еще больше убито. В городе был условно установлен республиканский порядок, хотя он оставался полупустым и долго не просуществует. Все, кто мог сбежать, давно уже покинули приграничные территории, скрывшись в Илии или подавшись в разбойничьи банды. Остались только немощные старики, калеки и некоторые семьи защитников, не пожелавшие бросать родных умирать в одиночестве.

– Да что не так с этими людьми, – искренне недоумевая, пробормотал Илид.

Он нес им свободу и республиканское равенство, даровал жизнь в процветающей Марии, которая в будущем подаст пример всему миру. Но они так упорно сопротивлялись, будто боялись собственного счастья. Непроходимая тупость приграничной деревенщины…

– Приведите ко мне лидера плененного гарнизона, – приказал диктатор стражнику, выглянув из палатки.

Старшим среди защитников назвался коренастый мужчина средних лет. Он держался не очень уверенно, стоял перед Илидом, потупив взгляд. За ним внимательно следил конвоир, на которого мужик постоянно оглядывался, как затравленный зверь.

– Как твое имя?

– Не положено нам, законопослушным подданным короля Бахирона, с мятежниками беседовать, – пробурчал пленный.

– Мы не мятежники, мы граждане республики Марии, – твердо произнес диктатор. – Не хочешь называть имя – дело твое. Пойми, я не желаю вам зла. Но на мои вопросы ты ответишь.

– Зла не желаете, как же. Скажите это тем парням, которые в том амбаре погорели.

Илид проигнорировал неуклюжую колкость, которая некстати разворошила неприятные воспоминания, и, стараясь сохранять спокойствие, спросил:

– Ты назвался подданным короля. Среди вас были солдаты из королевской армии?

– Нет, только я служил по молодости, да не дослужился. Вернулся домой, с парнями вот работал все. От бандитов помогал оборону организовать, да парней подучивал оружие в руках держать.

– Значит, в гарнизоне были только местные?

– Ну, да. Урожай вот несколько дней тому назад собрали. Благо хоть вывезти успели, как услышали, что мятежники к нам двинулись. Правда, вот в том-то амбаре, где урожай был, парни-то и погорели…

Тяжело было вести допрос недалекого крестьянина, его конвоир уже поскрипывал зубами от того, как мужик коверкал алокрийский язык, смешивая марийское и илийское наречия. Но Илиду очень важно было знать, в чем причина этого остервенелого сопротивления и необъяснимой верности королю.

Выяснилось, что жители этого городка были полусвободными работниками короля, которых по старинке в Алокрии называли рабами. Они вольны распоряжаться своим имуществом, но не имели права надолго покидать определенный населенный пункт и были обязаны выплачивать налог королю или дворянину, которому была пожалована эта земля. Видимо, Бахирон воспользовался приграничным положением поселения, чтобы насадить здесь илийские порядки, пренебрегая привилегиями свободы для всего населения Марии.

– Так почему же вы сопротивлялись нам? – допытывался Илид.

– Вы же мятежники, взбунтовались против нашего законного короля. Да к тому же атаковать нас начали, могли бы просто пройти мимо, не нужны вы нам тут.

– Мы несем свободу и равенство каждому человеку, разделяющему взгляды республики!

– Значит, мы их не разделяем. Могли бы просто отстать от нас, – неуверенно пробормотал мужик.

– Как бы то ни было, ваш город находится на территории, которая принадлежит Марии, – стараясь оставаться спокойным, произнес Илид. – Мы могли бы мирно поговорить и обсудить возникшие противоречия…

– Не положено нам с мятежниками беседовать, – упрямился пленник. – Да и о чем разговаривать-то?

– Например, мы могли бы описать вам жизнь в республике, где все равны и свободны…

– Я смотрю, ты командуешь тут всеми. Где же вы тогда равны-то?

– Это лишь на время. Только для преодоления кризиса мне вручены полномочия диктатора, – терпеливо пояснил Илид. – Пойми, вы были бы свободны от королевского гнета, не нужно было бы работать на дворян, выплачивать налоги им и королю…

– А у вас в этой республике, – снова перебил его мужик, потупившись взглядом. – Каждый сам по себе живет, никто никому ничего не платит, что ли?

– Да. То есть не совсем. У нас не налоги, а небольшие подушные взносы для каждого гражданина Марии.

– Так нам-то какая разница – платить ли королю или кому-то там в Градоме? Раньше мы хоть знали, куда деньги и урожай идут, а тут как словно подарили кому.

– У нас взносы идут на благо всей республики, а не для того, чтобы утолять жажду обогащения правящей верхушки Илии, – диктатор чересчур увлекся спором, позабыв, что перед ним стоит необразованный крестьянин. – И не для обеспечения работы раздутого аппарата королевского двора, непозволительной роскоши на фоне всеобщей нищеты.

– Да мы не нищие, – пожал плечами пленник. – Мы хорошо жили, спокойно работали, пока вот вы не задумали свой мятеж. Тяжела наша жизнь стала, измучили вы всех нас уже. Свободен или несвободен, какая разница? И коли уж платить все одно приходится, так хоть войны бы не было, жилось спокойно без вас, мятежников.

– Ты хочешь сказать, что при короле вам хорошо жилось? Вам, марийцам, таким же как и мы?

– Мариец, илиец, какая разница? – мужик снова пожал плечами. – Мы все в одной стране жили, со своими семьями и работой. Это вы, городские, все выше головы прыгнуть хотите, вот и понапридумывали себе свобод и равенств всяких. Ничего же ведь не поменялось, называться только иначе стали да и все.

Илид устало опустился на раскладной стул. Бесполезно спорить и объяснять что-либо человеку, неспособному понять высокие республиканские идеи. Судя по всему, жители приграничных районов и алокрийской глубинки придерживались такого же мнения – власть имущие забавляются, играя понятиями и названиями, и пытаются под шумок прикарманить побольше за счет простого люда. Конечно, тогда и при короле жизнь покажется хорошей, на фоне того, как падальщики растаскивали разлагающуюся страну по кусочкам.

«Они ничего не понимают», – печально подумал Илид, глядя на коренастого мужика, который топтался на месте уверенный в своей правоте.

– Отпустите его, – приказал диктатор и посмотрел крестьянину в глаза. – Уходи, ты свободен.

– Куда же я пойду-то? – оторопело спросил тот.

– Куда хочешь. Ты свободен. Может, хоть так поймешь, что это значит.

– Да зачем мне эта ваша свобода! У меня дом был, семья. Отправил их, куда подальше от вас, где же мне их искать-то теперь? Что мне теперь делать-то? Я на смерть шел, за короля и дом свой постоять, спокойную жизнь защитить, от вас, мятежников, избавиться!

Что-то изменилось во взгляде затравленного мужика, нерешительность исчезла, окончательно уступив место уверенности в правоте своего дела и преданности Бахирону Муру. Он резко оттолкнул зазевавшегося конвоира, выхватив у того из-за пояса кинжал, и бросился на диктатора с криком: «Будь ты проклят, мятежник!». Слишком неуклюже и медленно. Илид вскочил со стула, на ходу отклоняя руку с кинжалом, и, нанеся короткий удар снизу вверх по подбородку, с тихим хрустом сломал шейные позвонки нападающего. Крестьянин рухнул на землю, неестественно запрокинув голову назад.

– Идиот! – зарычал диктатор и, описав круг по палатке, исступленно начал пинать труп. – Да что. Не так. С этими. Людьми!

Оклемавшийся конвоир оттащил взбешенного Илида от тела крестьянина, которое тут же подхватили пришедшие на шум солдаты. Диктатор тяжело сел на стул, уронив голову на руки. Нервы были на пределе, картины бессмысленных убийств мелькали перед его глазами. Сколько страданий и потерь, сколько крови простого народа было пролито на земле их же родины…

Но почему? Возможно, королевские агенты придумывают и распространяют слухи о жутких злодеяниях республиканцев или умудряются подкупать верность людей какими-нибудь нелепыми обещаниями, на поводу которых так легко идет деревенщина. Это многое объясняло, но деятельность подобных агитаторов имела бы следы, которые легко обнаруживаются после перового же допроса пленных. Да и самих людей Бахирона марийцы пока еще не встречали, везде им оказывали сопротивление только гарнизоны из местных ополченцев. Конечно, агенты могли бы сработать невероятно чисто, но на это способны лишь шпионы Тайной канцелярии, а они, как известно, полностью контролируются Шеклозом Мимом, который прикладывал все усилия, чтобы не дать гражданской войне начаться… Нет, клевета или подкуп здесь ни при чем. Бахирон бы так не поступил, он человек традиций и чести, а это слишком подло. Остальным же просто незачем оборачивать население приграничных городов против освободителей.

«И что же это получается, – мрачно подвел итог Илид. – Если люди по собственной воле сопротивляются мне и республиканским идеям, то выходит, что я поступаю неправильно, пытаясь сделать их жизнь лучше? Они не хотят свободы, равенства, счастливой жизни в Марии под справедливым управлением собрания избранных ими же представителей? Какая глупость, абсурд. Как можно быть настолько слепым, чтобы не видеть ужасов монархической кабалы? Застой они называют стабильностью, верховенство одних над другими не по заслугам – традициями, власть денег и глупых чиновников – законом, непосильный труд и службу в королевской армии до гроба – долгом. Я не понимаю…»

Преисполненный тяжелых, но уже ставших привычными мыслей диктатор вышел из палатки, жестом повелев стражнику не следовать за ним. С холма, на котором был разбит лагерь республиканцев, был хорошо виден захваченный городок. По-Сода поморщился – ему неприятно называть марийский город захваченным. Он должен был присоединиться к республике сам, а его жители вместо арок из гвоздик для торжественной встречи построили баррикады. Они слишком долго жили под властью короля и вблизи Илии, пропитываясь ядом монархических идей, которые сделали людей покорными и принимающими неравенство как должное.

Внезапно Илида посетила догадка, заставившая его замереть на полушаге. Резко развернувшись, диктатор направился к окраине лагеря, где находились плененные ополченцы. Он приблизился к ним и внимательно вгляделся в их глаза. Так и есть, все верно. Эти крестьяне и мелкие ремесленники родились в Марии как их отцы и деды, но они уже давно не марийцы. Однако и не илийцы. Захваченные в плен республиканской армией люди были алокрийцами, подданными короля Бахирона Мура.

– И ведь поэтому я не пойму их никогда, – пробормотал Илид, возвращаясь в командирскую палатку. – Мы слишком разные. Не их вина в отрицании наших идеалов, и не наша – в несогласии с их порядками.

Сидя за раскладным столом, диктатор По-Сода задумчиво постукивал пером о чистый лист бумаги. Для полного объединения Марии в рамках бывшей провинции оставалось всего несколько приграничных городов. Но кроме бессмысленного насилия и опустевших домов республиканскую армию там ничего не ждет. Илид понял истину, лежащую все это время на поверхности, – границы республики проходят не по рекам, горам и городам, а лишь по людям, которые разделяют ее идеи. Нет смысла расширять Марию силой, все должно решаться словами и хорошим примером. Незачем насильно принуждать к счастью тех, кто не хочет его принимать.

Сейчас республика уже имела необходимые земли для дальнейшего развития и осуществления деятельности собрания, на этом и нужно остановиться. Илид еще некоторое время обдумывал свое решение и, в конце концов, начал писать своей жене письмо, чтобы она выступила в республиканском собрании с сообщением об окончании объединения Марии. Отныне республика станет самостоятельной страной со свободным и равноправным обществом. Илия и остальная Алокрия должны прийти к такому же решению сами, но добрососедские отношения с республикой покажут им, сколь прекрасная настала жизнь, а затем все вместе смогут объединить усилия в стремлении к великому светлому будущему всеобщего благоденствия.

«…Посему считаю свою миссию диктора Марии выполненной и прошу собрание республики освободить меня от этой должности. Я должен вернуться в Градом, чтобы совместно с избранными представителями марийских земель организовать диалог с королем Алокрии Бахироном Муром, опираясь на нейтральный Комитет. Илид По-Сода из старой семьи Градома По-Сода».

Дописав последние строки, он вызвал солдата, дежурящего у командирской палатки. Вошедший юноша терпеливо дожидался приказа, пока марийский диктатор задумчиво разглядывал только что запечатанный конверт с двумя особыми восковыми печатями, которые полагалось ставить только на важнейшие документы. Наконец Илид тряхнул головой, прогоняя нерешительность, подошел и вручил письмо солдату, удивив того улыбкой облегчения.

– Передай это Наторду, пусть доставит моей жене Мони На-Сода в Градом. Он надежный человек, – произнес диктатор, которому осталось недолго пребывать в этой ответственной должности. – Затем позови всех командиров ко мне. Скажи им, что будет решаться стратегический вопрос сворачивания лагеря и военных сил, а также о размещении гарнизонов в некоторых городах для поддержания порядка. В общем, мы возвращаемся домой.

Слова Илида были настолько неожиданными, что юноша удивился, только когда уже бежал выполнять приказ. А мысленно повторив сказанное диктатором еще раз, он понял и, захлебываясь от восторга, завопил на весь лагерь: «Это победа! Все закончилось, Мария свободна! Идем домой, да здравствует республика!»

Вслушиваясь в гул недоверия, который плавно перерастал в бурный шум ликования, Илид По-Сода устало сидел прямо на земле, с удовольствием вытянув ноги. Вот он и завершил так и не начавшуюся гражданскую войну. Мариец улыбнулся парадоксу, но серьезность тут же вернулась к нему. Все еще впереди – ему и Бахирону предстоит избавиться от ужасных последствий раскола Алокрии, и это будет совсем не просто. Как же хорошо, что есть Комитет… В том, что король пойдет на диалог, Илид был уверен. Если бы Мур захотел воевать и силой вернуть себе Марию, он бы давно уже ввел в непокорную провинцию все свои войска и перебил мятежников. Конечно, им придется пойти на уступки, но они смогут найти общий язык и договориться как старые друзья и добрые соседи. Иначе и быть не может.



Глава 18



Провозившись несколько минут, Ачек наконец смог с некоторым усилием открыть глаза. Память еще спала, поэтому каменная кладка свода катакомб порождала одни вопросы, не давая никаких ответов. Закутанное в какие-то багрово-черные тряпки тело отзывалось тупой болью на любое движение. Поняв тщетность попыток пошевелиться, По-Тоно решил собраться с мыслями и снова закрыл глаза. Поддернутые туманом воспоминания нехотя выползали из глубин памяти. Пожалуй, без них было как-то спокойнее…

Шеклоз Мим поручил молодому агенту Тайной канцелярии провести секретную операцию – саботаж в Донкаре, чтобы отвлечь королевские военные силы на столицу. Лишившись части своей армии, Бахирон не осмелится начать боевые действия против Марии, что даст Комитету еще немного времени, чтобы миром избавиться от кризиса раскола Алокрии. Для этого надо было изнутри подтолкнуть засевших в катакомбах сектантов к беспорядкам в городе. Будет кровопролитие, но оно не сравнится с возможными жертвами из-за начавшейся гражданской войны. Ответственная миссия была возложена на Ачека По-Тоно, который провалил ее, потому что… Потому что умер?

Не обратив внимания на тупую боль в висках, он резко сел и прощупал грудь под инициационными одеяниями. На том месте, где должна была быть глубокая рана, лишившая его жизни при посвящении в сектанты, остался лишь грубый рубец шрама. Память подсовывала все новые воспоминания, сбивая с толку и без того дезориентированного марийца. Он вспомнил, как шел путем Умирающего, отвечая на вопросы и вкушая мертвую плоть. Вспомнил, как истекал кровью, сочащейся из раны оставленной церемониальным ножом. Вспомнил, как умер, глядя на пятерых сектантов, переговаривающихся между собой… Точно, при посвящении за ним следовали только четыре сектанта. Последний подошел к окончанию?

«Ничего не помню. Он что-то говорил мне, но я ничего не расслышал. И разглядеть его толком не получилось, только странную мантию… Остальные на него не обращали внимания, возможно… Нет, не понимаю», – думал Ачек, стараясь расслышать собственные мысли через шум крови в ушах. Он откинулся назад и растянулся на сырых камнях. Боль понемногу уходила, уступая место зудящей слабости, но рассудок бился в истерике, будто пытался расколоть череп шпиона изнутри.

И что дальше? Получается, он прошел путем Умирающего и теперь состоит в секте смертепоклонников. Но рядом никого не оказалось, к тому же с толку сбивал шрам на груди – раны так быстро не заживают. «А быстро ли? Сколько я уже здесь валяюсь? Смог бы я протянуть столько времени, чтобы затянулся столь глубокий порез, без еды и воды?»

Число вопросов возрастало с огромной скоростью. Ачек привык выполнять приказы, следовать строгим инструкциям, а не ломать голову над заведомо непознаваемыми вещами. Впрочем, если продолжать лежать, то ответы так и не появятся.

С хриплым стоном мариец приподнялся, но замер на половине движения, изумленно уставившись перед собой. Рядом с ним, обнимая свои колени, сидела щупленькая девочка и с интересом рассматривала замотанного в инициационные тряпки юношу.

– Смотри, принцесса, – он очухался, – озабоченно пробормотала она и тут же расплылась в широкой улыбке. – Ой, хорошо-то как! Сейчас притащу его старикашке, вот он обрадуется! Они говорят, мол, давно Мелкая владыке ничего не подносила, мол, Мелкая бесполезная! Пусть выкусят, сейчас я этого красавчика доставлю и… И пусть выкусят!

Девочка спрятала лицо в руках, притворяясь плачущей, а затем внезапно расхохоталась и, выхватив украшенный цветастыми ленточками кинжал, ловко заскочила за спину полулежащего Ачека. Он не успел опомниться, как почувствовал прохладную сталь у своей шеи, однако последнего смертоносного движения не последовало. Он осторожно приподнял голову и посмотрел на склонившуюся над ним маленькую сектантку.

– Я тут подумала, – слишком сильно растягивая слова, произнесла она. – И три вопроса у меня к тебе появились. Принцесса считает, что надо бы спросить. Ну, так слушай. Во-первых, ты чего тут в этих шмотках развалился? Во-вторых, сколько ты весишь? На вид-то щуплый, а потом окажется, что тащить тебя на себе – надорваться можно. Лучше сразу скажи, я тебя на ровные части поделю.

– А третий? – судорожно сглотнув, спросил Ачек.

«Идиот, – мысленно похвалил он себя. – Весьма уместный вопрос».

– Что «третий»?

– Ты сказала, что у тебя появились три вопроса. Какой третий?

– Не говорила я такого! – нахмурилась девочка. – Принцесса, ты слышала? Она тоже не слышала! У-у, врунишка!

«Невменяемая какая-то, – с горечью подумал молодой шпион. – Но, очевидно, из смертепоклонников. Раз больше никого нет, она – моя единственная зацепка. Ладно. Сумасшедшим, как говорится, надо подыгрывать».

– Хорошо, тогда я отвечу на два твоих вопроса, – примирительным тоном ответил По-Тоно, на всякий случай приготовившись перехватить руку с кинжалом. – Я одет в инициационные одежды, потому что прошел путем Умирающего и еще…

– Ух, ты! Он что, из наших? Я не знаю, – меняя голос, затараторила девочка. – Может, не надо его тогда убивать? Надо, надо! Какая разница, владыка будет рад! А вдруг будет правильнее его оставить, чтобы он помогал владыке пожинать урожай? Он, кажется, сильный, сильнее Мелкой… Может, может. И симпатичный, а значит, владыка будет рад его смерти. При чем тут его внешность? Владыка ценит силу и ум!

Тоскливо предположив, что лучше бы она сразу его прирезала, Ачек стал искать способ прервать ее бесконечный спор с самой собой.

– Послушай, – пришлось повторить трижды, прежде чем она наконец посмотрела на него, удивленно захлопав ресницами. – Может, хотя бы представимся друг другу?

Девочка снова расплылась в широкой улыбке, затем как-то резко посерьезнела. Разочарованно скривилась, мечтательно закатила глаза, грустно вздохнула… Ее эмоции сменяли друг друга с поразительной скоростью, но, в конце концов, она вернулась к привычной широкой улыбке и, недолго думая, перепрыгнула через Ачека и снова села рядом с ним, обняв свои худые колени. При этом она держала свой кинжал за одну из разноцветных ленточек, покачивая им из стороны в сторону.

– Ой, ну где мои манеры! Меня зовут Тормуна Ана. Еще меня зовут Мелкая. Наверное, потому что я мелкая. По-разному зовут, – быстро проговорила она и, преисполненная неподдельного восхищения, сунула шпиону под нос кинжал. – А это – принцесса На-Резка!

– На-Резка? – Ачек не смог не улыбнуться забавной игре слов с женской формой марийской фамилии. – Так она из Марии, моя землячка. Мое имя Ачек По-Тоно.

– Вот и славно, Ачек! – девочка вся сияла от радости. – Тогда ты должен подчиняться свой принцессе! Слушай же ее приказ: ляг и расслабься, мы тебя убивать будем!

– Постой! Я же прошел путем Умирающего, я теперь один из вас.

– Ага, вроде того. И что?

– Меня незачем убивать, я могу быть полезен владыке.

Вздохнув, Тормуна пожала плечами и с противным хихиканьем снова заскочила Ачеку за спину. Мариец был слишком слаб и ошеломлен, чтобы сопротивляться быстрой и ловкой девчонке.

– Да погоди же ты! – закричал агент Тайной канцелярии.

Он зажмурился и рефлекторно заслонился руками, откинув полы инициационных одеяний. Удара не последовало. Ачек осторожно приоткрыл глаза и первым делом увидел изумленное личико Аны, которая задумчиво постукивала себя по подбородку лезвием кинжала.

– Ну и что это такое? – задумчиво спросила она. – Принцесса На-Резка, ты знаешь? И я не знаю. У старикана под повязкой такая же штуковина спрятана. Может, отрежем ее и принесем ему? А целого человека не судьба притащить? Но он же тяжелый… Так сам же пойдет. А ведь и правда…

Дальнейшие рассуждения сумасшедшей По-Тоно уже не слышал. Он недоуменно смотрел на свою правую руку, на которой дряблая темно-серая кожа облепляла иссохшие мышцы. Костлявая конечность больше подошла бы трупу, но не живому человеку, каковым считал себя Ачек. Он осторожно помахал кистью, пошевелил каждым пальцем по отдельности, сжал и разжал кулак. Несмотря на жуткий вид, рука слушалась его и даже чувствовала прикосновения.

Еще больше откинув полы церемониальной одежды, шпион убедился, что рука изменилась только до середины плеча. Позабыв про собирающуюся убить его девочку, он осматривал себя на предмет новых странностей, но больше ничего не обнаружил.

– Эй, не раздевайся тут! – окрикнула его Тормуна. – Мы вообще-то важный вопрос решаем!

– Верно, – согласился Ачек, в очередной раз отложив попытки понять происходящее с ним. – Ты говорила про какого-то старика. Кто он и зачем меня вести к нему?

– Ладно, просто пойдем уже. Старикашка у нас типа главного, – буркнула Ана в ответ, видимо, решив доставить подозрительного марийца живым и целым. – Но если только шевельнешься – я тебя убью! Я тебя так жестоко убью, если ты… Если ты шевельнешься! Что? Как он будет идти не шевелясь? Да, не подумала... Но если только дернешься! Вот только дернись – я тебя убью! Больно-больно убью…

Она еще долго увлеченно лепетала бессвязные угрозы, уже забыв, с чего все началось, и зачем она это делала. Ачек со скучающим видом шел рядом с ней и рассматривал свою руку. Догадок не было, но из бреда Тормуны он понял, что глава секты, вероятно, сможет пролить свет на его странную метаморфозу. К тому же, нельзя забывать о миссии…

– Расскажи мне о «старикашке», – попросил По-Тоно, затыкая бесконечный поток слов Аны, которая просто не могла идти ровно – постоянно вилась вокруг него и приплясывала.

– Да что о нем рассказать, никто ничего толком и не знает про него, даже имя, – пожала плечами юная сектантка. – Он называет себя Мертвым Взором, носит повязку на глазах, но видно, что из-под нее торчит что-то такое как у тебя на руке – странная темная кожа, морщинки. Наверное, потому что он старый. Но ты-то не старый! И Мелкая не хочет быть старой, старые люди – некрасивые! Такая серая кожа, что прямо фу! А почему у тебя на руке кожа, как у старого-старого?

– Не отвлекайся, расскажи мне еще о нашем лидере.

Тормуна моргала глазами и задумчиво мычала, словно что-то вспоминая, и наконец с победоносным видом кивнула Ачеку.

– Придумала! – закричала она. – Я просто не буду стареть и тогда никогда не стану старой!

«Она безнадежна».

– Расскажи мне о Мертвом Взоре, – терпеливо повторил мариец, подавляя растущее раздражение.

– Не знаю я ничего. Он… он добрый.

Сложно сказать, что произошло в безумной головке смертепоклонницы, но в тот момент она сильно изменилась. Став очень серьезной и грустной, она брела рядом с Ачеком, понуро опустив голову, и молчала. Последнее удивило марийца сильнее всего. Внезапно он увидел совсем другую Тормуну Ану, но не знал чем объяснить такую радикальную перемену в ее образе.

– Я думал, что доброта не слишком высоко ценится у таких людей, как мы, – осторожно сказал он.

– Верно, – ответила она, не поднимая головы. – У таких, как ты. А он был с самого начала добр ко мне. Старикан видит больше, чем могут разглядеть простые смертные. Он-то и разглядел во мне нечто, но для остальных я оставалась обузой. Хилая Мелкая, слабая Мелкая, бесполезная Мелкая… Они говорили, что больше толку будет, если меня принесут в жертву владыке, но старикашка не позволил им этого сделать.

– И ты так рвалась убить меня, чтобы оправдать его ожидания?

– Не знаю, может быть. Тебе-то какое дело?

Действительно, Ачека не должны касаться межличностные отношения в секте смертепоклонников. В конце концов, они все преступники, и как только закончится миссия с саботажем, от них надо будет избавиться, раскрыв месторасположение их главного капища. Но ему почему-то неприятно было смотреть на грустную Тормуну, которая до этого момента так фонтанировала безудержной радостью, хоть и с отчетливым следом безумия. Странное чувство, юный агент Тайной канцелярии с таким раньше не сталкивался.

– Так, значит… Ты давно состоишь в секте? – он попытался увести разговор немного в сторону, чтобы отвлечь Ану от обуявших ее тяжелых мыслей.

– Дай подумать, – протянула она, задумчиво постукивая лезвием кинжала по подбородку. – Лет сорок семь или восемьдесят… три. Восемьдесят три, да.

– Восемьдесят три? – переспросил Ачек, внимательно посмотрев на щуплую девочку, которая шла рядом с ним. – А ты умеешь считать?

– Конечно! – возмутилась Тормуна, демонстративно отвернувшись от него. – До двенадцати. Старикан научил. Сказал, что этого хватит, чтобы сосчитать свои конечности, а больше от цифр никакого толку и нет. Мелкая согласна.

– Зачем тогда сказала «восемьдесят три»?

– А это много?

– Достаточно. В Алокрии мало людей доживает до такого возраста, обычно люди умирают намного раньше.

– Тогда не знаю, я, сколько себя помню, все время была здесь. Слепой старикашка – мое самое раннее воспоминание. И единственное светлое пятно в моей жизни. Он мне семью заменил, во всяком случае, мне нравится так думать. Я подслушивала разговоры людей из города, прячась за канализационными решетками, следила за ними и так много узнала. Кажется, старикан мог бы быть моим дедушкой, пусть и непутевым. Но… Издевательства других слуг владыки, постоянная угроза быть принесенной в жертву, голод, темнота и страх. Вот моя жизнь. И даже «восемьдесят три», если это действительно много, покажется лишь одним днем по сравнению с этим кошмаром.

Ее речь сильно изменилась, Тормуна стала старше и намного несчастнее. По-Тоно заметил, что она замедлила шаг и была готова расплакаться, бросившись бежать подальше отсюда, от секты, от владыки, от самой себя. Неудивительно, что Ана сошла с ума от такой жизни.

– А ты уверена, что твое место здесь? Ты еще молода, можешь начать все сначала.

– Не могу бросить старика. Он меня приютил, вырастил. Опекун из него никудышный, но хоть какой-то. Не хочется обманывать его ожидания, ты прав. Поэтому и хотела тебя убить, доказать, что я не пустое место. Я умею убивать, я прекрасно убиваю, но… все мои прежние жертвы владыке были неказистыми, а ты вроде должен был подойти…

– И сколько тебе самой лет? – поинтересовался мариец, стараясь увести девочку подальше от мрачных мыслей. С каких-то пор для него стало важно, чтобы она не грустила.

– Наверное, побольше двенадцати, а то я бы запомнила, – Тормуна начала маршировать, широко размахивая кинжалом, а затем кокетливо – где только научилась? – взглянула на Ачека. – А сколько ты бы мне дал?

Хрупкая, не очень здоровая, с тонкими, коротко остриженными волосами, собранными в несколько небольших пучков, она выглядела лет на четырнадцать. Но если учесть голодание с раннего детства, отсутствие свежего воздуха и солнечного света, то можно допустить, что она уже несколько лет не растет, оставаясь в теле подростка.

– Может быть, семнадцать, – предположил мариец.

– О, отлично! Красиво звучит! – ее глаза загорелись, а на лице появилась широкая улыбка. – Слышишь, принцесса, нам семнадцать лет! Десять, одиннадцать, двенадцать, семнадцать! Семнадцатилетняя Мелкая – это вам не что-то там! Ну, пусть выкусят, да, пусть выкусят! Я им выкушу! Выкушу как… как кусают зубами всякие вещи! Мелкая остроумна! Острая и умная, да…

Ачек с облегчением вздохнул. Ему стало намного спокойнее, когда Тормуна впала в привычное радостное безумие, разбрасываясь направо и налево бессмысленными фразами и выкриками. Вскоре она снова начала виться вокруг него и приплясывать, рассказывая о приключениях принцессы На-Резки, о противных сектантах, которые не признают знатную марийку в облике кинжала, о разноцветных ленточках на ее рукоятке, которые Ана старательно собирала несколько лет, чтобы украсить свою единственную подругу. Мариец шел рядом с легкой улыбкой и слушал ее щебетание, забыв на некоторое время про свою руку и миссию.

Стены катакомб источали мистический свет, который не могли объяснить даже алхимики из Академии, но впереди замаячили красные отблески факелов. Двое путников приближались к главному убежищу смертепоклонников. Ачек моментально посерьезнел и попросил Тормуну быть потише, ведь неизвестно, как на него отреагируют остальные сектанты. Если подумать, то Ана при их первой встрече сразу же захотела его прикончить во славу владыки. Весьма вероятно, что подобное рвение захочет выказать еще десяток-другой последователей Нгахнаре, желающих угодить смерти воплощенной.

Осторожно ступая по влажному каменному полу расширяющегося коридора, Ачек и Тормуна вошли в огромный зал, освещенный десятками факелов, которые, играя с тенями, окрасили все вокруг в багрово-черные тона. Зловещая атмосфера и спертый воздух не давали расслабиться ни на мгновение. Царство владыки внушало священный трепет и отвращение одновременно.

Из-за расставленных вдоль стен зала столов настороженно вставали сектанты, выходя навстречу Мелкой и ее подозрительному спутнику. На лицах смертепоклонников отчетливо читались неприязнь и недоверие. Если бы не Ана и не инициационные одеяния, то По-Тоно был бы уже мертв.

– Эй, ну-ка разбежались все! – деловито отдала распоряжение Тормуна. – Повылезали тут! Быстро-быстро! Сейчас принцесса На-Резка вас на место поставит, ничтожества!

– Замолчи, Мелкая, – пренебрежительно отмахнулся от нее один из сектантов. – Кого это ты притащила в святилище Нгахнаре?

– Новенький, – обиженно буркнула в ответ Ана.

– Почему он один? Где те, кто следил за ним на пути Умирающего?

При таком освещении Ачек не мог отыскать в толпе смертепоклонников тех пятерых, кого он видел на собственном обряде посвящения, даже если бы очень сильно захотел. К тому же их лица были скрыты глухими капюшонами. К счастью, они сами узнали его, и опасность снова миновала. Наверное.

– Это правда, он наш неофит, я шел за ним, – просипел знакомый старческий голос. – Но странно, что он остался жив…

– Дайте посмотреть, – из толпы выбрался сектант-коротышка и стал внимательно разглядывать Ачека. – Да, действительно он. Когда мы его видели в последний раз, вчера, он валялся закутанный в эти тряпки и истекал кровью. Я немного переборщил и вонзил церемониальный нож слишком глубоко, к концу обряда он уже одной ногой в могиле был.

– И почему вы его там бросили? – поинтересовался кто-то с задних рядов.

Низкорослый начал мяться и бормотать несвязную чепуху. Наверное, они своим уходом как-то нарушили порядок посвящения. Ему на выручку пришел старик с сиплым голосом:

– Путь Умирающего заканчивается либо посвящением, либо смертью идущего. Этот парень прошел его, но он был уже наполовину мертв. Когда он перестал дышать, мы собрались оттащить его к ближайшему живому алтарю, но он внезапно захрипел и задергался. Чтобы не нарушать правила обряда, мы решили оставить его там и подождать спокойно здесь – слишком уж долго он умирал. А сегодня просто забрали бы труп. Разве мы как-то неправильно поступили?

«Значит, это происходило вчера, – подумал Ачек и еще раз прощупал под инициационным одеянием грубый рубец шрама на груди. – Такая рана затянулась за ночь? Не может быть. Надо срочно поговорить с их лидером, может быть, он сможет мне что-то объяснить…»

– Неправильно, – ответил первый спрашивающий. – Вы должны были находиться рядом с Умирающим до самого конца. Или начала. Кто еще с вами там был? Я должен все рассказать Мертвому Взору. А потом мы решим судьбу этого несчастного.

– Кроме меня и Варима, на вчерашнем посвящении были Карпит и Пирк, – пробормотал коротышка.

– А пятый? – вырвался вопрос у Ачека, хотя ему дали знать, что его жизнь висит на волоске.

– Пятый? – одновременно удивились сиплый и низкорослый сектанты.

– Да. Он подходил ко мне и, кажется, сказал что-то очень важное. Я бы хотел поговорить и с ним.

– Там были только мы вчетвером и ты, – раздраженно возразил старик.

– Вовсе не так.

Последние слова мягко растеклись по своду мрачного святилища смерти, а сказавший это человек неторопливо вышел из тени и двинулся прямо через почтительно расступающуюся толпу сектантов. Плотная повязка на глазах совсем не мешала ему идти уверенно, даже складывалось впечатление, что он внимательно разглядывает неофита. Мертвый Взор подошел вплотную к Ачеку и откинул в сторону полу одеяния Умирающего, демонстрируя всем смертепоклонникам иссушенную руку марийца.

– Наш владыка Нгахнаре почтил его своим присутствием и оставил этот знак! – торжественно объявил слепец.

Недоверие и неприязнь на лицах сектантов моментально растворились, все они с огромным уважением поклонились Ачеку. А он стоял и изумленно озирался, подмечая, как сильно изменилось отношение к нему за какое-то жалкое мгновение.

Но если слепой старик сказал правду, то количество вопросов без ответов увеличивалось в несколько раз. Однако как все же велика преданность всех этих людей Нгахнаре – только что они были готовы убить неофита всего лишь за небольшие неточности при посвящении, а теперь искренне выказывают ему почет, даже не подумав сомневаться в словах Мертвого Взора о знаке багрово-черного владыки на руке.

– Ух ты, я знала, я знала! – заверещала Тормуна в восторге. – А кто его привел? Тормуна Ана его привела, вот кто! Я! Ну, видите теперь? Кто еще приводил сюда отмеченных Нгахнаре? Никто! А Тормуна Ана привела!

– Успокойся, девочка, – сказал Взор и она послушно замолчала, хотя было видно, что едва сдерживала себя.

Стрик сдернул с лица повязку и уставился на Ачека черными провалами глазниц. Темный мрак, таящийся в глубине зловещего взгляда, мог запросто убить человека. Мариец почувствовал, как его внутренности то сжимаются в комок, то растягиваются и выворачиваются прямо в теле от того, что Мертвый Взор смотрел на него.

– Хорошо, – произнес слепец, и мучительные ощущения отпустили По-Тоно. – Я увидел тебя и знаю, зачем ты здесь. Но веришь ли ты тому, кто послал тебя?

Отпираться не было смысла, старик буквально видел людей насквозь. Агент Тайной канцелярии Алокрии с меткой смерти воплощенной. Все стало слишком запутанно, оставалось лишь подчиниться судьбе. Делай что должно – и будь, что будет.

– Да, – ответил Ачек, склонив голову. – Я верю мастеру Шеклозу, верю, что он и Комитет смогут остановить гражданскую войну ценой малой крови. Им просто нужно чуть больше времени. И я здесь для того, чтобы дать им это время.

Сектанты недоуменно переглядывались и, тихо перешептываясь между собой, спрашивали о значении слов меченого владыкой новичка, но, кажется, только По-Тоно и Взор понимали друг друга.

– А веришь ли ты владыке Нгахнаре, что еще раз даровал тебе жизнь, дабы ты совершил великие деяния во имя смерти воплощенной? – тихо, но твердо спросил слепец.

Машинально пощупав шрам на груди, Ачек взглянул на свою руку. Как бы это ни было невероятно, как бы ни противоречило природе, но он действительно умер и повстречал смерть воплощенную. В этом невозможно сомневаться, но ему не хотелось иметь ничего общего с кровожадными смертепоклонниками, этими фанатичными маньяками и убийцами. Однако в Тайной канцелярии его научили объективно оценивать ситуацию и находить правду. Шеклозу Миму плевать на новичка. Хоть он был силен и подавал надежды, его легко заменить, а значит можно использовать в самоубийственном задании. Это правда. Нгахнаре даровал ему новую жизнь и свое благословление – это тоже правда.

– Я верю багрово-черному владыке, – согласился со стариком Ачек. – Но если ты знаешь, кто я такой, то, наверное, убьешь меня?

– Это было бы кощунством – перечить замыслу Нгахнаре, – ухмыльнулся старик, ни на миг не отводя черные провалы глазниц от марийца. – Он не для того привел тебя сюда. И это хорошо, что ты веришь ему. Но чтобы избавить тебя от сомнений в выборе судьбы…

– Я больше не могу, это так скучно! – взмолилась Тормуна, нетерпеливо топая ногами. – У нас теперь есть этот паренек с засушенной культяпкой, давайте же сделаем какую-нибудь очень-очень грандиозную-грандиозную штуку ради владыки! Мы с принцессой для этого его привели, а не чтобы развлекать тебя беседой, старикашка!

– Успокойся, девочка, – Взор ласково погладил ее по голове и как ни в чем не бывало продолжил: – Чтобы ты избавился от сомнений, я должен огорчить тебя. Я вижу – Шеклоз врет, ты следуешь лжи. Я не могу разглядеть, в чем она заключается, но ему нужен совсем не мир в Алокрии, а только лишь смерть.

– Так это же хорошо для владыки, – неуверенно заметил Ачек.

– Нет, это приведет к пустой смерти, Нгахнаре не пожнет ее. Когда-нибудь, ты поймешь, что я имею в виду.

По-Тоно все еще сомневался. Но думал он не о пустой смерти, ему было не до метафизических рассуждений, а о Шеклозе, главе Тайной канцелярии. Мариец давно подозревал, что комит вел какую-то свою игру, не посвящая в нее даже самых приближенных. Ачек служил в Тайной канцелярии совсем недолго, но он успел оценить масштаб власти секретной службы, и было очевидно, что при желании мастер Мим мог остановить раскол Алокрии одним коротким приказом. Но он почему-то не делал этого. Загадочность фигуры Шеклоза некоторое время не давала покоя молодому агенту, но вскоре он предпочел не думать об этом и сосредоточился на выполнении простых и понятных приказов. Ни решений, ни ответственности, только хорошо выполненная работа.

Но комит действительно был окружен ореолом тайн и лжи. Как долго Ачек следовал за ним, насколько справедливо и правильно то, что он совершил по долгу службы? Да и кому он служил, в конце концов? Жизнь была так проста, когда от него требовалось только неукоснительное выполнение приказов. Как же сложно думать и принимать решения…

– Значит, ты предлагаешь мне забыть свою прежнюю жизнь и долг как лживый сон и присоединиться к смертепоклонникам? – спросил По-Тоно, надеясь получить хоть какую-то опору в выборе пути.

Если бы Взор приказал ему стать сектантом – он бы сразу согласился. Никакой ответственности, никаких вопросов, обычная служба багрово-черному владыке. Его требование хотя бы простое и понятное каждому – пожинать смерть во славу Нгахнаре. Ни политических дрязг, ни денег, ни лицемерия власть имущих.

Но слепой старик молчал.

– Я должен стать смертепоклонником? Отвечай же! – потребовал Ачек, срываясь на крик. – Ты видишь больше других, скажи мне, что я должен делать! Стать одним из кровожадных фанатиков? Убивать всех налево и направо? Потрошить жителей города для живых алтарей? Что я должен делать?!

Тормуна Ана испуганно прижалась к старику, глядя на разбушевавшегося марийца. Ачек заметил, как она смотрела на него, и ему стало очень стыдно за свой срыв перед этой щупленькой девочкой.

– Извини, – пробормотал он, обращаясь к ней, и устало сел на каменную кладку пола катакомб.

– Да ладно. И… Спасибо? Пожалуйста? Будь здоров? – она и понятия не имела, как следует реагировать на извинения – прежде никто не просил у нее прощения.

Мертвый Взор мягко отстранил от себя девочку и подошел к Ачеку. По-старчески натужно кряхтя, он присел рядом с ним и обвел рукой сектантов, до сих пор стоящих в почтительных позах:

– Кровожадные фанатики? Убийцы, живодеры, потрошители? Такими ты нас видишь? Нет, посмотри внимательнее. Все мы – несчастные люди. Не плохие сами по себе, нас такими сделала жизнь. Она изуродовала, раздавила, унизила, обманула, разочаровала каждого из присутствующих здесь людей.

Подрагивающей рукой слепец указывал то на одного человека, то на другого и рассказывал. Сироты, над которыми надругались на улицах, разорившиеся честные труженики, перешедшие дорогу богатеям, наивные девушки, которыми попользовались их возлюбленные и затем вышвырнули их как испорченные вещи, брошенные и униженные своими же детьми пожилые родители. Жертвы насилия и лжи, которыми преисполнен весь наш жестокий мир. Здесь ли, в катакомбах, творится кошмар? Нет, ужас царит повсюду, а тут собрались те, кто смог оставить обманчивую жизнь позади себя и отважился взглянуть в глаза смерти. Так они узрели истину.

– Багрово-черный владыка Нгахнаре, воплощение смерти, дал нам цель и смысл жизни, – подытожил Мертвый Взор. – Лишь смерть неизменна в этом шатком мире. Только она истинна и абсолютна, конечный факт существования всего живого. Мы приняли ее на пути Умирающего и служим Нгахнаре, преклоняясь перед его безумием, которое намного разумнее того, что обычные люди называют здравым рассудком.

«Я так долго следовал обману, что стал считать его своей жизнью… – мысли тяжело перекатывались в голове Ачека. – И всегда догадывался о лжи, окружающей меня, но зарывался в учебу и работу. Не только мир обманывал меня, но и я сам». Не отводя глаз, он смотрел на свою омертвевшую руку. Вот знак правды. Но до чего же сложно принимать решения…

– Меня владыка избрал, чтобы я смотрел и искал. Такова его метка на мне. Тебя же он выбрал, чтобы ты действовал, – произнес слепой старик. – Поведешь ли ты этих людей за собой, Мертвая Рука, исполнишь свое предназначение?

– А они последуют за мной?

– Сомневаешься в их вере и преданности владыке? – ухмыльнулся Взор. – На тебе знак Нгахнаре, поборник истины, и те, кто знает правду жизни, никогда не посмеют перечить твоей воле. Они последуют за тобой, как следовали все это время за мной. Убедись же.

С трудом встав на ноги, старик указал пальцем на одного из сектантов:

– Ты. Убей себя во имя владыки.

Смертепоклонник опустился на колени, неторопливо взялся за голову и резким движением свернул себе шею. Короткий звук влажного хруста разнесся под сводами святилища смерти.

– Ты, – Взор указал на следующего.

С рычанием сектант выхватил кинжал и дрожащей рукой начал резать себе горло. Его лицо захлестнула боль, но он упрямо продолжал казнить себя, пока яростный рык не сменился хриплым бульканьем, вырывающимся вместе с пузырями крови одновременно изо рта и зияющего разреза на шее.

– Видал, а? – Тормуна толкнула локтем пораженного Ачека. – Старик такие штучки проворачивает, не моргнув и глазом! А? А? Мелкая пошутила! Оценил шутку? У него же нет глаз, он не может моргать! Ха-ха!

– Хватит, – мариец вскочил на ноги и перехватил руку Мертвого Взора. – Я убедился.

«Они так верят в правоту своего дела и величие багрово-черного владыки. Их фанатизм достоин восхищения, – с какой-то завистью подумал По-Тоно, разглядывая склонившиеся в безмолвном почтении фигуры смертепоклонников. – Но это не слепая вера, они служат Нгахнаре ради торжества единственно истинного в жизни – смерти».

– Тогда приступим, – торжественно произнес слепец и обратился к толпе сектантов, широко раскинув руки, из-за чего полы мантии взметнулись вверх как два крыла цвета запекшейся крови. – Время Смотреть прошло, настала пора Действовать! В глазах больше нет нужды, ступайте туда, куда вам укажет Мертвая Рука!

Возглас фанатичного рвения раскатом грома прокатился по коридорам подземелья. Должно быть, сам Донкар содрогнулся от воинственного клича, который не сулил ничего доброго всему живому.

Мертвый Взор неспешно повернулся к Ачеку. Марийцу показалось, что если бы у старика были глаза, то на них бы выступили слезы радости, схожие со слезами отца, провожающего своих детей в счастливое будущее.

– Я нашел тебя и мне пора уходить, – сказал слепец и, тяжело ступая, подошел к преемнику. – Коснись меня, Мертвая Рука нашего владыки.

Не совсем осознавая, что он делает, Ачек осторожно дотронулся до протянутой ладони Взора. Старческая кожа почернела и начала сползать с быстро разлагающейся плоти. Еще живой человек на глазах обращался в пыль.

– Старикан… – пробормотала Тормуна, глядя, как распадался единственный человек, который был добр к ней в этом жестоком мире. – Нет! Мерзкий старикашка, ты не посмеешь бросить меня вот так!

Она бросилась к нему на грудь и горько зарыдала. Слезы, дети печали, которую эта девочка так усердно прятала под своим безумием. На ее руках медленно оседал прах того, кого она считала своей семьей. Почти лишенный плоти старик, погладил плачущую Ану по голове единственной оставшейся рукой.

– Успокойся, девочка, – прохрипел Взор. – Он позаботится о тебе. Я это вижу…

Как только последние слова сорвались с его губ, бывший лидер смертепоклонников рассыпался, подняв облако пыли к высокому своду катакомб. Тормуна не могла поверить, что он исчез. Она сидела на полу и обнимала воздух, а ее по-детски крупные слезы орошали прах старика.

Ачек подошел и мягко обнял ее за плечи, предусмотрительно замотав свою руку обрывками инициациационных одеяний. Девочка не сдерживала себя, она спрятала свое лицо на груди марийца и громко рыдала. Ее слезы обжигали его, странное мягкое чувство сильно сжимало сердце. Было приятно, но так больно.

– Достойная жертва преемника, – донеслись неуверенные слова с задних рядов сектантов.

– Достойная жертва, – подхватило еще несколько голосов.

– Достойная жертва! Достойная жертва!

Все смертепоклонники скандировали древнюю формулу, данную им самим владыкой. Они приняли нового лидера и готовы последовать туда, куда укажет Мертвая Рука. Ачек смотрел на вдохновленные лица, прижимая к себе Тормуну Ану, которую тоже захлестнула волна священного торжества, и теперь она не сводила восхищенного взгляда с юного предводителя сектантов. Со своей новой семьи.

Он всегда следовал приказам, выполнял задания. За ними не было цели, он просто обманывал себя, считая это смыслом своей жизни. Так было проще. Но все изменилось, Ачек По-Тоно умер и осознал истину. Служение багрово-черному владыке Нгахнаре, смерти воплощенной, единственной правде жизни.

«Этого мне и не хватало. Вот она – цель моей жизни».



Глава 19



Какая странная улица. Темно-синие стены домов освещались бледным призрачным светом светлячков, замерших в густом воздухе. Не встречались прохожие, не видно дверей, некуда свернуть. Только узкие окна как-то разбавляли однообразие мрачной улицы, но за ними ничего не видно, в них не было отражений, а тусклый свет тонул в темном холоде стекла цвета вороньего крыла.

– Ко мне нечасто заходят такие необычные гости, Ранкир Мит. Приятно побеседовать с человеком, который способен расслышать меня.

Справа – бесконечная стена, идущая из ниоткуда в никуда, слева – ее сестра-близнец. Даже если бы двое одиноких путников взглянули вверх, то тоже увидели бы ровную кладку камней вместо ночного неба. Именно ночного – Ранкир чувствовал, что сейчас ночь. Необычайно тихая и темная ночь.

– Я был бы несказанно рад, если бы ты проявил хотя бы каплю уважения и ответил мне, – бархатным голосом произнес спутник убийцы. – Общение для меня – роскошь.

Мостовая словно жила своей жизнью. Дорога неохотно подставлялась под шаги и, кажется, вздыхала, заставляя грубые камни мелко подрагивать. Складывалось ощущение, что в один момент ей надоест, что об нее вытирают ноги редкие в этих краях пешеходы, и она разверзнется, чтобы сбросить людей в черную бездну неизвестности.

– И ты ничего не хочешь спросить у меня?

– Нет, – коротко ответил Ранкир.

Он просто брел по загадочной улице, ему не было интересно ни где он находился, ни что за странный тип увязался за ним, ни то, куда вел его этот путь. Обрывок рукава ночной рубашки Тиры в кулаке, картины ее смерти в черном стекле узких окон. Память жестоко подсовывала подробности гибели его возлюбленной, иссушая и без того измученный разум убийцы. Странный ландшафт не удивлял его – наверное, именно так должен выглядеть мир без нее.

– Тогда спрошу я, – таинственный спутник Мита все никак от него не отставал. – Ты знаешь, кто я?

Ранкир покосился на незнакомца. Лица не видно, оно скрыто капюшоном мантии странного цвета. Как будто багровый и черный спорили между собой, кто из них достоин находиться на поверхности ткани.

– Нет.

– Хорошо, я сам отвечу, – спутник произнес это таким голосом, что Ранкиру показалось, будто его осыпали мягкой могильной землей. – Некогда меня звали Нгахнаре, ныне же я – смерть воплощенная, великий жнец. А для своих верных слуг – багрово-черный владыка.

– Понятно. Значит, смерть, – убийца вновь покосился на него. – Говоришь по-алокрийски, да еще так бойко, выглядишь почти как обычный человек. Не ожидал.

– Нет, не смерть, – поправил Нгахнаре. – Воплощение смерти. Смерть – лишь событие, итог жизни. И я пожинаю то, что от нее остается. Я не знаю, что ты сейчас видишь перед собой и что слышишь, мой облик как и облик этой дороги рисует тебе твое воображение, чтобы защитить рассудок. Слабый человеческий разум не способен воспринять истину.

Багрово-черный владыка повернулся к Миту и взглянул на него с нескрываемой высокомерной снисходительностью, которая читалась даже сквозь глухой капюшон, и закончил фразу:

– Впрочем, хоть ты меня и слышишь сейчас, все равно ведь ничего не понимаешь.

– Даже не пытаюсь. Но, похоже, я умер. Так?

Фигура в мантии прошла вперед Ранкира и встала на мостовой напротив него. Убийца продолжал идти, мимо проплывали однообразные темно-синие стены, но он ни на шаг не приблизился к своему собеседнику, стоящему неподвижно на ненадежных камнях разумной дороги.

– Кажется, мне удалось заинтересовать тебя. Странно, что на это понадобилось столько времени. Это в твоем-то положении…

Под бархатом голоса владыки даже стальные нервы начинали звенеть от ужаса. Мит дрогнул и внезапно обнаружил, что его сердце не билось, а воздух не наполнял легкие. Значит, все-таки умер. Все верно, ведь он потерял слишком много крови, и теперь его тело лежит рядом с… рядом с мертвой Тирой. «Это я виноват, – тревожная мысль не давала покоя Ранкиру. – Я виноват в твоей смерти».

С каждым шагом по дороге в мистической ночи он заново переживал ее гибель. Сколько времени уже длится его путь? Час, день, год? Может быть, он всегда был здесь? Какая глупость. Но он видел смерть Тиры, с каждым разом все отчетливее и подробнее. Повторяющиеся вспышки памяти выжигали рассудок убийцы, рвали его на мелкие кусочки. Жестокая судьба – найти ее, чтобы тут же потерять навсегда. И он умирает вместе с ней, раз за разом, раз за разом…

Убийца сильнее сжал кулак с лоскутом ткани и с тенью удивления почувствовал напряжение в мышцах руки. К тому же рассеченное бедро упрямо продолжало болеть, а рваная рана лениво кровоточила, заставляя Ранкира чувствовать липкую теплоту жизни, стекающую по его ноге на зыбкую мостовую. Разве мертвецы способны чувствовать?

– Ты не мертв, – развеял его сомнения Нгахнаре и тут же запутал снова: – Но и не жив.

– Тогда забери мою жизнь и оставь меня в покое.

– Ты решил отступить?

«Ты решил отступить?», – эхом отозвался Тиуран Доп.

– От чего? – спросил Ранкир, сам не осознавая, к кому именно обращается. – От чего отступать, если все уже потеряно? Она мертва, Тира мертва!

– А ты? – голос воплощения смерти мягко протискивался в разум убийцы холодными щупальцами.

Призрачные светлячки медленно померкли, погрузив темную улицу в кромешный мрак. В черной глади окон показались отражения людей. Они бесцельно брели по мостовой, которая подгоняла поток призраков своими волнами камней. Бестелесные духи проходили друг сквозь друга и слепо смотрели вперед остекленевшим взглядом, выражающим лишь страдания и боль последнего мгновения их жизни.

– Да что здесь творится?! – взорвался Ранкир, поддавшись кроваво-красной пелене безумия, застилающей его глаза. – Где я? Что тебе от меня надо? Я умер или нет? Отвечай же!

– Вот ты и начал задавать вопросы, – Нгахнаре указал на ближайшее отражение в окне. –  Посмотри на них. Они мертвы. Разве у тебя есть что-то общее с ними?

– Не знаю. Не похоже, – ярость медленно отступала, но ситуация, противоречащая здравому смыслу, мешала собраться с мыслями. – Я не дышу, мое сердце не бьется. Но я могу чувствовать и думать, мое тело, если это оно, слушается меня. Ты сказал, что я ни жив, ни мертв. Я не знаю ответов, но… готов выслушать тебя.

– Хорошо, с этого, пожалуй, и начнем, – багрово-черный владыка взмахнул рукой, и призрачные светлячки озарили неприветливые стены бледным светом, а два оставшихся в одиночестве путника снова пошли вперед. – Я так хотел подольше с тобой побеседовать… Ну да ладно. Эта дорога – настоящий путь Умирающего. Он не имеет ничего общего с тем, что проходят мои слуги в мире живых, если ты знаешь, о чем я говорю. И сейчас тебе приходится балансировать на тонкой грани между жизнью и смертью. Ты не задумывался, что отличает живого человека от мертвого?

– Просто продолжай объяснять…

– Как скучно. Ладно. Видишь ли, живым человека делает не кровь, текущая по венам, не воздух, наполняющий легкие, и даже не движение. Точнее не только это. Главное – желание жить, привязанность духа к телу, тела к жизни, жизни к духу… Я понятно выражаюсь? Хорошо. Но с тобой произошел редкий случай – твоя жизнь утратила то, что связывало тебя с ней. Ох, как сложно объяснять это человеку…

– Тира, – едва слышно произнес Ранкир.

– Верно, – Нгахнаре шел немного поодаль, но его голос звучал прямо внутри убийцы, заставляя его содрогаться при каждом слове. – Ты не дышишь? Дыши, тебе ничто не мешает, это простые сокращения мышц. Сердце не бьется? Один точный удар – оно снова заработает. Кровь и воздух обеспечивают лишь жизнедеятельность, а желание жить – жизнь. Грубо говоря…

Усердно напрягая диафрагму и мышцы живота, убийца попробовал вдохнуть. У него получилось, но он тут же пожалел о содеянном – спазм скрутил расправившиеся легкие, и жуткий кашель чуть не заставил его выплюнуть их по частям. Пока он бился в судорогах на земле, сердце решилось на подлый поступок – захлебываясь, оно начало перекачивать кровь в теле Ранкира. С каждым его ударом возрастало давление, которое сковывало мозг, заставляло съеживаться внутренности и сжимало огненной перчаткой глаза, а непрекращающийся кашель усиливал этот эффект. Еще немного и тело убийцы было бы перемолото изнутри самим собой.

– Прекрасно, ты оживил свое тело. Полегчало? – насмешливо произнес Нгахнаре. – Уж лучше бы ты оставался трупом.

Прошло много времени, прежде чем Мит, хрипя и судорожно дергаясь, смог подняться на ноги.

– Ты разрушил связи существования собственной сущности, – не обращая внимания на состояние собеседника, продолжил владыка. – Поэтому ты ни жив и ни мертв. В этом кроется ответ на другой вопрос – почему ты меня слышишь. Даже мои самые верные слуги, получившие лично от меня особый дар, неспособны расслышать мои слова. Живым это просто не дано – они либо сходят с ума, либо умирают. А с мертвыми беседовать нет смысла – с полной утратой жизни исчезает и разум. Естественно, я не мог упустить шанс и не поговорить с тобой. Редко кто умирает, оставаясь при этом живым. Уж я-то знаю.

– Хорошо, – прохрипел Ранкир. – Допустим, что это не мой предсмертный бред. Но что дальше? Сомневаюсь, что смерть воплощенная просто хотел поговорить.

За глухим капюшоном мантии безумного цвета убийца не мог разглядеть лица владыки, но тот определенно улыбнулся.

– Я предлагаю тебе сделку, – произнес Нгахнаре, и его слова опять вызвали острую боль в оживающем теле убийцы.

– Сделку? – простонал Мит.

– Да, сделку. Видишь ли, воистину потеряв желание жить, ты не можешь вернуться к жизни. Но и умереть тебе пока не суждено, ты будешь вечно идти по пути Умирающего. Поэтому я предлагаю тебе отомстить тем, кто довел тебя до такого состояния, кто лишил тебя смысла существования, убив твою возлюбленную. Я дам тебе силу уничтожить Синдикат, ты получишь истинное безумие Нгахнаре!

– И это вернет меня к жизни?

– Да. У тебя появится новая цель, которая восстановит утерянную связь, – багровый и черный цвета на мантии владыки начали жаднее пожирать друг друга. – Смерть будет следовать за тобой, пока ты не истребишь всех своих врагов!

– В чем твоя выгода от этой сделки?

Слова Ранкира едва прорезались через нарастающий вокруг гул. Стены пути Умирающего тряслись, каменная кладка была готова развалиться. Возможно, это происходило, потому что убийца действительно почувствовал, что хочет отомстить. Он виноват в смерти Тиры, но только лишь одним единственным неверным шагом. Во всем остальном вина Синдиката. Ему надо найти и убить босса, того человека в дорогой одежде, который, отдавая заказ на устранение жены и дочери диктатора Илида, заранее знал, что Мит будет убит руками его же товарищей, дабы какой-то извращенный замысел был осуществлен до конца.

– С моим даром ты пожнешь для меня обильный урожай, я это чувствую, – слова Нгахнаре терзали разум и тело возвращающегося к жизни Ранкира, но он все еще понимал их. – Однако это не главное. Раз ты слышишь, то услышь: «Южный ветер веет пустой смертью». Найди в Донкаре Мертвую Руку, передай ему мои слова.

Камни по отдельности вылетали из стен и свободно парили в воздухе, содрогаясь от нарастающего грохота. Из постоянно расширяющихся трещин лился яркий свет, который пробивался даже сквозь закрытые веки, заставляя глаза гореть изнутри.

– Южный ветер веет пустой смертью. Скажи так Мертвой Руке, – повторил владыка. – Тебя ожидает сюрприз…

Последние слова потонули в ужасном шуме, насквозь пронзившем голову иглами острой боли. Дорога разверзлась под Ранкиром, убийцу кидало из стороны в сторону и разрывало пополам, он падал вверх и тут же взлетал вниз в безумном вращении неправильного пространства, при котором конечности были готовы оторваться от тела. Наконец некая жестокая сила смяла его внутрь самого себя и швырнула в бездну жизни.

«И долго ты намерен еще валяться? Тут кое-что происходит».

Голос Тиурана заставил убийцу открыть глаза, слипшиеся от крови. Ранкир помнил это место – здесь погибла Тира На-Мирад. Ее труп был тут, рядом с ним, но сейчас он лежал на полу спальни фрейлины в полном одиночестве. Только засохшие пятна крови напоминали об ужасных ночных событиях в особняке По-Сода.

– Что… происходит, – прохрипел Мит, с огромным усилием ворочая сухим языком. – Где… она?

Преодолевая боль, он смог приподняться на руках и отползти к стене, чтобы осмотреться и понять, что здесь произошло, пока он был мертв. Конечно, если он действительно был мертв и шел по пути Умирающего, а не бредил в предсмертной агонии, барахтаясь в луже своей и чужой крови. Хотя такой бред не смог бы воспроизвести даже столь безумный и измученный разум, несчастным обладателем коего стал юный убийца.

Спальня пустовала. Ранкир смотрел на место, где раньше точно было тело Тиры, но сейчас туда падали только робкие лучи утреннего солнца, пробивающиеся сквозь глухие шторы на окне. В коридоре послышались тяжелые шаги двух людей и шум, словно они тащили что-то большое.

– У-у, здоровый какой, зараза, – прокряхтел первый голос.

– Ага, – согласился второй. – Вовремя стража подоспела, иначе бы эти убийцы спокойно скрылись. Хотя я не хотел бы встретиться вот с этим типом.

– Да не, это они с виду только грозные. Я бы лучше с ними побился, а не растаскивал трупы.

– И то верно. Как вспомню тела госпожи На-Сода и ее дочки, сердце кровью обливается. Что за звери…

– Да уж. Хоть я и невысокого мнения о Бахироне, честно говоря, не ожидал, что он так подло поступит.

Голоса удалялись, и Ранкир больше не мог расслышать их беседу. Выходит, «подмога» из Синдиката перебита подоспевшей городской стражей. Наверное, убийцы задержались, ожидая, когда вернется со второго этажа Салдай Рик, который к тому моменту уже лежал с разорванным горлом. Скорее всего, кому-то удалось сбежать и за ними снарядили погоню. А припозднившимся стражам, разговор которых услышал убийца, досталась грязная работа – выносить трупы из имения диктатора. И до самого Ранкира у них руки пока еще не дошли.

Сомнительное начало новой жизни. Сейчас вернутся солдаты и либо добьют его, либо арестуют, чтобы допрашивать, пытать и, в конце концов, казнить. Раненый убийца, только что вернувшийся с того света, будет для них легкой добычей и ступенькой к повышению по службе.

«Раненый?»

Стараясь не обращать внимания на скрежет костей и гудение натянутых мышц, Ранкир развернулся так, чтобы осмотреть рассеченное бедро. К его удивлению, под отвердевшей от засохшей крови штаниной он обнаружил только уродливый шрам. Рядом присел Тиуран Доп и тоже начал задумчиво разглядывать грубый рубец на ноге друга.

«Наверное, ты так долго бродил по пути Умирающего, что у тебя успела затянуться рана».

– Но здесь-то прошло всего несколько часов, – каждое слово раздирало иссохшее горло Ранкира. – И вообще, когда ты успел стать знатоком в вопросах смерти, рыжий?

«Долго рассказывать… Постой. Слышишь?»

Из коридора второго этажа доносились шаги и тяжелая отдышка двух мужчин.

– Погоди, Моро, давай передохнем, – взмолился один из них, остановившись в двух шагах от дверного проема.

– Пожалуй, надо, – пропыхтел второй.

Повисла тишина, нарушаемая только сопением и редким кашлем стражников.

– Знаешь, – прозвучал голос первого. – Вообще-то, я думаю, что все как-то странно…

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, убийцы зачем-то притащили на задание письмо с заказом. И еще там написано, что в особняке надо убить и Илида, хотя даже в Илии все знают, что диктатор сейчас в лагере на границе, – рассудительно произнес первый. – Ладно, не обращай внимания. К лагерю республиканской армии уже направился гонец, который прихватил с собой то письмецо. Пусть По-Сода сам решает, как поступить, все-таки именно он пострадал.

– Пострадал не только диктатор, – проворчал второй. – Король покусился на собрание республики, ведь в отсутствии Илида семью По-Сода представляла его жена, главенствуя от имени их старой семьи в Градоме. Ее убийство – это не только нож в спину нашего командующего, но и плевок в лицо собрания. Мне кажется, Мария такого не простит.

– Война ведь начнется…

– Начнется.

Звук шлепка по плечу, оповестил Ранкира о завершении перерыва. Два стражника боком ввалились в спальню фрейлины и замерли, изумленно глядя на прислонившегося к стене убийцу.

– Живой? – спросил первый.

– Живой, – подтвердил его напарник.

– Непорядок.

Они грозно двинулись в сторону беспомощного Ранкира, на ходу вытаскивая из ножен короткие мечи.

– Небось, этот ублюдок и прикончил невинных девочек, – прорычал один из них, замахиваясь мечом.

Отрешенно наблюдая за медленно опускающимся на его голову клинком, Ранкир приготовился к смерти, расслабив свое измученное тело. Он сжал кулаки и неожиданно обнаружил, что до сих пор держит в руке забрызганный кровью обрывок рукава девичьей ночной рубашки. С протяжным скрипом время остановилось.

Прикончил невинных девочек? Это неправда. Он ведь убил только Мису, но не Тиру. Однако он виноват в ее смерти. И теперь она мертва, убита Синдикатом. Ее больше нет. Но он же обещал, обещал, что они будут вместе!

Внутри Ранкира что-то лопнуло. Кроваво-красная пелена застилала взор, все тело дрожало от переполняющей его силы, которая заставляла стонать напряженные до предела мышцы. Череда событий яркими образами вспыхивала в его памяти, испепеляя рассудок загнанного в угол Мита. Убийство, предательство, кровь, утрата, боль, смерть…

Месть.

Ярость, вскипающая внутри убийцы, вытесняла из него все человеческое, погребая чувства и мысли, поглощала остатки прерванной жизни. Его тело задымилось, сжигаемое изнутри пламенем гнева. Черный дым растворил одежду, обратил в пепел плоть и кости, разливаясь по комнате завитками тлена. Дар смерти воплощенной. Безумие Нгахнаре.

В спальне, заполненной черным туманом, Ранкир был везде. Он видел, как меч стражника разрубил воздух в том месте, где только что сидел убийца. Мгновение – и дым собрался в человеческую фигуру за спинами растерянных солдат. Они обвинили его в убийстве Тиры.

– Как вы посмели, твари…

Ладони Ранкира снова обратились в черные клубы дыма, и он, не задумываясь о своих действиях, вонзил их в грудь одного из стражников. Ни сожаления, ни сострадания, ни жалости. В кровавом исступлении он вырывал ребра несчастного одно за другим с ужасающей скоростью, которой не мог обладать ни один человек. С хрустом обломав последнюю кость в грудине, он принялся голыми руками терзать внутренности солдата, который лишь стоял и завороженно смотрел, как разлетаются по сторонам его органы.

Решив, что с него достаточно, Ранкир переключился на второго стражника, бегущего к выходу. Но время было не на стороне беглеца. С нечеловеческим усилием убийца рванул вперед, рискуя разорвать себе напряженные мышцы.

– Ты не уйдешь…

Загадочный туман опередил солдата. Ранкир, просочившись сквозь него, вышел из черных клубов дыма в дверном проеме, отрезав единственный путь к отступлению. Одним толчком он опрокинул стражника и, растворившись на мгновение в воздухе, оказался у головы лежащего человека. С ужасающей силой он начал топтать его лицо. Солдат перестал дергаться уже после второго удара, но Ранкир не останавливался и продолжал перемалывать свои сапогом его лицевые кости.

– Я… не убивал… Тиру… я… не убивал!

Издав дикий вопль, он со всей силы пнул жалкие остатки головы бедолаги. Череп не выдержал удара и с треском разлетелся на несколько осколков, обдав все вокруг брызгами крови, сгустками непонятной липкой жидкости и кусочками мозга.

Убийца с диким рыком озирался по сторонам в поисках новых жертв, чтобы выплеснуть на них свою ярость. Его тело то обращалось в черный дым, то снова становилось человеческим. Ужасный дар смерти, безумие Нгахнаре, уже почти уничтожил остатки разума, превратив Мита в кровожадное чудовище, но внезапно его взгляд упал на странный предмет, смутно напоминающий о чем-то важном. Прихрамывая на одну ногу, Ранкир подошел поближе и наклонился, чтобы разглядеть светлое пятно на полу.

Небольшой лоскут. Обрывок, вернувший память о том дне, когда он потерял ее навсегда. Кажется, кусочек ткани до сих пор источал тепло тела Тиры.

– Тира…

Ранкир повторял это имя, даже впав в исступление, но лишь теперь вспомнил о ней. С потерей рассудка он уже смирился, но память о возлюбленной для него дороже жизни. Тира На-Мирад заменила Миту весь мир, и этот небольшой обрывок рукава ночной рубашки – его последний осколок.

– Я не забуду, – прохрипел убийца и окровавленными руками прижал к себе лоскут ткани. – Отомщу.

В этот момент в комнату фрейлины вбежало несколько человек. Похоже, что стражники, которые выносили трупы с первого этажа, прибежали на шум. Не задумываясь, они выхватили оружие и бросились на Ранкира. Но кроваво–красный прилив уже подхватил убийцу и понес прямиком в бездну безумия Нгахнаре…

Спустя пару часов одинокий путник покинул Градом через западные городские ворота. Сонливый часовой не обратил на него внимания – до пожилого стражника еще не дошли вести об ужасном преступлении в имении диктатора По-Сода. Поэтому он с усмешкой посмотрел на бормочущего себе под нос странника, проводил его скучающим взглядом и, опершись на короткое копье, задремал. В конце концов, ему здесь торчать еще целый день…

«Ты слишком сильно разошелся! К чему столько ненужных смертей?»

– Таков дар владыки, я не очень хорошо себя контролирую, когда пробуждается эта сила.

«Перестань его называть владыкой, он не твой хозяин… Ладно хоть ты отмыться и переодеться додумался».

– Я же не дурак, чтобы разгуливать по городу, словно на меня вылили бочку крови.

«Раз такой предусмотрительный, то мог бы и еды прихватить перед дорогой. Мы так от голода загнемся!»

– Потерпи, Тиуран. Сейчас нам надо уйти подальше от Градома, а там где-нибудь отдохнем и поедим.

«Если бы ты взял кошелек у одного из трупов или хотя бы свой забрал у этих стражников-мародеров, то мы бы наняли повозку».

Ранкир остановился и задумчиво посмотрел на свою ногу. После того как он вернулся к жизни, на месте раны остался лишь уродливый шрам, но почему-то появилась хромота.

– М-да, об этом я не подумал…

«Пошли уже, балбес, не возвращаться же».

– Верно.

Путь обещал быть долгим, но Ранкир во что бы то ни стало доберется до Донкара и начнет убивать ублюдков из Синдиката одного за другим, пока не доберется до босса, того человека в дорогой одежде. Послание для Черной Руки? Что ж, это ему по пути.

Одинокий путник сильнее закутался в легкий плащ, поправил полоску светлой ткани, повязанную на запястье, и, слегка прихрамывая, двинулся на запад.



Глава 20



Четырнадцать командиров республиканской армии стояли в палатке Илида и шумно переговаривались между собой, обсуждая только что отданный приказ о сворачивании лагеря. Совещание в ставке диктатора приняло вид неформальной беседы. По-Сода поочередно говорил то с одним из них, то с другим, давал личные распоряжения, подводил итоги, принимал промежуточные отчеты и прошения. Новость об окончании похода всех обрадовала, но сразу же стали появляться проблемы, решение которых нельзя откладывать.

Многие солдаты большую часть своей жизни прожили в Илии, погнавшись за хорошей жизнью в богатую столицу Алокрии, и поэтому по возвращении в Марию у них не было ни жилья, ни средств к существованию. Эта ситуация временно отошла на второй план благодаря походу ради объединения республики, но вот жизнь в лагере подошла к концу, и вопрос людей, которым некуда податься, встал особо остро. Сейчас они воодушевлены победой, верны идеям свободы и всеобщего равенства, уверены, что командиры и собрание республики легко найдут их место в жизни Марии и обеспечат всем необходимым. Однако из-за столь серьезных изменений республика сейчас, скорее всего, едва могла свести концы с концами. Но нельзя обманывать верящих ей обездоленных солдат – чем выше ожидания, тем глубже пропасть разочарования. Страшно предположить, что может произойти если их отчаяние начнет разрастаться внутри неокрепшей Марии.

Но, несмотря на все трудности, с этого момента республика считалась цельной и независимой страной. Ее территория несколько меньше границ бывшей провинции, но это временно. Уже очень скоро соседние города, а затем страны и весь мир, увидят торжество республиканских идей в Марии и осознают их величие. Короли и вожди падут, деньги не будут управлять людьми, заслуги и почет перестанут определяться лишь знатностью рода. Богач и бедняк, знать и простолюдин, старик и ребенок, мужчина и женщина – все будут равны и свободны, каждый внесет свой вклад в создание лучшего мира, и мир вознаградит его. Так разве небольшие проблемы могут остановить Марию на пути к великой цели?

Илид присел на свой раскладной стул, посмотрел на радостные лица командиров республиканских армий и улыбнулся своим мыслям. Победа в не начавшейся войне – под таким названием это событие войдет в хроники. Король Бахирон Мур так и не ввел войска в Марию, Комитет изо всех сил старался примирить друзей-врагов, по обеим сторонам границы истреблялись банды разбойников. Кажется, жизнь налаживалась. Весьма вероятно, что между республикой и Алокрией дружественные отношения установятся намного быстрее, чем кто-либо мог ожидать. Что ж, времена меняются.

Двадцать восемь лет назад только что коронованный мальчишка жестоко расправился со своим родным дядей-регентом, а сейчас он же добровольно отдал треть страны старому другу, которого остальные две трети королевства считают предателем. Мудрый правитель или безвольный глупец? Идет ли он на поводу дружеских чувств или осознал правоту республиканских идей? Остался ли он верен традициям, жаждет ли абсолютной монархии или готов двигаться дальше в свободное будущее лучшего мира? Так просто на эти вопросы и не ответить.

– Диктатор По-Сода, что прикажете делать с пленными из захваченного города? – вопрос командира Миро По-Кара вырвал Илида из размышлений.

– Можешь больше не называть меня диктатором. Как вернемся в Градом, собрание снимет с меня диктаторские полномочия, – не сразу ответил он. – Этот приграничный городок сейчас не захвачен и никогда не был таким. Пусть его и населяют марийцы, но он остается под управлением алокрийской короны. Во всяком случае, до тех пор, пока его жители сами не пожелают приобщиться к нашему общему делу и стать частью республики.

– Прикажете освободить их?

– Да, освободи, пусть возвращаются в свои дома, – сказал Илид, и командующий с коротким поклоном вышел из палатки.

Миро По-Кара – молодой мариец не из старой семьи, но уже опытный солдат и хороший военачальник. Он командовал королевской гвардией, когда Илид еще был комитом армии при Бахироне. Несмотря на условный характер и искусственный престиж подразделения, предназначенного по сути лишь для того, чтобы незнатные и бедные выходцы из Марии перешагнули через презрение, выказываемое им илийцами, и смогли обеспечить себе и своим семьям достойное существование, Миро хорошо проявил себя в подавлении нескольких небольших бунтов и разгонах крупных банд разбойников, угрожавших пригороду Донкара. Его имя стало залогом доблести будущей гвардии, куда командующим его назначил лично король по рекомендации Илида По-Сода.

Постепенно палатка диктатора опустела, а сам он ходил по ней кругами, разгоняя кровь по телу. Голова трещала по швам от навалившихся стратегических решений сворачивания лагеря, перераспределения поставок продовольствия, размещения гарнизонов, маршрутов отхода республиканской армии и многого другого. Вопросы и предложения сыпались со всех сторон, Илиду пришлось применить весь свой командирский талант, чтобы вернуть возбужденным военачальникам какое-то подобие дисциплины. Те из них, кто никогда не воевал, радовались победе, а те, кому довелось быть участниками настоящих боев, – что войны не было. Диктатор не слишком одергивал их, марийцы наконец получили долгожданный повод для радости. В конце концов, им всем предстоит еще очень много трудиться, чтобы сделать из Марии по-настоящему свободную страну.

Щурясь от яркого света солнца, Илид вышел из палатки, чтобы голова немного прояснилась на свежем воздухе. Солдаты деловито бегали из одного края лагеря в другой, разбирали палатки, грузили вещи в обозы, передавали послания для своих семей через тех, кто первыми выдвинутся в путь домой. Вокруг царила веселая суматоха, за которой стало практически невозможно разглядеть армию. А раз нет армии, не нужен и главнокомандующий.

Со стороны Силофских гор дул прохладный ветерок, и Илид решил подняться выше на холм, чтобы полнее насладиться приятной свежестью. Сверху открывался чудесный вид на лагерь и небольшой приграничный городок, залитый солнечным светом. По его улицам уже бродили люди, которые еще недавно были пленниками республики. Кто-то уже начал разбирать полуразрушенные баррикады, одни мужики осматривали свои дома и прикидывали затраты на ремонт, другие раскидывали обгоревшие балки и бревна на пожарищах. Их жены и дети, которые не пожелали уйти из города и оставить защитников противостоять республиканцам в полном одиночестве, обнимали мужей и отцов, вернувшихся из плена, и плакали слезами радости. Илиду даже стало немного стыдно, что он посмел вторгнуться в эту идиллию с оружием в руках. Но опасность для них миновала, скоро жизнь пойдет своим чередом, и они снова смогут спокойно жить в своих домах.

Свой дом. За время службы комитом армии при короле Илид истосковался по родной Марии, по имению в Градоме. Потому тот особняк в Донкаре он особо не обустраивал и не обживал – все равно не заменит родового гнезда старой семьи По-Сода в марийской столице. И только он вернулся домой, как тут же был вынужден уйти в поход ради объединения республики и подавления волнений в глубинке бывшей провинции. Но теперь все будет иначе, он вернется навсегда.

«Что-то я совсем размяк, – с легкой улыбкой подумал Илид. – Стар стал для войн, да и отвык от них уже. Кажется, пора начать спокойную жизнь, посвятить себя семье и делу республики. Да и Миса подрастает, скоро замуж собираться будет. Небось уже все обсудили с матерью, а мне не говорят, хитрые женщины. Глядишь, дедушкой стану и даже не замечу… Да, точно размяк».

Тихо смеясь над собственными мыслями, По-Сода стоял на холме и любовался пейзажем. Природа северо-западных окраин Марии могла поразить своей красотой даже самого прихотливого эстета. На севере возвышались пики Силофских гор с нависшими над ними черными тучами, сквозь которые пробивались ослепительные лучи солнца, играющие на вечных снегах. К западу раскинулись илийские леса, раскрашенные в буйные зеленые и печальные болотные цвета. На юге по-хозяйски разлеглись холмы лесостепи, как будто сошедшие с картинок детской книжки со сказками. А на востоке почти до самого горизонта простирались марийские степи, сплошь покрытые заплатками золотистых полей с аккуратными швами дорог, по одной из которых к лагерю республиканской армии поспешно скакали два всадника…

Два всадника. Беззаботное расположение духа осторожно сжалось и спряталось глубоко внутри Илида, напряженно вглядывающегося в приближающиеся силуэты людей на конях. Распоряжения собрания республики, вести из Градома? Нет, вряд ли. Внутри диктатора нарастало странное тревожное чувство, один из всадников показался ему смутно знакомым. Точно, это был Наторд, который только этим утром покинул лагерь с письмом для Мони На-Сода. Что же заставило его так скоро вернуться, и кто скачет рядом с ним?

Быстрым шагом Илид вернулся в свою палатку, на ходу отдав указание привести к нему гонца и его спутника. Сидя на раскладном стуле, он нетерпеливо стучал костяшками пальцев по столешнице. Наконец полог палатки откинулся, и внутрь прошли два человека в запыленных одеждах.

Диктатор не ошибся, одним из них был молодой мариец Наторд. По-Сода вопросительно посмотрел на своего солдата, который не знал, куда себя деть, и нервно мял побледневшими пальцами письмо с двумя особыми восковыми печатями, проставленными лично Илидом полдня назад. Второй человек тоже оказался гонцом, он держал в трясущихся руках два конверта и неуверенно топтался на месте, пытаясь что-то сказать.

Раздраженный их поведением Илид вскочил из-за стола, подошел к незнакомому гонцу и выхватил письма. Вскрытый конверт упал на пол, ломкая бумага зашелестела в руках главнокомандующего. Посыльные не видели лица диктатора, который стоял к ним спиной и читал. Ни они, ни солдат, который привел их, не нарушали тишину, и даже шум сворачивающегося лагеря оставался где-то снаружи, не рискуя проникнуть сквозь плотную ткань палатки По-Сода и помешать его чтению.

Раздался звук рвущейся бумаги – Илид вскрыл второй пакет. Снова воцарилась абсолютная тишина, изредка прерываемая лишь робким шелестом письма. Ужасная тишина. Наторд чувствовал, что даже сердце не желает биться, чтобы не нарушать ее. Безмолвная бездна затягивала в пустоту саму жизнь. Не такой должна быть реакция Илида на ужасные новости. Почему он ничего не говорит, почему ничего не делает?

Закончив читать, диктатор некоторое время стоял, глядя сквозь ровные строки на дорогой бумаге, а затем повернулся к гонцам. Они вздрогнули, увидев лицо внезапно постаревшего главнокомандующего. Ни гнева, ни страха, ни удивления, ни печали. Пожалуй, лишь немного разочарования. И густая, вязкая, объемная пустота в глазах.

– Письмо, – сказал Илид.

Наторд вложил в протянутую диктатором руку конверт с двумя печатями. Он знал, что в нем находится послание жене По-Сода и его прошение собранию республики о снятии полномочий диктатора. Поэтому его не сильно удивило, что мгновение спустя клочки порванного письма, медленно кружась в воздухе, упали на пол. Илид останется на своем посту.

– Созвать военный совет, – приказал главнокомандующий республиканской армии. – Немедленно.

Солдат и посыльные тут же бросились выполнять приказ и, покинув палатку, оставили Илида в полном одиночестве. Он устало присел на землю и еще раз взглянул на два послания, зажатые в руке. В одном из них король Бахирон Мур приказывал своим убийцам расправиться с семьей По-Сода в Градоме. В другом собрание республики докладывало обо всем, что им известно об ужасном происшествии. Там же в конце стоит короткая приписка: «Поступайте, как считаете нужным, диктатор».

А как нужно поступать, когда король приказывает убить семью своего старого друга? Илид не знал ответа на этот вопрос. Он бы с радостью отдался чувствам, позволил бы эмоциям решать за него. Но не было ни чувств, ни эмоций. Мони и Миса мертвы, верная жена и прекрасная дочка навсегда покинули его. Горе утраты так велико, что стареющий диктатор не был способен почувствовать его. Он думал о том, как хотел вернуться в родное имение в Градоме, но лишь сейчас осознал очевидную истину – он хотел быть со своей семьей. Особняк в Илии, поместье в Марии, да хоть лачуга в Еве – где были жена и дочь, там и находился его дом. По-Сода отлично понимал свое горе, но не мог почувствовать его. Возможно, это к лучшему. Даже половина столь сильного чувства свела бы с ума Илида, оставшегося в полном одиночестве в этом жестоком мире.

– Позвольте?

В палатку осторожно входили командиры республиканской армии. Они уже были введены в курс дела посыльными, и от былой радости не осталось и следа. Вид сидящего на полу диктатора сбивал их с толку, у некоторых возникли опасения, что главнокомандующий обезумел от своей потери. Но Илид уверенно поднялся на ноги и прошел к своему столу. Сомнения марийских военачальников развеялись, но пугающее спокойствие По-Сода вводило их в замешательство. Никто не решался прервать затянувшееся молчание.

– Поступайте, как считаете нужным, – Илид громко прочитал последнюю строчку письма от собрания республики и окинул пустым взглядом своих подчиненных. – Вы, конечно, уже знаете о случившемся.

– Мы сожалеем о вашей утрате… – начал говорить Миро По-Кара.

– Не стоит, – диктатор жестом остановил его. – Не стоит говорить обо мне. Мони На-Сода была членом марийского собрания и представителем старых семей Градома на время моего отсутствия. Удар был нанесен республике, и мы не можем оставить это безнаказанным. Я, Илид По-Сода, наделенный полномочиями диктатора республики Марии, в одностороннем порядке объявляю войну королю Алокрии Бахирону Муру.

Это не правда. Он говорил от лица республики, но слова принадлежали только ему, как и желание отомстить. Несоответствия в королевском письме убийцам, странные обстоятельства его обнаружения, масса загадочных мелочей и нестыковок – Илид просто не обратил внимания ни на что из этого. В своей непрочувствованной печали и засевшей глубоко внутри злобе, он нашел для себя виновника несчастья. Видимо, здравый смысл все-таки пошатнулся, и опустошенный По-Сода сам себя убедил в предательском поступке бывшего друга и соратника. Мрачный поток возмездия искал свое русло и нашел его в том, что Илид знал лучше всего – война.

– Мне кажется, что сперва надо все тщательно обдумать и… – рассудительно заметил один из командиров.

– Все уже решено, – оборвал его диктатор. – Собрание республики наделило меня этим правом. Воспротивившиеся моим приказам будут объявлены дезертирами и казнены на месте.

Военачальники переглянулись, на их лицах мелькали тени сомнений. Разжечь гражданскую войну, выступить против королевской армии, напасть на Илию? И это в тот момент, когда они уже собирались возвращаться по домам и начать строить новую жизнь в своей стране. Командиры были разочарованы и, честно говоря, никто из них не хотел воевать.

– Мы с тобой до конца, диктатор По-Сода, – выпалил Миро и глухо ударил себя кулаком в грудь, закованную в латы.

Его пример подействовал отрезвляюще на всех остальных. Они же давали присягу, клялись в верности республике, сами пошли за прославленным воином Илидом По-Сода, которого собрание старых семей Марии назначило диктатором, ее защитником и вершителем судьбы новой страны. Они же марийцы!

Один за другим военачальники республиканской армии салютовали своему предводителю, каждый из них повторил слова присяги. Командиры заразились воинственным воодушевлением от юного По-Кара, и уже сами были готовы отдать жизнь за свои идеалы. Какие могут быть сомнения в конечной победе, если они последуют за Илидом По-Сода? Бахирон Мур просто паршивый трус, он не нападал все это время только потому, что боялся марийцев. Алокрийский король подло ударил в спину своему другу, решил морально уничтожить главнокомандующего армией Марии. Кроме того, этим он посягнул на жизнь одного из членов собрания республики. Ему нет прощения, кровавый прилив омоет Илию и сотрет с лица этого мира проклятую монархию!

Илид переводил тяжелый взгляд с одного командующего на другого. Разгоряченные воины впали в настоящий экстаз, с каждым мгновением в их глазах все отчетливее читалось желание ринуться в бой за правое дело. Они уже предвкушают победу. Это хорошо.

«Лишь бы сами не погибли раньше времени», – угрюмо подумал диктатор. Он уже знал, что не вернется с этой войны. Не хочет возвращаться, потому что не к кому. Родовое имение в Градоме утратило для него всю свою притягательность вместе со смертью жены и дочери. Он убьет Бахирона и умрет сам. А марийцам подарит победу.

Несколько раз хлопнув в ладоши, Илид привлек внимание вошедших в раж командиров и коротко изложил план действий, который они более подробно обсудят в будущем. На данный момент собрание республики располагало сведениями, что армия короля вынуждена была разделиться, чтобы устранить беспорядки в Илии и подавить вспышку активности сектантов в Донкаре. Отличный момент, чтобы нанести удар и одержать победу над Алокрией. Примитивная стратегия, но самая действенная в данной ситуации.

Военачальники внимательно выслушали диктатора и без лишних вопросов удалились приводить в порядок свои подразделения. Придется объяснять солдатам, почему победа обернулась началом новой войны. Но они все поймут и последуют за своим лидером, особенно теперь, когда у них наконец появился шанс поквитаться с илийцами за многие годы унижений.

– По-Кара, задержись, – приказал Илид.

– Я слушаю, диктатор По-Сода, – молодой командир подошел к столу главнокомандующего.

– Мне не нужны враги в тылу. Сегодня я приказал тебе отпустить пленников из приграничного города. Но ситуация резко изменилась, теперь они наши враги. Возьми своих людей и окружи все поселение, чтобы из него никто не вышел без моего ведома. Выполняй. Я скоро подойду.

Побледневший Миро пошел к выходу, но остановился в нерешительности на полпути:

– Диктатор По-Сода, я не думаю, что они представляют угрозу. Большинство из тех, кто был способен держать оружие, мы убили при захвате города, там осталось в основном мирное население.

Вязкий мрак в глазах диктатора медленно затягивал Миро в пустоту. Не в силах сопротивляться, командир отвел взгляд в сторону и уже пожалел о сказанном.

– Ты храбрый воин и верный солдат, По-Кара, – холодно произнес Илид. – Но ты забываешь, что враг остается врагом даже в обличии женщины или ребенка.

– Прошу простить меня, диктатор, – Миро почтительно поклонился в знак извинения. – Я дал слабину, этого больше не повторится.

– Надеюсь. Ведь наши враги только и ждут, чтобы воткнуть нам кинжал в спину. Уж я-то знаю… Ради безопасности республики мы должны пойти на крайние меры.

– Но как быть с Комитетом?

– Они нам не указ. Новым комитам следовало угомонить Бахирона, но они еще большие трусы, чем их король. Если они останутся подданными алокрийской короны, то тогда мы будем воевать и с ними. Пока я хочу дать им шанс, все-таки они заботятся о людях в тяжелые времена. А теперь ступай и выполняй мой приказ, у нас не так много времени.

Спустя считанные минуты солдаты По-Кара выступили из лагеря на холме, и вскоре город был взят в плотное кольцо. Его жители выходили на улицы и бросали свои дела, недоуменно спрашивая друг у друга, что происходит. Кольцо медленно сужалось, заставляя алокрийцев тесниться на небольшой площади в центре приграничного городка. По главной улице шел Илид По-Сода в сопровождении Миро и нескольких десятков бойцов.

Диктатор остановился в нескольких шагах от толпы и обратился к горожанам:

– Между Алокрией и Марией началась война. Каждому алокрийцу предоставлен выбор – сражаться на стороне республики или умереть. Насколько я помню, свой выбор вы уже сделали, не пожелав присоединяться к Марии.

Илид поднял руку, чтобы отдать приказ своим воинам, но к нему вышел один из жителей приграничного города и, упав на колени, стал молить о пощаде хотя бы для женщин и детей.

– Для женщин и детей? – спросил По-Сода, наклонившись к крестьянину. – А прислушался бы к твоей мольбе ваш король Бахирон? Я знаю ответ.

Пустота изливалась из глаз диктатора и пускала тонкие длинные корни в саму сущность несчастного горожанина. На лице Илида не читалось ни одной эмоции, но преклонившего перед ним колени человека придавливало к земле от тяжести пульсирующей боли и печали, что испытывал закованный в латы главнокомандующий республиканской армии.

– Твоя жена здесь? – спросил диктатор.

– Нет, – промямлил мужик. – Ее здесь нет.

– Тогда мы убьем всех этих людей.

Горожане стали осознавать безнадежность своего положения. Мужчины загнанно озирались, женщины прижимали к себе хнычущих детей. Скоро они умрут, это неизбежно.

– Я его жена! – из толпы выскочила растрепанная алокрийка. – Прошу вас, не трогайте остальных.

– Мони, не надо!

– Мони… Распространенное в Марии имя, – задумчиво произнес Илид, дал знак схватить ее и снова обратился к стоящему на коленях мужчине. – Так звали и мою жену. Может быть, так ты лучше поймешь меня. А теперь смотри и запоминай.

Он подошел к ней и пинком повалил на землю. Из груди женщины вырвался протяжный стон, но тут же заглох, столкнувшись в горле с холодной сталью меча. Некоторое время она еще хрипела, барахталась в растущей алой луже и пыталась зажать смертельную рану, но кровь сильными толчками выплескивалась сквозь ее тонкие пальцы. Наконец она затихла.

Словно скованный, вдовец не отрывал взгляд от трупа жены. Илид приблизился почти вплотную к нему и бросающим в дрожь голосом спросил:

– Теперь ты понимаешь, что я чувствую?

– Да, – всего одно слово выпало из пересохшего рта алокрийца.

– Наверное, ты хочешь убить меня и моих солдат?

– Да.

– А пожалел бы ты наших жен и детей?

– Нет.

– Вот именно… Бахирон сделал со мной то, что я сделал с тобой. Быть на его стороне – значит повиноваться убийце женщин и детей. Ты передашь ему мое послание, – Илид рывком поставил его на ноги и развернул в сторону толпы горожан. – Смотри и запоминай.

На приграничный город в северо-западной Марии мягко опускался вечер. Как много изменилось всего за один день. Недоумение от сопротивления марийцев марийцам. Осознание, что они на самом деле давно уже считают себя алокрийцами и не видят большой разницы между Илией и Марией. Радость от победы в не начавшейся войне и предвкушение встречи с семьей. Спокойствие созерцания прекрасных видов родной земли. Горе утраты. Всепоглощающий гнев. Начало войны.

– Начинай, По-Кара.

Молодой командир немного помялся, но быстро взял себя в руки. Короткая отмашка – и кольцо республиканской армии стало неумолимо сужаться. Мечи оставляли ужасные раны на ничем не защищенных телах горожан, под ноги солдат падали отсеченные руки и головы, лилась кровь, вываливались внутренности. Терпкий запах смерти щекотал ноздри, крики ужаса и плачь наполнили воздух.

Мало. Они мало страдают, этого недостаточно! Илид смотрел на резню, но не почувствовал даже оттенка той печали, которая охватила его. Топить младенцев в канавах, вешать на крюках, переломать каждую кость в теле, выжигать глаза, сдирать кожу, насиловать, скармливать собакам, заставлять глотать шпоры и избивать до тех пор, пока из их ртов не потечет густая кровь с ошметками внутренностей!

Диктатор встряхнул головой, прогоняя наваждение. Он действительно ничего не почувствовал, страх и мучения этих людей не могли сравниться с его горем, величину которого он даже не мог ощутить, а только лишь понимал. А значит, в кровавом безумии нет никакого смысла, но эти люди должны заплатить за свою ошибку. Они остались верны Бахирону Муру, человеку, который презрел дружбу, убил жену и дочь своего товарища ради жалкой короны. Наказание – смерть.

Все закончилось быстро. В центре площади лежала гора трупов, от которой во все стороны текли алые ручейки. Тяжело дышащий вдовец смотрел на кровавый пейзаж, а закат издевательски окрасил все вокруг в багровый цвет, сводя с ума несчастного мужчину.

– Опиши своему королю это чувство, – прошептал ему на ухо Илид. – Опиши все, что ты увидел и почувствовал. Вот как он поступил со мной. Пусть знает, что его ждет то же самое. Пощады не будет никому, кто останется на его стороне. Иди и неси эту весть.

Диктатор аккуратно подтолкнул мужчину на запад, и тот медленно побрел вперед, постоянно спотыкаясь и падая. Невидящим взглядом он смотрел на кровавый закат и картины бессмысленной резни его соседей, друзей и жены всплывали в воспаленной памяти. И он шел. Просто шел.

– Диктатор По-Сода, – голос Миро слегка дрожал. – Простите, но я не уверен в правильности нашего поступка. Разве мирные жители заслуживают такой расправы?

– Конечно, нет, По-Кара, – ответил Илид.

– Тогда зачем?.. – изумился молодой командир.

– Но ведь это не наша вина. Они сами выбрали свой путь. Эти люди несчастны, как и все алокрийцы. Они слепо следуют за преступником на троне. У них есть выбор – присоединиться ко мне или умереть. Пусть докажут свою верность республике, сражаясь в первых рядах против Бахирона Мура, и будут жить вместе с нами в лучшем мире, – По-Сода обвел рукой заваленную мертвецами площадь. – Они сделали свой выбор и перестали быть для нас мирными жителями. Всего лишь враги, которые заслужили свою участь.

Тяжело вздохнув, Миро По-Кара согласился с диктатором. В конце концов, это гражданская война, в которой победить может лишь тот, кому хватит духа поднять меч на вчерашнего соседа, друга, брата. Если такова цена счастливого будущего республики, то ее надо уплатить сполна.



Глава 21



– Да чтоб тебя…

Рубиновый глаз, тихо позвякивая, закатился под трон, вывалившись из золотой головы льва. Привычка короля Фасилии ковырять ногтем драгоценные камни на своих одеяниях и регалиях наконец привела к ожидаемому результату.

– Словно на сопли прилепили. Дешевка… Эй, ты, – Кассий обратился к стоящему рядом стражнику. – Достань.

Долговязый солдат опустился на четвереньки, подполз к трону и долго шарил под ним.

– Здесь ничего нет, мой король, – промямлил он после тщательных поисков. – Может, куда-то дальше закатился?

Кассий со вздохом встал и посмотрел сверху вниз на стражника, до сих пор стоящего на четвереньках, а затем с силой наступил сапогом на его зажатую в кулак ладонь. Раздался многократный хруст, солдат истошно завопил, но не осмелился выдернуть руку из-под ноги монарха. Кованный каблук раздробил несколько костей, превратив кисть в уродливую пародию на корень дерева. Небольшой рубин выскочил сквозь переломанные пальцы и откатился в сторону.

– Прошу вас, милостивый король! – сквозь стоны боли взмолился стражник. – У меня большая семья, нам не хватает…

Его причитания резко перешли в новые крики, потому как Кассий стал остервенело топтать его изувеченную ладонь. По пурпурному ковру расползалось темное пятно крови, обломки костей распарывали податливую плоть. Кисть руки солдата стала похожа на разваренное мясо, а сам он давно уже потерял сознание от ужасной боли.

– Ворье, – презрительно произнес Кассий, стоя над ним. – Вздумал обокрасть своего короля, паскуда. Выкиньте его на улицу.

Несколько стражников подхватили своего долговязого товарища и поволокли наружу. Он понемногу приходил в себя и тихо постанывал, но, должно быть, благодарил судьбу и короля за сохраненную ему жизнь. Однако работать с такой рукой он уже не сможет, а это значит, что его семья обречена на голодание. Кассий подумал о том же.

– Стойте, – повелел фасилийский монарх и, подобрав валяющийся на полу драгоценный камень, подошел к изувеченному солдату. – Держи. За верную службу. Больше не попадайся мне на глаза.

Не обращая внимания на благодарный лепет бывшего стражника, король всучил ему рубин и вернулся на трон. Сев в привычную позу, он некоторое время задумчиво ощупывал пустую глазницу золотого льва на подлокотнике. Вспомнив, что самоцвет навсегда ушел вместе с солдатом-калекой, Кассий со вздохом принялся поддевать ногтем второй драгоценный глаз хищной кошки.

– Я вижу, что вы сегодня крайне милосердны, мой король, – раздался проникновенный голос, и из-за трона выплыла фигура фасилийского шпиона.

– Мне послышалась язвительность в твоих словах, Семион. Еще раз позволишь себе такой тон, и твой язык постигнет та же судьба, что и руку этого несчастного, – Кассий раскинулся на троне. – Ладно. Я вижу, ты уже вернулся. Что у тебя?

– Хорошие новости, мой король, – глаза Лурия хитро сверкнули. – В Алокрии началась гражданская война.

Фасилийский правитель подался вперед, напряженно сцепил руки в замок и впился взглядом в шпиона.

– Продолжай.

Явно удовлетворенный произведенным эффектом, Семион неторопливо начал свой рассказ:

– Позвольте небольшую предысторию. Бахирон Мур решился одним ударом расправиться с марийскими мятежниками и даже взялся лично командовать своей армией. Он прибыл в алокрийский лагерь на границе с Марией, но, насколько я понимаю, решил выждать более подходящий момент для нападения.

– И? – Кассий не выдержал размеренного темпа повествования. – Он напал и разбил республиканцев? Проиграл? Что случилось дальше?

– Ни то, ни другое. Это Илид По-Сода вторгся на территорию Илии.

– Диктатор Илид? – изумился король. – У него же армия в три раза меньше, чем у Бахирона! Я подозревал, что у марийцев не все в порядке с головой, если уж они взялись за авантюру со своими свободами и равенствами, но не до такой же степени, чтобы идти на чистое самоубийство! На что он надеется?

– Позвольте все объяснить, мой король, – терпеливо произнес Семион. – Армия Мура вынуждена была разделиться, чтобы усилить гарнизоны в провинции. Назревают крупные беспорядки, а бандиты из Синдиката, это их крупнейшая преступная организация, почуяли беспомощность власти и делают что хотят. Кроме того, часть алокрийских войск вынуждена была вернуться в Донкар, где разбушевались их местные сектанты. Они разом повылезали из катакомб города и устроили резню, опустошая один квартал за другим, и городская стража не в силах справиться с ними. В итоге, сгруппированные на границе Марии и Илии армии Бахирона и Илида примерно равны.

– И Илид решил воспользоваться преимуществом, – задумчиво заключил Кассий. – Но ведь он не собирался нападать на Илию или Еву, его целью было объединение Марии в границах бывшей провинции. Зачем ему развязывать войну?

– Я думаю, что все из-за неловкого шага короля Мура. Если я все правильно понял, перед нападением он задумал ослабить республиканские силы убийством Илида, и послал своих людей аккуратно убрать диктатора прямо в его градомском имении. Подробностей я не знаю, но вышло так, что Илида там не оказалось, что естественно, ведь он командует армией на границе, но зато убийцы перерезали всю семью По-Сода.

– Какая-то нелепость. А их точно Бахирон послал?

– А кому еще это надо? – Семион пожал плечами. – Тем более, кажется, на одном из трупов было обнаружено письмо от имени короля, в котором он приказывает убрать Илида.

– Еще нелепее. Убийцы выдали заказчика, допустив такую оплошность, – фасилийский правитель ехидно усмехнулся. – Впрочем, если король идиот, то и подданные у него такие же.

– Вы, как всегда, правы, мой король, – шпион почтительно поклонился. – И из-за этого бессмысленного убийства несчастных женщины и девочки, Бахирон поплатился вторжением марийцев во главе с овдовевшим Илидом По-Сода, причем в самый неподходящий момент.

– Выходит, они сражаются на равных?

– Можно сказать и так. Республиканская армия опустошает илийские города, заставляя людей сражаться на своей стороне. Несогласных они убивают на месте.

– Неплохой ход, – на лице Кассия мелькнула тень уважения. – Марийцы могут перехватить инициативу. Но даже если и так, то после окончания гражданской войны они все равно будут легкой добычей для Фасилии. Противостояние равных сил измотает и тех, и других…

В глазах Семиона снова появился хитрый блеск, и король почуял, что это были далеко не все новости. Должно было случиться что-то важное, чтобы заставить шпиона так наслаждаться неведением своего повелителя. Подобные игры Лурия всегда раздражали Кассия, но он не мог избавиться от столь ценного и верного слуги.

– Говори, – грозно приказал король Фасилии.

– Сперва я хотел бы поинтересоваться, – проникновенно начал Семион. – Что вы намерены делать после захвата Алокрии?

– К чему ты клонишь?

Шпион театрально развел руками и, подняв глаза к высокому потолку тронного зала, принялся размеренно рассуждать вслух:

– Как уже стало очевидно, завоевать эту страну вам не составит особого труда. Но она так велика, и в ней живут столь разные люди. Марийцы с их свободолюбивым нравом, илийцы, славящиеся своим высокомерием, и, в конце концов, остальные алокрийцы из центральных регионов, которые не могут себя отнести ни к тем, ни к другим. Но как же они поступят, если их вдруг подчинит правитель соседней страны?

– Если ты намекаешь на восстания, то это обычное дело при завоеваниях, – отмахнулся Кассий. – Просто подавлю один мятеж, другой, и через год они уже будут послушной фасилийской провинцией. Нет, лучше несколькими провинциями, нечего их объединять.

– Возможно, мой король. Но гордость одних и любовь к свободе других слишком сильны, чтобы они так просто сдались. Марийцы долгие годы жили в одной стране с илийцами, но их терпение лопнуло и они подняли грандиозный бунт, обернувшийся расколом королевства. У нас не будет возможности все время держать войска в Алокрии, ведь тогда могут восстать города на севере и востоке Фасилии, которые мы с таким трудом привели к повиновению.

Кассий помрачнел, поняв, к чему клонит его шпион. Власть фасилийской короны не безгранична, не говоря уж про армию, и, расширяя границы, есть большой риск утратить влияние в одной из частей страны. Регионы, завоеванные давно, могут почувствовать ослабевшую хватку короля и выйти из подчинения. Пока для подавления восстания будут переброшены военные силы в один конец Фасилии, в другом начнутся очередные волнения. И так будет продолжаться до тех пор, пока истощенное внутренними войнами королевство не рассыплется на множество самостоятельных княжеств и городов.

– Такими темпами мы не только не удержим Алокрию, но и потеряем свою страну, – подытожил Семион.

Влажный блеск хитрости никуда не исчез из его взгляда, убеждая Кассия в том, что разговор далек от завершения. Шпион определенно знает что-то еще, иначе бы он не нагнетал так обстановку, наслаждаясь видом мучащегося сомнениями короля. Но нет, Лурий не будет предлагать отказаться от затеи завоевания Алокрии, у него на уме было что-то другое.

– Мне надоели твои игры, – раздраженно произнес правитель Фасилии. – Если есть что сказать, то говори. Будешь тянуть дальше – я отрежу твой поганый язык и скормлю его тебе же.

– Хорошо. После завоевания есть один способ подчинить Алокрию за короткий срок и с минимальным гарнизоном. Но поведаю вам о нем не я, а наш почтенный гость, – Семион ухмыльнулся, и, как ни странно, ухмылка получилась крайне почтительной.

– Я никого не жду, – буркнул Кассий. – Кого ты там приволок с собой?

Лурий указал привратникам на дверь в тронном зале. Стражники переглянулись и посмотрели на короля, ожидая разрешения выполнить приказ шпиона. Он нетерпеливо отмахнулся от них и сказал:

– Впускайте уже.

Окованная золотом дверь медленно отворилась, и в зал скромно вошел всего один посетитель. Это был одетый в запыленные одежды старик, который даже в своем преклонном возрасте выглядел бывалым дельцом. Окинув взглядом роскошное убранство центрального помещения королевского дворца, он не проявил никакого интереса к самоцветам, драгоценным металлам и дорогим тканям. Вылепив на своем морщинистом лице самую льстивую мину, он направился прямо к трону, на котором восседал Кассий.

Не проронив ни слова, король озадаченно посмотрел на Семиона, но тот спокойным жестом дал понять, что все идет, как надо. Старик приблизился к правителю Фасилии и низко поклонился ему. Получилось неуклюже, словно ему более привычно было принимать знаки почтения, а не выказывать их. Наконец он поднял на Кассия свои глаза, в которых читалась грандиозная, но необъяснимая ложь, и заговорил:

– О, великий правитель Фасилии! Повелитель…

– Что за собачий язык! – взорвался Кассий. – Это шутка, Семион? Пусть говорит по-человечески, или я его вышвырну на улицу, не посмотрев на почтенный возраст!

– Прошу простить меня, милостивый господин, – на ломаном фасилийском извинился старик. – Я сожалею об этом недоразумении, мне очень жаль, что я оскорбил вас своей привычкой изъясняться по-алокрийски.

– Алокриец, значит? – презрительно скривился король. – Назови мне причину, по которой я не могу казнить тебя сейчас же, алокриец.

– Позвольте сперва представиться. Меня зовут Карпалок Шол, я Спектр, глава алокрийской Церкви Света толка Неугасаемого и бывший комит короля Алокрии Бахирона Мура.

Скинув запыленный дорожный плащ, старик стоял перед Кассием в белоснежной рясе, а на его шее висел треугольный кулон из белого золота, символ призмы Света.

С тяжелым вздохом фасилийский король откинулся на обитую бархатом спинку трона и, нервно поигрывая желваками, медленно повернул голову в сторону Лурия, стоящего рядом.

– Ну и как это понимать, Семион? – сквозь стиснутые зубы произнес Кассий, и в каждом слове чувствовалось, что он едва держит себя в руках. – Донимаешь меня загадками и намеками, а теперь еще притащил ко мне одного из прихвостней Бахирона. Что дальше? Посадишь на мой трон аборигена с Дикарских островов или посватаешь мне кажирского султана?

– Давайте выслушаем его, мой король, – терпеливо предложил Лурий и исподлобья взглянул на Спектра. – Лучше бы тебе сразу перейти к делу, старик. Выкладывай свое предложение.

Карпалок снова неуклюже поклонился.

– Как вы, наверное, знаете, Церковь Света в Алокрии находится в упадке, – начал он свой рассказ. – Разруха и нищета, падение нравов, неуважение к религии. Светоносные покинули монастырь при Донкаре, а отправившиеся за ними инквизиторы, скорее всего, сгинули в священном походе…

– Да, это я все знаю, – нетерпеливо перебил его Кассий. – Давай дальше.

– Хорошо. Как я понимаю, вы жаждите захватить Алокрию. Но вам понадобится время и армия, чтобы замирить новую провинцию. И не исключено, что в некоторых ваших владениях, которые давно уже присоединены к Фасилии, вспыхнут восстания. Последует распыление сил и…

– Да, да, мое королевство раздуется и лопнет, если я завоюю Алокрию, это мы уже выяснили, – раздраженно закончил за него король. – Не выводи меня из себя, старик. Семион сказал, что ты знаешь какой-то способ избежать этих неприятных последствий. Ну и?

Льстивая маска сползла с лица Карпалока, он выпрямился, приобретая былую величественную осанку, и начал говорить тоном, который заставлял прислушаться к его словам:

– Я предлагаю необходимую нам обоим сделку. После захвата Алокрии вы восстановите алокрийскую Церковь Света и наделите ее исключительными привилегиями. Естественно, ее главой стану я. В свою очередь, я сделаю вас спасителем страны в глазах людей и короную Владыкой Света. Вам этот титул придется впору. Алокрийцев вы сможете подчинить себе не силой оружия, а силой веры.

Второй рубин выскочил из глазницы золотого льва. Глубоко задумавшийся Кассий этого даже не заметил и продолжил методично скрести ногтем морду ослепшей хищной кошки на подлокотнике трона. Король знал предания о Владыках Света, слышал об их силе и власти во времена старых королевств. Правитель-жрец, властелин мирского и духовного в одном лице. И было в словах Карпалока Шола что-то заставляющее поверить, что он сможет возродить эту эпоху.

В зале повисло молчание, но для Спектра это был очень хороший знак. Во всяком случае, король думает над его предложением, а сам он еще жив. Эта неопределенность хотя бы имела какой-то оттенок надежды, ведь в Алокрии его в лучшем случае ожидало забвение. Единственный способ вернуть себе и Церкви былое величие – заручиться поддержкой могущественного союзника, пусть даже для этого придется предать свою родину и веру.

– Заманчиво, – медленно произнес Кассий. – Но ты прекрасно знаешь, что у наших стран есть разночтения в поклонении Свету. Вы следуете толку Неугасаемого, а мы исповедуем Солнечный. С чего людям следовать за Владыкой Света, если он для них еретик?

– Не стоит беспокоиться по этому поводу, – заверил Карпалок, он все больше начинал походить на бывалого дельца. – В вопросах религии всегда приветствуется возврат к традициям, к началу, которое априори является истинным. Восстановленная в Алокрии церковь будет нести знак Света Изначального, существовавшего задолго до религиозного раскола. Но по факту весь церемониал и доктрина будут скопированы с вашей Церкви Света Солнечного. Изменения никак не коснутся Фасилии, будьте спокойны. Это исключит любые разночтения, и ничто не будет препятствовать безраздельному правлению Владыки Света.

– Говоришь ты красиво, Спектр. Но как тебе удастся воплотить это в жизнь?

– Просто каждый из нас должен заниматься своим делом и не мешать другому, король Кассий. Вы захватываете Алокрию, а я возвышаю вас в глазах народа. Завоеватель? Нет, освободитель! Развязал войну? Нет, пришел на выручку страдающим от раскола людям! А когда вы восстановите Церковь, все увидят, что король Кассий Третий – настоящий благодетель и поборник божественной справедливости!

Правитель Фасилии подался вперед и подозрительно вгляделся в Карпалока, словно внезапно понял, кто именно стоит перед ним.

– Скажи мне, Спектр, – Кассий сделал акцент на священном титуле своего гостя. – А в твоей Церкви хоть что-то останется от веры?

Лицо Шола ожесточилось, но мгновение спустя на нем появилась холодная улыбка. Фасилийский король не так глуп, как может показаться из-за его нервозности, тяги к роскоши, приступов жестокости и грубых речей. Можно вскрывать все карты, терять больше нечего.

– Религия – лишь инструмент управления людьми. И вы не упустите возможности воспользоваться этим, мастер Кассий, – уверенно произнес Карпалок. – Даже не так. Если вы хотите покорить Алокрию, то у вас просто нет выбора. Вы примете мое предложение. От этого выиграют все: я, вы, простой люд.

Безмолвно стоящий Семион Лурий был поражен дерзкими словами алокрийца и уже ожидал буйной реакции короля, который мог забить человека до смерти за меньшую наглость. Но Кассий раскинулся на троне, прикрыв глаза, и молчал.

Не то чтобы он был религиозным фанатиком, но веру уважал и следовал заветам Света. Однако также он понимал, что, отказавшись от предложения Спектра, не сможет удержать в своих руках Алокрию после завоевания. Расправиться с изможденными остатками армий Бахирона и Илида – плевое дело. Но все остальное население соседней страны одной силой не подчинить. Народ можно сломить, но на это уйдет слишком много времени, а результат может оказаться весьма спорным.

– Я завершу гражданскую войну в Алокрии. «Освобожу» людей от жестоких правлений Бахирона и Илида. Восстановлю Церковь. Стану Владыкой Света, – задумчиво пробормотал Кассий и посмотрел в глаза Карпалоку. – В итоге, Церковь становится не только институтом религии, но еще и алокрийским правительством при короле-жреце.

Он медленно встал с трона и подошел к Спектру. Остановившись в одном шаге от него, Кассий взял в руки висящий на шее старика кулон. Хмыкнув, он отпустил треугольник из белого золота и неторопливо начал обходить замершего Шола. По спине престарелого алокрийца пробежал холодок, чувство нависшей опасности выползло из глубины души и своими крючковатыми пальцами дергало за ниточки нервов.

– Выходит, ты просто используешь меня. Я захвачу для тебя страну, – вслух принялся рассуждать Кассий, и от его тона Спектра бросило в дрожь. – Ты коронуешь меня неким абстрактным Владыкой Света. В своих действиях ты будешь опираться на придуманный тобой же авторитет. Будучи главой Церкви, ты безраздельно правишь в Алокрии на правах наместника религиозного лидера. А я в это время нахожусь в Фасилии и понятия не имею, что происходит в моей новой провинции.

Он резко остановился напротив лица вздрогнувшего Карпалока. Короткая дуэль взглядов окончилась полным поражением старика, планы которого так просто всплыли на поверхность. Кассий отвернулся от него и пошел к своему трону, бросив на ходу:

– Ты омерзителен. Ты предаешь свою страну и веру. Но я принимаю твое предложение. Тебя проводят в новые покои.

К онемевшему от изумления и облегчения Спектру подошли два стражника и, стараясь обращаться ним как можно более почтительно, поволокли его в просторную спальню для гостей королевского дворца.

Стоящий в стороне Семион Лурий тоже был удивлен решением короля. Дождавшись, когда монарх займет любимую позу на троне, он осторожно спросил:

– Вы уверены, мой король?

– Да. Оно того стоит.

– Я немного не понимаю…

Кассий снисходительно взглянул на своего верного шпиона и советника.

– Ты думаешь, я это делаю из-за земель? – спросил он, словно разочаровавшись, что Семион мог такое предположить. – Из-за денег и власти?

Лурий молчал в ответ. Было видно, что он уже все понял, но король все равно озвучил:

– Мне плевать на Алокрию. Я убью Бахирона Мура, отомщу ему за унижение. Я завоюю его страну и отмоюсь от позора поражения. Пусть каждый алокриец назовет меня своим повелителем, а потом этот безумный старик может делать что угодно, мне все равно. К тому же Карпалок очень стар, и когда он умрет, я найду ему достойную замену. В итоге все будет по-моему.

Кассий впился побелевшими пальцам в золотые львиные головы. Огонь в его глазах пылал так, что Семион почти ощутил опаляющий жар. Король говорил очень мягко, но в его словах была решительность и сила величайшего правителя в истории:

– Алокрия должна была стать моей еще тринадцать лет назад, и все эти годы я каждый день думал о своем позоре. Наконец этот кошмар закончится.



Глава 22



Страна стонала, разваливаясь на части. Люди убивали друг друга, сражались за свои идеи, ради мести, власти или денег. Огромный порез на теле Алокрии, который проходил по границе Марии и Илии, обильно кровоточил, а инфекция заговоров и личных интересов заставляла биться несчастное государство в агонии. Конца и края нет его предсмертным мукам. И только природе плевать на бессмысленную возню людишек. Огромные деревья лесов Евы величественно взирали на горизонт, где разгорался пожар гражданской войны, игнорируя крохотных человечков, которым приходилось прилагать немалые усилия, чтобы пробраться через мощные корни.

Юноша взобрался на очередную живую преграду и помог подняться своему пожилому провожатому. Немного поворчав по поводу нерасторопности спутника, старик осторожно слез с выпирающего из земли огромного корня и громко выругался. Они оказались на крохотной опушке, окруженной непроходимыми кустарниками, чьи ветви были усеяны острейшими шипами.

– Вернемся и обойдем это место, мастер Этикоэл?

– Не мели чушь, балбес. Реаманты мы или кто? – возмутился лысый старик, нервно приглаживая неопрятную бороду. – Чертова природа вздумала спорить со мной!

Он вскинул руку, и в воздухе над ладонью повис куб, источающий мягкое золотистое сияние. Секции начали вращаться и сменять друг друга, повинуясь мысленным приказам пожилого реаманта, а затем внезапно остановились, и загадочные символы на них вспыхнули ярким цветом озаренного солнцем песка.

Через мгновение все закончилось и оба человека спокойно пошли дальше. Случайный свидетель ничего бы не понял, даже если бы увидел все от начала и до конца. Старик просто сделал что-то странное, а затем вместе со своим спутником двинулся дальше, уверенно наступая на распластанные по земле кусты. Ведь эти растения всегда были такими вялыми и мягкими, их ветви и листья напоминали помятую ткань, валяющуюся под ногами. Но человек знакомый с реамантией понял бы, что только что на его глазах была изменена толика реальности. Он мог не осознавать, что именно изменилось и в какую сторону, но знал бы, что какая-то из нитей мироздания подверглась воздействию реаманта.

Аменир Кар давно уже привык к подобным вещам. В отличие от неподготовленных и не очень гибких умом обывателей, которые воспринимали измененную реальность как нечто существовавшее всегда в таком виде, он с легкостью видел любые метаморфозы всего сущего. Недаром его взял себе в ученики сам мастер Этикоэл Тон, отметивший талант и силу юного реаманта. Такие, как они, появлялись раз в несколько поколений, поэтому старик спешил передать все свои знания и умения Амениру, дабы тот смог воплотить давнюю мечту, лежащую у основ реамантии – изменяя реальность, они хотели создать лучший мир. Мир без зла, боли и горя, где все люди жили бы дружно и счастливо. У юноши открылся огромный потенциал, а с опытом Этикоэла у них были все шансы осуществить задуманное. Но для этого нужно много тренироваться. И нельзя забывать, что нынешняя реальность беспощадна к слабым, поэтому надо научиться защищать себя от любой угрозы.

С такими словами Этикоэл разбудил своего ученика задолго до рассвета и потащил его в лес, раскинувшийся к северо-западу от Нового Крустока. Не выспавшийся Аменир пытался хоть что-то разузнать о цели неожиданного путешествия, но старик не отвечал на расспросы. Однако со временем прогулка среди деревьев вернула Этикоэлу благодушное состояние, и он принялся рассуждать о месте реамантии в современной системе научного знания. Но когда на пути начали попадаться огромные корни в человеческий рост, через которые двум путникам приходилось перелезать, Тон снова замкнулся, изредка бормоча ругательства и проклятья себе под нос. Тупик из терновника, который теперь вялыми лоскутами распластался по земле, окончательно вывел Этикоэла из себя, и он еще долго шел, громко ругаясь и ворча по любому поводу. Одним словом, у него был очень тяжелый характер.

– А зачем мы с таким трудом перелезали через корни, если могли их, например, растворить или уменьшить? – рискнул поинтересоваться Аменир.

– Это тебе что, игрушки какие-то? – старик посмотрел на него как на слабоумного. – Да и не далеко бы мы так прошли.

– Почему?

– Ты когда научные трактаты читал, мозгами хоть шевелил, запоминал что-нибудь? Или ты увлекательный сюжет искал в схемах и таблицах, придурок?

Аменир напрягся, пытаясь вспомнить неизвестно что, но в голову, естественно, ничего не приходило. Этикоэл заметил безрезультатные попытки ученика, на лице которого уже начало проступать отчаяние и осознание собственной глупости. Вздохнув, лысый реамант проворчал:

– Да ладно, расслабься. Наверное, я просто не прихватил с собой нужную книгу из библиотеки Академии в Донкаре, когда мы переезжали в Еву.

– Так почему мы не прошли бы далеко, мастер? – облегченно переспросил Кар.

– Хм, пожалуй, это важно знать, – Этикоэл задумчиво почесал неопрятную бородку. – Слушай внимательно, ты знаешь, что я не люблю повторять. В трактате «О противодействии реального ирреальному» описана сложная защитная система мироздания от внешнего вмешательства, то есть в нашем случае – реамантии. Не буду пересказывать тебе семь сотен страниц, попробую объяснить все покороче. Надеюсь, ты хоть что-нибудь поймешь.

Старик покосился на своего ученика, словно сомневался в его умственных способностях, и принялся рассказывать. Из его дальнейших пояснений можно было заключить, что слишком частые однотипные взаимодействия с определенными нитями мироздания со временем становились все менее и менее эффективными. Таким образом, первые два-три корня деревьев он мог бы рассыпать в труху или изменить их структуру настолько, что сквозь них можно было бы пройти, задержав дыхание, но на остальные корни этот прием не возымел бы такого сильного эффекта. Реальность как будто привыкает к насильственному вмешательству со стороны реамантов, и потребуется некоторое время, чтобы можно было повторно успешно взаимодействовать с тканью мироздания в том или ином аспекте. Соответственно, чем сильнее изменяются нити всего сущего, тем большее время требуется для того, чтобы настоящая реальность вновь не смогла противостоять конкретному проявлению ирреального.

– Понял? – подозрительно щурясь, спросил Этикоэл.

– Приблизительно, – не стал врать Аменир. – Но ведь есть способ как-то избежать этого?

– В принципе, да. Просто не повторяйся слишком часто, не дергай за одни и те же ниточки. Используй фантазию и ищи неординарные решения для достижения необходимого результата. Обманывай реальность.

Наставление прозвучало немного абсурдно, но такова уж реамантия. На слабые изменения эта защитная система реагировала намного медленнее, а на сильнейшие практически моментально вырабатывала своеобразный иммунитет. Тогда понятно, почему реаманты-недоучки так легко проворачивали свои ничтожные фокусы, не растрачивая при этом силы. Реальность просто не обращала внимания на такие мелкие колебания ткани мироздания. Выходит, для многократного выполнения сложных задач потребуются разные подходы. Однако даже при таком раскладе частить не стоит, ведь даже у самой воспаленной фантазии есть границы. Тем более что…

– Разве для этого не надо знать великое множество нитей? – спросил Аменир.

Все сущее в реамантии условно названо тканью мироздания, а его составные части – нитями. То, что отдаленно можно обозначить их существованием, приходится на ирреальное, то есть их нельзя увидеть, услышать или почувствовать. Можно лишь знать, о наличии той или иной нити мироздания, чтобы взаимодействовать с ней посредством куба. Поэтому одной богатой фантазии не хватит, чтобы обойти защитный механизм реальности потребуются огромные знания природы вещей, благодаря которым можно будет найти новые варианты и обходные пути.

– Надо знать. Поэтому я тебя и учу. И ты будешь их знать, – Этикоэл вновь посмотрел на ученика как на неразумного ребенка. – Правда, скорее всего, очень нескоро.

Аменир уже привык к язвительным шуткам своего учителя. Если это, конечно, были шутки. Поэтому он не обратил внимания на очередную колкость и решил воспользоваться внезапно пробудившейся словоохотливостью старика:

– А есть ли способ быстро познать сразу много нитей мироздания?

Этикоэл остановился, вытер вспотевшую от ходьбы лысину и смерил юношу оценивающим взглядом.

– Ну, есть такой способ, – задумчиво произнес он. – Можно некоторое время лично пребывать в ирреальном.

– И что произойдет? Я познаю структуру мира, суть вещей? – загорелся Аменир.

– Познаешь. Конечно, познаешь, – согласился Этикоэл. – Сразу после того, как сойдешь с ума от увиденного, будешь разорван в клочки ирреальным, проведешь одну-две вечности в безвременном пространстве чего-то невообразимого, и, в конце концов, не вернешься обратно в настоящую реальность.

Энтузиазм Кара поутих. Передохнув пару минут, реаманты продолжили свой путь, хотя Аменир до сих пор не знал, куда его ведет учитель. Спрашивать бесполезно, все равно ведь не ответит.

– Пройдут годы, прежде чем ты сможешь безвредно посещать ирреальное, – неожиданно сказал ему Тон. – Если не десятилетия. Для многих оно непостижимо, но, думаю, когда-нибудь ты там побываешь.

– А вы там были, мастер?

– Конечно, болван, я не говорю о том, чего не знаю!

– Извините… – потупился Аменир.

Старик развил удивительную для своего возраста скорость, несмотря на буераки, кусты и ветви деревьев, хлещущие по лицу. Его ученик едва поспевал за ним и из-за отдышки не смог продолжить расспросы. Видимо, именно этого Этикоэл и добивался. Сам Аменир всю свою недолгую жизнь прожил в городе, поэтому ходить по лесам и болотам он попросту не умел. После очередного падения в небольшой овраг, его учитель смилостивился и согласился устроить небольшой привал. Юноша попытался привести себя в порядок, стряхивая листья, мох и грязь с одежды и промывая в небольшом ручейке царапины на руках и лице. Все его тело гудело от напряжения, свежий лесной воздух опьянял и безжалостно обжигал легкие. А лысый старичок спокойно сидел на поваленном дереве и насмешливо наблюдал за своим учеником.

Кое-как придя в себя, Кар устало опустился на землю, прислонившись спиной к полусгнившему пню.

– Ну, пошли дальше, – сказал Этикоэл, специально дождавшись пока юноша наконец смог расслабиться.

В ответ раздался лишь протяжный стон.

– Тьфу, слабак… – раздраженно буркнул лысый реамант, но снова уселся на дерево. – Ладно, еще две минуты. Смотри не подохни тут, а то зверье попробует человечины и будет потом по окрестным деревням шататься, охотников и лесорубов потрошить…

– Спасибо за заботу, мастер, – прохрипел Аменир.

К подобным походам юноша совсем не привык, да и крепким здоровьем похвастать не мог. «Надо как-то задержать этого железного старика, чтобы передохнуть, а то со следующего привала я уже подняться не смогу», – мелькнула мысль в его голове.

– Скажите, мастер, а есть ли в мире такие же могучие реаманты, как вы?

Грубая лесть в пустом вопросе. Кар уже мысленно поругал себя и приготовился выслушать гневную тираду, после которой тут же последует новый рывок по пересеченной местности. Но Этикоэл сидел и задумчиво приглаживал свою всклокоченную бородку. Наверняка он понял уловку ученика, но, кажется, эта тема его заинтересовала.

– Сомневаюсь, – после коротких раздумий ответил старик. – Если говорить о взаимодействии с ирреальным как об области научного знания, то, насколько я знаю, лишь в Алокрии уделяли алхимии достаточное внимание, чтобы появилась реамантия в существующем ныне виде.

– Значит, мы одни такие?

– Не дури, балбес, общение с ирреальным может выражаться по-разному, – проворчал лысый реамант. – Просто мы пришли к такой форме взаимодействия. Так или иначе, все народы мира постигают реальность и то, что лежит за ее границами. Шаманизм, духовные практики, предсказания, всевозможные элементы религии и прочее. Например, некоторые аборигены с Дикарских островов умеют общаться с духами и даже использовать их силу – такова их форма общения с ирреальным. Но возвести это в степень науки додумались только алокрийцы и, кстати, не так уж давно.

– А как так получилось, что все считают реамантов бесполезными фокусниками, если на самом деле в наших руках такая власть над самим мирозданием?

– Не так уж и велика эта власть, – заметил Этикоэл. – А расхожему мнению о ничтожности реамантии поспособствовало очень много условий, все и не перечислить. Наверное, по большей части дело в самих реамантах, которые либо не захотели до конца понять эту науку, либо не смогли. Может быть, так даже лучше.

– Вы опасаетесь, что ее могут использовать во зло?

Только Аменир задал вопрос, как ему послышался скрип дерева, на котором сидел старик. Но нет – это засмеялся сам учитель.

– Опасаюсь ли я? Ха! – Этикоэл чуть не упал со своего насеста. – Конечно нет! Мой наставник почил уже давно, а я не открывал секретов истинной реамантии никому, кроме тебя. Это значит, что остальные никчемные идиоты ни на что не способны.

– Остальные? Я, по-вашему, тоже никчемный идиот?

– Безусловно. Правда, не такой безнадежный, – старик призадумался, словно что-то вспоминал. – У тебя есть талант и сила, что ли. Только мозгов маловато, чтобы ими воспользоваться.

Любая похвала Этикоэла обычно заканчивалась оскорблением. Так или иначе, это все же была похвала, и Аменир был даже благодарен своему учителю за нее. У пожилого реаманта хоть и был скверный характер, но если взглянуть под определенным углом, то можно увидеть заботливого, доброго и мудрого старца. Только надо очень долго вглядываться. Очень долго.

– И вообще, откуда ты понабрался таких категорий – зло, добро? – продолжил ворчать Тон. – Ты же реамант, пусть и туповатый малость, но реамант. Должен бы уже прекрасно осознавать, что истины, как и двух названных тобой полярных абсолютов, в нашей реальности не существует в чистом виде. Они относительны в бесконечности всевозможных сторон мироздания, у каждой нити своя истина.

– Но можно же увидеть по последствиям, добро сотворил человек или зло, – возразил Аменир.

– Последствия это следствия других последствий, которые в свою очередь являются следствиями более ранних последствий и так далее. И в будущее они устремляются точно так же. Конечный результат какого-либо действия мы не можем узнать, пока существует время. А ведь невозможно судить о незаконченных поступках и вещах: добро это или зло. И если существование нашей реальности незакончено, то как можно различить, что в ней хорошо, а что плохо? То, что кажется благом в данный момент, может повлечь катастрофу в скором будущем. И наоборот.

Кар понял доводы учителя, но какая-то часть него отказывалась принимать их. Каждый ребенок знает о добре и зле, что свет всегда сможет одолеть тьму, и все будут жить долго и счастливо. Так воспитываются и растут люди, они приобретают такие качества, как сострадание, внимание, доброта, любовь, терпение, вера в лучшее будущее и подобные им. Но если это все относительно, то достаточно лишь взглянуть на добродетели под другим углом, и станет понятно, что это не более чем просто слова, которые имеют значение для весьма ограниченного круга людей, понимающих их по-своему. И каждый человек вкладывает только ему понятный смысл в определения «добра» и «зла».

– Однако ведь существует некая общечеловеческая мораль, законы общества и государства, – снова возразил Аменир, но на этот раз менее уверенно.

– Я не собираюсь спорить с тобой, – раздраженно отмахнулся Этикоэл. – Это все придумали люди. А люди – идиоты. Посмотри вкруг, и увидишь, что они натворили! Некогда процветающая страна превратилась в памятник насилию и братоубийственной войне. Здесь нет места морали и законам, повсюду лишь бессмысленная резня и потоки крови. Обезумевшие вдовы рвут на себе волосы. Сироты умирают с голоду, выгнанные на улицы алчными домовладельцами. Калеки, так называемые ветераны войны, вынуждены просить милостыню у тех, кто посылал их на смерть.

Старик разошелся не на шутку, он соскочил с поваленного дерева и начал нервно ходить перед обескураженным Каром, брызжа слюной, бешено вращая выпученными глазами и потрясая неопрятной бороденкой.

– Разжиревшие твари во дворцах втаптывают свой же народ в землю, перемешанную с навозом и пропитанную кровью детей и женщин. А простолюдины, так сказать, мирное население. Они, что ли, хорошие? Нет, совсем нет. Покажи им монету, и эти свиньи бросятся убивать тех, кто дал им кров и пищу! Неблагодарные сволочи забывают про верность, стоит им вкусить похоти и жадности. Верная жена? Ха! Надо просто предложить нужную цену. Целомудренная дочь? Как бы не так! Весна забродит в крови, и она задерет подол перед первым же встречным смазливым засранцем! Присяга солдата? Ерунда! Пообещай мужику жратву, выпивку и баб – он пойдет воевать за тебя против самого Света! О, про Церковь забыли, про наших достопочтимых священников… Что-то они не гнушаются жиреть за счет прихожан, навешивать на себя золотые побрякушки и прибирать все больше и больше земель «для нужд веры»! Грязь, мерзость, упадок! В этой реальности нет места твоим хваленым законам и морали, глупый мальчишка!

Тишина навалилась на Аменира столь внезапно, что он не сразу смог снова слышать звуки леса. Резко замолчавший лысый старик все еще описывал круги перед ним и громко сопел. Юный реамант поднялся на ноги и встал на пути наставника. Этикоэл остановился, посмотрел на него, и, тяжело вздохнув, отмахнулся от своих мыслей. Ни слова не сказав, он двинулся вглубь леса, увлекая за собой ученика.

– Мы сможем это изменить? – осмелился спросить Аменир после продолжительного молчания. – Это ведь наша цель, сделать мир лучше…

– Человек может сделать все, что способен представить, – ответил Тон поговоркой.

– С помощью реамантии?

– Да.

– Тогда…

– Заткнись и тихо следуй за мной, – старик в очередной раз удивил Аменира, когда, пригнувшись к земле, беззвучно и стремительно двинулся вперед. – Кажется, мы уже близко.

Он невероятно быстро взобрался на крутой холм, оставив ученика далеко позади. Запыхавшийся Кар мог бы запросто не заметить Этикоэла, если бы тот не поманил его из кустов. Старик активно артикулировал, и хотя слова не вырывались изо рта, его выражение лица давало понять, что он ругает парня на чем свет стоит. Аменир лег на землю и подполз ближе, получив беззвучный, но ощутимый подзатыльник за хрустнувшую ветку. Наконец он понял, куда так внимательно всматривался его наставник.

С другой стороны холма у его подножья протекала небольшая речка. Там внизу было трое мужчин. Двое из них, один здоровый как бык, а другой, наоборот, тощий, сидели у костра и разговаривали, изредка помешивая какое-то варево в котелке. Третий в это время стоял по колено в воде и усердно отмывал одежду.

– Отлично. Вот их ты и убьешь, – прошептал Этикоэл.

Аменир задохнулся от неожиданности и уже хотел было громко возразить учителю, но получил новую отрезвляющую оплеуху.

– Зачем? – едва слышно спросил он, потирая затылок. – Ради этого мы сюда шли?

– Да. Это грабители и мародеры, которых мне выдал один приятель из Тайной канцелярии. Считай, они и так уже мертвецы, если не мы сейчас с ними разберемся, то до завтра они все равно не доживут, – Тон указал на человека в реке. – Видишь, тот тип полощет камзол. Скорее всего, он торопится поскорее смыть кровь с тряпки, недавно снятой со свежего трупа, пока она еще не слишком крепко впиталась в ткань.

– Неважно, я не могу пойти на такое, – прошипел в ответ Аменир, собираясь развернуться и уйти поскорее.

– Постой, – Этикоэл крепко вцепился в плечо ученика. – Ты ведь видишь то, что происходит вокруг?

– Допустим.

– Ты можешь пасть жертвой этого жестокого мира в любой момент, – пальцы старика сильнее стиснули плечо Кара. – Помнишь, что я сказал тебе сегодня утром?

– Наша реальность беспощадна к слабым, надо научиться защищать себя от любой угрозы, – пробормотал Аменир и подозрительно взглянул на учителя. – Вы что, волнуетесь обо мне?

– Еще чего, – фыркнул Этикоэл, отворачиваясь в сторону. – Мне просто жаль затраченного времени и лень искать другого ученика. Хотя, может быть, он окажется не столь безмозглым, чтобы подумать о собственной безопасности.

Не обратив внимания на колкость, Аменир оценил заботу учителя, но мысли об убийстве не давали ему покоя. Отнять жизнь, пусть и у последних отморозков… Он даже не мог представить такое.

– Пойми, бестолковый мальчишка, – тон учителя едва уловимо изменился, его слова перестали звучать как приказ, они обретали форму просьбы или даже мольбы. – Те знания, которые я передаю тебе, слишком ценны, чтобы тебя какой-нибудь наркоман мог зарезать в подворотне из-за пары монет. Просто отнесись к этому как к очередной тренировке.

– Но все же…

– Вот и хорошо, – старик потрепал растерянного Аменира по голове. – Тогда слушай внимательно, повторять не буду. Убить человека реамантией напрямую, например, остановив сердце, очень сложно, потому что потребуется много времени для обнаружения нужной нити в ткани мироздания, и может даже оказаться, что ты вообще не знаешь о ее существовании. Не попробуешь – не проверишь, но рисковать нельзя, особенно, когда тебе грозит смертельная опасность.

– Но, мастер…

– Помни о противодействии реального ирреальному, – не обращая внимания на пытающегося возразить ученика, продолжил Этикоэл. – Все-таки хорошо, что так кстати вскрылось твое незнание об этой защитной системе, а то попал бы сейчас в очень неловкое положение. Так вот, не трать силу понапрасну, не сотрясай мироздание слишком грубо, ищи обходные пути для достижения цели. Есть риск оказаться в области изменения реальности или под ответным ударом, учитывай это. Короче, прояви фантазию. Того, который в речке стоит я, так и быть, задержу.

– Но…

– Все, пошел.

Старик вскочил на ноги, схватил за шиворот распростертого на земле ученика, и с удивительной для своего телосложения и возраста силой швырнул его вперед. Аменир кубарем покатился с холма, кажется, оставив на острых шипах кустов клочки ткани с одежды и лоскуты своей кожи. Даже удивительно, как он умудрился не переломать руки и ноги в этом коротком, но крайне болезненном спуске.

– Мужики! – заверещал мародер в речке. – Мужики, я примерз!

Вода вокруг него обратилась в лед, крепко сковав ноги человека и не давая ему сойти с места. Этикоэл на время вывел его из строя, как и обещал.

Приподняв голову, юный реамант был вынужден подождать, пока мир вокруг перестанет вертеться. Однако когда картинка более-менее прояснилась, он увидел в нескольких шагах от себя костер и стоящих у него двух бандитов, здоровяка и тощего.

– Чего? – спросил первый, глядя на скатившегося с холма парня.

– Ничего, – ответил его подельник, потянувшись к тесаку на поясе. – Мочи его.

«Мерзкий старикан хочет меня прикончить», – обреченно подумал Аменир. На дальнейшие раздумья времени просто не было, надо срочно что-то предпринять, как-то перехватить инициативу. Встав на четвереньки, реамант вскинул руку и в воздухе над ладонью повис куб реаманта. На сменяющих друг друга секциях золотистым светом замерцали символы. Костер выкинул в небо сноп искр, а затем огонь как будто стал жидким – его пламя растеклось по земле оранжевой лужицей, поджигая ноги стоящих рядом мародеров.

Тощий завизжал и, отскочив в строну, плюхнулся на зад и стал остервенело сдирать с себя прогоревшие насквозь сапоги. Сквозь дыры в подошвах были видны жуткие ожоги, из трещин обугленной корки кожи сочилась густая сукровица, и бандит кричал от боли, срывая остатки обуви вместе с болячками. Некоторое время он не будет представлять угрозы.

Однако на здоровяка подгоревшие стопы подействовали иначе. Выпучив глаза, он выхватил огромный топор и со звериным ревом бросился на Аменира, не обращая внимания на болезненные ожоги. К этому моменту побледневший юный реамант уже стоял на ногах, но его парализовали ужасные вопли тощего мародера. Мысли путались, он не желал ни убивать кого-либо, ни калечить. Хотелось убежать, но это означало бы разочаровать мастера Этикоэла. Да и вряд ли удалось бы скрыться от опытных головорезов, особенно в лесу, который, кажется, ненавидел таких городских жителей, как Аменир.

Разъяренная рожа огромного бандита немного привела его в себя. Кар сосредоточился на светящихся символах куба реамантии, парящего над дрожащей рукой. Снова сдвинулись секции, повинуясь безмолвному приказу хозяина алхимического инструмента, и очередная золотистая вспышка осветила лицо молодого реаманта.

Тяжело охнув, здоровяк рухнул на землю. Вес металлических нашивок и топора возрос стократно, поэтому огромный мародер барахтался в своей куртке и громко ругался, будучи не в силах подняться на ноги. Аменир мог бы достать свой перочинный нож и добить его, но, практически не раздумывая, он отмел этот вариант.

– Мужики! – верещал примороженный тип в речке. – Мужики, что там творится? Я ничего не вижу, мужики!

– Вылезай оттуда! – крикнул в ответ тощий, который наконец избавился от сапог. –  И ты, Кабан, поднимайся. Умудрился же споткнуться на ровном месте! Сейчас мы эту тварь покромсаем…

Такая перспектива Аменира не устраивала. Мысли сумасшедшим хороводом завертелись в голове, у него начал назревать кое-какой план действий. Надо просто как-то задержать последнего двигающегося бандита и договориться с Этикоэлом, чтобы сдать мародеров властям. Тогда не нужно будет никого убивать, хотя это немного не то, чего добивался наставник.

Очередные перемещения секций на кубе, и трава под ногами тощего головореза вдруг стала невероятно твердой. Со следующим шагом десяток травинок-игл вонзился ему в обезображенную огнем ногу, и едва поутихшая боль вспыхнула с новой силой. Бандит с душераздирающим воплем упал на землю, но трава впивалась ему в спину, бедра и ягодицы, пронзала насквозь ладони, когда он пытался опереться на руки. Аменир побледнел еще сильнее и находился на грани обморока, когда смотрел за бьющимся в агонии человеком, одежда которого в считанные секунды превратилась в пропитанные кровью лохмотья. Он вертелся на земле, не в силах подняться, и с каждым движением стальная трава пронзала его тело и разрывала плоть. Выйдя из оцепенения, Кар все же вернул растительности ее обычное состояние, но тощий мародер уже был похож на окровавленный шмат мяса, в котором жизнь держалась только чудом.

– Я… – просипел Аменир, подавляя рвотный рефлекс. – Я не хотел…

Внезапно земля ушла из-под его ног, он упал, а над ним нависла громоздкая туша того, кого назвали Кабаном. Здоровенный мародер спасся из ловушки реаманта, выбравшись из своей куртки с металлическими нашивками. Оружие он поднять так и не смог, поэтому принялся душить парня голыми руками. Аменир почувствовал, как росло давление в голове, а воздух не поступал в легкие. В глазах начало темнеть, и когда смерть уже была готова обнять его, хватка бандита внезапно ослабла. Но теперь все тело Кара укрыло какое-то мягкое покрывало.

Жадно глотая воздух, юный реамант приподнялся и осмотрелся прояснившимся взором. И тут, вскрикнув, он поспешно пополз по земле назад, выбираясь из под жуткого одеяла. Мягким покрывалом оказалось не что иное, как тело душащего его мародера. В полностью лишенном костей мешке кожи, мелко подрагивая, пробегали бугры мышц, кое-где были видны пульсирующие внутренности. Болтающиеся на нервах глазные яблоки лежали немного в стороне от сморщенного месива, которое некогда было лицом. Из отверстий амебы вытекала кровь, и медленно выдавливались кишки. За всем  этим увлеченно наблюдал Этикоэл, над ладонью которого висел алхимический куб, источающий мягкое золотистое сияние.

 – Всего-то убрал кости из человека, и получилось такое убожество, – задумчиво произнес учитель.

Стоя на четвереньках, Аменир судорожно извергал из желудка желчь. «Хорошо, что я не успел поесть с утра», – закралась в его голову неуместная мысль.

– Он… Оно живое?.. – указывая на гротескную кучу шевелящейся массы, спросил он, когда немного пришел в себя.

– Ненадолго, – отмахнулся старик.

Этикоэл прошел прямо по бывшему Кабану, чем вызвал новый приступ рвоты у своего ученика, и приблизился к окровавленному тощему мародеру.

– И зачем так извращаться надо было? – вздохнул Тон. – Фантазии тебе, конечно, не занимать, но ты человека изувечил, а он еще живет и страдает каждую секунду своего существования. Какой же ты жестокий…

– Я не хотел…

– Да уж понятно. Тут надо быть либо кровожадным маньяком, чтобы специально так изуродовать несчастного, либо недоумком наподобие тебя, чтобы случайно такое сотворить. Добей его уже.

Аменир на подкашивающихся ногах подошел к окровавленному телу тощего мародера. Тот сумел приоткрыть глаза, и из его рта вырвался слабый невнятный хрип. Но слов и не требовалось, его взгляд умолял о последней милости: «Покончи с моими страданиями». Юный реамант смотрел на него и дрожащей рукой достал перочинный нож. Изящное лезвие выскользнуло из потной ладони, и Аменир резко отвернулся, спрятав лицо в ладонях.

– Я не могу, мастер.

Тяжело вздохнув, Этикоэл наступил на горло тощего бандита, который вскоре задохнулся.

– Ладно, если вздумал сопли разводить, то мы пойдем на крайние меры, – проворчал наставник, направляясь к реке.

– Эй, мужики! – головорез, стоящий в реке с примороженными ногами, услышал приближающиеся шаги. – Мужики, что там происходит? Мужики?

– Твои подельники мертвы, – объявил Тон, приглаживая встопорщенную бороденку. – Но у тебя, отброс, есть шанс выбраться живым из этой передряги.

– Ты кто? Что ты сделал с мужиками?

– Заткнись и слушай, объясняю один раз и повторять не буду, – грозно произнес Этикоэл, возвращая воду в жидкое состояние. – Убьешь вон того парня и можешь идти. Будешь жить долго и счастливо, еще и деньжат подкину. Обещаю.

– Ну, нормально, – согласился бандит, с удовольствием разминая высвобожденные ноги. – Деньги, жизнь – нормально же. Что я, не мужик, что ли? Сейчас убью.

И тут же понесся на Аменира, на ходу вынимая два кривых кинжала из-за пояса. Он оказался очень ловким и быстрым бойцом, старик уже было вскинул руку, но решил все-таки предоставить своему ученику возможность собственноручно справиться с опасностью. А она была велика. Этикоэл Тон даже начал жалеть о своем решении провести столь рискованную тренировку, хоть это и было необходимо для раскрытия полного потенциала Аменира.

Молодой реамант едва пришел в себя, когда увидел стремительно приближающегося мародера. Через мгновение он нанесет точный удар, после которого Кар уже не встанет.

Аменир испугался. Страх смерти заполонил все его естество. Останется так много дел, столько желаний будут неосуществленными. Он только начал познавать величайшие секреты реамантии, которые помогут ему воплотить давнюю мечту – создать лучший мир. И вот это все должно оборваться одним коротким взмахом кривого кинжала.

– Пожалуйста, – слезы потекли по лицу Аменира. – Я не хочу…

Движение руки. Вращающиеся секции куба. Яркая золотистая вспышка.

Ткань мироздания содрогнулась от мощного толчка, несколько ее нитей слились в безумном переплетении, повинуясь воле юного реаманта. Бегущий на него мародер словно завяз в воздухе, растягиваясь по всем направлениям и одновременно сужаясь внутрь самого себя. Кажется, его стало несколько, он пытался вырваться из оболочки собственного тела, и каждая такая попытка создавала бесконечный цикл подобных напрасных потуг. Душераздирающему воплю бандита вторила тысяча его же лиц, пытающихся прорваться сквозь выворачиваемую наизнанку сущность. Выпуклости, выемки и полости физической оболочки поменялись местами. Воплощенные эмоции сгустками выплескивались из размноженного в десятке измерений человека, его мысли можно было увидеть в воздухе. Невероятное зрелище этого явления завораживало и сводило с ума.

Внезапно все закончилось. Аменир сконцентрировался и огромным усилием подавил желание понять увиденное – одна лишь попытка осознания произошедшего низвергла бы его в пучину безумия. Он отправил человека в ирреальное, прикоснулся к святая святых реамантии.

– Я все видел, – произнес подошедший Этикоэл. – Молодец.

Похвала учителя показалась еще более невозможной, чем шаг за грань реальности, но внезапно Кар почувствовал, что истратил последние силы. Он стоял на коленях и думал лишь о том, чтобы случайно не перестать дышать.

– Ну, тут нам больше нечего делать, – заключил старик, протерев вспотевшую лысину. – Пошли обратно, тебе надо отдохнуть. Тебя еще ждет головокружение, дезориентация, сонливость, рвота, понос, остановка сердца… Ну, ты уже все это знаешь, проходил.

Этикоэл Тон самодовольно улыбался. Он радовался, что ожидания оправдались. Его ученик впервые взаимодействовал с чистым ирреальным, а это огромный прорыв. Впрочем, далеко не все секреты реамантии открылись ему, настоящее обучение только начиналось.

Старик бодро шагал по лесу, не забывая приглядывать за Амениром. Не хотелось бы, чтобы он умер от перенапряжения именно сейчас. Удивительно, но юноша уверенно переставлял ноги, хоть и не чувствовал их.

– Я убил его, мастер, – тяжело проронил слова молодой реамант.

– Убил? М-м-м, нет, – весело отмахнулся Этикоэл. – Безусловно, его настигла смерть. Но не совсем обычная смерть. Ты просто стер его из настоящей реальности. Он как бы никогда и не существовал. То есть, по форме он умер, а по содержанию – нет. Можно сказать, что это пустая смерть.



Глава 23



Уже почти две недели в Донкаре не утихали крики ужаса и стоны умирающих. Город сильно опустел с того момента, как смертепоклонники хлынули из катакомб организованной толпой. За считанные дни несколько районов илийской столицы были завалены трупами горожан, а из частей их тел сектанты воздвигли множество живых алтарей. Кровь ручьями текла по улицам, и даже бесконечно моросящий дождь не мог смыть багровые брызги со стен зданий. В тот момент и последний оптимист окончательно бы убедился, что этот мир обречен.

Тяжелый запах смерти висел в воздухе и оседал на зубах. Ачек прикрыл лицо маской, пытаясь хоть немного оградиться от смрада крови и разложения, но даже плотная ткань не помогала. Слишком много людей погрузилось в вечный сон на улицах Донкара.

Большинство жителей пригорода, в котором теперь из живых остались одни лишь смертепоклонники, поспешно сбежали вглубь провинции, надеясь переждать кровавую бойню. Донкарский Синдикат перестал скрываться, он открыто предложил свои услуги богачам, не пожелавшим уезжать из города и расставаться со своим добром. К ним же примкнула городская стража, которой посчастливилось выжить после первых стычек с сектантами. Впрочем, от них было мало толка, все более-менее боеспособные солдаты отправились к границам Марии. Объединившись, аристократия, стражники и организованная преступность смогли сдержать лавину смертепоклонников, но ненадолго. Ачек недаром всего за полгода стал агентом Тайной канцелярии, поэтому, хоть он не любил и не умел руководить, с помощью логики, холодного расчета и осознания священного предназначения Мертвой Руки сектанты упорно продвигались вперед, не жалея ничего живого на своем пути. Такова воля багрово-черного владыки, таков путь единственно истинного.

Священного предназначения… Последователи Нгахнаре свято верят в избранность Ачека, но сам он запутался. Запутался в себе, в своем месте в жизни. По-Тоно старался не думать об этом, но мысли упрямо лезли в голову, заставляя раз за разом обращать взгляд в прошлое. Приказ Шеклоза, внедрение, смерть, Мертвая Рука… Верить тому, чему следовал всю свою жизнь, или тому, чем он живет сейчас? Что правда, а что ложь – тяжело разобраться, находясь в самом центре событий.

Ачек тяжело вздохнул. И тут же пожалел об этом – густой воздух окровавленного Донкара ворвался в его легкие, вызывая рвотный позыв. Не подавая признаков слабости, мариец пошел дальше по улице. Его люди недавно прошли здесь, поэтому он старался не смотреть по сторонам и отводил взгляд от жутких скульптур живых алтарей. «Почему я это делаю? – подумал Ачек, увидев очередной изуродованный труп горожанки. – Я же не верю в эту чушь…»

Но очень тяжело не верить в то, что видел собственными глазами. Он умер и встретил багрово-черного владыку в мантии безумного цвета. Глубокая рана на груди полностью зажила всего за одну ночь, от нее остался лишь грубый шрам. И безжизненная рука, выпивающая из чужих тел жизнь одним касанием, просто так у людей не появляется. От сумасшедшего кошмара, который окружил По-Тоно с момента его смерти, юного марийца спасало лишь одно…

– О, смотри, Ачек, смотри! – зазвенел из подворотни голос Тормуны Аны. – Мы тут шли вдвоем, я и принцесса На-Резка, искали тебя, и вдруг – здоровенный мужик с мясницким тесаком выбежал на нас! Потом разглядел нас в темноте и говорит, мол, девочка, прячься, девочка, беги отсюда, тут сектанты ходят, девочка! Вот смешной, правда? Смешной же!

– Пожалуй, – позволил себе улыбнуться По-Тоно, но потом сообразил, что за маской она не увидит его улыбки.

– Это было что-то, я так смеялась! Ты бы видел его выражение лица, когда На-Резка подарила ему свой спонтанный поцелуй! Да вот же, сам посмотри, – она достала из-за пазухи голову мужчины, у которой отсутствовала нижняя челюсть. – Видишь это выражение глаз? «Ой, девочка, а зачем тебе этот красивый кинжальчик с ленточками? Ой, девочка, а что ты такое делаешь? Ой, девочка, не надо мне так больно отрезать голову. Ой, ой, ой». Вот умора!

Не в силах сказать что-либо, Ачек стоял на месте и смотрел на сектантку, которая пародировала голос мясника, играя с его головой. Мертвый Взор вырастил и воспитал ее, смертепоклонники открыли ей истину, и она следовала ей, не зная иной жизни и всецело отдав себя служению Нгахнаре. Измазанные в крови худенькие руки и волосы, смертоносный кинжал, безумный взгляд, движения убийцы и веселый смех – они словно не принадлежали ей, это была лишь оболочка, скрывающая настоящую Тормуну. И Ачек очень хотел увидеть ее.

– Ты никогда не думала, что могла бы жить иначе? – спросил По-Тоно.

Он задал вопрос очень тихо, но хохочущая Ана услышала его. Всего секунду на ее лице лежала тень печали, но она испарилась, уступив место широкой улыбке.

– Иначе? Это наоборот, что ли? Родиться старухой и молодеть… Хм, а это забавно! – она отбросила голову мясника в сторону и стала ходить, размахивая руками и мечтательно закатив глаза. – Все началось бы со смерти Мелкой, а потом была бы какая-нибудь страшная болезнь. Нудная жизнь с мужем-стариком, а потом он будет тоже молодеть, и начнется веселье! Хм, а ведь мои дети тогда будут рождаться обратно в меня…

– Я не об этом, – перебил ее Ачек. – Ты никогда не хотела быть со своей семьей, закончить женские классы, заниматься каким-нибудь вышиванием, выйти замуж за любящего ремесленника или мелкого служащего? Есть нормальную еду, иметь свой небольшой дом, а не жить в подземелье, в конце концов. Забыть о бесконечных смертях вокруг.

Тормуна стояла и смотрела на марийца широко открытыми глазами. По-Тоно показалось, что он увидел капельки слез, прежде чем она опустила голову и стала сосредоточенно оттирать пятнышко засохшей крови с руки, словно это было очень важно, хотя все ее тело и одежда были покрыты алыми брызгами. Сейчас перед ним стояла не малолетняя безумная убийца из числа смертепоклонников, а обычная молодая девушка со сложной судьбой.

– Знаешь, я хотела тебе сказать…

Краем глаза Ачек заметил шевельнувшуюся тень и, не раздумывая, метнулся вперед, обгоняя звук щелчка спускового механизма арбалета. В рывке он вскинул усохшую руку, заслоняя Тормуну, болт с хрустом пробил ее и застрял. По-Тоно не почувствовал боли, он на ходу подхватил девочку и бросился в переулок уходя с линии обстрела.

– На крыше, – прошептал Ачек, выдергивая болт из раны. – Кажется, не один.

– Как наши их пропустили?

– Не пропускали. Убийцы Синдиката умеют незаметно передвигаться и знают массу обходных путей. Скорее всего, их там три-четыре человека, они убивают отставших и зазевавшихся сектантов.

Тормуна глубоко задумалась, старательно сморщив лоб. Былая печаль снова испарилась, и в ее глазах мелькнул знакомый огонек сумасшествия. «Опять», – мысленно вздохнул По-Тоно.

– Если мы сильно напряжемся, то сможем отрастить себе крылья! Ты какие хочешь? Черные, наверное, чтобы все серьезно, да? А я хочу, чтобы одно крыло было красным, второе – зеленым, третье – синим, чтобы на фоне неба не видно было, и все думали, что у меня всего два крыла! Хитроумная Мелкая всех обманет! Погоди, а сколько их должно быть?

– Тормуна, нам… – со вздохом начал говорить Ачек, но замолчал, потому что за углом послышались осторожные шаги. – Тихо.

Ана активно закивала, тоже расслышав приближающихся людей. Разговорились и забыли, что находятся в смертельной опасности. Смертепоклонники в этот момент зачищали улицу далеко впереди, здесь остались лишь фанатики, сооружающие живые алтари. Вероятно, они уже мертвы, если попались подобному карательному отряду.

– Не дергайся и молчи, – шепнул он Тормуне, стягивая перчатку с омертвевшей руки. – Мы не знаем, сколько их там. И стрелков надо как-то выманить из засады.

Из-за угла вышли два человека в поношенной форме городской стражи. Значит, эти отряды комплектуются не только бандитами Синдиката. Ну конечно, должен же быть кто-то, кого можно использовать как приманку или живой щит. Оставшиеся в Донкаре стражники только для этого и годились, если не принимать в расчет элитных бойцов из верхнего квартала.

– Вы это, без глупостей, ага, – не очень уверенно приказал солдат, выставив меч перед собой.

– Конечно, конечно, – сказал Ачек, медленно протягивая руки вперед. – Мы сдаемся, можете связать нас.

– Связать? – первый стражник вопросительно взглянул на своего товарища.

– Не знаю, – пожал плечами тот. – Приказано убивать.

– Но у вас есть возможность взять нас в плен, – возразил По-Тоно. – Я вот, например, главарь сектантов. А она – моя дочь. Просто выглядит взросло для своего возраста. А я – молодо.

– Ага, это мой папаша, – встряла Тормуна. – А еще я его жена, да.

Ачек скрипнул зубами.

– О, а так разве можно? – удивился солдат.

– Нам можно, мы же смертепоклонники и все такое, – ответил мариец, мысленно ругая болтливую спутницу. – Неважно. Просто подумайте – взяли в плен главаря сектантов, принудили всех остальных сдаться и стали героями. Как вам такое?

Первый стражник снова вопросительно посмотрел на второго. Они пожимали плечами, кивали, мотали головами, морщились, и, кажется, в процессе этой пантомимы им удалось прийти к единому решению. Тормуна начала хихикать, наблюдая за ними, но под строгим взглядом Ачека быстро взяла себя в руки. Правда, ненадолго.

– Ладно, – согласился второй солдат, не обращая внимания на смеющуюся Ану. – Пойду позову ребят, пусть глянут. Вяжи их пока.

«Ничего полезного не разузнали, – подумал По-Тоно. – Хотя таким тупицам никто и не доверит важную информацию».

Обрадованный своим неожиданным подвигом стражник бросился к лидеру смертепоклонников, доставая веревку. Он не подумал, что оставшаяся без присмотра Тормуна может напасть на него, ведь они даже не отобрали оружие у сектантов. Впрочем, солдат допустил и другую оплошность, ставшую для него летальной. Чтобы связать Ачека, он схватил его за руку.

Иссушенная оболочка, которая только что была живым человеком, потрескивая рассыпающимися костями, упала на землю, подняв небольшое облако праха. По-Тоно посетила немного глупая идея, но он все же начал топтать череп и грудную клетку скелета, обтянутого серой сморщенной кожей. Завеса из трупной пыли получилась жидкой и прозрачной, однако теперь сектанты хотя бы могли относительно незаметно для карательного отряда начать движение. Если первые арбалетные болты лягут мимо, то беглецы выиграют время, чтобы скрыться.

– Сейчас, – шепнул Ачек Тормуне и, чтобы она не отставала от него, протянул ей свою руку, на которую вновь была надета перчатка. – Вперед.

Но шальная девчонка поняла его приказ по-своему. С громким улюлюканьем она бросилась через облако праха в ту сторону, куда пошел второй стражник.

– Ну конечно, – раздраженно проворчал По-Тоно, побежав вслед за ней. – Мог бы и догадаться, что все будет именно так…

Раздались крики и звук сработавшего спускового механизма арбалета. Ачек выругался и выскочил на открытое пространство, собираясь броситься на помощь Тормуне. Однако этого не потребовалось.

Солдат, которого они недавно видели, валялся на мостовой в луже крови и пытался сложить вывалившиеся кишки обратно в свой распоротый под нагрудником живот. Получалось неуклюже, потому что делать это ему пришлось только одной рукой – второй он прижимал красный фонтанчик, бьющий из колотой раны на шее. Поразительной силой обладает человеческое желание жить. Стражник уже понимал, что обречен, но он продолжал хвататься за призрачную надежду дрожащими бледными пальцами, из которых выскальзывали его собственные внутренности. А рядом с ним лежал труп другого человека. Одет он был как обычный горожанин, отличался только перевязью с арбалетом. Очевидно, один из бандитов Синдиката. По сравнению с незадачливым стражником, ему повезло больше – вместо левого глаза зиял черный провал глазницы с торчащим из него арбалетным болтом.

Но в живых оставался еще один из карателей. Увешанный оружием головорез с громким рычанием размахивал огромной саблей, пытаясь задеть смеющуюся Тормуну. Кажется, ей это нравилось. Ачек с ужасом заметил, что она даже не смотрела на своего противника, а следила за развевающимися разноцветными ленточками на рукоятке кинжала.

– У-и-и! Кружись, На-Резка! Кружись, принцесса! – нараспев выкрикнула Ана, когда ленты взметнулись в воздух после очередного уклонения. – А по Мелкой не попасть, она… она мелкая! Ха-ха!

– Тормуна, осторожнее! – По-Тоно бросился ей на помощь.

– Что? А, ну да, – расстроено произнесла девочка и подалась навстречу головорезу.

В следующее мгновение воздух разрезал жуткий вопль убийцы из Синдиката, а его сжимающая саблю кисть глухо шлепнулась на мостовую.

– На, на, получай! Вот так, вжик-вжик! На еще! – приговаривала Тормуна, осыпая противника молниеносными ударами.

Кинжал танцевал в ее руках, алые капли разлетались во все стороны. Она не собиралась убивать бандита одним точным выпадом, хотя такая возможность у нее была. Ана с хирургической точностью покрывала его тело мелкими порезами, из-за чего лицо головореза не узнали бы даже его родственники, а руки обзавелись бахромой из кожи.

– Хватит, – мрачно сказал Ачек, наблюдая за кровавой расправой.

Девочка сделала короткое движение, которое едва мог уловить человеческий глаз, и повернулась к марийцу, надув губки.

– Скучный ты, – демонстративно обиделась Тормуна.

Бандит с хрипом выдохнул и прикрыл глубокую рану на груди остатками руки. Кинжал Аны поразил его прямо в сердце. Он рухнул на землю и затих.

По-Тоно перевел задумчивый взгляд с Тормуны на трупы трех мужчин, из которых как минимум двое были бывалыми бойцами.

– Ну что, пошли? – поправляя ленточки на кинжале, спросила. – Ты чего меня так разглядываешь? Или их? Или меня? Меня? Ой, я прям смущаться сейчас начну. Вот старикану бы рассказала, он бы тебя высек! А потом бы заставил жениться на мне! И ему было бы все равно, что я твоя дочь! И жена… Как, уже жена?! А, подожди, мы же это придумали…

– У меня два вопроса, – не обратив внимания на привычный бред, произнес Ачек. – Как ты сделала это?

Он указал на труп арбалетчика с болтом в глазнице.

– Что? А, это, – Тормуна пожала плечами. – Я просто увидела, что он эту стреляющую штуку поднес к глазу, и подумала, что хочет выколоть себе глаз. Но острие этой маленькой стрелы он зачем-то направил на меня. Пришлось ее поймать и вернуть туда, где она должна была быть, вот и все. Может, Мелкая что-то не так поняла, не знаю… А второй вопрос?

«Все она понимает, – мысленно покривился Ачек. – Опять придуривается».

– Поймала летящий в тебя болт, да? – он подошел к ней ближе. – Скажи, Тормуна, почему же тебя с такими способностями не воспринимали всерьез остальные смертепоклонники?

Она помрачнела и молча пошла по улице. По-Тоно последовал за ней. В конце концов, они порядком задержались в этом месте, улица уже должна быть зачищена, и все ожидают новый приказ Мертвой Руки. Захочет – расскажет, не захочет – он не будет заставлять ее.

– Ты, наверное, заметил, что я увлекаюсь, – спустя некоторое время заговорила Тормуна.

Ее голос снова перестал быть резким, он приобрел ту приятную сердцу марийца мягкость. И сама Ана словно стала старше, выбравшись из панциря безумия, в который она пряталась от жестокости мира.

– Немного, – осторожно согласился Ачек.

– Старикан тоже замечал. Говорил, что это слишком опасно, и я должна научиться контролировать себя. Он заботился обо мне, не хотел, чтобы я пострадала. Поэтому и запретил выходить на поверхность. Я не могла пожать урожай для владыки, сидя в катакомбах, поэтому меня начали считать обузой. Меня не презирали, нет. Просто считали пустым местом, что намного хуже.

У Ачека возникло сильное желание обнять ее и утешить. Для него это чувство было слишком необычно, и он постарался поскорее от него избавиться. Благодаря отточенному самоконтролю, ему удалось, но в душе остался странный осадок. Он боялся признать даже его, повторяя про себя набившую оскомину поговорку: «Не время для любви», – причем последнее слово в его голове звучало как-то смазано и невнятно. Слишком уж это чуждо ему.

– Я не могу держать тебя взаперти, – немного смущенно произнес Ачек. – Но я прошу, будь осторожнее.

Тормуна улыбнулась и прижалась к По-Тоно, обхватив его руку.

– Хорошо.

Некоторое время они шли вместе, мариец старался не шевелиться и даже не дышать, словно опасался спугнуть свою спутницу одним неосторожным движением. Смущенный лидер кровожадных фанатиков – что может быть глупее?..

– Ты хотела что-то сказать, когда нас прервали, – вспомнил Ачек. – Что?

– Да, я…

Из узкого переулка вышла высокая тень. Из-под глухого капюшона мантии сверкнули глаза смертепоклонника, который явно почувствовал себя неуютно, застав своего предводителя идущим под ручку с Тормуной.

– Так надежней, – она начала оправдываться, отскочив в сторону. – Тут бродят всякие непонятные, стреляют из засад. Я просто прикрывала его своим мощным телом. Мелкая – непробиваемая броня нашего господина!

Сектант усмехнулся, сравнив размеры щуплой девчонки и Ачека, на полторы головы возвышающегося над ней. Но заметив взгляд поборника смерти воплощенной, он в испуге попятился назад.

– Я, наверное, потом… – пролепетал он.

– Говори, раз уж пришел, – приказал По-Тоно.

– Да, Мертвая Рука, как скажете, – сектант поклонился. – Улица почти зачищена, остался только один укрепленный особняк.

– Пленники?

– Как вы велели. Все сдавшиеся в плен пока еще живы.

– Есть сбежавшие?

– Да, мы многим позволили убежать, как вы велели. Но… – смертепоклонник помялся. – Зачем нам отпускать их? Разве владыка не был бы рад их смертям?

– Мы и без того пожнем обильный урожай для Нгахнаре. А выжившие должны нести весть о наших деяниях, о следовании единственно истинному в жизни. Страх будет расползаться по стране, по всему миру, выжигая надежду в душах людей. Когда мы придем, все будет готово к великой жатве.

«Я правда верю в свои слова? – спросил себя Ачек. – Или поступаю так лишь из жалости к людям, хочу, чтобы они спаслись? Впрочем, одно ведь другому не мешает. Пока что я сохранил им жизнь, но тем самым они послужат нашему делу. Это ведь правильно? Правильно».

Глаза сектанта наполнились благоговейным трепетом, он бросился на колени и пополз к ногам По-Тоно.

– Прошу простить мои сомнения и глупость, Мертвая Рука, – дрожащим голосом, преисполненным счастья, сказал смертепоклонник. – Я готов принять свою смерть.

– Рано. Ты еще послужишь багрово-черному владыке, – Ачек рывком поставил его на ноги. – Веди к особняку, я хочу поговорить с его защитниками.

В этом районе крупные дома и имения встречались довольно редко, но они все же были. Последователи Нгахнаре уже сталкивались с перестроенными в настоящие бастионы особняками и складами, поэтому По-Тоно знал, что при штурме жертв не избежать с обеих сторон. Аристократия и зажиточные горожане вовремя позаботились о собственной безопасности, поэтому придется прорываться через ряды наемников из Синдиката и городскую стражу. Сейчас весь город объединился против разбушевавшихся смертепоклонников, забыв о прежних разногласиях.

«Подумать только, а ведь я хотел спасти таких как они, когда взялся за внедрение в ряды сектантов, – ухмыльнулся Ачек. – Лжецы и обманутые – разница невелика. Все виновны, одни – в том, что обманывают, другие – в том, что следуют обману. Нгахнаре открыл мне истину, вернул меня к жизни и дал цель, смысл существования. Я достойно отплачу ему».

Ночь уже опустилась на Донкар, перекрасив пятна крови в черный цвет. Кое-где лениво занималось пламя пожара, сдерживаемое мелким дождем. На пустующих улицах кое-где встречались сектанты с вдохновенными лицами. Они разделывали трупы горожан и сооружали живые алтари. Прохладный ночной воздух не мог одолеть тяжелый запах разложения, который, кажется, пропитал даже каменную кладку стен зданий. Дождь, вместо того, чтобы смыть следы кошмара прошедших дней, делал только хуже, увлажняя жуткое зловоние и размазывая по лику города кровь и грязь.

Погруженный в мрачные размышления, Ачек шел по зачищенной сектантами улице. «Зачищенная» – наверное, самое неподходящее слово для ужаса, царящего в этом некогда оживленном районе Донкара. К такому он до сих пор не привык. Но ночь, огонь и кровь окрашивали все вокруг в багрово-черные тона мантии владыки, убеждая По-Тоно в том, что Нгахнаре ведет его верным путем. Тормуна шла рядом, беззаботно размахивая кинжалом с разноцветными ленточками. Ачек и не заметил, как к ней вернулось привычное состояние. Печаль, единственное ее настоящее чувство, отступила, поддавшись напору счастливого сумасшествия. «Снова забралась в свой панцирь, – грустно подумал мариец, глядя на девочку. – Что ж, если тебе так легче… Только не навреди себе, Тормуна».

Впереди показался особняк, больше похожий на обычный дом, обнесенный каменным забором, только очень большой. Неудивительно, в этом районе настоящих богачей не проживало. Из оборонительных сооружений – только заваленный мусором вход и натыканные по периметру колья. В принципе, проблема была не в них, а в том, что внутри засела городская стража и наемники. Оборонительное положение давало им преимущество, хоть и незначительное. Ачек был уверен, что если бы он не приказал останавливаться перед подобными препятствиями, то сектанты бы штурмовали особняк в лоб, перешагивая через трупы павших товарищей. Смерть за истину для них – высшая награда, но По-Тоно не хотел напрасно терять людей. Умереть они всегда успеют, а пока еще надо послужить делу Нгахнаре. Наверное…

– Где пленные?

– Здесь же, согнаны в один из домов, Мертвая Рука, – ответил их проводник.

Ачек окинул взглядом местные здания и указал на подходящую крышу, которая хорошо просматривалась из забаррикадированного имения:

– Приведите их туда.

Он первым взошел на плоскую просторную крышу и стал всматриваться в тени, мелькающие в окнах соседнего здания. Кажется, его наконец заметили.

– Я хочу поговорить, – выкрикнул Ачек. – Кто у вас главный?

– Убирайтесь отсюда! – раздался не очень уверенный голос из особняка. – Нападете – всех положим!

– Если вы сдадитесь, то я позволю владыке Нгахнаре решить вашу судьбу!

Повисло молчание. Видимо, внутри здания шло обсуждение предложения.

– Мы не верим тебе, сектант, – выкрикнул другой голос. – Выйдем, а вы нас всех убьете!

– Вы можете сами убедиться в правдивости моих слов. Просто смотрите.

На крышу привели всех пленников, которых в общей сумме оказалось двадцать три человека. Для одной улицы это достаточно много, если учесть, что они сдавались смертепоклонникам. Согласно расхожему мнению, это равносильно смерти, но Ачек решил дать этим людям шанс. Пусть багрово-черный владыка вынесет им приговор.

У края крыши поместилось лишь девять человек, которых поставили на колени лицом к особняку. В основном женщины, дети и старики. Мужчины предпочитали умирать в бою. Или сбегать, пока сектанты отвлекались на их беззащитные семьи.

Стянув перчатку с омертвевшей руки, Ачек достал монетку.

– Пусть Мертвую Руку направит воля Нгахнаре, – произнес он, словно заключая договор со смертью воплощенной. – Орел – смерть, решка – жизнь.

Тихо зазвенев, монетка подлетела вверх, на мгновение повисла в воздухе и вернулась обратно, закончив свой короткий полет в кулаке По-Тоно. Он разжал серые сморщенные пальцы и взглянул на ладонь.

– Смерть.

Короткий вскрик, и крайняя женщина полетела с крыши вниз, налету разбрызгивая кровь из рассеченной шеи. Дети заплакали, кто-то из пленников попытался вырываться, но сектанты крепко держали их. И снова воздух разрезал тихий звон монетки, показавшийся оглушительно громким второму пленнику с края, мальчишке лет десяти. Слезы лились по его лицу, он пытался что-то выговорить, но не мог.

– Смерть.

Мальчик был чем-то похож на свою предшественницу. Скорее всего, это ее сын. С глухим ударом тела о мостовую, он навсегда воссоединился со своей матерью.

– Смерть.

В третий, четвертый, десятый… В двадцать третий раз на ладони омертвевшей руки Ачека мирно покоилась безразличная к жизням людей монетка, демонстрирующая затянутому тучами ночному небу вычеканенный венок из переплетенных лилий, роз и гвоздик – символов трех провинций Алокрии. Орел. Смерть.

Все пленники бесформенной грудой лежали на улице с перерезанными глотками. Похоже, что руку лидера сектантов действительно направлял сам Нгахнаре. Бессмысленно спорить с его волей, он даровал этим людям то, что единственно истинно в жизни. Ачек повернулся к особняку, в окнах которого можно было разглядеть побледневшие лица защитников. Они видели все от начала и до конца.

– Согласен, шанс невелик, – заключил По-Тоно, указав на кучу мертвецов внизу. – Но он у вас все же есть. Сдавайтесь и примите волю багрово-черного владыки Нгахнаре.

Ответа не последовало.

– Как хотите, – пробормотал Ачек и вскинул иссушенную руку, указывая на укрепленный дом. – Убить их всех.

Смертепоклонники черным приливом кинулись на особняк, сметая хлипкие укрепления. Последователи Нгахнаре воодушевлены, присутствие Мертвой Руки толкало их вперед. Пока они живы, они будут пожинать урожай для своего владыки.

Ачек едва заметно вздохнул и оглянулся проверить, не понеслась ли Тормуна в атаку со всеми. В узких коридорах здания погибнут многие, не хотелось бы, чтобы она оказалась в их числе. К счастью, Ана стояла неподалеку и пыталась удержать балансирующий на носу кинжал, напевая какую-то ненавязчивую мелодию.

«А что мы будем делать потом, когда все закончится? – подумал мариец, любуясь Тормуной. – Впрочем, неважно». Ачек опустил взгляд на свою руку, и воспоминания снова вернули его в тот день, когда он умер.

Что же хотел сказать ему владыка, какие слова он не смог расслышать?

***



Когда разгорелись противоречия между Марией и остальной Алокрией, в обществе все чаще начали вспыхивать конфликты между марийцами и илийцами. С объявлением полноценной войны стало только хуже, дело доходило до поджогов, побоев и линчевания. Люди словно взбесились от появившегося невесть откуда пьянящего патриотизма, и по городам прокатилась волна расправ над вчерашними соседями, которые не пожелали или не смогли вернуться в родной край.

Собрание республики из соображений гуманности запретило чинить самосуд над ни в чем не повинными илийцами, которые проживали в Марии, но мало кого это сдерживало. В конце концов, выходцам из Илии, которые некогда прибыли в восточную провинцию, чтобы начать новую жизнь, было велено уезжать на запад ради их же блага. Группы людей и повозок потянулись к границе, но из-за происшествия в центре Градома отряды марийских гарнизонов допрашивали беженцев и проверяли их багаж в попытках найти скрывшихся убийц Мони и Мисы На-Сода.

Поддатый капитан в плаще с изображением гвоздики, символа Марии, бродил между повозок и заглядывал в них, откидывая копьем тряпичные пологи.

– Эти нищие везут с собой какой-то хлам, – заплетающимся языком буркнул он двум сопровождающим его солдатам. – А разговоров-то было, мол, илийцы богато живут! Тьфу…

Погнув пинком какую-то ручку у ремесленного станка, капитан захохотал. Оба вооруженных марийца подобострастно принялись улыбаться и выдавливать из себя смешки. Начальство смеется – значит, и им надо.

– Уроды, – донеслось у них из-за спины.

Капитан резко обернулся и посмотрел налитыми кровью глазами на илийца, который пытался выправить испорченную деталь станка.

– Ты что-то вякнул, пес? – прорычал он.

Не дав ремесленнику возможности ответить, капитан со всей силы ударил его древком копья под дых. Илиец свалился на землю, жадно хватая ртом воздух.

– Парни, научите мразь проявлять уважение к хозяевам этой земли, – оба солдата бросились выполнять приказ старшего по званию. – Пусть поймет уже, что Мария свободна от них, и мнение вшивого илийца тут ничего не значит.

Марийцы осыпали ударами тяжелых сапог скорчившегося под ногами человека, оставляя на его теле жуткие кровоподтеки, разбивая ему лицо и ломая ребра.

– Ладно, хватит, – капитан отозвал солдат. – А то переусердствуете, как в прошлый раз, и потом проблемы будут из-за всякого мусора.

Бросив хрипящего, отхаркивающего кровь и желчь ремесленника позади, они двинулись к следующей повозке. Держащий поводья мула усатый толстячок приветливо улыбался приближающимся солдатам, осторожно загораживая свою жену.

– Уважаемые, чем вам может услужить скромный сапожник? – затараторил хозяин повозки, потрясая густыми усами. – Вмиг починю вашу обувь, если потребуется. Пожалуйста, позвольте взглянуть на ваши сапоги. Будьте уверены, после моей работы они будут сидеть на вас как влитые!

– Отстань, – отмахнулся от него капитан, бросив оценивающий взгляд на жену илийца. – Что везешь?

– Всего понемногу, уважаемые. Материалы для сапожного дела, кое-какие вещички для дома, инструменты и так далее. Ничего особенного, уважаемые.

Бледнеющий толстячок следил за солдатами, которые медленно обходили повозку. Наконец капитан остановился и откинул полог.

– Ого, какая красота… – присвистнул он, заглянув внутрь. – Тебя как зовут, прелесть моя?

Пытаясь спрятаться за всевозможным барахлом из мастерской отца, в угол зажалась девушка, испуганно смотрящая большими красивыми глазами на осоловевшее небритое лицо марийца, на котором читались похотливые намерения.

– Мужик, иди погуляй. И старуху свою прихвати, – выкрикнул капитан, собираясь забраться внутрь. – А вы, ребята, постойте снаружи. Вам тоже достанется…

– Отойди от повозки.

Изумленные дерзостью марийцы взглянул в сторону говорившего. К ним приближался хромой парень в легком плаще, из-под которого периодически выглядывала рука с повязанной на ней полоской светлой ткани.

– Я знаю, Тиуран. Но, с другой стороны, одним больше, одним меньше – какая мне уже разница? – тихо бормотал путник себе под нос. – Да, пожалуй, ты прав.

– Это что еще такое… – недоуменно произнес капитан, слезая с повозки. – Ты кто такой?

Ответа не последовало.

– Капитан, какой-то этот тип подозрительный. И идет один, – напряженно сказал один из солдат, удобнее перехватывая копье. – Возможно, он из тех, кого мы ищем.

«Ранкир, ты привлечешь к себе внимание. Не забывай, нам нужно спокойно добраться до Донкара. Не делай глупостей».

Убийца нащупал под плащом рукоять трофейного кинжала. Три солдата, которые явно не блистали ни умом, ни силой, не смогут сделать ему ничего, даже если он не впадет в безумие Нгахнаре. Однако один из них высказал верную догадку – Ранкир Мит как раз тот, кого разыскивают все марийские гарнизоны. И пропажа патруля на одном из трактов только наведет их на его след.

– Я бы прошел мимо, Тиуран, но…

– Ой, хорошо, что ты вернулся Ванар! – закричал толстячок и побежал навстречу удивленному юноше. – Ну как, ты купил у кого-нибудь в караване то, о чем я тебя просил, зятек?

– Я… – растерялся Ранкир.

– Нет? – расстроился сапожник. – Ладно, ничего страшного. Не удивительно, тут так сложно найти эту штуку. Все ведь брали с собой только самое необходимое. Наверное, никто просто не додумался ее прихватить. Да и кому она могла понадобиться, правда, зятек?

«Подыгрывай ему, балбес. Наверняка он хочет избавиться от назойливых солдат, но и нам на руку смешаться с толпой. Найдем попутчиков – меньше подозрений будем вызывать».

– Э… Да. Кажется… – пробормотал убийца. – Я не нашел ту штуку, о которой ты просил… тесть?

«Потрясающая игра», – Тиуран прикрыл лицо ладонью и сокрушенно покачал головой. Но на подвыпившего марийского капитана этот странный диалог произвел должное впечатление. Он окончательно запутался и стоял, медленно переваривая полученную информацию. От напряженных раздумий его лицо еще сильнее покраснело, а на висках вздулись вены.

– Так ты ее муж? – утвердительно спросил капитан, чтобы прояснить ситуацию.

Оба солдата замерли, ожидая приказа от старшего. В конце концов, пусть начальство думает, а они просто будут делать то, что им скажут. Да и у подозрительного илийца взгляд был слишком уж недобрый…

– Да, он муж моей Дораночки, – ответил сапожник, приглаживая встопорщенные усы.

– Так и есть. Я муж Дораночки, – согласился Ранкир, старясь запомнить имя на случай, если вдруг снова придется отвечать на вопросы.

– Значит, девка уже испорчена, – глубокомысленно заключил капитан. – Да и проблемы потом опять будут, как в прошлый раз… тьфу… Валите уже отсюда, мне некогда. Целая колонна вонючих илийских повозок дожидается досмотра, так еще вы тут…

Смачно харкнув под ноги Ранкира, он повел своих солдат к следующей повозке. Усатый толстяк, тяжело дыша, смотрел им вслед, не веря, что опасность миновала. И как только они скрылись из виду, он со слезами на глазах бросился трясти Миту руку:

– Большое спасибо вам, молодой человек! Боюсь даже представить, что эти скоты сделали бы с моей милой дочуркой. Могу я вам чем-нибудь отплатить?

«Место в повозке, еда, теплая одежда. Еще немного деньжат не помешает».

– Кажется, это вы спасли меня, – ответил Ранкир, проигнорировав Тиурана. – Извините, но мне надо идти.

– Вы выглядите очень усталым, – возразил сапожник, не отпуская руку юноши. – Вы идете один, наверное, сильно устали. Хромаете и выглядите нездорово. Я просто не могу отпустить вас! Позвольте хотя бы предложить вам еду, а я пока посмотрю вашу обувь. Поверьте, я мастер своего дела, будет сидеть как влитая!

«Какой-то он болтливый. Может, каких-нибудь других беженцев из беды выручим?»

– Спасибо за доброту, мастер…

– Ванар Пок, – подсказал толстячок. – Извините, что назвал вас своим именем. Просто ляпнул первое, что в голову пришло. Со мной моя жена Палана и доченька Дорана. Мы возвращаемся в Илию. Кажется, нам по пути.

– Спасибо, мастер Ванар. Меня зовут… – на секунду убийца задумался, как ему представиться, но затем посмотрел в глаза добродушному сапожнику и понял, что перед этим человеком он хочет быть собой. – Меня зовут Ранкир Мит. Но находиться рядом со мной очень опасно. У меня… темное прошлое.

Ванар вздохнул и печально посмотрел на свою жену. Ранкир внезапно почувствовал, что за болтливостью этого человека скрывается сильная боль.

– Да, я понимаю, – произнес Ванар. – После начала войны многое произошло. Палана жила тем, что учила танцам марийских девочек. Она очень любила свою работу. Пока однажды в наш дом не ворвались их отцы и не начали нас избивать. Тогда как раз по Градому разлетелась новость о нападении на семью По-Сода, о вероломстве Бахирона. Раздался призыв бить илийцев, сжигать дома…

«Это я во всем виноват», – подумал Ранкир. Ему стало немного не по себе от навалившегося осознания содеянного. Но тяжесть вины легла на него, практически не вызвав никаких чувств в его душе, которая медленно тлела одним единственным желанием – отомстить за смерть Тиры На-Мирад.

– Я и Дорана тогда легко отделались, но Палана… – голос сапожника срывался, будто бы он едва сдерживал слезы. – Ее ноги… Она больше не сможет танцевать. О чем я говорю, она даже ходить не сможет!

– Простите, я…

Неожиданно глаза Ванара вспыхнули яростью. Очень знакомой Ранкиру яростью, которая могла принадлежать только человеку, потерявшему нечто очень дорогое для него.

– И тогда я ночью я взял свои ножницы, которые использую для починки обуви. Они очень острые, удобно лежат в руке. Я вышел на улицу с одним единственным желанием – убить как можно больше марийцев, этих неблагодарных выродков.

Он медленно выдохнул и опустил голову.

– Но не смог, – с сожалением продолжил Ванар. – Я оказался слаб. Вместо борьбы, предпочел сбежать. Я это к тому рассказал вам, Ранкир, что если вы совершили в прошлом какой-то поступок, о котором сожалеете, то подумайте – а не жалели ли бы вы больше, если бы не совершили его.

«Толстяк не так прост, как кажется».

Ранкир молча стоял, размышляя над словами сапожника. За последнее время он совершил так много ошибок, что уже сбился со счета. Но что, если это были единственно верные решения? Что, если все произошло именно так, как должно было произойти? Проваленные вступительные испытания на фармагика, унижения и работа за скудную еду, знакомство с Салдаем Риком, заказы Синдиката, бесконечные убийства и даже смерть Тиры – все это было не случайно. И эта встреча на тракте не случайна.

Из повозки вышла прелестная Дорана и осторожно приблизилась к Ранкиру, протягивая ему кусок хлеба с ломтем сыра. Очень скромная пища, но ничего другого у них не было. И за такую малость Ванар трудился целый день, предлагая услуги сапожника всем встречным. Он действительно очень хороший мастер, но сейчас за свою работу получал лишь подобные подачки. Мит с благодарностью принял еду и уложил все в тощий мешок. Запахнув поплотнее легкий плащ, он уже собирался отправиться дальше в путь.

– Папа, не отпускай его. Печальный, усталый и раненый, он совсем как мы, – смущенно пробормотала Дорана отцу, а потом повернулась к Ранкиру. – Не уходи, пожалуйста. Илийцев не жалуют в Марии, и в следующий раз рядом может не оказаться таких храбрых и хороших людей как ты…

«Хороших. О, да-а-а…», – протянул Тиуран.

– Точно, молодой человек! – загорелся Ванар. – Поехали с нами, и будет вам еда, тепло и приятная компания. Но не бесплатно, конечно. Будете помогать мне по работе и заодно отгонять всякое жулье. Вид у вас грозный, несмотря на хромоту. С оружием управляться умеете?

– Немного, – криво улыбнулся Ранкир. – Хорошо. Думаю, мы можем некоторое время ехать вместе с вами.

«Помощник сапожника в обозе беженцев – отличное прикрытие, приятель. Доберемся до Илии без проблем. Только я не буду помогать тебе чинить обувь, мои музыкальные пальцы не приспособлены для грубой работы».

Смутившаяся еще сильнее Дорана опустила взгляд и поспешила скрыться в повозке, невнятно пробормотав, что она освободит немного места для вещей нечаянного попутчика, хотя кроме одежды, кинжала и только что врученной еды у того ничего с собой не имелось.

– Замечательно, просто замечательно, – толстяк с подрагивающими от радости усами схватил юношу за руку и потащил к повозке. – Палана! Я нашел себе подмастерье! Ранкир поедет с нами, будет помогать по мелочи.

– Обращайтесь, если что-то потребуется, – Мит почтительно поклонился жене сапожника.

Палана взглянула на него и осторожно кивнула. Ее лицо тронула легкая улыбка, на мгновение развеяв тень страдания. Она так и не проронила ни слова. Бывшая танцовщица неподвижно сидела с отрешенным взглядом, поглаживая дрожащей рукой наложенные на ноги шины.

– А куда вы, собственно, направляетесь, молодой человек? – спросил Ванар, заметно приунывший от вида неутешной печали жены.

– В Донкар.

Глаза сапожника расширились.

– Вы не слышали ужасные слухи о происходящем в городе? – изумился он.

– Урывками, – уклончиво ответил Ранкир, ему не хотелось показывать, что в последнее время он избегал всякого общения с людьми. – Что именно вы имеете в виду?

– Секта смертепоклонников будто взбесилась! Нет, они и раньше были теми еще отморозками, но сейчас эти фанатики разом хлынули на улицы города и вырезают один квартал за другим. Есть спасшиеся, так они такие страхи рассказывают… Говорят, будто ведет сектантов ужасный маньяк, который настолько безумен, что пришил себе руку от трупа.

«Может, это и есть Мертвая Рука, о котором нам твердил наш посмертный приятель в одежке сумасшедшей раскраски?»

– Скорее всего, так и есть, Тиуран… – задумчиво пробормотал убийца.

– Не то слово, настоящий тиран, – согласился Ванар, плохо расслышав своего собеседника. – Так что не надо вам ехать в Донкар, молодой человек. Не смею вас заставлять, но надеюсь, что вы успеете передумать, пока мы вместе добираемся до Илии.

Ранкир хмыкнул, но не стал спорить с заботливым толстяком. Нет, он не передумает. В этом мире его держат лишь две вещи: месть Синдикату и послание последователям Нгахнаре. Именно в Донкар ему и нужно.



Глава 24



Солнце неторопливо клонилось к закату, давая знать Шеклозу, что сегодняшнее заседание Комитета слишком затянулось. Глава Тайной канцелярии только сейчас смог покинуть душный дворец наместника и позволил себе прогулку по затхлому саду, чтобы хоть немного отвлечься от напряженных споров.

С каждым новым заседанием от Мирея Сила слышатся все новые возражения, а требования Маноя Сара постоянно растут. Комит колоний прекрасно понимал всю важность гражданской войны для будущего Алокрии, но отказывался принимать ее как необходимость. А фармагик настаивал на увеличении финансирования Академии, выделении помещений, всяческих привилегий и прикрытии своей деятельности. Маной осознавал свою немаловажную роль в проекте Комитета и пользовался этим, но он хотя бы честно выполнял свою часть договора, ослабляя Илию вспышками эпидемии и сея всеобщую панику среди людей. Секрет будущего успеха Комитета очень прост – чем сильнее безнадежность на фоне кровопролитного противостояния запада и востока Алокрии, тем эффектнее будет появление комитов, когда они вернут мир в беспокойную страну и поведут ее вперед. Жестоко? Да, весьма. Но очень действенно и относительно быстро. Шеклоз Мим вынужден был поступить так на благо Алокрии.

Комит Тайной канцелярии сел на лавочку в саду дворца наместника и зажмурился, подставив лицо закатному солнцу. Все-таки Новый Крусток мог показаться даже приятным местом, если не видеть его. И если привыкнуть к специфическому запаху старости, который пропитывал дома, одежду и людей. И если не обращать внимания на вездесущую коричневую пыль. И если… Нет, Новый Крусток все же отвратителен.

– Наслаждаете солнышком, мастер Шеклоз? – поинтересовался подошедший Касирой. – А я вас искал.

– Надо немного отдохнуть от возражений уважаемого Мирея, – Мим посмотрел на комита финансов, старательно откупоривающего очередную бутылку местного кислого вина. – И зачем я вам понадобился? Только что состоялось заседание, и, кажется, мы все уже обсудили.

– Все так, но я прекрасно понимаю, что вы на собраниях Комитета не говорите и половины того, что у вас на уме.

Шеклоз мрачно усмехнулся. Порой он и сам сомневался, что знает свои мысли. В конце концов, в любой момент совершенно все для него может кануть в забвение…

– И почему вы полагаете, что я могу сказать вам что-то еще? – поинтересовался шпион.

– Показалось, – ответил Касирой, отпив немного вина. – Все-таки я дольше всего участвую в вашем предприятии и до сих пор жив. А это кое о чем говорит.

– Справедливое замечание. И что бы вы хотели узнать?

Комит финансов пожал плечами и снова приложился к бутылке.

– Например, что мы будем делать дальше? – через некоторое время спросил он. – Я имею в виду, когда мы остановим войну, явимся народу миротворцами и спасителями, встанем во главе Алокрии. Что дальше-то?

– Будем править, – в тон ответил ему Шеклоз. – Делать то, что умеем лучше всего.

– Да, глупый у меня вопрос получился, – заключил Касирой. – Ну а что вы думаете о Маное, Мирее и Ероме? Мне показалось, на сегодняшнем заседании вы спорили больше обычного.

– Наместник Евы Ером По-Геори? Бросьте, мастер Лот, – отмахнулся глава Тайной канцелярии. – Его слова ничего не значат, он присутствует на собраниях Комитета только для вида. Наличие наместника короля связывает нас с законной властью Алокрии, но особое положение Евы дает нам право нейтралитета в гражданской войне.

– Допустим. А фармагик и бывший адмирал?

– А вот они нужны нашей стране. Маной Сар целиком поглощен своей наукой и процветанием Академии. Деятельный ученый с деловой хваткой. Мне кажется, он себя еще покажет, – задумавшись, Шеклоз ненадолго замолчал. – Хотя придется немного уменьшить его аппетиты, когда мы встанем во главе государства. Но сейчас он нам нужен, и мы будем помогать ему всем, чем сможем. А что касается Мирея Сила – он задержится у нас лишь на время.

Касирой поперхнулся вином и закашлялся еще сильнее, взглянув на улыбающегося собеседника. Жуткая улыбка Мима, как всегда, его раздражала и пугала одновременно.

– Вы хотите избавиться от него? – шепотом спросил комит финансов, когда смог снова свободно дышать.

– Нет, убивать мы его не будем, – успокоил его Шеклоз. – Вручим руководство армией и флотом, и пусть возвращается в свое море, о котором он так мечтает. А колонии, как вещь сугубо экономическая, перейдут в ваше распоряжение. Неужели вы забыли об этой нашей договоренности?

– Меня просто немного смутил ваш тон, – пробормотал Касирой, глядя, как плескалось вино в полупустой бутылке. – Да, так будет лучше для всех. Уж в деньгах я разбираюсь…

Комит финансов вдохновлялся на глазах, в который раз представляя открывающиеся перед ним перспективы. Мим ухмыльнулся, глядя на него. Это правда, Касирой прекрасно знал цену денег и понимал их власть над людьми. Контроль над экономикой – путь к обогащению, приобретению большей власти. При нем будет богатеть Алокрия, но и себя он не обидит. В конце концов, у всех есть секреты, а большая тайна прикрывается большими деньгами.

– Все-таки очень удачно у вас получилось провернуть дело в Градоме, – заметил Шеклоз.

– Да уж, – хмыкнул Касирой. – Пришлось очень сильно напрячь друзей из Синдиката, чтобы они согласились на подобную авантюру. Правда, в конце у них все пошло не по плану. Ладно хоть результат все равно положительный.

– Более чем.

– Чего нельзя сказать о вашем подчиненном.

– А что не так с Ачеком? – Мим взглянул на комита финансов с тенью удивления. – Он блестяще выполнил свою задачу. И справился даже в разы быстрее, чем я предполагал.

– Все так, но… – Лот помялся. – Вам не кажется, что ваш агент слишком увлекся игрой в смертепоклонника? Он уже добился масштабного выступления сектантов, часть королевской армии направилась на их усмирение, ослабленный Бахирон Мур на равных схлестнется с республиканцами, а затем они взаимно уничтожат друг друга. Казалось бы, задача выполнена, можно сбавить напор и остановить бессмысленную резню, но он почему-то этого не делает. Вы, наверное, слышали странные слухи о Мертвой Руке. Вас это не смущает?

– Ерунда, – отмахнулся Шеклоз. – Даже если это действительно Ачек По-Тоно, и если именно он руководит смертепоклонниками, то я уверен, что он поступает так, как того требует текущая ситуация. Хотя мне кажется, что Ачек уже мертв.

– Придется поверить вам, – Касирой приложился к бутылке. – А что вы скажете о готовящемся вторжении Кассия Третьего?

Мим чуть не подпрыгнул от неожиданного вопроса. Он был осведомлен о грядущем фасилийском нападении, но вне Тайной канцелярии об этом не мог знать никто.

– Удивлены? – заметил реакцию шпиона комит финансов. – Уж вам ли не знать, что деньги разносят вести не хуже почтовых голубей.

– Удивлен, – признался Шеклоз.

– И что скажете?

– Скажу, что лучше бы вам не слишком сильно распространяться об этом, – жутковатый тон шпиона лишний раз убеждал, что так действительно будет лучше. – Если в Алокрии раньше времени узнают о приближении Кассия Третьего, то весьма вероятно, что народ, переключив на него свое внимание, посчитает непредвзятого и уважаемого в своей стране фасилийского короля спасителем и миротворцем, человеком, который избавит их от ужасов гражданской войны и достойно примет алокрийскую корону, потеснив кровожадных Бахирона и Илида. Как вы понимаете, это не входит в интересы Комитета.

– Весьма доходчивое объяснение. Но если о Кассии никто не знает, то это совсем не значит, что его нет, – слегка заплетающимся языком заметил Касирой. – Он идет войной на Алокрию. Возможно, его войска подходят к Силофским горам уже сейчас.

– Скорее всего, так и есть, – невозмутимо согласился Шеклоз. – Но не стоит волноваться, у Комитета достаточно времени, чтобы встать во главе объединенной страны и затем дать отпор Фасилии.

– И что же даст нам необходимую отсрочку?

– Генерал Апор с силами инквизиции и Светоносные, – все так же невозмутимо ответил шпион. – Я не вникал в дела монахов, это вообще сделать очень затруднительно даже мне, но за инквизиторами мои люди следили очень внимательно. Уж не знаю, что у них на уме, но они стоят в Силофских горах и готовы встретить армию Кассия. И это дело защиты не страны, а веры. Они не отступят.

Касирой понял, что ему надо бы удивиться, но, кажется, он был уже окончательно пьян.

– Монахи, окутанные вековыми тайнами и загадочными слухами, и доблестный генерал Апор По-Трифа, – пробормотал комит финансов. – Мы собираемся выиграть немного времени за счет сил мифа и марийца. Отличный план, нечего сказать…

– Стоит уже начать избавляться от бессмысленных ярлыков «мариец» и «илиец», – строго заметил Шеклоз. – Когда к власти придет Комитет, будет единая Алокрия, в которой живут только алокрийцы. И сейчас ваш сарказм неуместен, мастер Касирой. Генерал По-Трифа действительно доблестный воин, под началом которого сейчас находится более тысячи солдат инквизиции. В условиях Силофских гор они могут на равных сражаться с армией, превосходящей их числом в десятки раз. И я уверен, что Светоносные тоже не будут стоять в стороне, хоть мы о них почти ничего не знаем. Так что, да, мы собираемся выиграть время за счет мифа и марийца.

Касирой Лот поставил пустую бутылку на землю и поднялся со скамьи, собираясь уходить из сада с понурыми деревьями. Солнце практически скрылось за горизонтом, мягко расстилая за собой звездное покрывало ранней ночи.

– Раз так, то ладно, – буркнул опьяневший комит. – Да защитит нас Свет. Буквально…

***



– Тень.

Сидящий с закрытыми глазами настоятель произнес одно единственное слово после продолжительного молчания, как будто пробуждаясь ото сна. Апор взглянул на него, но ничего не сказал. За три недели пребывания в поселении Светоносных он уже привык к их странностям. В принципе, из всех монахов разговаривал только настоятель, но по большей части его слова оставались непонятными, как бы инквизитор ни старался вникнуть в их суть.

– Свет ниспадает на людей, и они отбрасывают тень. Это правильно. Но когда тень начинает выступать против света – это неправильно.

В снежной норе вновь повисла тишина. По-Трифа некоторое время сидел, ожидая продолжения, но его так и не последовало.

– Это как-то относится к нашему пребыванию здесь? – наконец спросил генерал.

– Все взаимосвязано, – ответил настоятель, глядя сквозь инквизитора, словно его здесь и не было. – Свет, тень и человек. Но вести людей должен именно Свет, тень лишь подражает ему, искажает, является его противоположностью. Она же увлекает человека во мрак.

Апор вздохнул и прислонился спиной к снежной стенке, закрыв глаза. Каждый раз одно и то же. Не понятно – то ли Светоносные блаженные мудрецы, то ли сумасшедшие фанатики. То ли святые пророки, то ли безумцы, потерявшие счет времени. Или сразу все одновременно.

Инквизиторы уже достаточно долго жили среди монахов на высокогорном плато, но так и не смогли пробраться сквозь завесу тайн, окутывающую Светоносных с незапамятных времен. Очевидно было лишь одно – Спектр всех обманул, они никак не могли быть отступниками. Так сказал генерал По-Трифа, но сильнее его слов подействовал льющийся с неба мистический свет, прорывающийся сквозь плотную пелену туч, которые притягивал к себе горный пик. Этот свет изнутри согревал монахов и солдат, наполнял их души спокойствием, они больше не чувствовали ни голода, ни усталости. Три недели инквизиторы питались одним лишь талым снегом, но были бодры телом и духом. Благословление Света говорило само за себя. Но что дальше?

– Я чувствую приближение тени, Апор.

По-Трифа приоткрыл глаза и посмотрел на старца. Со стороны могло показаться, что настоятель просто дремал и говорил во сне. Но нет, это его обычное состояние. Инквизитор знал о нем, потому что в последнее время ни на шаг не отходил от монаха, добиваясь хоть какого-то внятного ответа. Обычно за день из настоятеля невозможно было вытянуть больше двух фраз, но сегодня он был необычайно разговорчив.

– Что ты подразумеваешь под словом «тень»? – осторожно спросил Апор, стараясь не сбить настрой старика.

– Мрак, что ведом местью, алчностью и властолюбием. Ополчившись против Света, он оставит от него лишь пустую оболочку, низвергнув все святое в пучину теней.

Снова невнятный ответ. По-Трифа откинулся назад. Все бессмысленно. Их священный поход, преследование Светоносных, нахождение здесь. Они следовали лжи все это время. И непонятно, насколько правильным было решение инквизиторов остаться в Силофских горах.

– С ним движется Спектр и огромная армия.

Апор насторожился.

– Карпалок Шол? – уточнил генерал. – Он идет сюда?

– Да, – настоятель открыл светло-серые глаза. – Их мы ждали.

Не сказав больше ни слова, он выбрался из снежной хижины. По-Трифа последовал за ним. Он надеялся, что ожиданию пришел конец, но боялся новых разочарований.

Остальные монахи уже стояли на краю высокогорного плато и смотрели на северо-восток, где за горными массивами раскинулись обширные земли Фасилии. К Апору подошел Каматор Тин и, кивнув в сторону замерших Светоносных, доложил:

– Они разом поднялись, бросили все свои дела и встали на краю плато. Насколько я понимаю, это неспроста. Я уже отдал приказ готовиться к… к чему бы то ни было. Все правильно, генерал?

– Да, – ответил По-Трифа, всматриваясь в горизонт. – Веди всех сюда. Скоро мы будем спускаться в ущелье.

Каматор отправился раздавать указания и подгонять солдат, расслабившихся за три недели бездействия. Апор, разминая руку, которая месяц назад была похожа на прогнившую древесину из-за нанесенного им же увечья, приблизился к настоятелю Светоносных. Ледяной ветер пробирал до самых костей, но монахи не обращали на него внимания и неподвижно стояли в одних лишь легких робах, устремив свои взгляды вдаль.

– Мы ждали фасилийцев? – спросил Апор, плотнее закутываясь в плащ. – Они и есть угроза Свету? Это же просто люди…

– Дело не в людях, – не отрывая глаз от ущелья, ответил настоятель. – А в той тени, что движет ими. Фасилийцы, алокрийцы, кажирцы, дикари – это неважно. Поклоняться Свету Неугасаемому, Свету Солнечному, идолам или духам – тоже неважно. Мы следуем одной истине, и не можем допустить ее искажения ради самых низменных чувств и желаний. Мраком, что надвигается на нас с фасилийскими войсками, движет ненависть, неправедная месть, зависть, алчность и властолюбие.

«Как будто в Алокрии этого всего нет», – подумал Апор.

– Есть. Конечно, есть, – внезапно произнес старец, заставив инквизитора вздрогнуть. – И будет еще больше, если мы не остановим надвигающуюся на нее тень.

Сразиться за идеалы Света с армией Кассия Третьего. Религия будет бороться с политикой. В иной ситуации Апор бы посмеялся над абсурдной ситуацией – противостояние двух принципиально различающихся вещей, которые никак не затрагивают интересы друг друга. Но после того как вскрылась ложь Спектра, мир для всех инквизиторов перевернулся, они потеряли свое место в этой жизни. Лишь мистический свет на плато не давал им упасть в пучину отчаяния и уныния, он подталкивал вперед, заставлял жить и дарил надежду.

По большей части Церковь не имела ничего общего со Светом, и святости в ней было не больше, чем в рядовой конторе какого-нибудь ростовщика. Что уж говорить про инквизицию, которая все это время выполняла преступные приказы, пытала и убивала людей, следуя словам фальшивых пророков. Пришло время искупить свою вину.

Апор в гневе сжал кулаки. Вот где их место, прямо здесь. Они должны столкнуться с фасилийцами, колоть, рубить, резать, разрывать их плоть зубами, душить голыми руками, пока не покажется Спектр. Карпалок Шол, человек, который осквернил и уничтожил алокрийскую Церковь, мерзкий еретик во главе святого столпа мироздания. Приговор ему уже вынесен, инквизиция покарает его и восстановит священную справедливость.

– Что вы намерены делать с фасилийцами? – спросил По-Трифа, хотя ответ был очевиден.

– Если тень не отступит, упершись в свет, то нам придется отгонять ее силой.

– Для меня и одиннадцати сотен инквизиторов будет честью биться рядом со Светоносными за правое дело, – генерал почтительно поклонился. – Мы выжжем с лица земли Спектра со всей его мерзкой ложью, а затем уничтожим остатки его еретической церкви в Алокрии.

 – Ты заблуждаешься, Апор, – произнес настоятель и, оторвавшись от созерцания горизонта, так взглянул серыми глазами на инквизитора, что того охватил трепет перед старцем. – Церковь не так плоха, когда в ней есть Свет. Люди обращаются к вере и находят для себя смысл жизни, познают единство мира и своей души, избавляются от страхов, находят мудрость, успокоение и порядок. Спектр забыл об этом, и оставил после себя лишь пустую скорлупу, которая уже вся покрылась трещинами.

– Но как бы хороша ни была Церковь, она все равно не имеет права говорить от имени Света! Значит, это ересь, и она должна быть уничтожена.

– Если Церковь несет добро людям, то так ли важно от чьего имени она действует? – старец улыбнулся, кажется, во второй раз за все это время.

– Нет, но… – смутился Апор.

– Никто не может сравниться со Светом, никто не может познать его, говорить от его имени, – продолжил настоятель. – Но отгонять горе, боль и печали, дарить радость, благо и любовь – значит следовать идеалам Света. От Церкви большего и не требуется.

– Но ты сам сказал, что от нее осталась лишь скорлупа, – заметил По-Трифа. – Мы ничего не можем сделать.

На северо-востоке показалась тонкая темная ниточка, растягивающаяся по ущелью. Авангард фасилийской армии.

– Ты можешь, – заявил сероглазый старец. – Даже следуя лжи и выполняя преступные приказы Спектра, ты все равно был верен Свету. И в самый темный час он проливал на тебя свое сияние, взращивая зерно истины в твоей душе. Ты достоин возглавить новую Церковь в Алокрии.

– Я? – изумился Апор. – Но ты ведь настоятель Светоносных, кому как не тебе вести людей к идеалам Света!

– Церковь нуждается в том, кто готов искупить грехи, осознал свое место в жизни. Сюда движутся люди, которые хотят использовать святую веру в своих низменных интересах. Мы будем противостоять этой порче, сколько сможем. Но оплот Света будет воздвигнуть не здесь и не нами, а тобой. Так должно начаться возрождение истинной Церкви.

Колонна людей в ущелье подходила все ближе. Уже можно было разглядеть штандарты и знамена Фасилии. Апор обернулся и встретился взглядом с Каматором и десятком инквизиторов. Они стояли в полном боевом облачении, изношенные плащи со священным символом в виде треугольника развевались на ледяном ветру. Солдаты понимали и принимали свою участь со смирением, которому учила их святая вера. Но это смирение горело в их глазах яростной отвагой и священным рвением поборников Света. Главный дознаватель повернулся к ним, почти весело сказав:

– Вы все слышали. Передайте остальным, что очень скоро мы сразимся за правое дело, чтобы искупить свои грехи, и умрем. Во имя Света.

Без лишних вопросов инквизиторы направились к стоящему неподалеку небольшому войску, которому выпала судьба стать первой линией обороны Алокрии.

– Ну что, генерал, – Каматор подошел к Апору. – Тебе пора двинуться в обратный путь.

– Я не могу вас бросить.

– Должен. И ты нас не бросаешь, мы сами остаемся, чтобы дать тебе больше времени, – Тин указал на сгущающуюся черноту внизу ущелья. – Когда фасилийцы вторгнуться в Алокрию, они не должны спокойно сеять ересь на руинах нашей Церкви. Кассий, его солдаты, Спектр – неважно, все они натолкнутся на возведенный тобой бастион Света, который будет оберегать истину и не подпустит к людям ложь, что несут эти отступники.

Слишком много слов для молчаливого Каматора. Но он говорил от чистого сердца, верил в свои слова и был готов сражаться до последнего вздоха, чтобы его надежды воплотились в жизнь.

– Принимай командование, старый друг, – По-Трифа крепко пожал руку дознавателя. – Да защитит нас Свет.

– Да защитит нас Свет.

Спустя несколько суток Апор все еще продолжал мысленно повторять слова Каматора и корить себя за то, что не сказал ни слова своим солдатам. Да он бы и не смог. Чувство вины и внезапно появившийся долг боролись внутри него, но генерал все же понимал, что поступал правильно. Пройдя столь долгий путь, чтобы узреть истину, ему пришлось идти на невероятную жертву – оставить своих людей один на один с многотысячной армией Кассия. Да, они сами пожелали остаться, но он все равно чувствовал ответственность за их скорую гибель.

Значит, она не должна быть напрасной. Церковь будет восстановлена, Свет снова засияет над Алокрией. Если что и может вернуть равновесие и мир в эту полуразрушенную страну, то только истинная вера, единственное, что объединяло Марию и Илию на протяжении веков. Они забыли ее, и на Апора По-Трифа возложена священная миссия – донести до всех идеалы Света, невзирая на жалкие потуги еретиков и предателя Карпалока Шола.

Генерал брел по каменистым склонам Силофских гор. По мере отдаления от Светоносных мистическое сияние ослабевало, и теперь его настигло мучительное чувство голода. Ужасная усталость валила с ног, холодный ветер продувал насквозь. Плащ почти не спасал инквизитора от неприветливого дыхания гор, за два месяца походной жизни он заметно поистрепался. Все усложнялось еще и тем, что Апор отказался идти долгой дорогой по ущелью, а направился к крепости Силоф прямиком через изнуряющие перевалы, опасные хребты, ледяные пики и крохотные долины, в которых обитали смертоносные хищники. Обратный путь будет очень непрост, но нехватка времени вынуждала рисковать жизнью.

Поскальзываясь через каждый шаг, По-Трифа взобрался на очередной уступ и посмотрел на северо-восток. До него не доносились звуки сражения, он не видел ни фасилийцев, ни инквизиторов с монахами. Но туда, где они должны были быть, падали лучи самого чистого света, прорезая плотную черноту туч.

Апор По-Трифа плотнее закутался в рваный плащ и продолжил свой путь. Их жертва не будет напрасной.



Глава 25



Едва пробивающиеся сквозь плотные облака лучи солнца поблескивали на остром лезвии ножа для кройки кожи. В последнее время Ванар все больше замыкался в себе, он был подавлен ухудшающимся состоянием Паланы. Жена сапожника практически не спала из-за постоянной боли в переломанных ногах, она сильно исхудала и с каждым днем становилась все слабее. Молчаливая, погруженная в скорбь по утраченному навсегда легкому полету танца, отрешенная от всего мира, некогда жизнерадостная женщина постепенно теряла связь с реальностью.

Семья Пока и Ранкир остановились в небольшом илийском городке со странным названием Спасение. Оно очень подходило этому тихому месту, окруженному непроходимыми лесами, которые скрывали его от ужаса войны, царящего во всей Алокрии. За две недели Ванар успел прослыть сапожником с золотыми руками, а немного потренировавшись, он начал ловко кроить жилетки, сумки, ремни, сбрую и прочие необходимые в хозяйстве вещи из кожи. Горожане сами приносили материал и не скупились при оплате, восторженно разглядывая плоды труда столичного мастера.

Сидя на крыльце таверны, Ванар еще раз внимательно осмотрел мельчайшие царапинки на лезвии ножа и натянул ремень для заточки.

– Сегодня за весь день опять ничего не съела, – мрачно сообщил сапожник, обращаясь к вышедшему из таверны Ранкиру.

«Кто бы говорил».

Усатый мастер и сам исхудал из-за бесконечного беспокойства за жену, от которого он мог спастись, только если с головой погружался в работу, забывая обо всем на свете. Толстячком его уже никак нельзя было назвать.

– Вам бы и самому не мешало отдохнуть, мастер, – произнес Ранкир, присаживаясь рядом.

– Да что со мной станется… А вот местные жители нормального кожевника за свою жизнь ни разу не видели, не оставлять же их нужды без внимания.

Плавные движения скользящего по точильному ремню ножа гипнотизировали. Мит приложил некоторые усилия, чтобы оторвать взгляд от пляшущего лезвия. Будучи убийцей, он и забыл, что заточенная сталь умеет не только убивать, но и помогать людям.

– А как же ваши собственные нужды?

Ванар поднял на Ранкира глаза, обрамленные нездоровыми синяками.

– Да что со мной станется, – повторил он, возвращаясь к заточке. – А вот Палана…

– С ней все будет хорошо, – уверенно заявил Мит. – Я в это верю, и вы должны поверить.

Сапожник печально улыбнулся, следя за ножом.

– Добрый ты человек, Ранкир, – с благодарностью в голосе произнес Ванар. – Я рад, что ты с нами. Спасибо.

«А ведь мы давно уже вышли из Марии, прикрытие нам больше не нужно. Могли бы спокойно отправиться в Донкар самостоятельно».

– Все совсем не так, – не обращая внимания на Тиурана, возразил Ранкир. – Я ведь почти не рассказывал о себе, вы ничего не знаете о моем прошлом.

– Но оно ведь в прошлом, так? Значит, незачем об этом говорить. Сейчас ты с нами, и мы все этому рады. Я, Палана и Дорана очень тебя полюбили.

Убийца смутился, ему пришлось сильно постараться, чтобы взять себя в руки. Он не привык к тому приятному чувству, которое кровью прилило к его голове. Порой его могли вывести из равновесия самые обычные слова, которые звучат в нормальных семьях. Он ведь просто не знал, что это за слова и как их слушать.

– Тогда мы все вместе должны помочь Палане, – решительно произнес Ранкир. – Любовь дочери и забота мужа для ее здоровья сейчас важнее всего. Все в ваших руках, мастер Ванар.

Порхающий в руках сапожника нож замер, а спина мужчины мелко задрожала.

«Не очень хорошо у тебя получается утешать, особенно человека в полной безнадеге. Ты его до слез довел».

Нет. Оказалось, измученный горем своей жены Ванар просто беззвучно смеялся. Над ним навис густой мрак печали, но он не сдавался. Ранкир своими словами, которые сами по себе были крайне банальны, но оказались очень уместны в данный момент, смог придать ему сил, пробудить в его душе уверенность. Он будет действовать.

– Все в моих руках, – произнес Ванар, сверкнув разгорающимся угольком сильных чувств в глубине воспаленных глаз. – А ведь и правда. Все в моих руках. Палана хочет снова танцевать. Она будет танцевать.

Больше он не сказал ни слова. Мастер молча свернул точильный ремень, встал с крыльца и зашел в таверну, оставив Ранкира в одиночестве созерцать картину вечернего городка.

Спасение. Кому в голову пришло назвать так затерянное в лесах поселение, и какая история связана с его имянаречением – никто уже и не знал. Жители городка промышляли охотой и рыболовством, у многих были разбиты сады. Сам Спасение стоял в стороне от главного королевского тракта, но сюда все равно часто заезжали торговцы, чтобы продать редкие в этих местах товары, подешевле купить шкуры, кожу и медовуху из меда лесных пчел, которую особым способом готовили местные жители, не раскрывая никому своих секретов. Небольшой город жил своей жизнью, и, кажется, все в нем были счастливы.

Семья Ванара и Ранкир оказались в нем совершенно случайно. Вместе с караваном беженцев, они пересекли границу и проехали недалеко вглубь Илии. Однако из-за ужасной боли в ногах Паланы, которая с новой силой вспыхивала каждый раз, когда под колеса повозки попадал камень или ямка на дороге, им приходилось часто останавливаться. Так они и отбились от основного обоза, окончательно потерявшись на просторах западной провинции.

Обычно королевский тракт был очень оживленным, по нему всегда проезжали военные всадники, гонцы, торговцы, путешественники. Но с началом гражданской войны он сильно обезлюдел, а в соседствующих с ним лесах завелись бесчисленные шайки бандитов, которые еще вчера были простыми крестьянами. Бесконечные стычки в приграничных районах и страх выгнали людей с обжитого места и заставили жить разбоем и насилием. Одинокая повозка стала бы для них настоящим даром Света.

Ранкир настоял, чтобы они свернули с королевского тракта. Караван им все равно уже не догнать, а на неприметной дороге шанс столкнуться с разбойниками был намного меньше. В конце концов, кто из бандитов будет сидеть в засаде по дороге в какую-то глушь?

Но Спасение оказался на удивление приятным городком. И у них отродясь не было хорошего кожевника. Хотя многие охотники и набили руку в выкройке кожаных вещей, до настоящего профессионала им было далеко. Ванара и его семью приняли с распростертыми объятиями и сразу же нагрузили работой. Измученный печальными мыслями о жене, мастер самоотверженно принялся за дело. Дальнейшее путешествие представлялось бессмысленным. Кажется, они нашли то, что так желали обрести – новый дом.

Прошло почти две недели. Ванар, Палана, Дорана и Ранкир стали своими в этом месте. Сапожник, его больная жена, подмастерье и прекрасная дочка. Дорана устроилась работать официанткой в таверне, поэтому им совершенно бесплатно выделили две комнаты на втором этаже – для пожилой замужней пары и для молодой. Местные парни завистливо косились на Ранкира, который всем был представлен как муж юной красавицы, но подобное внимание к своей персоне его сильно раздражало. Неизвестно зачем он вообще согласился поддерживать легенду, предложенную Ванаром. А для Дораны их выдуманная любовь и замужество давно уже перестали быть простой игрой.

Очнувшись от воспоминаний, Мит встал с крыльца и направился к импровизированной кожевенной мастерской, оборудованной за таверной. Мельник, оставивший позавчера заказ на пару отличных сапог для сына, так и не зашел, хотя ему было сказано, что сегодня к полудню все будет готово. А раз Ванар решил сегодня с работой закончить раньше обычного и провести время с женой, то можно отнести очередной обувной шедевр и самому, все равно делать нечего.

«Как я погляжу, в Донкар ты не торопишься».

– Не хочу, – коротко ответил Ранкир, заворачивая сапоги в холщовую тряпку.

«Ты забыл…»

– Нет.

Он не забыл, ничего не забыл. Тысячи смертей Тиры, кровавое безумие, бесконечная борьба чувства вины против жажды мести. Он снова и снова видел этот кошмар… Алое пятно расползалось по светлой ночной рубашке, притягивая к себе все внимание Ранкира. Он хотел отвести взгляд, но куда ни погляди – везде одно и то же. Стоило закрыть глаза, и все становилось в разы ужаснее. Щупальца тьмы обвивались вокруг его тела и тащили к ране от ножа на девичьей груди. Кровь сочилась, текла, ниспадала водопадом в багровое озеро. Он захлебывался, ему не хватало воздуха, которого вообще никогда здесь не было. Ранкир утонул в липкой, густой, вязкой жидкости, на поверхности которой проступила тонкая корка и ярко красная пена. Привкус железа во рту, не дыхнуть, алые потоки хлынули в желудок и легкие. Он беспомощно махал руками, в попытке выбраться на поверхность, но…

Скрипнула кожа. Жадно глотая воздух, Ранкир удивленно посмотрел на свою руку. Побелевшие от напряжения пальцы с силой стискивали холщовый сверток с кожаными сапогами. Ужасный морок окончательно развеялся, память медленно вернула убийцу в настоящее.

– Я не забыл, Тиуран, – прохрипел Ранкир. – Но я не могу их бросить. Они – моя семья.

Он верил в свои слова. Не зная, каково это быть частью семьи, Мит готов был заплатить любую цену ради малой толики этого теплого чувства. Палана показала своим примером, что можно продолжать жить, даже потеряв самое ценное в своей жизни. Ванар научил его работать, доказал что честный труд может даровать человеку то, что невозможно купить за деньги. Дорана была ему скорее как сестра, но ее теплые чувства к нему сильнее всего заставляли его почувствовать себя частью этой семьи, частью нового мира. Все они хотели, чтобы Ранкир остался с ними. Возможно, не все еще потеряно, может, стоит снова попробовать жить?..

– Тиуран.

«Что?»

– Как они там? – подмастерье кожевника сделал паузу, словно не решаясь назвать имена. – Аменир и Ачек. Я их так давно не видел. Живы ли они, все ли с ними в порядке? Так погряз в этом хаосе, что совсем забыл о друзьях…

«Да, я скучаю по ним. А ты?»

– Даже не знаю. Прошло меньше года с момента нашего выпуска из гимназии, но кажется, будто минула целая вечность. Так хорошо и спокойно тогда было. Мечты, надежды, мир. А теперь я…

– Ты мне что-то сказал?

Ранкир вздрогнул и обернулся на голос. Его хозяином оказался местный мельник, которого невозможно не узнать, увидев хоть раз. Огромный мужчина в белом фартуке подозрительно смотрел на Мита, держа в каждой руке по мешку муки, которые весили, наверное, как сам юноша. Оказывается, Мит уже подошел к мельнице, но не заметил этого, заплутав в воспоминаниях.

– Нет, я просто… – Ранкир посмотрел по сторонам, но не увидел Тиурана. – Ничего, он ушел, наверное. С ним такое часто случается.

Мельник бросил мешки, подняв облака белой пыли, и грозно двинулся в сторону чужака. Однако подойдя поближе, детина расплылся в широкой улыбке:

– А, ты же подмастерье мастера Ванара! Не сразу признал, уж извиняй. Все никак не привыкну к твоей жутковатой роже, парень! Что же ты сразу не сказал?

– Ничего страшного, я привык к подобному. Я принес ваш заказ, все готово.

Ранкир развернул холщовую ткань и показал пару новеньких сапог. Глаза огромного мельника засверкали почти детской радостью.

– Ух ты, красота! Уж вы постарались на славу, мой сынишка будет в восторге от подарка! Стой тут!

Он осторожно взял сапоги и проворно, даже слишком для своих габаритов, вбежал в мельницу. Через минуту он вернулся, неся в руках что-то, прикрытое полотенцем. Ранкиру ударил в нос восхитительный аромат выпечки, заставивший его живот обиженно заурчать.

– Вот, – мельник протянул подмастерью пирог. – Прийти сегодня не смог, потому что зерно подвезли, работы много привалило. Это моя женушка сготовила, Алонарушка. Свежая мука, ягоды, собранные сынишкой с утра. Вкуснятина!

– Но вы уже заплатили, я не могу это принять.

– Да ну тебя с твоей принципиальностью, парень! – мельник нахмурился, но через мгновение на его лице снова засверкала детская улыбка. – Ну да ладно, мне это даже нравится! Раз так, то я сам отнесу его мастеру Ванару, а уж там вы от меня не отделаетесь, пока не попробуете пирог моей милой женушки! Да и Доранушке твоей не помешает, а то девица-то – кожа да кости, совсем ты ее не бережешь!

Добродушный здоровяк, который одним ударом кулака может и быка свалить, болтал всю дорогу до таверны. Ранкир слушал его вполуха, периодически поддакивая и улыбаясь. У него было хорошее настроение, несмотря на пасмурный день. Встречные люди здоровались с мельником и ним, приветливо махали. Наверное, сложно найти в Алокрии более спокойное место в это тяжелое время.

Ранкир и его неумолкающий спутник зашли в таверну. Первый этаж оказался забит под завязку, дела у хозяина пошли намного лучше, когда в его заведении появилась Дорана. Она легко порхала между столами, за которыми сидели умиляющиеся ее красотой и свежестью пожилые мужчины и юноши, провожающие девушку мечтательными взглядами. Удивительно, но при этом сохранялась атмосфера невинности, низменные желания посетители либо подавляли, либо прятали поглубже. Впрочем, возможно, они просто были хорошими людьми. Хотя это не мешало им завистливо коситься на Ранкира, ее «мужа».

«Когда-нибудь они меня убьют из-за нее», – подумал Мит и выдавил из себя улыбку.

– Ты куда-то ушел и ничего не сказал. Я волновалась, когда отец вернулся без тебя, – сказала подбежавшая к нему Дорана.

– Небольшое дело по работе, – с лица Ранкира не сползала глупая улыбка, а сам он замер, старательно подбирая слова. – Но я его сделал.

Он старался разговаривать с ней непринужденно – она же его жена все-таки, но выходило из рук вон плохо. Нелепые фразы на публике – вот и вся их семейная жизнь. Дорана не подавала виду, но Ранкир знал, что девушка очень расстроена его отношением к ней. Он играл свою роль и играл очень плохо. Она же искренне его любила и верила, что однажды из ее названного мужа Мит превратится в настоящего.

– Дораночка, красавица ты наша, – залебезил мельник, что совсем не вязалось с его грозным внешним видом. – Твой непутевый муженек вздумал отказаться от подарка моей Алонарушки, пирог не захотел брать! Пришлось самому идти, я вас собственноручно угощу им!

– Ой, это так мило с вашей стороны, – смущенно улыбнулась Дорана. – Поднимайтесь наверх, отец сейчас с мамой. Я скоро подойду, прихвачу только меда. Вместе и попробуем!

– Чудо, а не девушка! – воскликнул мельник и направился к лестнице на второй этаж.

– Ты не видела Ванара после его возвращения в таверну? – негромко спросил ее Ранкир.

– Нет, ты вышел за ним, а потом он вернулся один и ушел к маме, – Дорана смутилась еще больше. – Больше я его не видела. Но он выглядел… счастливым, да. Болезненным, но счастливым. Ты что-то сказал ему?

– Да так, немного, – Мит некоторое время постоял, стараясь не смотреть ей в глаза. – Пожалуй, я догоню нашего гостя. Поднимайся к нам, как освободишься.

Она поймала уходящего Ранкира за руку:

– Спасибо, что помог отцу. Милый.

Пробормотав что-то невнятное, подмастерье кожевника нагнал мельника, который уже завязал беседу с кем-то из посетителей. Мит не стал его отвлекать, он встал рядом и с той же глупой натянутой улыбкой дожидался, когда пародия на светский разговор подойдет к концу, а его мысли упорно возвращались к Доране. Такой, значит, будет его дальнейшая жизнь. Работа, дом, уважение горожан… семья? Достаточно странная семья получается. Если посмотреть со стороны, то он просто старался избегать своей собственной супруги. Хозяин таверны выделил им две комнаты – в одной жили Ванар и Палана, в другой обосновался Ранкир и его названная жена. Каждую ночь он заходил через дверь и выбирался через окно, чтобы заночевать в импровизированной мастерской за таверной. А Дорана молчаливо следила за ним, мечтая, чтобы хоть одну ночь он провел вместе с ней. Пусть даже не в постели, а просто наедине.

Ранкир украдкой взглянул на свое запястье. Из-под рукава дешевого камзола торчал краешек лоскута светлой ткани. Он до сих пор хранил тепло ее тела. Тира На-Мирад, его возлюбленная. Она мертва, и вместе с ее гибелью мир Ранкира раскололся на части. Но тот мир, в котором убийца оказался после своей смерти, соткан не только из ненависти, боли и мести. Ванар, Палана и Дорана смогли доказать ему, что добро все еще живо. Городок Спасение показал ему, что покой до сих пор существовал. Еще не все потерянно.

Да, он никогда не сможет любить кого-либо, кроме Тиры. Но это не означало, что Ранкир не должен позволять никому любить себя. Своего счастья он уже никогда не достигнет, но, может быть, ему удастся сделать хоть что-то хорошее в этой жизни, хоть как-то искупить свою вину, осчастливив Дорану. Прекрасная девушка уже слишком много страдала за свою жизнь, во многом из-за Ранкира, который в своей погоне за счастьем умудрился развязать кровопролитную войну между илийцами и марийцами. Она заслужила такую мелочь как жизнь с любимым человеком.

– Мы идем или нет?

Вопрос мельника вырвал Мита из задумчивости. Он только сейчас заметил, что беседа давно окончена, а его лицо до сих пор растянуто в глупой улыбке.

– Извините, немного задумался.

– Да понимаю, – захохотал здоровяк. – Будь у меня такая красавица жена, я бы тоже только о ней и думал! Видел бы ты свой взгляд – романтика!

Мельник не умолкал до самой комнаты родителей Дораны. Аромат пирога приятно щекотал ноздри и раззадоривал желудок, но, подходя к двери Ванара и Паланы, Ранкир почуял что-то еще. Знакомый запах. Слишком хорошо знакомый.

Дверь с негромким скрипом отворилась, мельник и подмастерье шагнули внутрь комнаты.

– Ты можешь танцевать, так танцуй же, танцуй! Танцуй, Палана!

Счастливый Ванар благодарил Свет за чудо и кружил свою жену в бальном танце. Она была одета в красивое платье, подол которого плавно колыхался, едва касаясь земли. Она нежно положила голову на плечо мужа и, кажется, плакала от радости.

– Теперь ты снова можешь танцевать! – дрожащим от счастья голосом восторженно шептал Ванар.

Сапожник уверенно вел в танце свою любимую партнершу. Видимо, раньше они очень часто танцевали друг с другом. Все было прекрасно, но…

Соскользнувшая с плеча мужа голова Паланы безвольно откинулась назад. Ванар не обратил на это никакого внимания и продолжил кружить ее, осторожно наступая на скользкие доски. Вся комната была забрызгана кровью, на полу расползались багровые лужи. В углу валялись дощечки от шин. И ноги Паланы лежали рядом с ними. Они больше не болели, теперь она снова могла танцевать… Безумный бал для двоих. Красивое платье скрывало под собой безногое тело, изуродованное ножом для кройки кожи. Сапоги Ванара с противным звуком отлеплялись от пола. Его любовь преодолела все преграды, включая здравый рассудок, он смеялся и танцевал со своей мертвой женой.

Ягодный пирог шлепнулся в кровь.

– Он убил ее, – пробормотал мельник.

Да, он убил ее. Он убил ее? Ранкир уже слышал эти слова. Так сказал один из стражников, которые выносили трупы из имения По-Сода в Градоме. Но он не убивал Тиру. Нет, только не это… Зачем он это делает? Зачем этот человек хочет отобрать у него тело Тиры? Почему он танцует с ней? Вот кто убил Тиру На-Мирад!

– Салдай Рик… – прорычал Ранкир.

Ужасный грохот сотрясал землю, срывая крыши домов, разбивая стены. Острый обсидиановый ветер рассекал плоть, оставляя после себя обглоданные стихией трупы. Вонючая вода не избавляла от жажды, а высасывала из тел всю влагу, покрывая безжизненную пустыню ровным слоем иссушенных человеческих оболочек. Ночь и кровь, безумие жизни и покой смерти, багровый и черный. Вот истинный облик мира, в котором жил Ранкир.

Сливаясь с тенью черного дыма, убийца в одном рывке схватил Салдая Рика за голову, сорвав часть кожи с его лица, и впечатал его в бревенчатую стену комнаты таверны. Во все стороны полетели щепки, а вдогонку за ними устремились осколки черепа, брызги крови и ошметки расплющенного мозга. Удар, еще удар. Он бил его до тех пор, пока остатки головы наблюдателя из Синдиката не были размозжены окончательно.

Шум у двери. Ранкир обернулся, пытаясь разглядеть хоть что-то сквозь плотную пелену мрака и материализованные черным туманом страдальческие лица всех убитых им людей. Точно, в дверном проеме показались те два стражника, которые унесли от него тело Тиры. И они обвинили его в убийстве той, ради которой он жил. Твари.

– Я… не убивал… Тиру, – сложно было разобрать слова, вырвавшиеся вместе с нечеловеческим шипением изо рта полурастворившегося во тьме Ранкира.

Движения противников были какими-то неуклюжими и медленными, словно само время мешало им. А убийца был одновременно везде. Быстрым и точным ударом кулака он сломал шею одному из стражников. Его тело еще не успело упасть, а Ранкир все бил и бил его в одно и то же место. Наконец, плоть человека не выдержала, и шея просто лопнула от молниеносных атак рук, слившихся с черным дымом, обдав все вокруг фонтаном крови. Но остался еще один стражник. Он узнает, испытает эту боль, разрывающую сознание Ранкира. Пусть он увидит сочащиеся черной кровью стены, услышит этот грохот осыпающейся могильной земли и вопли умирающих, вдохнет смрад смерти. Его ожидает жестокая расправа…

Упала бутылка. Она покатилась по полу, и этот раздражающий звук перекатывающегося по деревянному настилу стекла разрезал мглу безумия Нгахнаре. Дорана испуганно смотрела на держащего ее Ранкира, и в уголках прекрасных глаз поблескивали росинки слез. Убийца медленно оглядел комнату. Бутылка медовухи укатилась к стене. Рядом лежало тело мельника с взорвавшейся шеей. Ванара можно было узнать только по одежде, от его головы мало что осталось. Палана покоилась на полу недалеко от своих ног. На ее лице застыла улыбка. Кажется, смерть не помешала ей насладиться последним танцем.

Ранкир почувствовал в своей руке нечто нежное и теплое. Это было очень приятно, но его не покидало ощущение страшного греха. Дорана прильнула к нему своим телом.

– Я видела твои страдания, – прошептала она. – Но не знала, что они столь сильны.

Девушка с любовью погладила убийцу по щеке и умерла. Ранкир бережно опустил ее на пол и только тогда заметил, что его полуобращенная в дым рука была в ее теле и сжимала сердце Дораны. Нежное и теплое. Но остановившееся.

Это безумие…

Со стороны лестницы донесся топот десятка ног. Видимо, люди внизу услышали шум со второго этажа. Скоро они будут здесь и увидят ужасную картину кровавого побоища. Один из посетителей таверны уже заметил через открытую дверь окровавленного Ранкира, стоящего на коленях перед телом Дораны, и закричал.

– Нет, пожалуйста, – шептал убийца. – Не надо. Я не хочу…

Но багрово-черная пелена уже застилала его взор.

Живых свидетелей не осталось. Никто не сможет рассказать о черном дыме, который убил всех людей в таверне спокойного илийского городка под названием Спасение. А огонь пожара сотрет все следы.

«Ты все еще слышишь меня? Тогда услышь: Безумие Нгахнаре, мой дар, его нельзя держать внутри себя. Наша сделка – это не просто договор, а нечто такое, что твой жалкий человеческий разум не в силах понять. Ты брошен на чашу весов мироздания, твое возвращение к жизни после смерти без смерти пошатнуло равновесие. Люди умирают вокруг тебя, мое безумие высвобождается – все это уравнивает тот факт, что тебя не должно существовать в этой реальности. Я не надеюсь, что ты поймешь меня, Ранкир Мит, просто знай – договору надо следовать любой ценой. Особенно если ты заключил его со смертью воплощенной. Ты желаешь мести – тебе дано все, чтобы осуществить ее. Взамен я попросил самую малость – пожни для меня обильный урожай и передай мои слова Мертвой Руке в Донкаре. Не играй с силами, которые выходят за рамки твоего понимания, человек».

Голос багрово-черного владыки замолк, оставив Ранкира в тишине. Он снова шел на запад, прихрамывая на одну ногу. Далеко позади можно было различить зарево пожара в Спасении. Его отблески в темноте ночи напоминали сумасшедшую раскраску мантии Нгахнаре. Под пеплом таверны убийца похоронил свои надежды на новую жизнь. Только что обретенная семья рассыпалась прахом. Люди, которые приняли его, были добры к нему, любили его, теперь мертвы.

Если бы Ранкир не был безумен, то обязательно сошел бы с ума. Ничего не осталось, ни чувств, ни эмоций, ни веры, ни надежды. Всю его сущность заполнили условия жестокого договора, мучительные воспоминания гибели Тиры, невыносимая тяжесть вины и жажда мести. Опять все с начала. Он снова один. Даже Тиуран Доп молчал и шел немного поодаль.

Ранкир ошибся. Его новый мир соткан только из ненависти, боли и мести.



Глава 26



– Балбес, – пробормотал Этикоэл, наблюдая за потугами ученика. – За месяц ты почти не продвинулся. Что толку от теории, которой ты забил свою пустую голову, если на практике ничего реализовать не можешь?

Тяжело дыша, Аменир взглянул на свой куб, парящий над ладонью. Золотистое свечение символов было едва заметно. Он потратил слишком много сил, пытаясь найти в мироздании нить, которой не знал. Этикоэл Тон специально выбрал простой материал и непростое задание, чтобы подтолкнуть своего ученика к дальнейшему развитию. Нащупать в реальности неизвестную нить – смертельный риск для реаманта и очень трудоемкий процесс. После нескольких попыток Кар остался жив, но повторить феерический успех как в том случае с мародерами, ему до сих пор не удавалось. Пожилой реамант больше не проводил такие опасные тренировки и уже начал думать, что то было чистой случайностью, а юный Аменир, обладающий огромной скрытой силой изменения реальности, теперь боялся раскрыть свой потенциал. Хоть юноша и старался, но страх навредить кому-либо сдерживал его.

За деревьями можно было разглядеть городскую стену Нового Крустока. Реаманты каждое утро уходили в близлежащий лес, чтобы продолжить тренировки, но в последнее время энтузиазм Этикоэла улетучился, а сам старик постоянно ворчал и ругался на Аменира.

– Напряги свою подушечку для иголок, которую ты называешь головой, и расправься с этим ничтожным камешком! – выкрикнул Тон, яростно приглаживая топорщащуюся бородку. – Может, хоть помрешь тут от перенапряжения и избавишь меня от мук возни с такой бездарностью!

– А совсем недавно вы называли меня талантом, – прохрипел Аменир.

– Даже я могу ошибаться. Хватит болтать, работай!

Камешек, который на деле был огромным валуном с человеческий рост, никак не желал меняться. Материал чрезвычайно прост, но если не знать о соответствующей нити в ткани мироздания, то при попытке как-то изменить его существовал огромный риск сделать какую-нибудь фатальную оплошность.

Символы на кубе завращались, сменяя друг друга в очередной последовательности, о которой Аменир ничего не знал. Тусклая золотистая  вспышка – безрезультатно. Попытки угадать, прийти к правильному варианту, следуя от подобного к подобному, перебирать в голове тысячи схем теоретической реамантии – ничто не помогало.

Слабое сияние символов почти исчезло. Силы окончательно покинули Аменира, в дальнейшей тренировке не было смысла. Он привычным жестом подозвал куб, и тот, уменьшившись до размера горошины, послушно вернулся в его ладонь, пронзив руку мимолетной болью. Тяжело выдохнув, юный реамант опустился на землю.

– Я устал. Хочу повидать друзей. Последняя наша встреча была не очень радостной, мы поминали Тиурана. А сейчас я даже не знаю, где они и живы ли вообще…

Этикоэл поморщился, но промолчал. За последнее время пожилой реамант сильно сдал, стал выглядеть болезненно, вечно был раздражен. То ли дело было в разочаровании учеником, то ли в чем-то еще. Старость все-таки здоровья не прибавляет.

– А вы, мастер, – обратился к нему Аменир. – Вы никогда не рассказывали про свою семью или друзей.

– Не твое дело, сопляк, – буркнул Тон. – Если ты выдохся, то надо возвращаться. К вечеру отдохнешь, мы вернемся и продолжим.

– А коллеги по Академии, другие ваши ученики? Неужели вы действительно такой нелюдимый, каким хотите казаться?

– Коллеги – глупцы, не способные осознать даже предназначение своих собственных наук, не говоря уж про реамантию. Другие мои ученики? – Этикоэл отвернулся и некоторое время молчал. – Некоторые из них мертвы, некоторые… В общем, существованием это сложно назвать.

– Что произошло?

Старик задумался, но затем кивнул и сказал:

– Пожалуй, это тебе нужно знать. Они, как и ты, хотели изменить мир, создать его лучшую версию. Я пытался сделать их равными себе, но никто не выдерживал достаточно долго. Они сходили с ума, умирали от перегрузок, убивали себя в результате неправильно проведенного опыта. Некоторые из них возжелали приобрести огромную силу и знания за короткий срок и отправились в ирреальное. Думаю, там они весело проведут свое несуществование ближайшие две-три бесконечности.

Об этом уже заходила речь ранее. Этикоэл запрещал Амениру даже пробовать шагнуть за грань настоящей реальности, потому что это практически равносильно самоубийству. Но взглянув на мироздание изнутри можно приобрести истинное могущество. Кар уже решил для себя, что обязательно побывает там, иначе он никогда не овладеет силой, способной создать лучший мир.

– А как мы это сделаем? – спросил Аменир.

– Что сделаем?

– Наш лучший мир. Вы столько говорили о возможностях реамантии, которые можно использовать для совершенствования мироздания, но так и не объяснили, как мы сможем создать лучший мир.

Хмыкнув, Этикоэл неторопливо подошел к сидящему на земле ученику и внимательно посмотрел ему в глаза.

– Есть какие-нибудь идеи? – поинтересовался старик.

Вопрос застал молодого реаманта врасплох. Аменир, конечно, неоднократно размышлял на эту тему и хотел поделиться кое-какими догадками со своим учителем, но сейчас все они показались сущей глупостью.

– Можно попробовать отыскать нити мироздания, ответственные за негативные эмоции и чувства людей, – неуверенно произнес Кар. – Если получится, то мы одним махом сможем…

– Идиотизм, – отмахнулся Этикоэл, перебив ученика. – Во-первых, столь абстрактные вещи представлены в ткани мироздания миллионами нитей, это слишком многогранные явления, которые переплетаются и взаимодействуют практически со всем, где замешан человек. На поиски и изменение этих нитей уйдет очень и очень много времени.

– Я просто…

– Во-вторых, ты не подумал, что с каждым новым человеком, с каждой новой испытанной им негативной эмоцией будет появляться целый пучок новых нитей, вызванных последствиями и взаимосвязями. Как бы ты не старался избавиться от них или изменить их к лучшему, они все равно будут существовать и даже множиться.

– Ладно, я уже…

– В-третьих, ты не учел защитный механизм реальности от такого грубого вмешательства. Ткань мироздания будет сначала противодействовать, а очень скоро приобретет иммунитет к подобному воздействию на определенные нити и вовсе перестанет реагировать на твои жалкие потуги.

Аменир молчал, чтобы не давать старику возможности снова перебить его. Складывалось ощущение, что глава факультета получал от этого удовольствие…

– Одним словом, дерьмовая идея, – заключил Этикоэл после продолжительной паузы.

– Это было понятно и после первого вашего комментария, мастер, – проворчал его ученик. – Может быть, у вас есть какое-то свое решение?

– Есть.

Аменир ждал, но Тон так ничего больше и не сказал. Старик тяжело присел на пенек, переводя дыхание. Раньше у него никогда не было отдышки, а ведь сейчас он даже почти не двигался и уж тем более не пользовался практической реамантией. Время берет свое. Скорее всего, именно поэтому он и торопился передать знания своему последнему ученику. Но как-то уж очень резко Этикоэл постарел. Разве так бывает?

– Если ты отдохнул, пока языком тут чесал, то продолжай практиковаться, – произнес Тон. – Нет – пошли в Новый Крусток. Я немного устал.

– Вы так и не сказали…

– Практикуйся! – закричал старик, но взяв себя в руки все же пояснил: – Я не могу рассказать тебе о своем варианте создания лучшего мира. Ты должен прийти к нему сам. Самостоятельное решение и твоя чистая фантазия, понимаешь? Я хочу, чтобы ты искренне подошел к этому делу. Надо пожертвовать очень многим, как бы тяжело это не было. И времени осталось не так уж и много.

Он замолчал, и Аменир понял, что больше Этикоэл не произнесет ни слова. Значит, сам должен найти путь создания лучшего мира. Но зачем это делать, если Тон уже все придумал? Впрочем, спорить со стариком не хотелось, все равно ведь бессмысленно. Если он решил, что Аменир должен додуматься до этого самостоятельно, то пусть будет так.

Этикоэл старел. Среди великих реамантов от учителя к ученику переходили мечты о лучшем мире. Сейчас Алокрия билась в агонии гражданской войны, бывшие друзья и соратники убивали друг друга, люди страдали. Так было и будет всегда, и не только в этой стране. Пройдут года, века, тысячелетия – все будет точно так же. Борьба за лучший мир началась уже давно, но именно Аменир должен ее закончить. В конце концов, человек может сделать все, что способен представить.

Отбросив усталость, молодой реамант поднялся на ноги. К черту жалкую физическую оболочку, сила изменяющего реальность только в свободе воображения и открытом разуме. Фрагменты ткани мироздания нельзя увидеть, услышать или почувствовать, можно лишь знать, что они есть. Аменир не знал нужной нити, но разве это преграда для человека, способного изменить мир?

Секции на кубе завертелись с огромной скоростью, реамант едва успевал считывать появляющиеся комбинации символов. Наконец, что-то подсказало ему о верном выборе. Золотистая вспышка осветила напряженное лицо реаманта, и огромный валун моментально превратился в серую жидкость. Камень ручейками потек по склону, а Аменир успел обрадоваться успеху, прежде чем у него в глазах помутилось, и он потерял сознание.

– Сойдет, – проворчал Этикоэл.

Старик встал с пенька и подошел к растянувшемуся на земле ученику. Он попинал Кара и удовлетворенно хмыкнул, услышав его слабый стон.

– Живой, значит. Тебе повезло, – заключил Тон. – Нужно грамотно прикидывать свои силы, недоумок. Как оклемаешься, можешь возвращаться в город. Не буду тебя дожидаться, у меня и другие дела есть. Надеюсь, никакие хищники тебя не сожрут, пока ты наслаждаешься своим обмороком…

Звери не тронули Аменира, но и обратный путь до города сложно было назвать приятной прогулкой. Реамант не знал, сколько времени пролежал без сознания, но клонящееся к закату солнце подсказывало, что прошло как минимум полдня.

Все тело болело, ноги едва держали его, а желудок судорожно дергался, пытаясь извергнуть наружу хоть что-то, но, к счастью, Кар ничего не ел с самого утра. Перегрузка в реамантии действительно страшна, и если поиск новых нитей ткани мироздания будет всегда проходить подобным образом, то Аменир долго не протянет. Конечно, шаг за грань реальности моментально раскроет суть многих вещей, но он же мог повлечь за собой ужасное бесконечное существование в ирреальном, при котором систематическая диарея и рвота покажутся крайне приятным времяпрепровождением.

Шатаясь, реамант прошел через городские ворота, стараясь не вызвать подозрений у стражников – отвечать на расспросы ему сейчас совсем не хотелось. Опасения были напрасны, потому что к вечеру все стражи порядка в Еве уже были пьяны. Это такая местная традиция – утолять жажду исключительно жидкой кислятиной, которую жители Евы упрямо называли вином. Видимо, стражники были особо подвержены жажде, раз упивались к вечеру до полусмерти.

Пейзаж трущоб Нового Крустока оптимизма не добавлял совсем. Аменир шел и смотрел на убогие ветхие дома, которые выглядели еще ужаснее из-за жалких попыток горожан украсить свое жилье флагами, лентами, поделками из бумаги и прочим мусором. Конечно, нельзя винить людей в том, что они хотели как-то облагородить свои дома, скрасить унылый вид города, но подобная безвкусица безжалостно резала глаза юному реаманту, который всю свою жизнь провел в относительно чистом и богатом Донкаре.

Останавливаясь на каждом перекрестке чтобы перевести дыхание, он все-таки добрался до зданий Академии, которые выделили ей власти Нового Крустока. Фармагики имели средства и смогли самостоятельно приобрести несколько других помещений, где свободно разместили свои лаборатории, библиотеку, склад реактивов и неизвестно что еще. Маной Сар даже не скрывал, что переделывает Академию исключительно под фармагиков.

С трудом переставляя ноги, Аменир зашел в небольшой двухэтажный домик факультета реамантии. Внутри оказалось еще пустыннее обычного. Реаманты постепенно растворялись в городе, окончательно разочаровавшись в своей науке, что было не так сложно на фоне всепоглощающего пренебрежения со стороны главы Академии. «Никто не понимает всю важность нашего дела, – грустно подумал Кар. – И не хочет понять».

Так уж в Алокрии повелось – презирать реамантию и насмехаться над ней. Попробуешь объяснить – засмеют. Продемонстрируешь реальную силу – испугаются. Со страхом придут репрессии, могущественные организации и власти будут пытаться использовать силу реамантов в своих целях, начнется новый виток борьбы человеческих пороков, который может уничтожить весь мир. Если верить Этикоэлу, то сейчас существовало всего два сильных реаманта – он сам и его ученик. На самом деле, людей, способных к реамантии, намного больше и, вероятно, среди них есть те, кто обладает поистине огромной силой. Но они просто даже не пытались стать реамантами. Это ведь бессмысленно, лишено малейшего престижа, бездоходно и вообще никому не нужно.

Со второго этажа донесся жуткий кашель. Очнувшийся от мрачных мыслей Аменир, спотыкаясь, вбежал наверх и влетел в кабинет Этикоэла. Старик стоял на четвереньках и надрывно кашлял.

– Держитесь, мастер, я сбегаю за фармагиками, – сказал Кар и бросился к двери.

– Стой, – прохрипел Этикоэл, останавливая его. – Не надо, мне уже лучше.

Молодой реамант нерешительно потоптался на одном месте и, в конце концов, решил прислушаться к учителю. Он помог ему подняться и усадил на кушетку, заваленную книгами и свитками.

– Что с вами случилось? – спросил Аменир.

– Сам не видишь, что ли? – огрызнулся Тон. – Приглядись повнимательнее: лысина, седая борода, морщины, дряблая кожа. Я стар, балбес ты эдакий! Вот что со мной случилось.

С этим тяжело поспорить.

– Но еще недавно вы…

– Еще недавно я не был так стар, как сейчас, – раздраженно перебил его Этикоэл. – А через некоторое время я уже не буду так молод, как сейчас. Ты совсем глупый, да?

Меньше всего Аменир хотел сейчас выслушивать его ворчание и ругань. Каким бы мудрым наставником и могущественным реамантом Этикоэл Тон ни был, он оставался тем же стариком с очень тяжелым характером, который граничит с психопатией. Иногда становилось сложно верить, что этот человек желает создать лучший мир. Хотя, скорее всего, именно текущая реальность и сделала его таким, поэтому-то он желал избавить ее от жестокости, алчности, лживости и эгоизма.

– Если это все, что вы хотели сказать, то я пойду, – холодно произнес Аменир и направился к выходу.

– Постой, парень, – черты Этикоэла немного смягчились. – Я немного сорвался. Но и ты мог бы не задавать глупых вопросов.

Не похоже на извинение, но Кару и этого было достаточно. Все-таки он всегда быстро прощал своих обидчиков. Даже слишком быстро. Да и сложно было злиться на слабого бледного старика, вид которого говорил о том, что ему сейчас очень нелегко – он все еще морщился от боли, сиплый голос выдавал надорванное кашлем горло и измученные легкие.

– Наверное, я все же схожу за фармагиками, – решил Аменир.

– Не стоит, они не смогут мне ничем помочь, – вяло отмахнулся Этикоэл. – А у них и так проблем по горло. Вспышки эпидемии участились, фармагики видят смерти людей каждый день, но все равно стараются предотвратить их. Многие из них – самовлюбленные молокососы, считающие, что вокруг них крутится земля, однако они делают доброе дело. Не надо им отвлекаться на жалкого старика, сейчас они по-своему создают лучший мир…

***



– Им не хватает материала. Безмозглые лаборанты неспособны найти даже такую мелочь.

Маной Сар остановился у огромного зеркала в коридоре дворца наместника Евы. Раздраженно одернув мантию болотного цвета, фармагик пошел дальше, продолжив негромкую беседу с самим собой.

– Да даже если в этой вонючей Еве исчезнет половина населения, никто и внимания не обратит. А они говорят – не хватает материала!

Очередное собрание Комитета снова оторвало его от важного проекта. Лаборатория, в которой работал юный фармагик Кальмин Бол, добилась наибольших успехов, но они вечно жаловались на нехватку подопытных. Некоторые лаборанты даже пытались возражать, напоминая о ценности человеческой жизни и морали.

– Мораль, жалкая жизнь какого-то там человека… Это все ерунда, нас ждет настоящий прорыв. А они боятся заплатить такую ничтожную цену за настоящую науку.

Очередной неудачный опыт вывел главу Академии из себя. Прошлые успехи начали казаться обычной случайностью, а фармагия не терпит случайностей. Подопытные мучительно умирали в лужах собственной растворяющейся плоти, их настигало удушье от заполнявшего легкие геля, сердце останавливалось от загустевшей крови, судороги выворачивали суставы и разрывали мышцы, но результат оставался все тем же.

– Этот наглец, Шеклоз Мим, намекает, что мне надо поубавить свои аппетиты. Мол, ему тяжело прикрывать столь частые пропажи людей. Кто его вообще поставил главенствовать над нами? Править должен умный, а не хитрый…

Эпидемия расползалась по Алокрии, поражая в основном мирное население страны. Но эта болезнь примитивна, особого вреда здоровью она не причиняла. Впрочем, Шеклоз был доволен – паника и отчаяние среди людей росли, а это значит, что внезапное спасение, которое дарует людям Комитет, будет более эффектным. Однако сам Маной имел на эпидемию совсем другие планы.

Фармагик мечтательно улыбался, погрузившись в свои мысли, и не заметил, как оказался перед дверьми зала, где проходило собрание. Стоящий у двери молодой стражник отсалютовал ему и сообщил:

– Все уже в сборе, мастер Маной. Ждут только вас.

– Хорошо, – фармагик собрался пройти внутрь, но замер и внимательно посмотрел на солдата. – Какой-то нездоровый у вас вид, юноша. Боюсь, как бы вас не коснулась эта жуткая эпидемия. Дождитесь меня после собрания, я вас провожу одну из наших лабораторий. Там вам помогут.

– Большое спасибо, мастер Маной, – обрадовался стражник. – А я-то и думаю, что вроде как приболел.

– Не стоит благодарности, это долг настоящего фармагика, – улыбнулся Сар. – После нашей лаборатории вы точно перестанете чувствовать себя плохо.

«Материала им не хватает, балбесам. Две фразы, и материал сам идет на опыты. Всему учить надо…», – раздраженно подумал Маной, заходя в зал заседания. На этот раз на собрании Комитета присутствовали все, включая наместника Евы Ерома По-Геори. Фармагик окинул взглядом комитов.

Скучающий Касирой Лот сидел и прикидывал, через какие интервалы времени он может наполнять свой бокал кислым вином, чтобы это не выглядело как пагубное пристрастие. Видимо, речь шла не о финансах, иначе он не имел бы столь отрешенный вид.

А вот Мирей Сил смотрел на говорящего Шеклоза исподлобья, скрестив руки на груди. Он явно не доволен политикой главы Тайной канцелярии и бездействием Комитета. Комит колоний, безусловно, хотел добиться процветания Алокрии, но путь, который избрал Шеклоз, и бесчеловечные методы шпиона выводили его из себя. Пожертвовать сотнями тысяч людей ради счастливой жизни будущих поколений – это сложно назвать справедливостью, по мнению Мирея.

Нервный Ером По-Геори елозил в своем кресле. Очевидно, наместник был раздражен тем, что его втянули в это предприятие и использовали как прикрытие для заговорщиков, да еще и считали при этом пустым местом. На самом деле, как бы Шеклоз ни провозглашал, что Алокрия неделима, и жить в ней будет единый народ – алокрийцы, на самом деле все нынешние комиты по своему происхождению были илийцами, и их пренебрежительное отношение к «марийской деревенщине» в лице Ерома замечалось с первого взгляда.

– Вы опоздали, мастер Маной, – опершись на стол, заметил Шеклоз Мим. – Уверен, у вас была уважительная причина.

– Была. У меня все причины уважительные, – с легкой улыбкой ответил фармагик.

«Буду я еще отчитываться перед каким-то выскочкой», – Маной неторопливо занял свое место за столом.

– Не сомневаюсь, – пробормотал Шеклоз. – Пожалуй, продолжим…

Главу Академии слабо интересовала политика и то, кто кого сейчас побеждает на поле боя. Во всяком случае, он делал вид, что это так, ведь от исхода гражданской войны зависили его личные планы. Поэтому Маной Сар сидел, состроив скучающую физиономию, но внимательно прислушивался к каждому слову Шеклоза. В конце концов, никакая информация не должна пройти мимо того, кто умеет ей пользоваться.

Фронт расползся вдоль всей илийско-марийской границы. Приграничные города переходили из рук королевской армии к республиканцам и обратно по нескольку раз за неделю. В центре Алокрии зияла кровоточащая рана из пепелищ городов и полей боя, заваленных трупами. Сейчас о достойном погребении никто и не мечтал. Мертвецам уже ничем не помочь, пережить бы самому этот фестиваль смерти, в котором смешались деньги, идеи, власть и десятки тысяч человеческих жизней, ставших мелкой разменной монеткой на весах противостояния Илии и Марии.

Южная провинция Алокрии, Ева, пока еще находилась вне событий гражданской войны. Она просто никому не нужна. К тому же в ней разместился нейтральный Комитет, а у короля и предводителей республики еще осталась толика здравого рассудка, чтобы не обращаться за помощью к нему. Если придавать комитам слишком большое значение, то оно за ними очень быстро закрепится. А еще одна сила в борьбе за власть не нужна никому. Раз миротворцы не способны покончить с войной, то пусть хотя бы не вмешиваются.

Бахирон Мур до сих пор не знал, чем вызвано столь внезапное нападение марийцев, и его планы моментально обрушились. Малой кровью уже не обойтись. Все сильно усложнялось беспорядками в Илии и резней, устроенной смертепоклонниками в Донкаре, на которые королю приходилось выделять солдат. И выхода из сложившейся ситуации он не видел. Ему оставалось только воевать, следуя течению событий, и надеяться, что рано или поздно решение найдется. Слабое утешение в заведомо проигрышной войне всех против всех. Мог ли Мур отступить? Нет, только не теперь. А Илид По-Сода продолжал яростно атаковать королевские войска, не щадя своих людей. Впрочем, еще совсем недавно они были подданными короля Бахирона, но диктатор предоставил им простой выбор – умереть или перейти на сторону республики и доказать свою верность, сражаясь против илийцев в первых рядах. Настоящая бойня…

– Дело приобретает катастрофический оборот, – перебил шпиона Мирей. – Мы не можем допустить такие жертвы в этой бессмысленной войне! Речь шла о том, что они измотают друг друга, а не будут поголовно истреблять население страны!

– В нашем случае, мастер Сил, это одно и то же, – спокойно ответил Шеклоз. – Впрочем, все уже близится к завершению.

– Нас, наконец, схватят и казнят как предателей Алокрии? – поинтересовался Ером По-Геори.

В дрожащем голосе наместника Евы прозвучала надежда. Он уже устал бояться комитов, Бахирона, республиканцев, вообще всех. Казнь хотя бы избавит его от бесконечного страха и ожидания смерти, которая могла явиться за ним в любой момент.

– Нет, я имел в виду не это, – Шеклоз поморщился. – На фронте наблюдается тенденция к объединению армий, стягиванию всех сил в единый кулак и с одной стороны, и с другой. Думаю, близится решающая битва.

– После этого мы сможем начать что-то делать, кроме наблюдения за смертями людей, разжигания войны и прочих интриг? – недоверчиво спросил Мирей.

– Не просто сможем, а должны будем начать что-то делать, – по лицу главы Тайной канцелярии расползлась жуткая улыбка. – Если под «что-то» вы понимаете создание великой страны под нашим руководством.

– Я не верю тебе. Не верю ни единому твоему слову, Шеклоз, – с расстановкой произнес Сил, исподлобья глядя на шпиона сверкающими злобой глазами. – Но у меня нет другого выбора, кроме как согласиться с тобой. Молись, чтобы я оказался не прав и для Алокрии настали лучшие времена. Если нет, то после всего того, что ты сделал с моей страной, я лично убью тебя. Медленно и жестоко.

Спокойно выслушав комита колоний, Мим согласно кивнул, продолжая улыбаться. Специально ли он старался сделать эти жесты столь пугающими или нет, но все присутствующие почувствовали холодок, пробежавший по спинам. «А ведь и он не шутит, – поймал себя на мысли Шеклоз, глядя на Мирея Сила. – И это они еще не знают о фасилийском вторжении в Алокрию. Впрочем, становление нашего нового мира, лучшего мира, уже ничто не остановит».

– Пожалуй, продолжим…



Глава 27



Зов рога и бой барабанов ознаменовали начало новой атаки фасилийцев. В узком ущелье одновременно могло сражаться не так уж много людей, но и при таком раскладе у солдат Кассия Третьего было почти тридцатикратное численное преимущество. Однако даже сейчас они не чувствовали уверенности в собственной победе, шагая по многослойному настилу из павших товарищей навстречу редкой цепочке инквизиторов и Светоносных.

Эта атака должна стать последней. Между фасилийской армией и Алокрией стояли всего пара сотен защитников. Нелепо и необъяснимо – одетые в одни тонкие робы монахи даже не пытались убивать своих противников, они легко уходили из-под ударов мечей и копий, а неизвестно откуда льющийся свет слепил фасилийцев, раскаляя глаза даже сквозь закрытые веки. Все остальное делали инквизиторы, умело расправляясь с уязвимыми солдатами Кассия. Этот смертельный фарс выводил правителя Фасилии из себя.

– Месяц, – прошипел король, взирая на жидкую шеренгу алокрийцев с горного уступа. – Мы застряли здесь на целый месяц. А они не ели. Не пили. Не спали. Даже ночью на них ниспадает свет. И мои люди ничего не могут с ними поделать!

Кассий резко развернулся и с перекошенным от гнева лицом подошел к Карпалоку Шолу, который всюду следовал за ним. Старик не знал, куда себя деть от взгляда короля, а о вспыльчивости фасилийского правителя ходили легенды. Однажды он заставил кухарку сварить собственного внука из-за пресного поросенка на одном из королевских приемов. Скорее всего, это выдумка, но когда Кассий выглядел так, как сейчас, даже самый упрямый скептик невольно поверил бы в подобные россказни.

– Это какая-то шутка, Спектр? – спросил король, подойдя почти вплотную к трясущемуся Шолу. – Что они такое?

– Я не знаю, мой король, – попятился Карпалок. – О Светоносных ничего не известно даже алокрийской Церкви Света.

Кассий подошел еще ближе и впился гневным взглядом в глаза старика.

– Месяц. Они сражаются с нами уже месяц. Инквизиторы и монахи ждали нас здесь, Спектр. Я начинаю подозревать, что это ловушка. И я был бы в этом уверен, если бы «ловушка» была чуть менее абсурдной.

Карпалок судорожно сглотнул. Едва держась на ногах, он снова попятился назад, оступился и уже покатился бы с горы вниз, если бы его не поймал за руку Кассий.

– Ты умрешь не так, Спектр, – произнес фасилиец, затаскивая старика обратно на уступ. – Ты мне еще нужен.

– Вы мне верите, мой король? – схватившись за сердце, спросил Карпалок.

– Пока верю. Но с этим бредом пора кончать.

«Воевать с монахами. Позор», – Кассий раздраженно сплюнул и вернулся к наблюдению за происходящим в ущелье.

Немало разведчиков пропало без вести в попытках найти обходной путь, чтобы не тратить впустую время и силы в битвах со странным авангардом Алокрии. Скорее всего, столь крупная армия могла пройти только здесь. Если же пытаться обогнуть хребты Силофских гор не по этому ущелью, то возникала большая вероятность, что обоз со снабжением просто не сможет там пробраться. Да и человеческие потери вряд ли будут меньше – местная природа славилась своим дурным нравом и жестокостью к паразитам, карабкающимся по отвесным склонам.

Фасилийцы вырывались вперед, наседая на Светоносных, а затем резко отступали, отмахиваясь оружием и заслоняясь от ослепительного света, который видели только они. Кассия это представление сильно раздражало – солдаты должны сражаться с солдатами, а не с каким-то наваждением. Но и в рядах алокрийцев были заметны потери. Фасилийские мечи легко разрубали ничем не защищенные тела монахов, если им все-таки удавалось попасть по ним. Истощенные и израненные инквизиторы еле держали в руках оружие. Ответной атаки больше не будет. Безусловно, именно сегодня закончится это нелепое противостояние.

– В такой победе мало чести, – пробормотал Кассий, играя желваками.

Ряды Светоносных и инквизиторов таяли очень быстро. Один за другим под ноги фасилийских солдат падали изрубленные и проткнутые защитники Алокрии. Кажется, они окончательно выдохлись и больше не могли сражаться с многократно превосходящим их численностью противником. Около полутора тысяч алокрийцев погибли все до единого, не имея ни подкреплений из основной армии, ни порядочной экипировки, ни снабжения. Невнятный фарс близился к завершению.

Отказавшись от помощи оруженосцев, король Фасилии спустился по крутому склону. Надо было о многом поразмыслить. Этот этап захвата Алокрии не вписывался ни в какие планы, да и вообще как-то неестественен был этот месячный простой в ущелье Силофских гор. Семион Лурий систематически отправлялся в разведку вместе со своими людьми, но вплоть до крепости Силоф никаких алокрийских сил замечено не было. Значит, Светоносные и инквизиция действовали самостоятельно. А это лишено всякого смысла.

– Бахирон Мур, твоя страна меня с ума сведет. Вечно тут происходит какая-то несуразица…

Вдыхая прохладный воздух с витающим в нем ароматом смерти, Кассий шел по ущелью, осматривая поле боя вблизи. Немного позади плелись его оруженосцы, знатные рыцари, эсквайры, всевозможные стратеги и советники, одним словом – именитый сброд, который предпочитал не пачкать свои руки в боях, но присваивал себе заслуги победителей.

Ближе к линии основных сражений все чаще встречались фасилийские солдаты, которые оказывали первую помощь раненым товарищам и милосердными ударами кинжалов избавляли от предсмертных мучений тех, кто не способен оправиться от своих ран. Мерзлая земля под ногами короля была пропитана кровью, казалось, что если сжать ее в кулаке, то сквозь пальцы брызнет грязная алая жидкость.

Своих погибших фасилийцы всегда забирали с поля боя, чтобы воздать им последние почести и отправить их тела родственникам на родную землю. Но на пути Кассию встретилась бесформенная куча трупов монахов и инквизиторов, сваленных кое-как друг на друга. Они мертвы уже неделю или больше, но холод Силофских гор не давал им разлагаться, а только иссушал плоть и кожу, облепившую черепа павших.

– Будь ты проклят, Мур. Твоя страна точно сведет меня с ума, – пробормотал король, подойдя ближе к телам первых защитников Алокрии.

Он смотрел в их замершие лица. Кассий видел тысячи убитых людей, их жуткие гримасы, маски смерти, физиономии, искаженные предсмертными муками. Но никогда прежде ему не встречались такие светлые и блаженные лица мертвецов. Их невидящие взоры были устремлены в небо, на губах застыли легкие улыбки. Завороженный Кассий стоял над инквизиторами и монахами, которые знали, что умрут, но видели в этом великую цель своего существования. Их жертва не была напрасной, но никто, кроме них самих, этого никогда не узнает. Король Фасилии не знал, почему и ради чего тринадцать сотен человек пошли на самоубийство, защищая королевство, которое даже не потрудилось ничем им помочь, но он видел их доблесть и самоотверженность. Не важно, в патриотизме ли дело или в религии, но очевидно одно – это были люди чести.

Небрежным жестом Кассий подозвал кого-то из своей свиты и, даже не взглянув на поспешно подошедшего человека, приказал:

– Проследи, чтобы их телам был выказан должный почет. Такие великие воины не должны стать кормом для горных падальщиков.

– Мой король, разве это разумная трата нашего драгоценного времени? Мы даже не знаем их порядков и погребального обряда, – раздался мальчишеский голос с нотками высокомерия.

Оторвавшись от созерцания лиц погибших алокрийцев, король обернулся. Говорившим оказался какой-то юный оруженосец. Кассий окинул его презрительным взглядом. Идеально подогнанная одежда с вышитыми золотой нитью узорами, высокие сапоги, начищенные до блеска, уложенные волосы и легкий меч в украшенных самоцветами ножнах. Такие, как он, шли на войну, но воевать даже не собирались.

Резким и хлестким ударом тыльной стороны ладони Кассий отправил франта в короткий полет. Латная перчатка короля сорвала лоскут кожи с ухоженного лица и размозжила идеально прямой нос, раскрыв веер кровавых брызг.

– Тогда найди Спектра. Он должен ошиваться где-то тут, – произнес Кассий, не обращая внимания на воющего и катающегося у его ног оруженосца. – Все наши противники должны быть достойно погребены. Если потребуется, то вы все лично будете копать промерзшую землю голыми руками. Все равно ваши бесполезные культяпки ни на что большее не годны.

Отвернувшись от пестрой свиты, фасилийский король в последний раз взглянул на гору трупов и двинулся дальше по ущелью в сторону, откуда доносились победные крики его солдат. Кажется, все наконец-то закончилось. На полпути ему встретился запыхавшийся посыльный, который чуть было не пронесся мимо, не ожидая увидеть короля так близко от места битвы. Покрытый грязью и пятнами крови солдат поклонился и затараторил:

– Мой король, мы победили. Враг разбит, они все убиты. Наши потери…

– Все алокрийцы убиты? – переспросил Кассий. – Пленных нет?

В голосе короля чувствовалось огорчение. Он высоко ценил воинскую доблесть, даже если она принадлежала монахам или религиозным фанатикам из инквизиции. Посыльный был немного смущен реакцией короля, но утвердительно кивнул.

– Они сражались до последнего, повелитель. У них ломалось оружие, и они нападали с голыми руками. Им отсекали руки – они кидались на нас, пытаясь вцепиться зубами в глотки. Их смертельно раненные бойцы бросались вперед, прорывая наши ряды, чтобы создать брешь для контратаки. Звери, а не люди, – солдат судорожно сглотнул. – Впрочем, один еще дышал, когда я уходил, но он долго не протянет.

– Веди, – приказал король.

По мере приближения к месту основной схватки воздух становился все тяжелее, нос защекотал запах крови, а во рту появился осадок с привкусом железа. Но Кассий дышал полной грудью, вспоминая свою молодость, когда он с мечом в руке прокладывал Фасилии дорогу к величию. Король вздохнул и вытер пот, выступивший на лбу. Для битв он уже стар, но как правитель – вошел в самый возраст. Нельзя стать достойным правителем, посылающим своих подданных на смерть, не пройдя самому пекло боя.

Радость победы у окружающих Кассия солдат уже немного схлынула, оставив после себя пьянящий осадок. Они растаскивали тела раненых и павших соратников, но одна группа фасилийцев привлекала особое внимание. Они стояли полукругом и чего-то ждали, не зная как поступить. Завидев короля, солдаты расступились.

Перед Кассием на коленях стоял человек, облаченный в доспехи и плащ с вышитым на нем черным треугольником, символом призмы Света. Воин хрипло дышал с длительными паузами, было видно, что каждый вдох причинял ему ужасные мучения. Его глаза заливала кровь, левая рука висела плетью, а от правой практически ничего не осталось. Нагрудник инквизитора был многократно продырявлен, помят и изрублен. Создавалось впечатление, что кровоточил сам доспех. Но человек еще был жив.

– Как твое имя? – спросил Кассий.

Инквизитор глубоко вдохнул, и из раны на груди вырвался свист, запузырилась кровь.

– Каматор Тин, – прохрипел он. – Главный дознаватель алокрийской…

На большее ему не хватило воздуха, и он замолчал.

– Что вы здесь делаете? Где остальные алокрийские войска? Вас послал Бахирон Мур или Илид По-Сода? – допытывался фасилийский король.

Каматор состроил гримасу, означающую, что он улыбнулся:

– Свет. Нас привел сюда Свет.

– Зачем?

– Вы несете тень ереси. И ложь отступника Спектра, – дознаватель говорил очень короткими фразами, жадно хватая воздух ртом. – Неверный путь ты выбрал. Кассий Третий.

От его слов король поморщился, из уст умирающего инквизитора они прозвучали так, словно это была непреложная истина. Впрочем, Кассий и сам считал Карпалока Шола достаточно темной личностью. Но ощущение приближения столь желанного возмездия Бахирону затмевало все, заставляло идти на крайние меры. Алокрия должна принадлежать ему – правителю Фасилии Кассию Третьему.

– У меня нет другого выбора, дознаватель. Я бы и сам освежевал мерзкого предателя, он мне противен. Но честь велит мне поступать иначе, я должен очистить свое имя от тринадцатилетнего позора.

Клокочущий звук вырвался из груди инквизитора, заставляя его захлебываться собственной кровью. Он смеялся.

– У вас… ничего не выйдет.

Каматор подавился воздухом, темно-красный поток хлынул из его рта. Кровь текла по подбородку, но дознаватель улыбался, зная, что умрет не зря. Они выиграли время для генерала Апора, спасителя Церкви Света. Он не пропустит мрак отступничества и лжи в Алокрию, объединит людей силой веры, и истина больше никогда не померкнет в этой стране.

Перед фасилийцами стоял на коленях изувеченный человек. Живой мертвец смеялся над ними, он погиб, но победил. От жуткого зрелища содрогнулись даже бывалые солдаты, видавшие виды на войне. Новобранцы, не выдержав, отворачивались, стараясь выбросить смех окровавленного инквизитора из головы. Это неправильно, вера для павших защитников Алокрии была намного ценнее жизни, с которой они так легко расставались.

К всеобщему облегчению, Каматор тяжело завалился набок и, наконец, умер.

– У меня ничего не выйдет? – задумчиво переспросил Кассий стоя над трупом дознавателя.

Нет, фасилийский король не сомневался – победа будет за ним. Но он не мог отделаться от противного ощущения, что только что услышал пророчество из уст умирающего человека.

– Да примет тебя Свет, Каматор Тин. Ты славно сражался, – Кассий мрачно ухмыльнулся. – А мне, кажется, предстоит поспорить с мертвецом.

***



На левой ноге он отморозил три пальца, на правой – два. Пришлось ампутировать. Головная боль практически не проходила. Периодически начинались приступы кашля, при которых вместе с черно-зеленой мокротой отхаркивалась кровь. Короткий путь через Силофские горы не прошел для Апора По-Трифа бесследно.

Оставив Светоносных монахов и инквизиторов позади, он шел почти две недели, пока не достиг крепости Силоф. Некогда могущественный бастион ныне представал перед случайными путниками запущенным нагромождением башен и полуразрушенных стен. После той войны тринадцатилетней давности у фасилийцев на многие года появилась устойчивая ненависть к горам и окончательно отпала охота нападать с северо-востока. Поэтому северный страж Алокрии утратил свое былое значение. Сперва из Силофа ушли основные силы гарнизона. Затем была свернута тренировочная база. Жители северо-запада Марии растаскивали с фортификационных сооружений камни поменьше, чтобы построить свинарники и амбары. Архитекторы, строители, снабженцы, прислуга – все постепенно покидали крепость, и она приходила в упадок. Теперь Силоф был похож на старого больного ветерана, в котором страна больше не нуждалась.

Тем не менее, в останках старинного оплота все еще теплилась жизнь. Здесь разместились разведчики и стражи северо-восточной границы Алокрии – в основном солдаты, которые либо были ранены, либо дослуживались до почетной пенсии. Они-то и подобрали полубессознательного Апора и дотащили его до крепости. Впрочем, генерала спас только инквизиторский плащ с символикой Церкви Света, любого другого человека патрульные оставили бы умирать, потому что кроме беглых преступников и контрабандистов в Силофские горы обычно никто не заходил.

В Силофе инквизитору оказали первую помощь. С обморожениями местный лекарь, седой сгорбленный старик, встречался очень часто, поэтому, взглянув на почерневшие ногти, из-под которых сочилась мутная жидкость, он сразу решил ампутировать поврежденные пальцы ног. Полуслепой врач на удивление ловко справился со своей работой, но Апора все равно разбила лихорадка, и ему пришлось еще неделю провести на кушетке в компании постельных клопов.

С потерей нескольких пальцев походка генерала изменилась навсегда. Да и в сражении с мало-мальски умелым противником он заведомо проигрывал, поэтому По-Трифа продал ставший бесполезным доспех за сущие копейки, обменял инквизиторский полуторный меч на короткий клинок и в дальнейший путь решил отправиться налегке. О его принадлежности к Церкви говорил только неизменный плащ с вышитым треугольником, с которым Апор не мог расстаться в знак уважения к своим товарищам, сражающимся и умерающим под этим символом.

Прошло около трех недель с момента первой стычки с фасилийцами, но противник до сих пор не добрался до Силофа. Генерал рассказал все, что знал о приближении войск Кассия Третьего, и королю Бахирону Муру тут же был отправлен гонец с дурными вестями. Не дожидаясь ответа, Апор направился на юг через Марию, стараясь держаться подальше от илийско-марийской границы, где сейчас шли ожесточенные бои между королевскими войсками и республиканцами. Ему надо попасть в Новый Крусток, где разместился нейтральный Комитет. По-Трифа хотел воспользоваться их поддержкой, чтобы возродить истинную Церковь Света, что только поспособствует их общей цели – вернуть мир в Алокрию и защитить ее от внешнего врага, который угрожал как политической, так и религиозной жизни страны.

Прошли дни с тех пор, как Апор покинул Силоф. Обеих лошадей забрал королевский гонец, да никто и не дал бы их подозрительному инквизитору. Заново обучаясь держать равновесие при ходьбе, По-Трифа шел по пыльным марийским дорогам, испытывая острую боль при каждом шаге. Во время коротких привалов он сменял повязки, но раны от недавней ампутации все равно обильно кровоточили. Насквозь пропитанные кровью сапоги начали протекать, и за генералом потянулся багровый пунктир следов.

Начался дождь. Для Апора, которого и так слишком часто в последнее время охватывали приступы ужасного кашля, это явление природы могло оказаться смертельным, особенно на ночь глядя. С закатом солнца по степям Марии гуляли продувающие холодные ветра, которые не сулили ничего доброго промокшему насквозь путнику. К счастью, впереди показался частокол какого-то поселения. С началом войны почти каждый населенный пункт обзавелся собственными стенами. Впрочем, хлипкие заграждения моментально развалятся, если их одновременно начнет расшатывать хотя бы десяток-другой крепких солдат. Но людям было спокойнее, когда они пытались хоть как-то оградиться от ужаса войны, разгорающейся где-то там, снаружи. Жалкая попытка обмануть действительность.

Несколько раз поскользнувшись в грязи, разведенной дождем, По-Трифа добрался до частокола. И почти сразу же едва не напоролся на наконечник копья, появившегося из тени навеса.

– Кто такой? – спросил грубый голос, хозяин которого, видимо, только что очнулся ото сна.

– Путник, – ответил Апор. – Ищу укрытие от дождя.

Копье вернулось в тень, вместо него появилось щекастое лицо привратника, который подозрительно осматривал генерала. Символика Церкви была практически незаметна на промокшей ткани плаща. Впрочем, По-Трифа не скрывал своей принадлежности к инквизиции, он твердо вознамерился искупить ее грехи, неся на себе знак призмы Света.

– Говор у тебя больно на илийский смахивает, путник, – отметил он, с издевкой сделав акцент на последнем слове. – Как звать?

– Апор По-Трифа. До войны я служил в Илии, но по происхождению мариец.

Похоже, что внутрь он мог попасть, только надавив на обостренное чувство землячества привратника, как бы это ни противоречило принципам инквизитора. Все-таки на нем лежала огромная ответственность по восстановлению Церкви, и он не мог позволить дождю и ветру усугубить его болезнь, чтобы помимо крови отхаркивались полусгнившие куски легких.

Привратник понимающе закивал.

– Это да, все там были, – важно произнес он. – Паршивый Бахирон заставил многих честных марийцев работать в Илии за какие-то объедки с илийских столов. Но ничего, диктатор Илид По-Сода с ним поквитается!

– Конечно, – пробормотал Апор, минуя стражника, пока тот не слишком увлекся беседой.

– Топай по этой улице почти до упора, – кричал вслед привратник. – Там сверни налево, увидишь таверну «Счастливый паломник». Скажи, что ты от Семы, обслужат как члена старой семьи! Сема – это я! Меня все знают, все уважают!

По-Трифа махнул ему рукой в знак благодарности, хотя ничего подобного никому говорить не собирался.

Таверна «Счастливый паломник» оказалась очень уютным и чистым заведением, но посетителей было немного. Возможно, их спугнул дождь, или уже было слишком поздно, и местные жители разошлись по своим домам, чтобы с утра снова начать изнурительную работу на полях.

С носов сапог Апора сочилась кровь, но, видимо, на это никто не обратил внимания, посчитав багровые следы следствием разведенной дождем грязи, потекшей краски или чего-либо еще. Инквизитора это вполне устраивало. Он сел за дальний стол, бросив промокший плащ на спинку стоящего рядом стула, и с блаженством вытянул гудящие ноги. Снять обувь прямо здесь По-Трифа не решился, чтобы не портить людям аппетит видом отсутствующих пальцев, окровавленных бинтов и соответствующим запахом.

Аромат жаркого защекотал нос Апора. Дыхание перехватило, и инквизитор зашелся хриплым кашлем, поспешно прикрыв рот краем висящего рядом плаща. Подавив приступ, он взглянул на небольшое красное пятнышко, появившееся на светлой ткани.

– Плохо… – мрачно пробормотал Апор.

В это время подбежала молоденькая девушка, работающая здесь официанткой, и всучила ему кружку, в которой оказалось подогретое вино с какими-то травами.

– У нас этим лечатся от сильной простуды, – она застенчиво улыбнулась. – Пусть будет бесплатно. В конце концов, живой посетитель заплатит нам больше, нежели мертвый.

– Спасибо, – осипшим голосом поблагодарил ее По-Трифа. – Я все же отдам за это деньги.

– Хорошо, – она снова улыбнулась. – Скоро будет готова замечательная индюшка, пожелаете откушать?

 – Конечно.

Юная официантка упорхнула на кухню, оставив Апора в одиночестве. Раны и болезни давали о себе знать, поэтому инквизитор постарался расслабиться и отдохнуть. Возможно, он даже останется здесь на ночь. Какой бы выносливостью и силой духа ни обладал генерал, сон необходим даже ему. «В конце концов, живой спаситель Церкви принесет Свету больше пользы, чем мертвый», – мысленно усмехнулся По-Трифа, переиначив замечание официантки, и тут же упрекнул себя в гордыне.

За столом в другом конце зала переговаривались два парня, изредка поглядывая на Апора, чем и привлекли его внимание. Наконец, они встали и подошли к нему.

– Можно? – указал один из них на свободные места рядом с генералом.

– Садитесь, – кивнул По-Трифа. – Увы, угостить я вас ничем не могу.

– Ничего страшного, мы просто хотели побеседовать. Здесь редко встретишь новое лицо, – улыбнулся парень, пододвигая тяжелый стул. – Меня зовут Онар По-Нако. А это мой друг Изир По-Сихе.

Его товарищ молча разместился рядом с Апором и с плохо скрываемым любопытством косился на инквизитора.

– Мое имя Апор По-Трифа.

– Я же говорил! – обрадовался Онар, обращаясь к своему другу. – Перед нами сам генерал инквизиции алокрийской Церкви Света.

– Если бы не плащ, ты бы даже не подумал, что это он, – пробормотал Изир.

Отпив немного вина, Апор поморщился. Лекарство остыло и травы дали сильную горчинку. Зато моментально почувствовалась польза напитка.

– Вы меня знаете? – спросил он.

– Мои родители и я были истово верующими, – кивнул Онар. – Мы часто ездили в Донкар на церковные праздники, хоть путь и далек. Правда, без сверкающих доспехов я вас не сразу узнал, генерал.

Юноша еще очень долго рассказывал про свою семью, как мать и отец заставляли его следовать учению Света, а потом он незаметно для себя втянулся в это. Когда стал постарше, Онар вознамерился пройти военную службу в армии Бахирона Мура, а затем стать солдатом инквизиции, чтобы послужить священному делу. Но началась война, и теперь его мечты рассыпались прахом, когда Мария и Илия погрязли в бессмысленном противостоянии.

Сидя в теплой таверне, расслабленный от вина и приятной беседы По-Трифа улыбался, окрыленный новой надеждой. Перед ним сидел человек, не забывший про веру даже в такое тяжелое для страны время. Истинную Церковь Света возведет не Апор, нет. Он лишь положит в ее основу первый камень, а остальное сделают такие люди, как Онар По-Нако, верные идеалам святой религии.

– А где твои родители сейчас? – спросил По-Трифа. – Я был бы очень рад побеседовать с ними.

Резко изменившись в лице, юноша посмотрел генералу прямо в глаза.

– Почти год назад они сгорели заживо в Донкаре, на площади перед королевским дворцом. Вместе с остальными жителями Каменистого Склона.

В этот момент его друг вонзил охотничий нож в бок Апора. С удивлением стороннего наблюдателя, инквизитор чувствовал, как холодная сталь проникала все глубже, рассекая внутренние органы. Смертельная рана.

– Тем утром мы ушли на охоту, генерал По-Трифа, – Онар выплевывал слова с обжигающей ненавистью. – А когда вернулись, то увидели, как солдаты инквизиции во главе с тобой уводят наших односельчан. Среди них были и мои праведные родители.

Поборник Света, будущий основатель истиной Церкви, человек, перенесший столько испытаний и страданий, стремившийся к священной цели, ради которой отдали свои жизни его соратники и Светоносные монахи – он, Апор По-Трифа, упал со стула с ножевой раной в таверне какого-то захудалого марийского городка.

– Это тебе за твои злодеяния, убийца, – прошипел Онар, доставая из-за пояса кинжал.

«Как нелепо. Так в этом мире встречают свою смерть герои?», – мелькнула мысль в угасающем сознании генерала. Инквизитор успел лишь еще раз упрекнуть себя в гордыне, и кинжал пронзил его сердце, пригвоздив к полу. Апор улыбнулся, взглянув в лицо судьбе, которая насмешливо, но без злобы показывала на него своим пальчиком. Сейчас он умрет.

Действительно, как-то смешно и нелепо закончилось восстановление алокрийской Церкви Света.



Глава 28



– Посмотри на свою никчемную жизнь, парень. Кто виноват в твоих несчастьях?

Ранкир едва понимал слова Салдая Рика. Возможно, потому что наблюдателю Синдиката приходилось говорить, приставляя оторванную челюсть к своей голове и поправляя язык, который постоянно норовил выпасть из зияющей в горле дыры.

Из носа убийцы потекла кровь. Мит машинально хотел смахнуть ее, но не почувствовал своих рук. По лицу лишь мягко ударил завиток черного дыма. Только сейчас он заметил, что стоит в центре огромного водоворота, поглощающего картины его прошлого. Память утекала в никуда, унося с собой лица знакомых людей, увиденные красоты природы, посещенные здания, услышанные слова, испытанные чувства. Салдай был одним из многих, кого медленно поглощали черные завихрения мистического тумана. Он выглядел так, словно умер уже давно. С неприкрытых одеждой частей тела свисали куски полусгнившей плоти, оголяя кости. Прикрытый клочками жидких волос и облепленный серой кожей череп не имел глаз, но Ранкир почему-то знал, куда именно смотрел его бывший наставник черными провалами глазниц.

Лицо Рика начало меняться. Безумный калейдоскоп глаз, щек, бровей, губ, ресниц, подбородков, лбов, носов, скул – все принадлежало разным людям. Они смешивались, смотрели на Ранкира, смеялись, кричали, плакали, любили, ненавидели, были безразличны. Он знал их. С кем-то дружил, кого-то убил, а некоторых просто некогда встретил на улице.

– Тем, кто тебя любит, ты приносишь несчастья и погибель. За тобой тянется кровь и смерть, багрово-черный шлейф, – сотней голосов произнесла химера.

Стали заметны швы, скрепляющие различные части ее лица. Из них потекла густая черная жидкость, чудовищный лик начал разваливаться, демонстрируя пустоту за собой. Через мгновение из этой вязкой бездны мрака на Ранкира взглянула Дорана. Нет, это был Ванар. Или Палана. Может быть, все сразу?..

– Думаешь, это случайности? – черный дым острыми когтями вырвал из памяти Ранкира воспоминания о событиях в таверне городка Спасение. – Или, может быть, проклятье?

Призраки тех, кого убийца начал считать своей новой семьей, заметили его. Пламя горящей таверны слизало с их тел одежду, волосы, кожу и немного плоти. Обгоревшие трупы кинулись на Мита, широко разинув рты, заполненные длинными зубами. Еще немного и они впились бы в него, растерзали и пожрали его тело, но их погребла очередная черная волна, унося в небытие.

Из вращающейся гущины мрака поднялся стройный силуэт. Тира На-Мирад. Ранкир почувствовал свой пульс. Это новое и странное чувство заставило его подумать, что до этого момента сердце не билось. А билось ли оно вообще когда-нибудь? Тира подняла на него свой взгляд. Мит застыл, глядя в незнакомые глаза. Нет, это не Тира, хоть и похожа. Она была для Ранкира всем, его любовью, надеждой, мечтой, целым миром. Это существо – ее полный антипод. Это – реальность. Жестокая реальность.

– Не случайности. Не проклятия. Только ты. Ты во всем виноват, убийца.

Водоворот усиливался, он крошил сознание Ранкира и уносил его обломки на дно безумия. Очередной поток клубящегося черного тумана подхватил измученного юношу и швырнул прямо в черноту разлома, из которого к нему уже тянулись костлявые руки его жертв. Они поймали его, обвили конечности и уложили на гладкий черный камень. Не имея возможности пошевелиться, Ранкир молча лежал и разглядывал массивную деревянную балку на потолке.

«Не очень красиво выглядит. Но дома в столице многоэтажные, поэтому приходится делать их такими толстыми».

– Когда ты успел стать архитектором, Тиуран?

Бард не ответил. Кажется, он обиделся на замечание друга.

Хрустнув всеми возможными суставами, Ранкир приподнялся на локтях и осмотрелся. Он сидел на полу в центре скромной комнаты трехэтажного дома, которыми плотно были застроены донкарские трущобы у восточных городских ворот. Мит наконец-то вернулся в реальность. Наверное.

Убийца вздохнул, но его вздох получился каким-то неопределенным – то ли он испытал облегчение, то ли был опечален. Даже самый ужасный сон не берется из неоткуда – это все плоды реального мира. Какой мир, такие и сны…

 Приложив некоторые усилия, Ранкир поднялся на ноги, и рана на бедре тут же дала о себе знать. Эта боль была очень странной, как будто она не имела никакого отношения к физической оболочке, но впивалась раскаленными иглами прямиком в душу. Впрочем, как Мит ни старался себя переубедить, что на самом деле у него ничего не болит, это не избавило его от страданий и хромоты. Разминая конечности, он подошел к заваленной двери. Ночевать в Донкаре, когда вся столица превратилась в огромное поле боя, было очень опасно, поэтому пришлось принять меры предосторожности. В конце концов, убийца не знал, сколько именно времени он проспит, если сомкнет глаза. Кошмары напрочь лишали его чувства времени и, кажется, пытались убить его. До сих пор ему удавалось проснуться, но рано или поздно сон поглотит его или окончательно смешается с реальностью, растоптав остатки здравого рассудка Ранкира.

– Ничего подозрительного не слышал?

«Нет».

Первая ночевка в Донкаре прошла без происшествий. Впрочем, как и само прибытие в столицу. Ранкиру понадобилось немногим больше недели, чтобы добраться из Спасения до главного города Алокрии, благо его уже ничто не задерживало по пути. Донкар же гостеприимно встретил его разрухой и мертвыми телами. Почти вся кровь с улиц была смыта дождями, но внутри домов царил первозданный хаос кровавой вакханалии смертепоклонников. В одном из таких домов и решил остановиться Ранкир, чтобы отдохнуть после тяжелого перехода. Набрав с хозяйского стола и из чулана кое-чего съедобного для себя и Тиурана, он поднялся на второй этаж, забаррикадировал за собой дверь и, перекусив, кинулся в объятья сна прямо на полу, проигнорировав окровавленную кровать.

«Помочь?»

– Не надо, – Ранкир отодвинул последнюю тумбочку, преграждавшую ему выход из комнаты, и, прихрамывая, пошел к лестнице.

На первом этаже все было по-старому. Хозяева дома и их постояльцы из малоимущих слоев городских жителей лежали на полу. У некоторых не хватало конечностей, головы или внутренностей. Скорее всего, они пошли на сооружение тех жутких конструкций снаружи, которые встретил Ранкир, блуждая по опустошенному городу. Подавив рвотный позыв от смрада разложения, убийца поспешно вышел наружу. Тошнотворный запах стоял по всей столице, но на улице его хотя бы пытался разогнать ветер.

«Воняет».

– Да, – Ранкир поморщился, но не стал прикрывать нос и рот. – Скоро привыкнем.

«Допустим. Ну, и что теперь будем делать?»

– Не знаю. Передадим слова Нгахнаре Мертвой Руке, чтобы выбросить это из головы, а потом начнем искать Синдикат.

«А разве твои бывшие коллеги могли выжить в такой мясорубке?»

Убийца на секунду задумался. Живых людей в Донкаре он пока еще не встречал.

– Они выжили, – уверенно ответил Ранкир. – Подкуп, угрозы, договор, шантаж – верхушка Синдиката сейчас находится в самом безопасном месте, верхнем квартале, окруженная своими бандитами, наемниками и стражниками из донкарского гарнизона.

«Они могли уже давно уйти из Донкара».

– Уйти, когда вокруг осталось столько богатых и влиятельных людей, нуждающихся в защите? Когда все закончится, у Синдиката будет столько должников, что он станет могущественнее иного короля. Нет, такую кормушку они не бросят.

«Так куда сперва двинем?»

Ранкир снова задумался. Тяжело соображалось, когда только очнулся ото сна, который способен утомить сильнее любой работы.

– Пойдем по направлению к верхнему кварталу, – решил Мит. – Видимо, смертепоклонники начали свою резню отсюда. Следовательно, они постепенно продвигаются к сердцу столицы. В общем, найдем Мертвую Руку – найдем и Синдикат.

Тиуран пожал плечами, но промолчал.

Слишком непривычно идти по опустевшему городу, который Ранкир помнил живым и ярким. Прошло больше месяца с первой вылазки сектантов, но на веревках, натянутых в подворотнях до сих пор висела настиранная одежда, словно хозяйка просто забегалась в домашних заботах и забыла ее снять. Вывески на лавках и мастерских, объявления, детские качели, хлеб, выложенный на подоконники. Все вокруг было как раньше, если не считать убитых жителей столицы. Могло даже показаться, что все горожане просто куда-то отлучились ненадолго, а не лежали грудами изувеченных тел на улицах и в домах.

Кто-то закричал.

«Слышал?»

– Это там.

Ранкир побежал в переулок, претерпевая острую боль в бедре. Крик повторился. Похоже, что это ребенок. Мит выскочил из-за угла и увидел зажавшуюся в углу женщину, которая обнимала маленькую девочку. Наверное, это мать с дочерью, ведь они были очень похожи – темными волосами, чертами лица, карими глазами, которыми испуганно смотрели на приближающегося к ним мужика в засаленном балахоне.

– Владыка пожнет этот прелестный урожай, – ухмыльнулся сектант, доставая из складок одежды кривой нож.

– Эй, ты, – окликнул его Ранкир. – Знаешь, где я могу найти Мертвую Руку?

Смертепоклонник повернулся, всем своим видом демонстрируя досаду – кто-то осмелился прервать жатву багрово-черного владыки!

– Конечно, я знаю! А ты… – он внимательно посмотрел на убийцу. – А ты кто вообще?

– Просто отведи меня к нему, – поморщился Ранкир. – Я подожду, пока ты тут закончишь.

Сектант подозрительно покосился на него.

– Что есть единственно истинное в жизни?

– Мне некогда играть с тобой в шарады. Отведи…

Ранкир увернулся от ножа смертепоклонника. Кажется, эти фанатики убивают каждого, кто не является частью их секты. Война против всех. Впрочем, чего еще ожидать от людей, превозносящих кровавое сумасшествие…

Сектант двигался очень медленно и неумело. Видимо, он и подобные ему бродили по опустошенным районам Донкара и отлавливали беспомощных горожан, которым посчастливилось пережить первую жатву Нгахнаре, как этой женщине с ее дочерью. Не прибегая к помощи черного дыма, природу которого Ранкир до сих пор так и не понял, убийца поймал руку смертепоклонника с зажатым в нее ножом, и резким движением перенаправил удар прямо в сердце нападающего. Изумленный сектант отступил назад, глядя на рукоятку, торчащую из груди, и рухнул рядом со своими несостоявшимися жертвами.

– Вот ведь совсем не это мне нужно было, – пробормотал Ранкир, глядя на незадачливого смертепоклонника.

Увидев рядом с собой мертвеца, глядящего на нее остекленевшими глазами, девочка истерично закричала. Вытаращившись в пустоту перед собой, испуганная женщина сильнее прижала дочь к себе и закрыла ей рот своей рукой, шепча ей на ухо:

– Тише, тише, прошу тебя. Пожалуйста, не кричи. Тебя могут услышать другие плохие люди.

Девочка не унималась и продолжала биться в истерике. Через некоторое время ее приглушенный визг превратился в слабые стоны, и вскоре она спокойно замерла в объятьях матери.

– Вот видишь, совсем не страшно, – шептала женщина, с нежностью гладя дочь по голове. – Успокоилась? Хорошо, нам надо идти.

Не обращая на Ранкира никакого внимания, она поднялась на ноги. Задушенная девочка скатилась с ее колен и упала на грязную мостовую. Не моргая и ничего не видя перед собой, женщина пошла по переулку. Городские ворота были не так далеко, но она пошла в противоположную от них сторону. Мит ничего ей не сказал – обезумевшая мать все равно не поймет его. И скоро ее найдет очередной сектант-падальщик.

«Как же сильно изменился Донкар и его жители…»

– Нет, Тиуран, он всегда был таким, – Ранкир покосился на труп девочки и смертепоклонника. – Ничто не возникает из неоткуда. Сектанты просто вскрыли тело этого города и показали грязь, сумасшествие и жестокость, что скрывались внутри.

«Но мы ведь не такие? Мы на стороне хороших парней и все такое. Пришли убивать преступников Синдиката, мстить за гибель невинных – это же благородные поступки?»

– Ты хороший человек, Тиуран, – усмехнулся убийца. – Но не нужно искать оправданий для меня. Все равно их нет.

Отвернувшись от собеседника, он дал понять, что разговор окончен. Впрочем, бард и не собирался ничего говорить – его друг был прав. Ранкиру нет оправданий, все его цели были продиктованы банальным эгоизмом и любовью к Тире На-Мирад.

В компании неприхотливого безмолвия он двинулся в сторону верхнего квартала. Поиски Мертвой Руки вернулись к исходной точке. Однако, после встречи в подворотне, стало понятно, что смертепоклонники никаких сообщений не ждут, и при первом же удобном случае они будут рады выпустить кишки любому, кто не имеет отношения к их секте. Конечно, Ранкир с ними очень тесно связан, как-никак он разговаривал с самим Нгахнаре, но вряд ли кто-либо из фанатиков будет его выслушивать. Сначала убьют, потом будут разбираться. В конце концов, смерть для них – ответ на все вопросы.

«Точно! Надо было назвать смерть, когда тот тип спросил про единственно истинное в жизни».

– Поздно уже.

Мысли Ранкира невольно вернулись к женщине и ее дочери. Вокруг царили запустение и разруха, мертвые тела горожан вписывались в эту мрачную картину как фрагменты одной мозаики. Возможно, это даже к лучшему, что та девочка не будет жить в этом ужасном мире, где реальность больше походила на кошмарный сон.

Потеснив иссиня-черные тучи, на Донкар наползла ночная темнота. Она окрасила город в пугающий цвет, но хотя бы прикрыла его уродство. Изредка Ранкир слышал новые крики, шорохи, звон металла, но так и не смог застать никого живого. По мере приближения к верхнему кварталу, стали попадаться разоренные особняки, которые больше походили на небольшие разрушенные крепости, а шум становился все отчетливей.

«Кажется, мы близко».

Забравшись на крышу трехэтажного дома, Ранкир напряженно вглядывался сквозь тьму в панораму Донкара. Город находился в шатком равновесии – атаки смертепоклонников захлебнулись на подходе к верхнему кварталу, а аристократия, богачи, стража, Синдикат и маргиналы, прислуживающие им, были заперты в своих особняках, не имея возможности выбраться наружу. В конце концов, главное для них сейчас – выжить и переждать эту резню, а там уже и королевская армия подтянется или сектанты выдохнутся. Во всяком случае, они надеялись на это.

С выбранной Ранкиром позиции для наблюдения очень хорошо была видна картина разворачивающегося на соседней улице боя между сектантами и корпусом городской стражи, усиленным какими-то головорезами похожими на наемников Синдиката. Значит, и лидер смертепоклонников должен быть где-то рядом, он наверняка тоже следил за ходом сражения. Напрягая зрение, убийца осматривал ближайшие крыши, стараясь обнаружить Мертвую Руку, но ни на одной из возможных наблюдательных точек он никого не заметил. Впрочем, оставалось еще то место, где находился сам Ранкир, однако…

Быстрые и легкие шаги за спиной. Мит утратил бдительность и теперь ему снова придется сражаться. К несчастью для подкравшегося противника, на стороне Ранкира была сила, дарованная смертью воплощенной. Наполовину растворившийся в дыму убийца был готов быстро расправиться с новым врагом, но нечто сковало все его тело и развеяло черный туман, клубящийся вокруг него. В небе показался багровый водоворот, поглощающий черные облака, засасывающий внутрь себя Донкар и весь мир.

«Раз ты слышишь, то услышь. Не смей убивать моих последователей, достаточно и одного. Он хоть и был ничтожеством, но еще не пожал свой урожай. Просто смирись, они не убьют тебя. Наверное».

Пелена спала с глаз Ранкира, он упал на колени и стал жадно хватать ртом воздух. К нему вернулись чувства, но, как оказалось, лишь для того, чтобы он ощутил удар по затылку.

Все померкло вновь.

***



Очищение столицы затягивалось. Ачек недооценил силу Синдиката, который вместо бесчинств на фоне донкарского хаоса, предложил свои услуги аристократии и богатейшим людям города. И по мере продвижения к верхнему кварталу все чаще смертепоклонникам доводилось встречаться с организованным сопротивлением, и выступали против них уже не стражники, которых не взяли на фронт по причине их никчемности, а профессиональные телохранители, наемники и отъявленные головорезы, собранные в единые корпуса. Но сколько бы врагов ни встало на пути последователей Нгахнаре, сколько бы защищенных особняков и баррикад ни приходилось преодолевать, рискуя жизнью и теряя товарищей, но воля владыки сильнее жалких потуг людей, неспособных принять истину…

Сопровождаемый неизменной Тормуной Аной, Мертвая Рука шел вдоль улицы, соседствующей с условной границей верхнего квартала. В общем-то, Ачек и сам не знал, зачем он это дела, но какая-нибудь идея или новый план могли появиться внезапно, вдруг что-то попадется на глаза. Конечно, двум сектантам, отделившимся от основных сил, опасно находиться столь близко к подконтрольной сопротивлению территории, но так хотя бы появлялась возможность подумать в тишине и относительном спокойствии. К тому же рядом с По-Тоно была Тормуна, а уж она способна защитить его от любого врага, в чем он уже неоднократно убеждался.

– А ведь если люди были бы на две-три головы ниже ростом, то они стали бы намного добрее, – произнесла Ана, задумчиво постукивая лезвием кинжала по своему подбородку. – Это представь – чтобы дотянуться до чего-нибудь, понадобилась бы помощь другого человека! Тогда все и начнут сострадательствовать друг друга! Мелкая бы тоже кого-нибудь отсострадала!

– Если бы люди были ниже, то все вокруг делалось бы под их рост, – машинально ответил По-Тоно.

– Хм, пожалуй, – Тормуна на некоторое время задумалась, но потом ее осенила очередная догадка, и она радостно замахала руками, рискуя порезать своего спутника кинжалом. – Придумала! Вот сейчас люди такого роста, да? Все вокруг такого же, да? Пусть все остается так же, а мы просто будем укорачивать людей! Здорово, правда?

– Подрезать людям ноги? Как они, по-твоему, ходить будут?

– Ноги? – изумилась щупленькая сектантка. – Я про голову говорила.

– Тогда ладно…

Ему было приятно, что рядом с ним шла Тормуна и постоянно весело щебетала о всяческой чепухе. Нужным мыслям это не мешало, а ненужные отгонялись в сторону. Все-таки, даже если человеку открывается истина, он не способен моментально измениться. Багрово-черный владыка многое даровал ему, но все эти ужасные смерти еще были чужды Ачеку и… Хорошо, что Тормуна Ана была рядом, иначе сомнения свели бы бывшего агента Тайной канцелярии с ума.

Как бы то ни было, секта только сейчас подобралась к границе верхнего квартала. Защитники Донкара по большей части деморализованы, но и силы смертепоклонников не бесконечны. А недавно к защитникам столицы прибыло подкрепление из королевской армии. Если это, конечно, можно было назвать подкреплением. Бахирон отправил в Донкар часть войск, но по дороге их настигла внезапная вспышка эпидемии, которая убила сразу половину всех солдат, а оставшихся в живых надолго свалила с ног. Не успев полностью оправиться, они продолжили свой путь в столицу, но стали легкой добычей для разбойников и голодающего местного населения, которые были совсем не прочь разжиться вещами и едой из армейского обоза. И, в конце концов, добравшись до Донкара, им, израненным, голодным и больным, пришлось пробиваться к своим в верхний квартал через ряды смертепоклонников.

Иными словами, ничего не изменилось. Но следующее подкрепление, которому, скорее всего, повезет больше предыдущего, сможет остановить продвижение сектантов, а при грамотном командовании – окончательно подавить его. Нельзя позволить этому произойти. Донкар будет очищен, за ним настанет черед Алокрии, а затем и всего мира. Но сил сейчас хватало только на столицу, да и то – смертепоклонников толкало вперед необычайное воодушевление от исполнения пророчества и лидерства Мертвой Руки, отмеченного лично владыкой Нгахнаре. Безусловно, свою роль сыграли Взор, который старательно расширял и усиливал секту, и стечение обстоятельств – гражданская война в стране, городской гарнизон практически полностью опустел, гвардия ушла с Илидом в Марию, королевская армия завязла в боях на границе. Но, так или иначе, дальше Донкара сектантам не пройти. Во всяком случае, пока.

После жатвы в столице необходимо спрятаться и восстановиться. Нет, надо даже стать сильнее. На это понадобится много времени, но ожидание будет оправдано. Вести о деле смертепоклонничества уже расползались по стране, и очень скоро появятся неофиты, желающие приобщиться к единственно истинному в жизни. Рано или поздно последователи Нгахнаре вновь заявят о себе, и тогда уже их ничто не остановит.

– …А там я посажу морковку. Я ее когда-то видела на рынке, она очень смешная, – до Ачека донеслись обрывки глубокомысленных рассуждений Тормуны. – Капусту не хочу, она похожа на цветок. Цветы не вкусные, Мелкая пробовала. А вот огурцы посадить надо-надо…

– Ты веришь, что мы поступаем правильно? – внезапно спросил По-Тоно.

Он и сам не ожидал от себя такого вопроса, как-то вырвалось. Ана непонимающе посмотрела на него.

– Думаешь, надо не овощи сажать, а разбить сад? – сектантка задумчиво потрепала ленточки своего кинжала, вздохнула и радостно закивала, так активно, что Ачек начал опасаться, как бы у нее шея не сломалась. – Да, да, да! Точно сад! Тогда туда воткну яблони, а здесь будут… А что еще в садах растет?

– Я не об этом. Послушай меня, – мариец потряс ее за плечи, чтобы привести в чувство. – Я говорю об убийствах. Мы убиваем людей, Тормуна. Много и жестоко. Ты веришь, что мы поступаем правильно?

Глядя в обеспокоенные глаза Ачека, Ана удивленно приподняла бровь и подозрительно скривилась, словно начала сомневаться, в своем ли он уме. Мариец невольно подумал, что она решит избавить его от сомнений самым простым способом – убьет.

– Конечно, правильно, – она мило улыбнулась и заговорила таким тоном, как будто обращалась к неразумному ребенку. – Смерть – единственно истинное в жизни, владыка ясно дал нам понять это. И тебе. И мне. И принцессе. И другим нашим товарищам.

– Ты права, – По-Тоно печально усмехнулся. – Извини, вырвалось как-то.

Логическое завершение жизни, точка, финальный аккорд. Грандиозный итог согласно замыслу Нгахнаре, смерти воплощенной. Ачек видел все своими собственными глазами, но до сих пор у него оставались сомнения. Верил ли он в правоту дела смертепоклонников? Пожалуй, да. А готов ли безропотно принять смерть, если так пожелает владыка? На этот вопрос По-Тоно не мог дать ответ. Нельзя противиться истине, но жить-то хотелось. В конце концов, Мертвая Рука должен руководить великой жатвой, и пока что он с этой обязанностью прекрасно справлялся. Владыке незачем требовать его смерти. А значит, пока Нгахнаре все устраивало, можно жить ради себя и других. Например, ради Тормуны.

«Кстати, что-то она долго молчит», – запоздало сообразил Ачек.

И тут же поперхнулся от неожиданности, услышав ее вопрос:

– Как думаешь, если бы я не была твоей дочерью, из нас вышла бы красивая пара?

– Чего? – прокашлявшись, выдавил из себя мариец.

– Ну, любовь, семья, все такое, – задумчиво продолжила Тормуна, следя глазами за развевающимися ленточками кинжала. – Не будь я твоей дочерью, женился бы на мне?

– Ты не моя дочь!

Она испуганно посмотрела на Ачека, ее глаза наполнились слезами, а нижняя губа, подрагивая, поползла вверх. Сейчас она заплачет.

– Зачем ты так со мной! – закричала Ана, колотя кулачками по груди По-Тоно.

Под градом ударов он даже пошатнулся, но затем изловчился и поймал ее руки. Обиженная Тормуна дергалась в его захвате и упрямо отводила взгляд. Сектантка расстроилась по самому нелепому поводу, который ей подсунуло ее воспаленное воображение, и Ачек не знал даже с чего начать, чтобы успокоить Ану.

– А, постой. Мы же это придумали, – хихикнула она и с легкостью освободилась. – Но пара-пара из нас вышла бы неплохая! Мелкая – хорошая жена!

«Где в ней правда, а где выдумка…», – вздохнул По-Тоно. А Тормуна заливалась смехом, показывая на марийца кинжалом. Да, наверное, сейчас у него очень забавная физиономия. Ачек улыбнулся в ответ.

– Не забывай, что мы рядом с территорией сопротивления, – напомнил он. – Будь потише.

Ана кивнула, и они двинулись дальше. Некоторое время По-Тоно все еще слышал смешки за спиной, но вскоре он вновь погрузился в свои мысли и потерял связь с реальностью, обводя пустым взглядом ровные ряды домов на безлюдной улице. Внезапных догадок и идей во время этой прогулки так и не появилось, но хотя бы дышалось тут относительно легко – мертвецов в этом районе было мало. Местные жители либо ушли из города через другие ворота, либо перебрались в верхний квартал, как только узнали о багрово-черном приливе со стороны трущоб. Пока бедняки и работяги страдали и умирали, аристократия и зажиточные горожане спасали самих себя. Все как обычно.

– Послушай, Ачек. Ты помнишь, что сказал старикашка перед смертью?

По-Тоно обернулся и взглянул на Тормуну. Сейчас она была не щупленькой девочкой, но молодой девушкой, на которую накинула свой саван юная красавица-грусть. Ана всегда выглядела старше, если вдруг становилась серьезной. И в такие моменты по ней было видно, насколько она несчастна. Но в ее вопросе чувствовалась не только глубокая печаль, в нем было еще одно сильное чувство. Ачек сразу понял, что оно настоящее. Это надежда.

– Он сказал тогда, – не дожидаясь его ответа, продолжила Тормуна. – Что ты позаботишься обо мне. Это правда?

По-Тоно подошел к ней и осторожно обнял. Он старался не чувствовать. Почему-то это было слишком больно. Приятно, но больно.

– Правда. Ты только будь рядом, хорошо?

Ана что-то пробормотала, уткнувшись в его грудь. Они еще долго простояли вдвоем на пустынной улице. Совершенно нелепо, но почему-то так спокойно и хорошо… Вряд ли кто еще в этом городе сейчас мог похвастаться такими же ощущениями. Даже мертвецы смотрели на них с завистью в запавших глазах и с широкой улыбкой натянутых на череп лиц.

– Темнеет, – заметил Ачек. – Пора возвращаться.

Сектантка отстранилась от него, подарила ему последний печальный взгляд, преисполненный искренней благодарности, и внезапно захохотала, давая знать, что привычное для нее сумасбродство вновь вступает в силу.

– Ночь, ага. Время воров и любовников! Вот если бы я была твоей дочерью, то обязательно бы приударила за тобой! А, подожди… Наоборот, сперва стану твоей женой, а потом удочерю тебя. Опять не то… Мелкую удочерю! Тьфу ты… Да неважно, – она отмахнулась от Ачека, сделав вид, что обиделась на него. – Ты уже нашел на этой улице то, что искал?

Он посмотрел на Тормуну. Уголки его рта дернулись, обозначив улыбку.

– Кажется, да.

Ночная темнота мягко сменила сумрачный вечер. Раньше никто бы и не заметил между ними особой разницы, но теперь жители Донкара и силы сопротивления смертепоклонникам ожидали наступления ночи с нескрываемым беспокойством. Любой человек, переживший резню прошлых дней, уже научился различать полутона надвигающегося мрака, предугадывая новую атаку сектантов.

Ачек и Тормуна вернулись в район, где разместились последователи Нгахнаре, как раз вовремя. Солдаты Мертвой Руки готовились к очередной ночи сражений. Многие из них нетерпеливо проверяли и чистили оружие, латали дыры на грязно-бордовых балахонах. Одежду в полюбившихся владыке цветах они берегли больше собственных тел – сектанты не носили иной брони, считая, что если Нгахнаре призовет их к себе, то так тому и быть. Бессмысленно противиться воле смерти воплощенной.

Но некоторые смертепоклонники вели себя совсем иначе. Они бесцельно блуждали по улице, рычали и пускали слюни. Лучшие из лучших, самые верные жнецы багрово-черного владыки, отказавшиеся от остатков человечности в пользу служения своему повелителю. Они слышали только зов крови и голос Мертвой Руки. Без руководства Ачека По-Тоно они, а вслед за ними и все остальные сектанты, расползлись бы по городу в первый же день великой жатвы, и вскоре силы сопротивления раздавили бы их без особого труда, даже не объединяясь.

Смертепоклонники вылезали из полуразрушенных зданий, переулков, подвалов, мелькали на крышах домов. Безмолвная толпа окружила своего лидера. Ачек не удержался и с наслаждением глубоко вдохнул воздух, пропитанный присутствием владыки. Все-таки истина имела невероятный аромат.

– Где? – коротко спросил Рука.

– После следующего перекрестка, если свернуть налево, начнутся баррикады, – ответил голос из толпы.

– Много солдат городской стражи, арбалетчики на крышах домов, и, скорее всего, засада в особняке, – качнулся капюшон в первом ряду.

– Обильный урожай, – трепеща от предвкушения, заключил кто-то в стороне.

Значит, сопротивление выставило свои силы прямо на улице. Их легко можно обойти, но, вероятно, периметр действительно укреплен спрятанными в особняках отрядами профессионалов из Синдиката. По мере приближения к верхнему кварталу они начали встречаться намного чаще, а теперь и подавно следует ожидать удара в спину.

Ачек взглянул на смертепоклонников. Нетерпение, жажда смерти, рвение послужить своему владыке – вот что было написано в их горящих глазах и проступало сквозь получеловеческие лица, на которых одновременно застыли ярость и счастье. Мариец ухмыльнулся. Надо атаковать в лоб, иначе эти люди будут разочарованы. Сняв перчатку с омертвевшей руки, он указал иссушенной дланью в сторону противника. Это все, что от него сейчас требовалось. Хищные оскалы засверкали в ночи, и смертепоклонники, повинуясь воле владыки и приказу Мертвой Руки, молча бросились вперед, глухо хлопая полами балахонов и мантий, как стая гигантских нетопырей, вылетевших на ночную охоту.

– Эх, посмотреть бы хоть на эту красоту, раз уж поучаствовать не разрешаешь, – мечтательно протянула Тормуна. – Принцесса На-Резка может даже зарисовать ход сражения. Мелкой нравится, как ее подруга рисует. Очень красиво. Только потом она стесняется и сжигает свои картины. И чужие она тоже сжигает, их она тоже стесняется. Она вообще стеснительная, хотя иногда мне кажется, что принцесса это все выдумывает, ей лишь бы сжечь что-нибудь…

– Хорошая мысль, – задумчиво отметил Ачек.

– Что, будем жечь? – Тормуна в восторге прикусила нижнюю губу.

– Нет, найдем наблюдательный пункт и будем следить за действиями противника. В последнее время мы редко сталкивались с сопротивлением в открытом бою на улицах города, а теперь нам противостоят опытные бойцы. Хотелось бы увидеть все своими глазами, чтобы в будущем не допустить какую-нибудь фатальную ошибку.

– Тоска-а-а, – захныкала сектантка, вяло рассекая воздух кинжалом.

Почти сразу нашелся дом, с крыши которого должен был открываться замечательный обзор на место начавшейся схватки. Все двери уже были заботливо выбиты сектантами, и Ачек с Тормуной беспрепятственно поднялись на самый верх. Внезапно на краю крыши Ана заметила силуэт, который никак не мог принадлежать одному из последователей Нгахнаре хотя бы потому, что этот человек предпочел скрываться в очищенном смертепоклонниками районе. Выхватив кинжал, она бросилась на чужака, но испуганно отпрянула, когда тот повернулся и начал растворяться во мраке ночи. Но страх завладел ей не от того, что мужчина превращался в загадочный черный дым, а от ощущения, которое она некогда испытала на пути Умирающего.

Тормуна очень хорошо помнила это. Себя, совсем еще маленькую девочку, слепого мужчину, который вел ее за руку по влажным коридорам катакомб, рукоятку небольшого церемониального кинжала, торчащую из груди. И этот страх, когда она почувствовала касание смерти. Очень знакомое ощущение, которое невозможно спутать ни с чем. Присутствие багрово-черного владыки.

Тем временем мужчина, задыхаясь, упал на колени перед ней. Охвативший Тормуну трепет ослаб, и, придя в себя, она занесла кинжал, но не решилась убить странного чужака. Ану передергивала смесь чувств, и, не зная, что со всем этим делать, она оглушила его, ударив украшенной ленточками рукоятью по затылку. Тормуна посмотрела на Ачека, надеясь найти хоть какие-нибудь ответы. Но лидер сектантов и сам стоял с растерянным видом. Наконец, он нерешительно подошел и перевернул чужака, уткнувшегося лицом в черепицу.

– Ранкир… – выдохнул По-Тоно.

– Убить? – с надеждой в голосе спросила Тормуна.

Несмотря на явное присутствие Нгахнаре, ей очень хотелось избавиться от этого человека, если он вообще был человеком.

– Это мой старый друг.

– Ага, понятно, – кивнула Ана. – Так его убить?

Ачек молчал. Полгода назад он, не задумываясь, защитил бы друга, месяц назад – сохранил бы ему жизнь после недолгих раздумий, но сейчас он находился в равновесии нерешительности, старой дружбы и верности владыке.

– Это не мне решать, – сказал По-Тоно, доставая мелкую монетку. – Орел – смерть, решка – жизнь.

Всегда выпадал орел, вычеканенный венок из переплетенных лилий, роз и гвоздик. После этого убивать было очень легко, ведь становилось понятно, что такова воля Нгахнаре, и именно багрово-черный владыка направлял Мертвую Руку.

С мелодичным звоном монетка подлетела к ночному небу, на мгновение замерла в воздушном танце и устало вернулась в ладонь Ачека.

– Жизнь… – выдохнул По-Тоно, изумленно глядя на поцарапанный профиль Бахирона Мура.

Впервые владыка не пожелал смерти пленника. Ачек осторожно перевернул монету и увидел брата-близнеца алокрийского короля. Две решки – это брак чеканки или такова воля Нгахнаре?

Ранкир дернулся и застонал.

– Южный ветер веет… – в полубессознательном состоянии пробормотал Мит. –  Веет пустой смертью.

И снова впал в беспамятство. Тормуна и Ачек переглянулись. Пауза затягивалась, а разумного объяснения так и не нашлось.

– Одно понятно точно, – произнес Ачек, прерывая молчание. – Мы почувствовали присутствие Нгахнаре, и Ранкир тут оказался совсем не случайно. Его слова означают нечто важное для всех нас.

Мертвая Рука отошел к краю крыши и увидел, как смертепоклонники добивали защитников Донкара на соседней улице. Некоторые из них уже начали разделывать тела и сооружать живые алтари.

– Кажется, наши планы на будущее только что изменились…



Глава 29



С поздней ночи в лагере Бахирона Мура царило оживление, странным образом проявляющееся в бездействии и мучительном ожидании грядущей битвы. Будущее расколотой на части страны должно решиться сегодня, но законный король Алокрии так до сих пор и не понял Илида По-Сода, своего бывшего друга и соратника, превратившего холодное противостояние Марии и Илии в адское пекло гражданской войны.

Да, Бахирон и сам планировал одним мощным ударом смять республиканскую армию и вынудить марийцев сдаться, но он хотел добиться этого малой кровью, чтобы единая страна могла сопротивляться фасилийскому вторжению. Проблемы Марии в алокрийском обществе никуда бы не исчезли, но теперь король Мур отчетливо их видел и был готов пойти на ряд уступок и договоров с восточной провинцией, в чем ему помог бы Комитет. Алокрию ждали масштабные изменения, но сперва необходимо было избавиться от внешней угрозы. Увы, диктатор Илид опередил Бахирона. По-Сода первым начал войну, он вторгся на территорию Илии, уничтожил несколько городов и пленил их жителей, предоставляя им выбор: умереть, сопротивляясь республике, или умереть, сражаясь на стороне республики.

– Я не понимаю. На него это совсем не похоже, Джоанна, – медленно произнес Бахирон.

До сего момента он молчал и задумчиво прохаживался по просторной палатке. Король обратился к своей жене, но его слова вовсе не были предназначены ей. Просто тяжелые размышления давались ему легче, когда рядом находилась Джоанна.

– Люди меняются, – ответила королева, даже не ожидая, что Бахирон услышит ее.

Вопреки возражениям и запретам, она приехала в королевский лагерь к своему мужу, хотя ее тяжелая беременность уже подходила к концу. Как оказалось, Донкар она покинула очень вовремя – буквально через несколько дней смертепоклонники начали великую жатву, и путь обратно во дворец приравнивался к самоубийству. С тех пор Джоанна повсюду следовала за своим мужем. Так уж вышло, что на границе провинций, где полыхала гражданская война, в данный момент намного безопаснее, чем в столице. Да даже если бы ноги сгорали от огненных песков пустынь Кажира, или если бы голову и тело пронзали острые иглы ледяных ветров Силофских гор, Джоанна все равно была бы рядом с Бахироном. Скоро у них родится сын, и все остальное уже не важно.

Он услышал ее. Король взглянул на жену, и рассеянный блеск безнадежного непонимания в его глазах сменился блеклым свечением нежности. Но ненадолго. Мысли о развязанной войне и неожиданном наплыве кровавого исступления на старого друга заставили Бахирона поморщиться, словно он испытал резкую боль.

– Я знаю его с детства. Поверь, так сильно люди не меняются, – сказал Мур, в очередной раз измерив шагами палатку. – Что-то произошло. Где-то что-то постоянно происходит. Но без Шеклоза и его Тайной канцелярии я как будто лишился ушей и глаз. Не слышу свою страну и не вижу, но зато чувствую ее боль.

– Уверена, Комитет не стал бы держать тебя в неведении, – осторожно заметила Джоанна. – Тебе нужно довериться им, они стараются сохранить мир в Алокрии.

– Понимаю, – согласился Бахирон. – Но не могу поверить, что все это натворил один человек…

– Ты не можешь поверить, что все это натворил Илид По-Сода.

Король взглянул на жену и печально усмехнулся. Она, как всегда, была права. В этот момент на палатку упала человеческая тень.

– Ваше Величество, позволите? – раздался неуверенный голос снаружи.

– Входи.

Внутрь протиснулся солдат. Он был очень бледен, держал руки за спиной, а его глаза беспокойно бегали по стенам палатки, не решаясь встретиться с взглядом короля.

– Что случилось? – спросил Бахирон.

– Из лагеря диктатора По-Сода вернулся ваш посыльный, которого вы отправили вести переговоры о перемирии с республикой, – промямлил солдат.

Король замер на полушаге. Около десяти дней назад он начал стягивать все свои силы в одну большую армию, чтобы двинуться прямо на Градом, сметая любое сопротивление на своем пути. Времени и сил на затяжную войну катастрофически не хватало, поэтому Бахирон Мур решился на отчаянный шаг – атака в самое сердце республики, захват марийской столицы. Если Мария будет разговаривать только после своего поражения, то так тому и быть. Но Илид По-Сода прознал о планах короля, а просчитать маршрут с его стратегическим гением – плевое дело. Республиканская армия, собранная в один кулак, встала на пути Бахирона непреодолимым препятствием. С того момента неизбежно надвигался день самого кровопролитного сражения в Алокрии за последние несколько десятилетий. И вот он настал.

Утром Бахирон отправил парламентера в лагерь республиканцев. Даже накануне сражения король не терял надежды на бескровный исход, он хотел воззвать к благоразумию Илида, сообщить о вторжении фасилийцев и убедить в необходимости объединения усилий против общего врага. За последнее время Мур во многом изменил свой взгляд на управление страной, он был готов к переговорам, компромиссам и уступкам.

– И где сам посыльный? – нетерпеливо спросил Бахирон.

– Здесь…

Солдат достал из-за спины небольшой холщовый мешок. На ткани без труда угадывались выступающий нос, подбородок, провал раскрытого в безмолвном крике рта и округлые формы головы. С промокшего дна через равные промежутки времени срывались алые капли и падали на ковер королевской палатки. Джоанна вскрикнула и отвернулась.

– Это все? – нахмурившись, уточнил Бахирон.

Убийство парламентера – величайшее бесчестье для воина. Если в мире и существовало преступление, которое не могло оправдать даже война, то это именно оно.

– Есть и другие части, – промямлил солдат. – Принести?

– Послание, – рявкнул король. – Письмо, записка, знак, рисунок. Илид прислал что-нибудь?

Еще сильнее побледневший солдат подавился своими словами и смог только отрицательно помотать головой. Взмахом руки Бахирон повелел ему уйти.

– Вот, значит, каков твой ответ, Илид, – задумчиво пробормотал Мур.

Подсев к Джоанне, он обнял ее за плечи, чтобы она успокоилась. Вряд ли беременным идет на пользу созерцание отрубленных голов в мешках. Королева пыталась закопаться в гору подушек, которые Бахирон, предпочитавший держаться в походах с солдатами наравне, приказал раздобыть специально для нее, но, почувствовав объятья мужа, она быстро пришла в себя. Ведь Джоанна носила в чреве будущего наследника престола – ему не должны передаться ее страхи и слабости. Сильные дети рождаются только у сильных матерей.

– Я устал, – тихо произнес король. – Не верю, что это происходит со мной.

– Он просто слишком рьяно желал добра и процветания Марии, – ответила Джоанна, поправляя упершуюся в живот рукоять королевского меча. – Это желание переросло в одержимость, и Илид стал настоящим монстром. Республика только помогла ему в этом ужасном превращении, сделав марийским диктатором.

– Не По-Сода – так кто-нибудь другой был бы на его месте, – вздохнул Бахирон. – Из королевского дворца я наблюдал за провинциями Алокрии, но все это время не мог разглядеть людей, которые живут в них, не говоря уже про их взаимоотношения… Гражданская война была неизбежна, теперь-то это очевидно.

Королева подняла голову и взглянула в глаза мужа. Сейчас он был похож на мужчину, скорбящего о судьбе любимого ребенка, коим была для него Алокрия. Его дитя раньше росло, веселилось и было счастливо, пока тяжелая болезнь не привела с собой нетерпеливую смерть. Теперь Бахирон стоял у смертного одра своей страны и с оружием в руках отгонял от нее погибель.

– Значит, нам остается только бороться, – прошептала Джоанна.

– Верно, – согласился король. – Но в этой борьбе мне не победить. Я бы мог смириться с потерей старого друга, пожалеть воспаленный рассудок Илида и на плахе избавить его от мучений. Я пережил бы развал страны, чтобы затем вновь объединить ее, сделав еще крепче и сильнее, чем когда бы то ни было. Я вытерпел бы собственные сомнения, принял тяжкую ответственность за принятые решения и облегчил страдания моего народа, навсегда избавившись от предрассудков об илийцах и марийцах. Если бы все было так, то я бы сражался и победил. Но Кассий…

Бахирон замолчал, однако Джоанна и так все поняла. Ее отец вторгся в Алокрию с северо-востока и уже занял крепость Силоф. Сейчас он бездействовал, но лишь потому, что ждал удобного момента для нападения и окончательной победы. Сегодняшнее сражение королевской и республиканской армий, каким бы ни оказался его итог, повлечет за собой закат Алокрии как самостоятельной страны. Один только факт вторжения Фасилии означал неизбежное поражение Бахирона – любые его решения и действия стали заведомо неверными, результат предрешен – ни алокрийскому королю, ни марийскому диктатору не победить в этой борьбе.

Джоанна мягко, но решительно высвободилась из объятий мужа. Беременная, красивая и невероятно сильная женщина стояла перед королем, и он не мог оторвать взгляд от воплощенного в его жене образа истинного материнства.

– Я поеду к отцу.

Бахирон вскочил на ноги и заставил Джоанну ощутить на себе полный беспокойства и бессилия взгляд. Король действительно боялся за нее, ведь он знал, что помешанный на своем поражении и позоре, олицетворением которого стала его дочь, Кассий может сделать с ней все что угодно. Но точно так же Мур знал, что она ни за что не отступится от своего решения.

– Зачем, Джоанна? Это самоубийство!

– Я должна это сделать. Если кто-либо в Алокрии и может переубедить его, то только я. Он меня недолюбливает, я знаю, но хотя бы выслушает. Этого может оказаться достаточно.

– Кассий одержим местью уже тринадцать лет, его невозможно переубедить. И ты не только свою жизнь подвергаешь опасности, но и нашего сына! – Бахирон упал пред ней на колени. – Прошу тебя, не надо.

Джоанна подошла к мужу, взяла его руки и возложила их себе на живот. Бахирон ощутил, как недоверчиво и осторожно толкнулся ребенок в чреве королевы. Но, почувствовав тепло отцовских ладоней, он успокоился.

– Если я не смогу остановить отца, то наш сын все равно рано или поздно погибнет. Кассий не оставит в живых законного наследника алокрийского престола, даже если тот не будет угрожать его власти.

– Ты знаешь как это опасно и все равно собираешься броситься прямо в пасть зверю?

– Да, – Джоанна улыбнулась, стараясь подбодрить Бахирона, но вышло как-то слишком грустно. – В конце концов, я королева Алокрии, и если ты ее отец, то я – мать. И как мать я должна защитить свое дитя от хищника. Просто поверь мне, я справлюсь.

– Тебе я верю, – вздохнул король. – Но Кассию – нет…

Бахирон уже смирился с отъездом супруги, добровольно предающей себя в когтистые лапы заклятого врага Алокрии. Она сделала свой выбор и не отступится от принятого решения. Если Джоанна увидела возможность сражаться с неизбежностью, то сделает все, чтобы воспользоваться ей. Очень маловероятно, что отец, отрекшийся от собственной дочери, прислушается к ней и откажется от дальнейшего продвижения вглубь Алокрии, но даже такая ничтожная искра надежды разжигала в ней пламя веры в лучшее будущее.

Прошло несколько часов. Все это время Бахирон не видел жену, готовящуюся к отъезду. Вероятно, она уже покинула лагерь. Король решил не прощаться с ней, и Джоанна все поняла. Сегодняшний разговор не должен стать последним в их жизни, хотя оба супруга рисковали в скором будущем повстречаться со смертью, кто на поле боя, а кто – от руки собственного отца. «Ерунда, – Бахирон звонкой пощечиной отогнал дурные мысли. – Король и королева не могут позволить себе умереть, когда в стране царит хаос».

Как же ему хотелось принять условия диктатора, какими бы они ни были, но Илид не выдвигал никаких требований. Складывалось ощущение, что он воевал ради войны, забыв обо всем на свете, включая столь любимую им Марию. С упорством сумасшедшего По-Сода направлял свои армии на запад для убийств, только для убийств. Не жалея ни времени, ни сил он слепо шел вперед и пытался пробиться сквозь ряды солдат короля, чтобы вцепиться в горло Бахирону.

– Все-таки я тебя не понимаю, Илид, – сокрушенно покачал головой Мур.

Выбросив из головы бесполезное недоумение и остатки сомнений, он поднялся на ноги. Царственная осанка и жесткий взгляд вернулись к нему, окружив короля ореолом истинного правителя. Целеустремленно и решительно он подошел к выходу из палатки и, откинув полог, шагнул на залитую солнечным светом равнину. Оглушительный приветственный рев готовых к бою солдат сотряс землю и небеса, заставляя кровь в жилах кипеть яростью тысяч мужей. Так осыпаются камни с крутых склонов Силофских гор, так содрогаются марийские степи, так трещат илийские леса во время ураганов. Боевой клич раскатился по всей Алокрии, пробуждая предков, дремавших в земле или развеянных прахом по ветру, чтобы они придали сил своим потомкам, идущим на смерть.

Бахирон поднял закованную в латы руку, и воинственный рокот стих. Король медленно обвел взглядом своих солдат, стараясь запомнить лицо каждого. Что отличало их от марийцев? Верность королю, присяга, происхождение, традиции, привычки? Может быть, страх наказания? Правитель Алокрии не знал ответа. Скорее всего, разницы между людьми и вовсе не было, как бы они себя ни называли. Просто таков порядок вещей – сражаться на стороне тех, кто носит с тобой одно имя, против тех, кто имеет другое.

По ровным рядам выстроенных войск пробежал оживленный шепот, перерастающий в негромкие восхищенные возгласы. Головы солдат были обращены к югу. «Свет благословляет нас! Добрый знак!», – слышалось отовсюду. Бахирон повернулся в ту сторону, ища глазами знамение, приковавшее к себе взгляды его людей, и увидел мощное свечение цвета золотого песка, плавящегося под палящим солнцем. Казалось, что на юге восходила новая звезда, озаряющая своими лучами алокрийских солдат. Воистину, так могло бы выглядеть благословление Света. «Но это не так, – подумал Бахирон Мур, стараясь разглядеть источник таинственного сияния. – Свет никогда не будет покровительствовать одним людям в убийстве других. Зловещее зарево…»

На мгновение ему показалось, что свечение стало ярче, и от него повеяло легким ветерком, наполняющим воздух едва различимым треском и свежим загадочным ароматом. Солдаты ликовали, но Бахирону было очень тревожно на душе. За последнее время в Алокрии не происходило ничего хорошего, и вряд ли новое загадочное явление станет исключением.

Дурной знак.

***



– Дурной знак, диктатор, – заметил Миро По-Кара.

За верность республике и примерную службу Илид сделал его своим адъютантом, и с тех пор юный мариец повсюду следовал за главнокомандующим. Так ему было предписано новой должностью, но отчасти он старался остерегать По-Сода от решений, которые с трудом можно было назвать полезными для Марии или хотя бы разумными.

– Плевать.

Илид мельком посмотрел на золотистый свет, льющийся с юга, и вновь устремил свой взгляд на выстраивающиеся для атаки королевские войска.

– У нас есть все шансы отбиться, – произнес Миро, угадав мысли диктатора.

– Мы не будем отбиваться, – холодно ответил Илид. – Надо просто разбить королевскую армию и убить Бахирона Мура. Он собрал почти все свои силы в один кулак, чтобы уничтожить республику сокрушительным ударом. Но в этом кулаке не останется ни единой целой косточки, когда он угодит прямо в железную стену истинных марийцев.

По-Кара взглянул на командира. В последнее время Илид отдавал крайне сомнительные приказы, и адъютант даже начал подозревать, что его изнутри подтачивало некое помешательство. Все-таки диктатор практически никак не отреагировал на смерть жены и дочери, и, возможно, то, что он так старательно прятал внутри, перебродило и отравило его рассудок. Но взгляд По-Сода был пуст, а разум холоден и расчетлив. Ни следа безумия, лишь всеобъемлющее ничто.

– И что будет потом, если… – Миро осекся. – Что вы намерены делать, когда мы победим?

Занятый рекогносцировкой диктатор никак не отреагировал на вопрос адъютанта. В лагере короля Бахирона что-то сверкнуло. Всего на один мимолетный миг солнечные лучи легли на полированную сталь, но Илиду хватило и его, чтобы узнать королевские доспехи. Их блеск, слегка омраченный кровью врагов, он видел рядом с собой на протяжении долгих совместных походов и битв, в которых По-Сода и Мур, будучи настоящими братьями по оружию, прикрывали друг друга. Прошло много лет, но сияние доспехов короля ничуть не потускнело, в отличие от давней дружбы.

«Он здесь…»

– Твоя армия готова, Миро? – спросил Илид, с трудом выговаривая слова из-за внезапного оцепенения.

– На положенной ей позиции.

– Остальные тринадцать?

– Все на положенных им позициях. Как вы приказывали.

Миро не мог не восхищаться стратегическим гением диктатора. Имея на руках минимум разведданных, он точно предсказал объединение королевских сил в единый ударный корпус, предугадал планы Бахирона и рассчитал маршрут движения вражеской армии. И как только на горизонте стали видны знамена приближающихся сил противника, Илид, практически не задумываясь, назвал день, когда начнется решающее сражение. И оказался прав.

– Первыми пойдут пятнадцатые, – произнес По-Сода. – Когда их всех убьют, в бой вступят наши основные силы.

Он сказал это без малейшей тени какой-либо эмоции, словно говорил не о нескольких тысячах людей. Пятнадцатая армия, состоящая из пленников и присоединившихся в ходе войны солдат, обречена на смерть, только лишь ради того, чтобы попытаться смешать ряды противника, сбить их строй. Илид и раньше был достаточно равнодушен к тем, кто не являлся истинным марийцем по происхождению и духу, ставил их в первых рядах и всегда готов был частично пожертвовать ими, но сейчас речь шла о поголовном истреблении. Они вступят в бой, а республиканцы будут смотреть на их жертву ради сомнительного результата и ждать, пока не погибнет последний алокриец, прихотью судьбы вынужденный сражаться со своим королем на стороне его же народа.

– Простите, диктатор, но у пятнадцатой армии даже нормального оружия нет, не говоря уж о доспехах, – осторожно возразил Миро, не одобрявший бессмысленных человеческих жертв. – Перекованные в мечи косы и топоры из мотыг. Вы не оставляете им ни единого шанса выжить.

– Однажды они уже предали своего короля, – Илид взглянул на адъютанта, и того оплели щупальца вязкой бездны безразличия в его глазах. – Им ничто не мешает сделать еще раз то же самое в отношении Марии. Мы же не будем вооружать потенциальных врагов, Миро?

– Проще просто не давать им повода обращаться против нас, – По-Кара посмотрел в сторону, стараясь высвободиться из гипнотического плена пустого взгляда диктатора. – Нам незачем желать им смерти. Согласно нашим великим идеям, республика должна была даровать им свободу и все блага, коими пользуются марийцы. Разве не этого мы хотели, уходя из Донкара и возвращая себе наши законные земли?

– Пусть сперва заслужат свободу и все блага, как ты выразился.

– Но они погибнут.

– Это их выбор, – коротко ответил Илид, вернувшись к созерцанию точек из королевских солдат на горизонте, среди которых он снова хотел увидеть знакомый блеск.

«Гений он или безумец? – спросил себя Миро, украдкой глядя на диктатора. – Скорее всего, и то и другое. Любой военачальник – убийца, одним лишь словом посылающий своих солдат на смерть и ради смерти. По-Сода делает это виртуозно, но слишком бесчеловечно даже для закаленного во множестве боев полководца». Ход мыслей Илида ему не постичь. Вероятно, потому что даже сам диктатор не мог понять себя. Он желал мести вероломному Бахирону, убийце, самодуру и деспоту. В Илии еще остались те, кого принято называть рабами, угнетаемые королем и аристократией. Большинство из них не жаловалось на свою жизнь, но лишь из-за собственной глупости и незнания великих идеалов республики, благ всеобщей свободы и равенства. По-Сода стремился дать им то, чего заслуживает каждый человек в этом беспощадном мире.

Однако так было раньше. Когда Илид раздул горн гражданской войны, он признался самому себе, что ему плевать и на рабов, и на илийцев, и даже на марийцев и республику. Прикрываясь благими побуждениями и службой на благо будущего Марии и всей Алокрии, диктатор был честен с собой – он желал лишь мести. Точнее, он должен желать отомстить. Настоящие чувства Илида умерли и осыпались прахом на строки письма, в котором сообщалось о гибели его жены и дочери.

Не было боли и горечи утраты, но марийский диктатор знал, что должен испытывать их. Сколь же велики были это отравляющие душу чувства, если человек даже не в силах ощутить их? И способен ли он вообще что-нибудь почувствовать? Что если он уже давно стал бесстрастным чудовищем, которое осталось равнодушным к смерти родных? Илид и не пытался найти ответы. И он прекрасно слышал вопрос Миро: «Что будет потом?». Но для себя диктатор решил, что от него в этом мире требуется только сражение с Бахироном и убийство короля Алокрии, а «потом» уже не наступит. По-Сода знал, что его существование закончится вместе со смертью бывшего друга.

– Приказывай пятнадцатым идти в атаку, Миро, – устало скомандовал Илид. – Пора.

Без дальнейших возражений адъютант По-Кара поклонился главнокомандующему и направился к вооруженной бутафорскими мечами и топорами нестройной толпе оборванцев, которая по недоразумению была названа пятнадцатой армией. Приказ оставался приказом. Командир Миро был верен делу республики и диктатору, хотя методы и истинные цели По-Сода топили преданность адъютанта в омуте сомнений. Впрочем, людям свойственно сомневаться, в этом нет ничего страшного. Надо просто продолжать делать то, что он обязан делать как военачальник республиканской армии и гражданин Марии.

«Все же сегодня может закончиться короткая история нашей независимой республики», – со странной апатией подметил Миро, вглядываясь в проплывающие мимо лица солдат. Они все были какими-то одинаковыми, неестественными, словно посмертные гипсовые маски с глазами без зрачков. «Погибнут», – с еще более пугающим равнодушием понял По-Кара. Ему не все равно, просто их судьба уже была предрешена, и любой спор с неизбежностью окажется бессмысленным. Наверное, ему тоже стоило смириться и изо всех сил следовать предрешенному пути, каким бы он ни был.

Миро украдкой ощупал свое лицо. Еще теплое и, кажется, даже живое. Не слишком хорошо понимая зачем, адъютант диктатора поставил перед собой цель – выжить в грядущей мясорубке. Новое стремление продиктовано совсем не трусостью, а желанием увидеть, что все было не зря. Споры, ссоры, потери, страдания и смерти людей – когда-нибудь всему этому должен прийти конец, и тогда расцветет новый мир, в разы лучше нынешнего. Хотелось бы в это верить…

Силы королевской и республиканской армий примерно равны. В гарнизонах остались раненые, немощные и сраженные внезапными вспышками эпидемии солдаты. Сейчас, после нескольких месяцев мучительного, кровавого, истощающего противостояния, вся военная мощь Алокрии сконцентрировалась в одном месте на илийско-марийской границе. Здесь будет вершиться дальнейшая судьба страны. Победа останется за теми, кто осознал и нес миру идеи рациональной справедливости, свободы и всеобщего равенства – за марийцами. Монархии, которая одним своим существованием оскверняла человеческую природу вольных разумных созданий, нечего противопоставить величию республики. Добро побеждает зло. Ведь так всегда бывает в детских сказках и балладах о героях. Откуда-то же взялась эта простая истина, которой тысячелетиями пичкают людские головы.

«Что будет потом?», – не единожды спрашивал Миро диктатора Илида, но ни разу не получил вразумительного ответа. Да и вряд ли вообще возможно предугадать, куда свернет извилистая тропинка истории этого безумного мира. Оставалось только надеяться на лучшее будущее и увидеть все своими глазами.

Все собранные воедино республиканские армии были готовы к атаке. Две короткие фразы, и понурые пятнадцатые медленно двинулись вперед, шагая с таким напряжением, словно они толкали землю под ногами назад, приближая к себе горизонт с ровным рядами войск короля Бахирона Мура.

– Дурной знак, – с беспокойной нервозностью усмехнулся Миро, полоснув взглядом золотистое сияние на юге.

Некогда отвлекаться на загадочные предзнаменования. Четырнадцать армий республики с металлическим скрежетом и скрипом кожаных ремней зашагали вперед, ступая на пожухлую траву, смятую стертыми подошвами сапог пятнадцатых. В воздухе над рядами солдат извивались яркие тряпочные змеи марийских знамен, мелко подрагивающих от гулких ударов барабанов и призывных вздохов горнов.

Вялые лучи расплывающегося на юге сияния лениво лизали поле боя, наполняя сокращающееся между противниками пространство легким потрескиванием. Но илийцы и марийцы ослепли от заливающего глаза пота и оглохли от колотящегося в груди сердца, которое истерично отбивало беспорядочный ритм, разгоняя по телу кровавый сироп адреналина.

Настал час последнего сражения гражданской войны в Алокрии.

***



Впоследствии никто не сможет вспомнить, как все началось.

Пятнадцатая армия разбита вдребезги. Вчерашние крестьяне и ремесленники, вынужденные сражаться на стороне Илида, не имели ни малейшего шанса на успешную атаку. Многие из них пали духом, побросали оружие и побежали, но их догоняли меткие стрелы и дротики илийцев. Если кому и удалось добежать до стройных рядов марийских солдат, то они были тут же казнены за предательство. На поле боя приговор исполнялся без оглашения. Бессмысленная резня была настолько чужда обеим сторонам противостояния, что этот эпизод сражения стерся из памяти участников, оставив после себя лишь неприятный тошнотворный осадок, заполненный страхом воздух и пропитанную кровью землю.

Королевская и республиканская армия медленно столкнулись. Кривым штопором в небо вонзился металлический скрежет, два стальных прилива встретились, стряхнув с себя облака пыли и ржавчины. На мгновение солдаты в первых рядах почувствовали усталость оружия и доспехов, протяжно вздыхающих и причитающих под собственной тяжестью и весом отнятых жизней, прилипших к лезвиям мечей и пластинам нагрудников невидимыми пятнами крови. Оглохшие от первого столкновения люди повторно потеряли слух, когда на них невыносимо плотным туманом лег гул сражения. Он нарастал, раскидывал неосторожных солдат по сторонам, сдавливал им головы готовые расколоться на части и выплеснуть наружу кипящую жижу мозгов. Приходилось кричать, надрываться, вопить, срывая глотку, чтобы напряжение густым черным потоком изливалось из разинутых ртов.

Зрение потеряло всякий смысл. Даже закрыв глаза или отвернувшись, солдаты видели свист рассекающего воздух оружия, смотрели на клубящийся запах смерти, любовались солнечными зайчиками на вмятинах вражеских доспехов, заляпанных грязью, кровью, рвотой и прочими жидкостями всех цветов и консистенций из человеческих тел. Не нужно смотреть, от них требовалось только идти вперед и рубить. Шаг за шагом, не слишком далеко от противника и не слишком близко к своим соратникам. Замахиваться, беспощадно и точно направлять оружие, чтобы убить наверняка. Все очень просто, слух и зрение были излишни. Минимальные усилия – идти вперед и убивать. И солдаты шли вперед и убивали, продолжая методично переставлять ноги и размахивать мечами даже после собственной смерти.

Первые жертвы никто не заметил. Для всех они не умирали, а просто внезапно пропадали из виду, провалившись куда-то под землю. От них оставались лишь замершие гримасы одинаковых лиц и растоптанные тела. Тысячи закованных в броню ног насухо выжимали последние капли жизни из трупов, смазывая заржавевшую машину войны. Отсеченные конечности стали ее запчастями, она ощетинилась копьями недоступной простым смертным победы, забрасывала людей камнями напрасных надежд, омывала берега Алокрии алым приливом, выбрасывая на черный пляж обглоданные останки сынов страны.

Друзья, товарищи и незнакомцы старательно умирали на поле боя. Складывалось ощущение, они собрались здесь именно для того, чтобы плеваться кровью, недоуменно глядя на оперение стрелы, пробившей кольчугу на груди. Они пришли, чтобы липкими пальцами попытаться засунуть вывалившиеся кишки обратно в себя и громко ругаться, когда эти сизые змеи в очередной раз выскользнут из рук. Они вступили в бой, чтобы попробовать открыть глаз, выбитый метким ударом кистеня или засыхающий мутной лужицей, размазанной по лезвию вражеского меча. В момент мимолетной передышки они пытались утереть пот с лица, но обнаруживали на месте руки лишь кровоточащий обрубок. За победу сражались правители, остальные пришли сюда, чтобы умереть…

Король Бахирон Мур, презрев опасность и возраст, который ощутимо давил на его плечи после нескольких лет спокойной жизни, бросился в бой. Оруженосцы остались где-то позади, захлебнувшись в бурном потоке людей, крови и стали. Он знал, что не умрет сегодня, потому что просто не мог оставить Алокрию без законного правителя. Пока существует королевство, будет жить и король, ничто не могло его удержать. А марийцы, так страстно желая смерти короля, все же не решались встретиться с ним на поле боя и поднять на него оружие. Словно полубог в сверкающих доспехах, не померкнувших даже после нескольких слоев живого багрового цвета, Бахирон уверенно шел вперед, расширяя зазор в рядах республиканских войск. Его солдаты втискивались в эту щель, вдохновленные примером короля. А он продолжал свой путь, всаживая себе в душу одну раскаленную иглу за другой при каждом глотке воздуха, в котором стоял обжигающе холодный смрад смерти. В лицо летели брызги крови, но они моментально исчезали, то ли впитываясь в кожу, то ли испаряясь от внутреннего жара. Сражение продолжалось, и Король испытывал жуткую боль от убийства людей, которых считал своими подданными, своими сыновьями.

Внезапно перед Бахироном выросла фигура Илида. Бывший комит армии заметно постарел за этот год. Хоть он и был настроен решительно, болезненный вид и пустой взгляд могли скорее принадлежать закоренелому любителю дурманящих зелий, а не великому полководцу прошлого.

Битва стихла сама по себе, пробежав всполохом примирения от центра поля боя, где встретились алокрийский король и марийский диктатор. Илийцы и марийцы переводили недоверчивые взгляды со своих противников на Илида и Бахирона, а потом обратно. И только сейчас они увидели, что их враги имеют лица вчерашних соседей, соотечественников, знакомых и даже друзей. Кто-то узнал своих работников в мастерской. Другой услышал голос трактирщика из заведения у дома, где ему довелось раньше жить. Купцы, торговцы и извозчики непонимающе смотрели в глаза друг другу. Здесь не было противников, были простые люди, с которыми они обычно здоровались при встрече на улице, беззлобно ругались у торговых палаток, смеялись над выступлениями шутов на главных площадях городов во время крупных праздников, ходили в церковь. Это все люди, которые встречаются и расстаются, дружат и ссорятся, знакомятся и забывают, любят и злятся друг на друга, растут сами и рожают детей. Живут вместе, а не убивают.

У противника, оказывается, есть лицо. В бою так легко было разрубать восковые фигуры и ломать гипсовые маски, а сейчас, увидев людей в своих врагах, убийство стало преступлением, а лица новых жертв будут в вечных кошмарах преследовать своих нечаянных палачей. Внезапная пауза показала, что марийцы и илийцы – это лишь названия, условности, ярлыки и ценники на товарах в играх правителей и богачей. Все они – люди, которые просто хотели жить.

– Нам незачем сражаться, Илид, – опустив меч, произнес Бахирон Мур. – Сдавайся, старый друг.

Зарычав, По-Сода кинулся на короля, занося клинок для сокрушительного удара, который способен разрубить облаченного в доспехи человека как соломенную куклу. Взглянув в клокочущую бездну пустоты в глазах друга, Бахирон понял, что уже видел это раньше: позу Илида, его рывок и замах…

Много лет назад, в далекой юности, они вместе тренировались в одной из галерей королевского дворца в Донкаре. Молодой алокрийский король Мур и его оруженосец По-Сода, выходец из уважаемой старой семьи Градома, фехтовали примерно на равных. Если один превосходил другого, то с каждым новым поражением тот становился сильнее и опытнее, и они менялись местами. После тренировочного боя каждый из них выносил с галереи одинаковое количество оставленных тяжелыми затупленными мечами синяков, кровоподтеков, царапин и равное число побед. Но всякий раз, когда Бахирон одерживал верх над Илидом, тот с беззлобной насмешкой утверждал, что в настоящей схватке юный король проиграл бы. «Ведь ты снова сражался ради того, чтобы победить, – потирая ушиб, говорил По-Сода. – А не для того, чтобы убить меня». Улыбаясь на замечание друга, Бахирон обычно отвечал: «Я просто не могу тебя убить».

Однажды, поднявшись на ноги после очередного поражения, Илид неожиданно окунул короля в омут пустого взгляда и с сожалением произнес: «Ты одолел меня, но снова проиграл. Если не будешь пытаться убить, то когда-нибудь ты погибнешь, встретив похожего на меня противника. Я не всегда буду рядом, друг. Научись защищать себя сам». Эти слова запали в душу Бахирону, и он почему-то решил прекратить тренировки с Илидом, объяснив это тем, что им стоит менять противников, дабы быть готовыми ко всему, что может встретиться на поле боя. Мариец отнесся к этому с пониманием и поддержал решение юного короля, не подозревая, что тому просто было очень неприятно видеть в нем врага. В тот день во время их последней совместной тренировки, По-Сода бросился на Мура, занеся затупленный меч для одного точного и мощного удара, чтобы убить наверняка. Прямо как много лет спустя, встретившись на илийско-марийской границе во время последнего сражения гражданской войны.

Сделав шаг в сторону, Бахирон вскинул меч и вонзил его под нагрудную пластину доспеха Илида. Диктатор умер почти мгновенно.

– Все-таки смог, – заключил король, глядя на скользящие по лезвию густые капли крови. – Видишь, старый друг? Сейчас я сражался, чтобы убить.

Над полем боя повисла такая тишина, что стали слышны стоны раненых и частое дыхание людей, глядящих в черные провалы глазниц смерти. Отдышка, тяжелые вздохи, бряцание оружия и брони, тихий жалобный скрип ремней и застежек, шелест мятой травы и хлюпающая под ногами кровавая грязь. Неужели битва закончилась?

Где-то вскрикнул марийский солдат, не заметивший, как его проткнуло копье. В это же время на другом краю поля клинок, со свистом разрезав воздух, вонзился в шею растерянного илийца и, прихлебывая, начал насыщаться забродившей во время боя кровью. Описав изящную дугу, кистень с хрустом смял чей-то череп, а в воздухе запели свою траурную песнь стрелы, осыпающиеся на задние ряды противостоящих армий. Люди вновь потеряли свои лица, превратившись в глиняные игрушки, убивающие друг друга просто потому, что они находились здесь и сейчас, а о том, кто из окружающих враг, было сказано заранее. Разве не ради этого марийцы и илийцы собрались тут?

Ощутив, как на него наползает лавина нарастающего шума возобновленной битвы, Бахирон Мур обессилено рухнул на колени. Сквозь гул, скрежет металла, хруст костей, чавканье крови, вопли раненых и глухие удары падающих тел, он расслышал, как кричал какой-то юноша, призывающий остановить кровопролитие, прекратить сражение. Король узнал его – голос принадлежал бывшему командиру королевской гвардии Миро По-Кара.

Молодой марийский военачальник стоял рядом с Бахироном, размахивал мечом, кричал на своих людей, но никто его не слышал. С застывшими лицами и слепыми глазами марийцы бросались на илийцев, спотыкаясь о трупы павших товарищей, а илийцы остервенело отбивались, умирали сами и забирали вместе с собой в преисподнюю своих врагов. Хохочущая смерть летала над полем боя, жадно хватала человеческие жизни и прятала их в подол черного платья, поблескивающего на блеклом солнце багровыми пятнами засохшей крови.

Воздух завибрировал, издавая треск подобный звуку рвущейся ткани. Поднялся сильный южный ветер, который обжигал кожу, облеплял людей невидимыми паутинками, хлестал сухими листьями и травинками. Яркая вспышка золотистого света затмила тусклое солнце, и через поле протянулись тончайшие поблескивающие белым серебром нити, сплетающиеся в невероятные узлы, изящную филигрань и полые клубки. Они плавали по воздуху, окунались в грязь и незапятнанными взмывали в серую высь, заставляя землю и небеса мелко дрожать.

Пораженные удивительным зрелищем солдаты отвлеклись от смертоубийств и, щурясь от яркого света и сильного ветра, обратили свои взгляды на юг, где бесновалось загадочное сияние. Несколько человек, не удержавшись от нахлынувшего любопытства, осторожно дотронулись до парящих нитей. Серебро обволакивало их пальцы и проходило сквозь руки, но люди при этом ничего не чувствовали, а только лишь завороженно смотрели на танцующие узоры и поблескивающие потоки, ласкающие их тела.

Воздух опять завибрировал, наполняясь пугающим треском, и очередная золотистая вспышка погнала на поле боя новую волну южного ветра. Серебряные нити всколыхнулись, и в следующий миг выжившие в сражении позавидовали своим павшим товарищам.

Пространство готово было лопнуть от криков боли и ужаса. Вопящие солдаты пытались содрать с себя поблескивающую паутину, но странные нити, пронзая человеческие тела, заставляли их меняться, распускали прекрасные цветы в местах соприкосновений. Кристаллические бутоны, внутри которых можно было разглядеть кусочки внутренних органов и вены, произрастали из людей, разрывая их плоть. Лианы цвета крови расползались по рукам и ногам еще живых солдат, повинуясь движению серебряного узора, и терзали их кожу и мышцы острейшими шипами. Несчастные срывали с себя доспехи и яростно расчесывали зудящие тела, на которых белыми и желтыми пузырями набухали различные болотные растения. От их вонючих выделений рвало кровью, тонкие корни ползали под кожей и отравляли лихорадящую плоть, неумолимо высасывая остатки здоровья из корчащихся в грязи людей, которые после своей мучительной смерти превращались в небольшие холмики, покрытые ужасными растениями.

Вдохнув горячего воздуха, принесенного южным ветром, несколько человек опустились на колени и начали раздирать себе горло ногтями. Они больше не могли дышать. В состоянии абсолютной паники солдаты пытались добраться до своих легких и хоть как-то заставить их работать, били себя по груди, ломая ребра, но все было напрасно. Выпучив заполненные кровью глаза и высунув посиневший язык, они замертво падали распухшими лицами в грязь.

Увидев устрашающую участь умирающих, некоторые марийцы и илийцы бросали своих товарищей и бежали во все стороны, стараясь не касаться плавающих в воздухе серебряных нитей. Но это не помогло. Несколько беглецов услышали странный хруст и с удивлением обнаружили, что падают. Прямо на ходу у них откалывались ноги, и, рухнув на землю, люди рассыпались на крупные осколки. Подскакивая на кочках, их головы с изумленными лицами продолжали катиться вперед. А ее, кому пока что удалось избежать смерти, неслись со всех ног от безумия, творящегося за их спинами. Но обернувшись, они видели свои копии, которые как будто отстали от них на несколько секунд. Вопя от ужаса, солдаты бежали быстрее, а потом еще быстрее, когда услышали собственный вопль, многократно повторяющийся сзади. В конце концов, время решило исправить свою ошибку и одним махом собрало все копии воедино, взорвав незадачливых беглецов.

Порывы южного ветра растягивали людей, превращая их в неказистых уродов с длинными и кривыми телами. Организм не способен выдержать подобные изменения, хрупкие длинные кости с хрустом ломались, а внутренности лопались от напряжения, начиналось обильное внутреннее кровотечение. Безглазые искаженные лица разевали бесформенные рты, мыча что-то нечленораздельное, пока милосердная смерть не избавляла их от страданий.

Однако не всем изменившимся была суждена такая скорая кончина. Под обжигающим южным ветром тела людей плавились, сливались с доспехами и оружием, принимали невообразимо жуткие формы. Из спин и ребер, с треском ломая и растягивая кости, вырастали лишние конечности с длинными пальцами, увенчанными саблевидными когтями. Корчащиеся и застывшие в безумном смехе рожи сползали с головы на плечи и грудь или проваливались куда-то в раздувающуюся полость тела. Где-то из кожи пробивались клочки жидких волос, местами же она превращалась в скользкую чешую, покрытую слизью, выплескиваемой из кратеров огромных язв. Кровоточащие груды живой плоти агонизировали каждую секунду своего мучительного существования, а остатки рассудка и человечности быстро растворялись в их кипящем страдании. Забыв себя, они бросались на бывших соратников и врагов, на других монстров и людей, разрывая на куски всех, кто попадал в их уродливые пародии рук.

Скованные ужасом солдаты смотрели на оживающие кошмары, когда вдруг обнаружили, что видят больше, чем положено обычным людям. Они могли видеть происходящее сзади, вверху, внизу, с боков, со всех сторон. На их телах прорезались все новые и новые веки, открывались глаза. Лоскуты лопнувшей кожи и остатки внутренних органов ороговели, превратившись в острые шипы. Потерявшие последнее сходство с людьми шипастые гроздья глаз катались по полю боя, подминая и протыкая всех без разбора. И не было конца этому безумию…

Вскочив на ноги, Бахирон бросился на обескураженного Миро и оттолкнул его в сторону, спасая от катящегося на них мерзкого шара.

– Это бред, это какой-то бред, – бесконечно повторял По-Кара.

Он валялся на растоптанной траве орошенной кровью марийцев и илийцев. Тело отказывалось повиноваться республиканскому военачальнику, разум уснул, даже не пытаясь понять происходящее.

– Очнись, Миро! – король отвесил ему хлесткую пощечину.

С четвертым ударом в глазах марийца мелькнуло нечто осознанное, он моргнул и перехватил руку Бахирона.

– Ваше Величество, – пробормотал Миро, ошарашено глядя на короля. – То есть… Да, Ваше Величество.

Какой же нелепостью сейчас показалась гражданская война. Впрочем, она всегда такой и была. Марийцы и илийцы столкнулись с чем-то, что показало ничтожность их жалких человеческих дрязг.

По-Кара приподнялся и посмотрел по сторонам. Заметив командира, к нему побежали два солдата из его армии, но очередная вспышка на юге дыхнула на них жарким дыханием. Один из них закричал, его кожа быстро дряхлела, лицо покрывалось морщинами, зубы выпадали, а волосы седели. В мгновение ока здоровый мужчина превратился в дряхлого старика, а еще через миг он осыпался прахом, перемалывая свои древние кости тяжестью доспехов. Второй же солдат не успел даже вскрикнуть. На него загадочное сияние произвело полностью обратный эффект. Пока бежал, он сделал один шаг взрослым человеком, второй – мальчишкой, а третьего уже не было. На землю рядом с Миро шлепнулся скользкий зародыш.

Юный марийский военачальник быстро и глубоко дышал, готовый разразиться иссушающим душу воплем ужаса. Впившиеся в почву пальцы дрожали от напряжения, Миро готов был вонзить их себе в глаза, лишь бы больше не видеть этот кошмар. Сильные руки вцепились в наплечники По-Кара и рывком отбросили назад, выдергивая его из оцепенения. Поняв, что он больше не падает в пучину сумасшествия, Миро увидел короля Бахирона, которой лежал рядом и прижимал его к земле, укрываясь за небольшой кучей трупов.

– Не высовывайся, – произнес Мур. – Это как-то связано с сиянием на юге и ветром, который следует за каждой вспышкой.

– Что делать? Что же делать? – лепетал мариец, извиваясь в доспехах, словно хотел выползти из них.

– Успокойся, – король тряхнул его с такой силой, какую только позволяло лежачее положение. – Нельзя уподобляться им, возьми себя в руки.

– Им? – спросил Миро, старательно приводя мысли в порядок.

Бахирон молча указал в сторону. С трудом фокусируя зрение из-за клокочущего в груди сердца, По-Кара взглянул в том направлении и стал свидетелем очередного ужасающего зрелища – брызжа слюной, бешено вращая выпученными глазами и охрипнув от нескончаемого вопля, солдаты обеих армий отмахивались руками и оружием друг от друга, ползали по земле, увечили сами себя. Марийцы и илийцы больше не различали врагов и союзников, оживающие кошмары и бурлящий поток необъяснимого окончательно сломил их рассудок, треснувший уже давно под тяжестью войны. Они корчились, кричали, терзали трупы своих товарищей, бросались на все живое, будь то человек или гротескный монстр. Но не все еще поддались тошнотворным метаморфозам и безумию. Небольшие группы выживших кое-как отбивались от наседавших со всех сторон чудовищ и психопатов. Были и те, кто вжимался в землю и искал хоть какого-нибудь укрытия, в истерике и паническом страхе зарываясь в горы трупов.

Миро задышал еще чаще. Он сжал зубы с такой силой, что они готовы были раскрошиться, глаза налились кровью, а из груди вырывался протяжный стон. Сквозь оглушительный звон в ушах, сжимавший голову в тиски, По-Кара где-то на фоне, словно из-под воды, услышал голос Бахирона. Король тряс марийца и кричал на него, пытаясь привести в чувство. Миро пришел в себя только после очередной порции смачных пощечин.

– Надо им помочь! – хрипло выкрикнул марийский командир, находясь на грани очередного срыва.

– И попадем под новый порыв ветра, – возразил побледневший король, который хоть и держал себя в руках, чувствовал себя не намного лучше юноши. – Тогда уже точно никому не поможем.

Миро немного успокоился и, от бессилия прикрыв глаза, распластался в грязи. Зыбкая действительность отслаивалась от той реальности, в которой он жил раньше.

– Что же делать? – в очередной раз спросил мариец, оставив последние попытки понять происходящее.

– Ждать, – не очень уверенно ответил Бахирон и, осторожно высунув голову из укрытия, посмотрел на юг. – Кажется, то сияние ослабевает. И порывы ветра стали реже.

– Все из-за него?

– Не знаю, – поморщился король. – Скорее всего.

Ожидание затягивалось, но очередная вспышка положила ему конец, окрасив половину неба в цвет грязного золота. Казалось, люди на поле боя, превращенном в оглушительно вопящую мясорубку, не способны кричать громче. Однако новая волна ужаса захлестнула несчастных, унося их в океан хохочущего кровавого помешательства, и подернутое серой пленкой небо порвалось на лоскуты от истошного воя, душераздирающего визга и надрывного стенания. Ни один человек не способен издавать такие звуки. Впрочем, многие из них уже не были людьми.

Несколько солдат сгорели заживо, хотя не было видно не единого языка пламени. Они просто упали на землю, и от их обугленных тел начал распространяться мерзкий, тошнотворно сладковатый запах паленого человеческого мяса.

Недалеко от укрытия Бахирона и Миро сражалась небольшая группа марийцев, отчаянно отбивающаяся от набросившихся на них уродов. Внезапно республиканцы начали хвататься за застежки и перерезать ремни, предпринимая жалкие попытки освободиться от доспехов. Но их тела медленно раздувались, и броня все сильнее стискивала их. Кому-то повезло – монстры достали их своими кривыми конечностями и разорвали, остальным же была уготована иная участь. Они продолжали расти, но марийские оружейники постарались на славу, и крепления нагрудников даже не думали ломаться. Раздутые покрасневшие тела с выпирающими синими буграми вен катались по земле, загнанные в смертельную ловушку тем, что должно было их защищать. Первыми лопались глаза, затем из распухших десен вылетали зубы, ногти слетали с надувшихся пальцев. Из носа, ушей и рта текла кровь до тех пор, пока солдаты не взрывались, обдавая все вокруг кровавым фонтаном, обрывками кожи и мелкими ошметками мяса. И даже после этого части их тел продолжали медленно расти.

Последняя вспышка оказалась милосерднее предыдущих. Умирая, люди немного меньше мучились от ее аномалий, принесенных южным ветром. Загадочная сила выворачивала конечности, перемалывая кости, и перемешивала внутренности, заставляя своих жертв захлебываться кровавой блевотиной. Солдаты осыпались песком, высыхали до хрустящей оболочки или растекались пузырящейся жижей. Кого-то вдавливало в землю тяжестью собственного веса до тех пор, пока они не превращались в лепешку с неровными краями.

Безумие с новой силой било в головы людей, растаптывая остатки здравомыслия. Марийцы исступленно сражались со своими двойниками, обряженными в одежду илийский воинов, и, убивая очередного врага, какой-нибудь сторонник республики хватался за рассеченное горло. Илийцы не отставали от них и активно истребляли собственные зеркальные отражения, издевку их воспаленных рассудков, и тем самым вырезали своих товарищей. Несколько человек просто исчезли, провалившись в себя или растворившись в дыму, оставив в этом мире лишь преисполненный разъедающего страха вскрик, повисший в воздухе. Некоторых из них перед исчезновением недружелюбное пространство разворачивало и разглаживало, как смятый листок. Было видно все стороны человека, как бы он ни повернулся – спина соседствовала с грудью, руки и ноги собирались в плотную мозаику, а стопы и макушка головы торчали где-то у шеи и копчика одновременно. Эта невозможная картина могла свести с ума любого, кто хоть на секунду задерживал на ней свой взгляд.

– Помогите! Помогите нам! – раздался хриплый голос недалеко от укрытия Бахирона и Миро.

Очнувшийся от прострации марийский военачальник посмотрел на кричащего. Солдат королевской армии тащил по полю своего товарища, который бился в конвульсиях и надувал пузыри из густой коричневатой пены, хлопьями падающей ему на грудь. Приподнявшись, Миро собрался позвать их, чтобы они спрятались в укромном месте с ним и королем, но Бахирон зажал ему рот грязной ладонью и молча покачал головой. «Им уже не помочь», – едва слышно прошептал он.

Илиец короткими рывками волочил своего друга, не заметив, как в один момент тот затих, выпучив невидящие глаза покрытые красными молниями лопнувших сосудов. Солдат молил о помощи, а потом внезапно вскрикнул и схватился за свою руку. Труп товарища шлепнулся в размешанную ногами грязь, но илиец не обратил на это ни малейшего внимания. Полный немого ужаса взгляд был прикован к его ладони, которая выделяла вязкую полупрозрачную жидкость. Пальцы начали извиваться сами по себе, на них прорезались крошечные отверстия, из которых вырывался тоненький писк. Завопив от омерзения и страха, солдат выхватил из-за пояса тесак и как-то слишком легко отсек себе руку. Но вместо крови из обрубка потекла все та же слизь. Вскоре она заполнила его рот, хлынула из носа и ушей, выступила капельками на коже. На землю упало уже не человеческое тело, а пищащее желе, ползающее по доспехам и пережевывающее остатки одежды.

Миро вырвало, и он потерял сознание. Когда мариец пришел в себя, он почувствовал, что что-то изменилось, но пока еще не понял что именно.

– Очнулся, – заметил Бахирон. – Слышишь?

По-Кара прислушался. Действительно, воздух больше не трещал и не вибрировал. Он осторожно выглянул и проследил за взглядом короля. Мур смотрел на юг, где было видно только едва заметное зарево.

– И нити исчезли, – сказал Миро, озираясь по сторонам. – Это конец?

– Еще нет.

Бахирон вскочил на ноги, вскинул меч к небу и громогласно объявил:

– Битва не окончена! Илийцы и марийцы, все ко мне! Забыть разногласия, перед нами выросла угроза для Алокрии!

Король не слишком рассчитывал на эффект громких речей, поэтому сбросив с души остатки страха, недоумения и усталости, он бросился вперед, точным ударом разрубив долговязое чудовище, на котором еще висели обрывки илийского обмундирования. Разделенная надвое тварь верещала и продолжала шевелиться. Видимо, подобное ранение не было для нее смертельным. Бахирон хладнокровно расчленил монстра, бывшего когда-то его подданным, чтобы тот оставался обездвиженным и больше никому не причинил вреда.

Измазанный в грязи Миро не мог понять, как королю хватило духа сражаться с тем, чего никто не понимал, и при этом даже одерживать верх. С будоражащим кровь чувством юношеского восторга он смотрел вслед Бахирону, который тут же направился к следующему уродливому созданию, порожденному южным ветром.

– Мария! – завопил молодой командир, не узнавая собственного голоса. – Республика, вперед! Илия, за короля Бахирона Мура!

Разрозненные группы солдат наконец нашли для себя ориентир и кого-то, способного руководить в таком хаосе. Охрипший По-Кара кричал и отдавал приказы, к нему со всего поля боя уныло стекались марийцы и илийцы, вырвавшиеся из окружений и вылезшие из укрытий. Потерянные люди слышали отрезвляющий голос командира и, жадно хватаясь за потрепанную надежду, сбивались в одну толпу. Республика или Алокрия, Мария или Илия – уже плевать, сейчас главное – выжить. И эта единственная цель казалась недосягаемой, когда они заметили, что уже почти окружены преследовавшими их гротескными монстрами и брызжущими слюной безумцами. Однако, столкнувшись между собой, психопаты и уроды смешались и принялись кромсать друг друга в кровавой неразберихе.

– Положим конец их мучениям, – обратился к Миро Бахирон, небрежно стряхивая с блестящих доспехов какую-то слизь. – Люди ждут твоих приказов, командир гвардии По-Кара.

Мариец давно отказался от своего почетного звания, потеряв его во дворце, когда последовал за Илидом По-Сода. Должность, пропитывающая своего владельца искусственным уважением, осталась в Донкаре, и ее место заняла ненависть ко всему илийскому, воспитанная службой под началом диктатора. Но смог бы Илид держаться сейчас с такой же честью и самоотверженностью?..

– Они ждут приказов короля, Ваше Величество, – возразил марийский военачальник.

Миро уже хотел было поклониться, но Бахирон остановил его.

– Я остаюсь врагом Марии, командир, разве не так? – печально усмехнулся Мур. – Но сейчас не время спорить.

Развернувшись к толпе израненных, испуганных и растерянных солдат, король обвел мечом верещащую и чавкающую кровью возню чудовищ и сумасшедших маньяков, окруживших жалкие остатки обеих армий.

– Убить их всех.

Прекрасно осознавая, что его слова, отнюдь не вдохновляющие, не сразу дойдут да солдат, он направился к шумному месиву, от вида которого бросало в дрожь даже самых бывалых воинов. Можно было бы просто подождать, когда безумцы и монстры поубивают друг друга, но Бахирон больше не мог смотреть, как страдали его бывшие подданные, пораженные кошмарными метаморфозами и сумасшествием. По-Кара поспешил за Муром и наравне с королем начал орудовать мечом, расчищая путь сквозь свалку трупов, кишащую уродливыми созданиями. Наконец и солдаты тронулись с места, присоединяясь к Бахирону и Миро в их миссии смертоносного милосердия.

Все закончилось быстро. Даже если кто и мог, он бы предпочел не вспоминать произошедшее. Как приходилось убивать обезумевших соратников, которые, брызжа слюной и пеной, сами кидались на острия мечей и копий, выли и хохотали, царапая ногтями себе лица и пытаясь впиться зубами во что-либо шевелящееся, даже если собственные кишки разматывались и волочились по земле. Чтобы сохранить жалкие клочки здравого рассудка, память людей отчаянно прятала воспоминания о том, как люди, подавляя рвотные рефлексы, расчленяли невообразимых созданий на мелкие куски, а они все равно продолжали следить за побледневшими солдатами налитыми кровью глазами, моргающими на половинках и четвертинках голов или их подобий. Чудовища и не собирались умирать, как будто эта небольшая условность реального мира их вообще не касалась.

Но как бы то ни было, кошмарные твари и сошедшие с ума воины оказались ничтожными противниками. Раньше им помогал страх перед неизвестностью, который охватил выживших в порывах южного ветра, но как только Бахирон и Миро взяли командование в свои руки, простые приказы, исполнение которых у солдат было доведено до автоматизма, привели всех в чувство, и людям удалось победить.

Победить?..

Опираясь на королевский меч, воткнутый в почерневшую от крови землю, Бахирон смотрел перед собой и пытался думать, но мысли не задерживались в его голове, растворяясь в пустоте непонимания.

– Теперь это конец? – спросил подошедший к нему Миро.

Не получив ответа, мариец проследил за взглядом Бахирона. Король смотрел на юг, где за горизонтом слегка пульсируя расплывался болезненный бледно-желтый свет. В сознании По-Кара всплыло смутное понимание, что это лишь начало, и он содрогнулся от тревожного чувства.

– Посмотри вокруг, – произнес король и устало присел на землю. – Что ты видишь?

Миро оглянулся.

– Солдаты испуганы и растеряны. Многие теряют сознание, а некоторые и рассудок, когда смотрят на поле боя, – задумчиво ответил мариец. – Я приказал им искать раненых и оказывать первую помощь, чтобы они хоть на что-то отвлеклись.

– Не лучшая идея, – заметил Бахирон, указав на бродивших по равнине солдат.

Каждого третьего выворачивало наизнанку от приступов тошноты, они падали в обмороки, рыдали и в панике катались по земле. Несколько человек просто стояли и пялились в пустоту, оглохнув от навалившейся пустоты, а из их ртов ползли тонкие ручейки горькой слюны.

– Знаю, – согласился Миро. – Но меня не учили, как я должен поступать, и какие приказы отдавать, когда случается… такое.

– Верно. Но посмотри вокруг, – повторил Мур. – Изменились не только люди.

Недоумевающий По-Кара осмотрелся внимательнее, и когда наконец заметил то, что имел в виду король, обомлел от изумления, хотя казалось, ничто уже не сможет удивить его после пережитого.

Тела некоторых павших солдат были впаяны в землю и смотрелись настолько гармонично, словно так и должно было быть. На поле появились камни, которых никто раньше не замечал, но если присмотреться, то в валунах можно было различить силуэты бывших людей и даже выражения их лиц. Миро вскрикнул от неожиданности, когда пропитанная кровью грязь открыла глаза и посмотрела на него. Он вскочил на ноги и только тогда заметил, что вокруг его пальцев обвились пожухлые травинки, которые продолжили ползать по его руке, даже оторвавшись от почвы. Из открывшихся пор земли вырвалось небольшое зеленоватое облачко, как будто вздохнула сама почва.

– Кажется, оно не имеет разума, – поделился догадкой Бахирон.

– Но это все невозможно!

– Согласен.

Стряхнув ожившую растительность, мариец неожиданно для себя обнаружил массу странных мелочей, которые раньше проходили мимо его внимания. Их не было или разум просто отказывался их осознавать?

В воздухе парили мелкие камешки и комки земли, проходящие сквозь запахи, которые почему-то стали видны. Невероятные цвета тут же стирались из памяти, если перестать на них смотреть. Местами поле колыхалось на ветру, на нем вздувались холмы или образовывались впадины, как будто оно обратилось в огромные куски ткани. Деревья по краям равнины тоже изменились, но они стояли слишком далеко, чтобы их можно было разглядеть. Необычные оттенки листвы и исключительно гибкая древесина, позволяющая огромным дубам клониться к земле даже от самого малого движения воздуха – вот и все, что удалось увидеть. Повсюду парили загадочные шары искажающие пространство. Они появлялись случайно и неожиданно, а затем так же исчезали. Если посмотреть сквозь них, то предметы казались ближе или дальше, перевернутыми с ног на голову или даже вывернутыми наизнанку.

У Миро перехватило дух от увиденного. Он с трудом оторвался от чарующего зрелища и посмотрел на Бахирона, который все так же сидел, игнорируя ползающие по нему травинки, и задумчиво следил за бледным заревом на юге.

– Вы это видите? – спросил мариец.

– Да.

– Но как вы можете оставаться таким хладнокровным?

– Мне есть за что сражаться и есть о чем беспокоиться, командир гвардии По-Кара, – грустно усмехнувшись, ответил Бахирон. – К непонятным вещам я предпочитаю относиться никак. Во всяком случае, до тех пор, пока они остаются непонятными.

– Перестаньте называть меня командиром гвардии.

Миро нахмурился, пытаясь разобраться, почему он не хотел слышать рядом со своим именем это звание. То ли из-за неприязни к Илии и фальшивому уважению, то ли потому, что он вдруг почувствовал себя недостойным этой чести.

– Я не освобождал тебя от твоей должности, – заметил король. – И, насколько я помню, ты этого и не просил.

– Верно, но…

– А теперь к насущным проблемам, – прервал его Бахирон, поднимаясь на ноги. – Сколько у нас осталось солдат?

– У нас? – многозначительно уточнил Миро.

Король вздохнул и указал на сбившихся в толпу усталых, покрытых грязью, кровью и слизью людей с блуждающими взглядами.

– Здесь больше нет марийцев и илийцев, республиканцев и кого бы то ни было еще, – произнес Мур. – Воевать больше некому, незачем и не с кем.

– Я и раньше считал эту войну бессмысленной, Ваше Величество, – согласился По-Кара. – Но не мне решать, когда она должна закончиться.

– Понимаю, это дело собрания республики и короля Алокрии. Я давно уже был готов пойти на переговоры. Но ты ведь видишь, что творится вокруг? Если мы ничего не предпримем, то скоро Мария и Илия могут погрузиться в тот же кошмар, что сегодня настиг нас.

Миро кивнул. Республика не должна погрузиться в хаос. Только не сейчас, когда она наконец стала самостоятельной страной, подарившей своим гражданам счастье свободы и равноправия.

– Как последний из военачальников Марии, я объявляю о временном перемирии с силами короля Бахирона и объявляю о создании объединенного войска, к которому имеют право присоединиться илийская армия и любой желающий, – продекламировал По-Кара и стукнул себя кулаком по груди.

Вышло не очень уверенно. Все-таки для молодого человека, хоть и опытного командира, это была слишком большая ответственность. С другой стороны, на фоне сегодняшних событий самовольное заключение перемирия и почти предательское объединение армий казалось детской шалостью. Впрочем, армиями их уже язык не повернется назвать – жалкие две сотни израненных и подавленных солдат едва тянули на мало-мальски боеспособный отряд.

– Двести человек, – протянул Бахирон, выслушав подробный доклад Миро. – Одна двухсотая часть от обеих армий, столкнувшихся утром…

– Приблизительно, – По-Кара содрогнулся, только сейчас осознав реальные потери. – Но какой у нас план?

По старой привычке король принялся ходить взад-вперед, перемешивая вздыхающую под ногами грязь.

– Для начала надо понять, что мы имеем, – задумчиво произнес Мур. – Загадочное сияние на юге, которое вспышками нагоняло изменяющие людей и природу ветра по какому-то конкретному маршруту…

– Оно поразило не все вокруг?

– Нет, – король указал на восток и запад, где воздух, почва и деревья вдалеке остались прежними, словно ничего не произошло. – Но мы не знаем, меняются ли направления ветров, их дальность, в какие стороны они еще веяли, и вообще, чем они вызваны. Понятно только, что это нечто смертоносное, от чего надо избавиться любой ценой. И сдается мне, корень проблемы надо искать в том южном сиянии.

На фоне кроваво-красного закатного неба золотистый свет как-то терялся, но он определенно все еще был.

– Думаете, это повторится? – спросил Миро, которому пришлось приложить усилия, чтобы подавить желание убежать подальше на север.

– Возможно, – пожал плечами Бахирон. – В любом случае, мы должны во всем разобраться до того, как это произойдет, и избавиться от любой новой угрозы.

– Но как?

– Пока ты занимался солдатами, я отправил посыльного в Новый Крусток. Он обо всем поведает Комитету. Объединив усилия, мы справимся, если дадим комитам немного времени. Уверен, они смогут нам помочь.

В столице Евы собрались выдающиеся деятели политики и науки, это могло сработать. Оставалось только надеяться, что Новый Крусток не смело кошмарное поветрие, ведь расположенный на северо-востоке провинции город лежал относительно недалеко от южного побережья, а источник мистического света находился где-то неподалеку. Но справится ли Комитет? Впрочем, никаких других вариантов попросту не было…

Что ж, решено. Бахирон Мур и Миро По-Кара пожали руки, закрепив перемирие и создание авангарда, защищающего Алокрию и республику от таинственной угрозы, которую источало сияние на юге. Но оставалась еще одна проблема.

– Я никого не заставляю. Вы можете пойти со мной или отказаться и вернуться к своим семьям, – объявил король, обращаясь к потрепанной толпе солдат. – Но я не могу гарантировать вам, что тот ужас, свидетелями которого нам довелось сегодня стать, не настигнет вас и ваших родных, когда вы вернетесь домой.

Опираясь на сверкающий королевский клинок, Бахирон опустился на одно колено перед израненными оборванцами, которые только что вернулись из ада и очутились в еще более жутком месте. Ему, правителю Алокрии, есть за что сражаться. Он готов был вступить в неравный бой против чего угодно ради своей страны, любимой жены и долгожданного сына. Все они пострадали от его действий, слепого следования традициям и жажды абсолютной власти. Настала пора искупить вину.

– Прошу вас, – негромко произнес Мур, но все его отчетливо расслышали. – Помогите мне.

Солдаты молчали, опустив головы или вперив взгляды в пустоту. Выражения их лиц говорили о всепоглощающей апатии, усталом желании жить, стараниях забыть все как страшный сон. Окутанные необъяснимым безразличием, илийцы были готовы последовать за Бахироном, потому что так они вроде бы поступят правильно, но их не наберется и трех десятков. Вся надежда возлагалась на противников королевской власти…

Ожидание затягивалось, но Мур даже не шелохнулся. Из толпы вышел человек в помятых марийских доспехах с заляпанным коричнево-алой грязью изображением гвоздики. Продемонстрировав отсутствующие передние зубы кривой ухмылкой, он сказал:

– Меньше всего я хочу сражаться бок о бок с королем, не говоря уж про то, чтобы он снова мной командовал…

Марийцы начали негромко переговариваться. По полупрозрачной пелене надежды пробежала зыбкая рябь.

– Но! – выкрикнул беззубый солдат, и все замолкли. – Еще меньше мне хочется видеть, как моя жена и дети обращаются в кучки дерьма от какого-то ветра. Я пойду с тобой, король не моей страны. Загасим этот свет, ребята! Какая бы головешка там не полыхала, я ее лично мочой залью!

Оживившиеся солдаты согласно кивали, стучали себя кулаками по груди, а кто-то уже представлял, как здорово будет смотреться на нем орден за спасение страны. Изменение их настроения казалось чем-то невозможным, неправильным, безумным, но они действительно вдохновились и всерьез решили сражаться до последнего. В конце концов, теперь они знали, что смерть – не самое страшное, что может случиться с человеком.

– Вам есть у кого поучиться ораторскому искусству, Ваше Величество, – заметил По-Кара.

– Из-за подобного лексикона марийцев в Илии и называют деревенщиной, – пробормотал в ответ Бахирон, украдкой смахнув предательскую слезу.

Король был благодарен этим людям, народу, который он когда-то считал своим наследством и собственностью. Чтобы загладить вину, ради них Бахирон Мур возглавил самоубийственный поход против неизвестности. Он многое понял, гражданская война преподала ему жестокий урок. Теперь король знал, как надо двигаться к счастливому будущему. Но над созданием лучшего мира нависла таинственная угроза, избавиться от которой они смогут лишь все вместе – Алокрия, Мария и Комитет.



Эпилог



Гражданская война закончилась как-то неожиданно, случайно, странно и даже нелепо. Победителей не было, одни лишь проигравшие. Как обычно.

Проиграла Мария, добившаяся независимости, провозгласившая всеобщую свободу и равенство,  но обнаружившая, что куда и как двигаться дальше никто не знал. Огромные человеческие потери, уничтоженные армии, гибель не просто лучших, а практически всех военачальников оставили ее без какой-либо защиты. Республика столкнулась со своим первым кризисом, созданным ей самой, когда Илид По-Сода был назначен марийским диктатором. Спаситель страны и страж независимости действовал, подчиняясь лишь собственным мотивам, но расплата за его поступки легла на всю Марию.

Поражение настигло и Алокрию. В составе королевства еще оставалось две провинции, Илия и Ева, но страна уже была искалечена, ополовинена. Восточные земли отрезались по живому, и люди до конца не осознавали происходящее, пока вдруг не обнаружили, что из их жизни пропала какая-то значительная часть. Король Бахирон Мур стремился к абсолютной монархии, но в итоге не заметил, что Алокрия давно уже переросла этот этап и готова двигаться вперед, подгоняемая новыми веяниями и идеями. Хорошо в ней жилось лишь тем, кто и раньше жил в роскоши и спокойствии, но всем остальным становилось только хуже. Марийцы стали тем опускающимся на дно черным осадком, который так сложно было разглядеть за пышной белоснежной пеной Илии.

Но это лишь страны, куски земли, которые носят собственные названия и разделены пунктирной линией. Абстрактные конструкции, не более того. Однако в них жили люди, смотрящие на это совершенно иначе. Илийцы и марийцы стали считать друг друга чужаками. Разногласия росли и рано или поздно должны были во что-то вылиться. Когда над Алокрией повисла угроза гражданской войны, все окончательно позабыли, что они – один народ, противоречия высвободились и густым потоком хлынули по открывшемуся пути, увлекая за собой людей в пучину надуманной ненависти, отвращения и зависти.

После того дня, когда войну сдуло южным ветром, марийцы не перестали считать илийцев обнаглевшими и высокомерными аристократами, которые из себя ничего не представляли и лишь кичились голубой кровью сомнительного качества, алчными и беспринципными торгашами, готовыми ради наживы продать свою собственную мать, и шатающимися по улицам Донкара бездельниками, которые жили за счет честно трудящейся Марии. В свою очередь, илийцы не простили жителям бывшей восточной провинции предательства, приведшего к расколу страны. Они презирали марийцев за неблагодарность, за отказ от тех благ цивилизации, что были даны глупой и грубой деревенщине, за возможность жить и развиваться в спокойной Алокрии, где всего-то требовалось работать, а король всегда помогал своим подданным. Те, кто в Илии по старинке назывался рабами, прекрасно жили под опекой королевства. Они не могли по собственной воле покинуть землю, к которой были приписаны, но ведь и не хотели этого. Сытая и мирная жизнь со своей любящей семьей в теплом доме по соседству с добрыми людьми, всегда готовыми помочь в тяжелые времена. Илийцы просто не переваривали тупости марийцев, которые не могли увидеть и понять настоящую жизнь народа Алокрии, ненавидели их за попытки бороться со стабильностью и тихим человеческим счастьем.

Кто из них был прав, чей взгляд на страну был ближе к действительности – неизвестно. Вероятно, в обоих случаях есть место и правде, и выдумке, и нелепым стереотипам. Даже когда таинственное сияние дыхнуло с юга Евы чудовищными ветрами сразу в нескольких направлениях, и люди столкнулись с ожившими кошмарами, страданиями и мучительными смертями, лавиной прокатившимися по всей Алокрии, марийцы не забыли свою обиду, а илийцы не оказались от раздраженного пренебрежения. Эти чувства просто отошли на второй план перед лицом новой угрозы, но, когда все закончится, воспоминания разворошат старые противоречия, и они, скорее всего, возродятся, источая ненависть с новой силой.

И все-таки гражданская война оказалась никем не понятой и никому не нужной. Если люди зададутся вопросом: «Зачем?», – то каждый из них рано или поздно даст свой ответ, но все будут неправы. Итогом противостояния Илии и Марии стали лишь новые страдания и проблемы, решение которых пока еще оставалось загадкой. Десятки тысяч человеческих судеб свернули с намеченного пути и многие из них уткнулись в тупик. Люди шли в бой ради идеи, денег, карьеры или просто потому, что им больше некуда идти и нечего ждать от жизни. Одних заставляли сражаться силой, других толкало вперед чувство патриотизма и долга перед родным краем, третьи воевали ради удовольствия. Жестокий мир встрепенулся, стряхнул с себя людишек-паразитов и перевернул все вверх дном.

Война оставила глубокую рану в душе каждого жителя Алокрии, а мистическое сияние благородного золотого цвета запустило свои тонкие пальцы в этот порез, протискиваясь все глубже, и начало медленно рвать его края. Как слаба оказалась действительность, когда неведомая сила в один момент заставила ее биться в агонии…

Потоки боли и страданий хлынули на некогда спокойные алокрийские земли, и все их жители однажды проснулись в ужасной реальности ночных кошмаров. Но, несмотря на это, люди продолжали двигаться вперед в пугающую неизвестность по пути, выбранному самостоятельно или волей случая, проигрывали и побеждали, умирали и дарили жизнь, спорили с судьбой и сражались, надеясь однажды увидеть свой лучший мир.


Рецензии
Весьма неплохо для начала. Спасибо.

Ксения Лазорева   06.01.2018 09:47     Заявить о нарушении