Оня

Утро началось как обычно с будильника Наташи. Спросонья она еще минуту не могла нащупать на полу с вечера оставленный телефон. Аппарат громко гудел и переползал по холодному паркету.
- Ну, блин…, - обиженно протянула Наташа, пытаясь схватить ползающий гаджет. - Замолчи, дурак. - С этими словами она, наконец, выключила его и оставила лежать там, где поймала.
Повернувшись на другой бок, жена обняла меня и снова уснула. Я, разбуженный этой возней, открыл глаза и посмотрел на небо в щель между шторами. Светло-голубая полоска говорила о том, что солнце светит, и нет никаких небесных препятствий для хорошего летнего утра. Мне, в отличие от жены, снова заснуть уже не удалось, хотя я мог бы прикорнуть еще минут сорок. Наташа вставала на работу раньше меня почти на час. Прежде, я легко засыпал после безумств ее телефона, а иногда даже и не просыпался, но в последнее время сон мой стал тревожным и пугливым. Скорее всего, сказывалось психологическое напряжение из-за недавно начавшегося конфликта на работе.
Легкий ветерок принес вонь с одного из химических заводов. Смесь сероводорода с каким-то еще отвратительным запахом создавала непереносимый “аромат”, который почти каждое утро встречал нас, и с которым мы укладывались спать. Наш небольшой городок, основанный на излете сталинской индустриализации, стал одним из пионеров нефтехимической промышленности. Окруженный двумя огромными нефтеперерабатывающими заводами, со дня основания город дышит миазмами, которые медленно, но неотвратимо убивают людей, живущих в нем. Парадоксальная вещь происходит со всеми нами. Мы изо дня в день ездим на работу на один из заводов, чтобы, произведя что-то из нефти, попутно выпустить в атмосферу, в воздух, которым сами и дышим, некоторое количество яда. Классический пример того, что называется “пилить сук, на котором сидишь”. Еще это называется сделкой с дьяволом. На заводах довольно высокие зарплаты, за которые живущие здесь платят не только своим здоровьем, но и здоровьем своих детей. Опять парадокс: мы живем ради детей, приносим в жертву свое здоровье ради их будущего, но тут же отнимаем это будущее у них. Идя прямыми улицами города, заходя в магазины, постоянно встречаешь большое количество некрасивых, рано состарившихся, чем-то больных людей. Многие старики отталкивающе неопрятны и немощны. Пенсии хватает только на скромную еду, оплату квартиры и какие-то недорогие лекарства. Старые заношенные вещи доживают свой век вместе со своими хозяевами, крича о нищете и одиночестве. Почему-то их детям плевать на своих родителей. Может они так мстят им за свою судьбу?
Как-то зайдя в “Fix price”, в очереди на кассе я наблюдал парня лет шестнадцати-семнадцати, с изъязвленными, шелушащимися кистями рук, покупающего банку дешевого энергетика. Он стоял передо мной. Парень долго расплачивался мелочью, отсчитывая ее анемичной девушке-кассиру. Его черная футболка, с белесыми пятнами под мышками и жирные волосы, висящие сосульками, не вызывали желания стоять рядом, но делать нечего - очередь, есть очередь. Я стоял и рассматривал его. Вытатуированный сине-зеленый лист конопли на запястье левой руки, казалось пауком, накрепко и навсегда обхватил худую поросшую светлым пушком руку. Сознательный выбор паренька, настолько, насколько вообще в этом возрасте можно сделать осознанный выбор, говорил о смерти. Легкость, с которой его нескладная фигурка, исчезла в сумеречности выхода магазина, неприятно удивила меня. “Где его родители, куда они смотрят?”, - возмущенно думал я всю дорогу до дома. Подобные встречи случались часто, оставляя тягостное впечатление.
Однотипная серая застройка, состоящая из пятиэтажек, летом скрываемая зеленью разросшихся во дворах деревьев и кустарников, зимой прямоугольно торчала всей своей бесчеловечной убогостью сквозь прихотливо изогнутые стволы оголившихся деревьев, вгоняя усталый народ в депрессию. Эти железобетонные многоквартирные бараки, медленно вытягивающие из людей силы и стремление к чему бы то ни было, кроме желания поскорее отвлечься после тяжелой смены перед телевизором за литром пива, составляли основную часть города. Обилие пивных и вино-водочных магазинов, только подчеркивало всю бессмысленность существования в системе: серый город - живой придаток химического молоха. Пребывая в перманентной депрессии, тем не менее, здесь жили без надрыва, с какой-то простой, незатейливой сытостью и размеренностью, позволительной людям не высокоинтеллектуального труда, родившихся в месте, где есть работа, за которую платят деньги бОльшие, чем в соседних городах, где единственный доход населения составляют пенсии, зарплаты бюджетников, да оклады почтальонов. В России кроме городов-миллионников практически тотальная гегемония таких вот бедных запущенных деревень и городов без промышленности, без работы с крошечным числом богатых и всем остальным нищим населением. Нет, есть, конечно, на юге большие богатые села, мы проезжали их по пути в Сочи, но и там расслоение не только сильно заметно, но также вызывающее огромно. Подвижного, делового народа в провинции с каждым годом становится все меньше: некоторые уезжают за границу, прочие в Москву. Остаются такие, кто испокон веков сидели и сидят на одном месте, возделывая свой кусок земли, с рождения и до смерти таща груз судьбы, полученный эстафетной палочкой от родителей и предков. И вся разница между людьми заключается только в месте их рождения, определяющем достаток, с которым они будут жить. В нашем городе достаток есть. Нефтянка обеспечивает не только работу, но и заработок. В последнее время к нам приезжает много вахтовиков. Они заменяют быстро вымирающие в последнее время от водки и наркотиков местные кадры. Вахтовики - люди, как правило, сильные и сосредоточенные на определенной цели: зарабатывании денег. Пьяниц и бездельников быстро выгоняют, поэтому на заводах остаются только те, кто хорошо справляется со своей работой. Капитализм хорош тем, что никто никого не воспитывает. Если человек хочет работать, он будет работать, поскольку в системе товарно-денежных отношений оплачивается труд, приносящий пользу, а за бесполезную деятельность никто не платит деньги, потому что она не функциональна, и капиталист таких рабочих мест просто не создает. Если человек, кроме как хорошо рассказывать анекдоты больше ничего не умеет, то в нашем городе ему работу не найти. Когда к нам приходит высококлассный слесарь или, скажем, сварщик, то место и хорошая зарплата ему обеспечены. Даже гастарбайтеры из Средней Азии, при всей к ним неприязни со стороны местных, прекрасно приживаются, если они хорошо работают. Еще в городе существует целый класс маленьких конторок, обслуживающих наших два завода. Подрядчики делают необходимые работы, которые раньше выполнялись внутризаводскими подразделениями. Некоторое время назад большинство вспомогательных подразделений были сокращены и преобразованы предприимчивым заводским руководством в самостоятельные юридические лица, через которые теперь осуществляется вывод денег, пополняющий доходы этих самых руководителей вдобавок к зарплатам и бонусом, получаемым от собственника. Вся эта экосистема прекрасно живет, давая работу трем-четырем тысячам человек. Распределение денег происходит не пропорционально: девяносто процентов идет нескольким десяткам людей, а остальные десять размазываются более или менее ровным слоем среди всех остальных. Но даже этих десяти процентов хватает, чтобы люди могли в кредит приобретать машины и обустраивать доставшиеся от родителей шесть дачных соток, строя на них двухэтажные кирпичные домики с ватерклозетами, уютные баньки и небольшие теплички для огурчиков-помидорчиков. Изредка приезжающие родственники из менее благополучных населенных пунктов, тихо завидуют здешнему благополучию, но, тем не менее, совершенно не рвутся переезжать сюда, несмотря на то, что гостеприимные хозяева даже предлагают помощь в обустройстве на первое время. Боязнь начинать жизнь заново, убивает желание улучшения этой жизни. Так в России устроено множество людей: “где родился, там и пригодился”. Люди тянут лямку привычности до самого конца, боясь выскочить за рамки повседневности в неизвестность: “лучше синица в руках, чем журавль в небе”.
Мы с женой родились здесь сорок лет назад, и никогда не собирались менять место жительства. Нам повезло с работой, правда на разных заводах, но это и хорошо, тогда встречаешься только дома, и не надоедаешь друг другу. Я работаю коммерческим директором в строительной компании, обслуживающей нефтехимический завод, а Наташа заместителем главного бухгалтера в снабженческой фирме, поставляющей реактивы нефтеперерабатывающему заводу. Наша дочка ходит в первый класс и все у нас хорошо. Только у меня в последнее время возник конфликт на работе. Дело в том, что собственник, а по совместительству родной брат главного инженера нефтехимического завода, “нашего завода”, как мы его называем, прислал нового финансового директора взамен уехавшей в Москву всеми любимой предыдущей финдиректрисы.
Наша взаимная неприязнь, чистая и искренняя возникла сразу, как только мы познакомились. Примерно моего роста, только похудощавее, с неприятным визгливым голосом и тоном всезнайки, этот молодой еще человек без специального высшего образования имел только одно достоинство - он состоял зятем нашего собственника. Познакомившись с этим экземпляром поближе мне стала очевидна его страсть к деньгам и хорошие способности к их подсчету. Все-таки его нельзя было назвать профнепригодным. Вызывать к себе неприязнь была еще одной из его немногих способностей. Все наши составили для себя мнение, что он самодур и жлоб, но в глаза ему никто этого сказать не отваживался. Мы живем по принципу: если хозяин поставил кого-то, то это его решение, которое обсуждать можно долго и увлекательно, но бессмысленно, так как от этого ничего не изменится.
Звали его Андрей. На обеденных перерывах мы сидели в столовой в отдельной комнате для руководителей. Небольшое пространство почти полностью съедалось столом и пятью стульями. Уютная теснота комнаты, прежде придающая нашим посиделкам камерную, почти семейную атмосферу, теперь давила и превращала обеды в длинные тягостные приемы пищи. Генеральный через два дня после появления нового финдира стал ездить обедать домой, но нам с главбухшей и главной кадровичкой в силу традиции приходилось сидеть и вынужденно слушать весь бред, который нес зять собственника.
- Когда я работал финансовым директором областного строительного “сетевика”, - Андрей по очереди посмотрел на нас, - мне приходилось по нескольку месяцев жить в Москве. Квартира у меня была со стеклянной крышей с видом на Большой театр.
- Прости, а что такое “строительный сетевик”? - спросил я, с искренним интересом глядя на него.
- Слушай, если ты не знаешь таких терминов, как ты работаешь коммерческим? - Недоумение буквально исказило его лицо.
Да, именно “исказило”, по-другому я даже не могу описать выражение его лица в тот момент. Недоумение, замешанное на презрении, отвращении и еще черт знает на чем, видимо должно было показать всю мою ничтожность. Но неприятным сюрпризом для меня оказались не его попытки уязвить меня, а реакция кадровички, которая в отличие от главбухши не сделала отсутствующий вид, а как-то “бочком-бочком” начала “отползать” в сторону финдира, поддакивая и с видом ученицы задавая ему разные льстивые вопросы.
Недели через две после этого разговора кадровичка уже полностью и открыто во всем поддерживала финдира. У них составилась великолепная парочка: оба любят покричать на других и пообвинять в различных недочетах. Судя по направлению действий Андрея, его конечная цель - должность генерального директора, которую он задумал взять через мою дискредитацию, о чем я догадался в ходе наших обеденных сидений. Не грамотный коммерческий директор - это прямое упущение генерального. Выставляя меня некомпетентным, Андрей подставляет под удар собственников нашего славного Борю, как у нас между собой называют генерального директора. Хотя по батюшке он Моисеевич, все обращаются к нему “Борис Михайлович”, и только я называю его “Моисеич”.
Кадровичка, сидевшая в своем кабинете с момента основания компании, и доставшаяся нам, кажется, вместе с дешевой мебелью и арендованными помещениями, жутко не любила Моисеича с тех самых пор, как его привел и посадил в кресло сам главный инженер завода, один из двух наших учредителей. Между двоюродными братьями-учредителями всегда существовало взаимное недоверие по финансовым вопросам, поэтому Моисеич, являясь доверенным лицом одного, вечно занятого другими делами брата, обеспечивал некоторое равновесие в этом вопросе, так как второй очень плотно и ревностно опекал нас. Еврейство, впрочем, никак не выражавшееся, а также не легитимность появления в обход кадровички, навсегда сделали Моисеича ее врагом “номер один”. Когда из кабинета директора слышался крик второго собственника и тихие ответы Моисеича, ее рот расплывался в широкой улыбке, открывая редко поставленные зубы, а глаза цвета янтаря как у ядовитой змеи, застывали на ручке двери. В эти моменты кадровичка переживала редкие счастливые минуты своей жизни. Думаю, что ее муж в такие дни не выслушивал обычных упреков в потраченных на него впустую лучших лет жизни, и даже возможно получал пять минут разнузданного секса.
- Андрей, а ты не задумывался над тем, что люди могут и не знать некоторых специфических терминов ритейла?
- Это знают все, любой из моих знакомых коммерсов знает это на “зубок”.
- Прости, а что такое “на зубок?” - не смог удержаться я от ответной подколки.
Я посчитал, что вопрос будет удачным, но оказалось все наоборот.
- Ты реально не знаешь русского языка? Тебе русские сказки в детстве читали, или ты воспитывался на каких-то других сказках, не совсем русских?
Его пафос достиг того уровня, после которого можно только ругаться, без вариантов. Но это, как оказалось впоследствии, был не предел.
- Ты свинину ешь? - неожиданно спросил он.
- Ем, и водку пью. Я не мусульманин, если ты вдруг меня зачислил к ним.
- Евреи тоже водку пьют…
- Но свинину-то я ем. Чего еще тебе рассказать о себе?
Нервы мои не выдержали глубокого падения в бездны идиотизма, и я предложил предъявить свой член, чтобы он убедился в том, что я не обрезан. Женщины фыркнули, встали и вышли из комнаты.
- Мне достаточно будет твоего нательного крестика, - парировал он.
- Тебе как его предъявить, здесь или в постели? - опять съязвил я.
- Ты еще и “голубой” что ли? - Ехидно-обрадованно вскрикнул он.
- Я думал это для тебя наличие крестика есть удобный предлог попроситься на ночь, - ответил я раздраженно.
Вся эта глупая словесная перепалка мне абсолютно, совершенно  не нравилась. Быть в роли защищающегося всегда хуже, чем в роли нападающего. Я пропускал “удары”, необдуманно отвечая на хамские вопросы, и уже сильно жалел, что не послал его с самого начала. Слишком поздно пришло понимание, что не надо было и начинать разговор, рассчитывая на его разумность и адекватность. Только в ходе разговора мне стало понятно, что его задача состоит не только в том, чтобы избавиться от Моисеича, но и от меня тоже, причем основной мотив против меня - это исключительно глубокая личная неприязнь.
- Андрей, давай уже закончим этот разговор, - я встал и пошел к выходу.
- Андрюша, ты куда пошел? Я еще не закончил, - наш новый финдир смотрел на меня с видом босса.
Мельком взглянув на него, не ответив, я вышел из столовой.
Меня трясло. Я поднял руки к лицу, они предательски мелко дрожали. Мимо, опустив глаза, просеменила главбухша. “Черт, этот идиот совершенно вывел меня”. Я ругал себя за то, что повелся на убежденность в собственной абсолютной договороспособности. Переоценив свой профессиональный опыт переговорщика, я столкнулся с патологическим случаем ненависти.
Немного успокоившись в своем кабинете, я пришел к выводу, что не справился не потому, что слабее или глупее Андрея, а потому что мой опыт действительно не распространялся на личные отношения, тем более такого накала. В конце концов, в бизнесе не так много чувств, в бизнесе превалирует прагматизм и рациональность. Отношения на работе, чтобы не говорили кадровики, это совершенно другие, нежели дружеские или, тем более семейные отношения. Сказки про “команду единомышленников”, “семью” полная ерунда. Дух соревновательности редко вырождается в ненависть, но когда это происходит, то главная задача бизнеса - прибыль, вытесняется единственной целью раздавить конкретного конкурента, а это, в свою очередь, почти всегда заканчивается крахом, либо от руки объекта ненависти, либо от конкурентов, которые, воспользовавшись ситуацией, отбирают у заигравшегося в вендетту его бизнес. Холодный расчет правит доходом, чувства вредят бизнесу, поэтому я никогда не примешивал личное к деловому, всегда выстраивая отношения только с точки зрения пользы или вреда делу, оставляя личное отношение к человеку за пределами работы. У меня есть друг, которого я ни за что на свете не возьму на работу, и он это прекрасно знает, потому что настолько необязательного человека, наверное, нет на земле, но любая пьянка без него, это как еда без соли. Обратный пример наша главбухша, с которой в жизни совершенно не о чем разговаривать, зато в работе она самая надежная и ответственная. Ее не надо проверять, тем более напоминать ей что-то дважды. Бизнес - это набор функций, и чем лучше человек справляется с наложенным на него функционалом, тем он ценнее. Надо, конечно, учитывать в рабочих отношениях личное, ведь мы общаемся не по единому протоколу HTTP как компьютеры, и нам просто необходим общий понятийный аппарат, позволяющий легко понимать друг друга. Сделать это можно только при нормальных человеческих отношениях, потому что плохо настроенный к вам человек просто даже не сможет вас понять. Вся информация, исходящая от вас, заведомо воспринимается им с отрицательной коннотацией. В этих случаях обычная реакция на ваши попытки установить контакт, донести нужную информацию бывает следующей: “да что с ним разговаривать, он же лысый!”. Кроме межличностных отношений, мы каждое мгновение имеем дело с собственным сознанием. Человеческая природа, выдающая периодически самые непредсказуемые фортеля в виде нервных срывов, запоев, загулов и длительных депрессий, мешает нам жить в согласии с собой и окружающими. Но, несмотря на все эти трудности, мы пытаемся рационализировать пространство вокруг себя, и работать, по возможности, “приглушив” все личное. Правда не все хотят контролировать себя, считая, что подстраиваться должны именно под него. Я так раньше и вел себя, пока Наташа не обуздала мой эгоизм, и не убила во мне маленького социопата. Последние десять лет я жил и работал, выстраивая взаимовыгодные партнерские отношения с окружающими.
И вот теперь все рушилось в моем мире. Пришел агрессивный щенок, живущий исключительно по принципу личных симпатий и антипатий, для которого деловые качества не играют никакой роли, а главное для него наличие если не преданности, то лояльности. И вот, наработанная несколькими годами атмосфера доверия и комфорта рассеялась как стайка вспугнутых рыбок. Глупо ругаться с телевизором - он показывает транслируемую передачу. Если вам не нравится программа, то лучше переключить канал, или выключить телевизор вовсе. Понятно, что с людьми все намного сложнее и не всегда получается сразу прекратить общение.
Немного посидев, и проанализировав ситуацию, я решил для себя, что уходить отсюда не буду, вариант с “выключением телевизора” у меня не пройдет, поэтому надо менять “программу”. Я набрал номер главбухши.
- Людмила Санна, вы можете зайти ко мне?
- Сейчас, - тут же отозвалась она.
Ожидая главбухшу, я сел в кресло и посмотрел за окно. Передо мной лежало обширное поле, отделяющее завод от оживленной автодороги. Погода нынче стояла ранне осенняя, с утренними туманами и прозрачным слабеющим солнцем днем. Иногда, как сегодня, шел мелкий сеющий дождик. Сочная зеленая трава в низинках отяжелевшая от сока, никла к земле, редкая желтая на высушенных за лето ветром и солнцем макушках небольших холмиков горделиво топорщилась сухостоем. Кукушка, весь июль и половину августа отсчитывающая между частыми грузовиками откуда-то из трех берез, растущих около въездных ворот короткие годы, куда-то исчезла вместе с веселыми вечно галдящими стрижами, сделавшими из духовых отверстий чердака нашего корпуса птичье общежитие. Там они выводили потомство, сначала выкармливая птенцов, а затем уча их летать. Уже месяц кроме черных и охрипших от постоянного недовольства ворон, в поле и возле завода никаких птиц не было видно и слышно. Осенний ветер, мягко ступая, пробегал по волнам поникшей травы, и начинал перебирать желтеющие листья трех кукушкиных берез. Казалось, множество рук одновременно начинали трясти крупные листочки, крутя и переворачивая их. Побаловавшись с листочками, ветер, как бы пробуя силы, начал играть незакрепленным тентом фуры, ждущей, чтобы ее пропустили, наконец, внутрь завода, где она, угарно урча, скроется под навесом от доставучего дождика. Все пряталось, улетало в предчувствии скорого отступления солнышка, перед набирающим силу ветром и дождем.
Не дождавшись прихода главбухши, я снова набрал ее по телефону.
- Извините, я вас по телефону перепутала и зашла к Андрею, - виновато протянула она чуть в нос. - Я подумала, что это он звонит. У вас голоса очень похожи. И имена вот одинаковые, - добавила она удивленно, как будто о чем-то только что догадалась.
- Ерунда, у нас совершенно разные голоса. У меня, конечно, немного скрипучий, но не до такой же степени как у него…
- Да, я просто говорю, что по телефону немного похожи, - оправдываясь повторила Людмила Санна.
- Дак у нас голоса только походят, или мы еще как-то совпадаем?
- Нет, нет, просто как-то похожи по телефону..., тоже еще…, - пространно, явно в замешательстве проговорила она.
- Вы хотите сказать, что мы похожи?! - почти рявкнул я в трубку.
- Нет, нет, - уже испугано, и с явным чувством вины пролопотала главбухша.
Неприятный холодок пробежал у меня по спине, да так, что я передернул плечами. Слова главбухши покоробили меня. Я никак не мог подумать, что нас можно перепутать. В высшей степени этот глупый и надменный, по сути, еще мальчишка, и я, взвешенный, спокойный и, как мне всегда казалось, далеко не глупый мужчина никакими местами не совпадали и не могли походить друг на друга. “Или я не настолько умен, как думал, или он не настолько глуп, как я считал? Странно, что люди, с которыми я проработал несколько лет, не видят этих очевидных различий. Он же туп непроходимо. Ладно, наша главбухша не самая прозорливая женщина на свете, поэтому, что ей могло привидеться не так уж важно. Интересно как другие оценивают наши различия? А еще голос...” - невесело усмехнулся я про себя. Мне стали припоминаться некоторые незначительные обстоятельства, моменты, когда подчиненные обращались к Андрею с какими-нибудь вопросами или проблемами, и как он их решал. Почти всегда происходило это быстро и четко. Качество этих решений вызывало вопросы, но скорость принятия удивляла. Я давно уже не практиковал такую технологию, хотя в молодости моя решительность, быстрая соображалка здорово выручали меня. Я шел по этому легкому пути пока не совершил большую управленческую ошибку, и только помощь Наташи помогла мне взглянуть на проблему с другой стороны, и справиться с последствиями. Годы работы дали необходимый опыт и навыки. За это время мне открылась одна истина: верное решение можно принять, только изучив и поняв проблему до конца, если ты не гений от рождения конечно. Некоторое время может везти, и ты наугад, по наитию будешь давать указания и принимать правильные решения, но это счастливое время всегда заканчивается, и тебе все-таки приходится разбираться в тонкостях, выстраивать логику процесса, копаться в деталях и моделировать последствия. Это копание и называется словом “управление”, а не поверхностным “руководство”, которое исповедовал наш новый финансовый директор. Неприятные мысли вязко перетекали одна в другую. Нечто знакомое виделось в нынешней ситуации. Не дежавю, но что-то очень похожее.
Зазвонил мобильный.
- Как у тебя дела?
- Нормально.
- Знаешь, что-то неспокойно мне как-то сегодня…, - Наташа редко звонила в рабочее время, поэтому я удивился. - Точно у тебя все нормально?
- Ну, почти…  Этот, наш новенький финансовый, немного вывел из себя. А в остальном все хорошо.
- Тебе надо держать себя в руках. Не забывай, пожалуйста.
- Да помню, помню, - я с досадой отключил телефон.
Все я прекрасно помнил. Два года назад в Москве мы купили в квартиру строящемся доме. Взяли в кредит по ипотеке. Однокомнатную такую небольшую квартирку для дочки. Мы мечтали с Наташей, что когда Ленка, вырастет, то уедет из нашего городка, больше напоминающего газовую камеру под открытым небом, в огромную богатую столицу, где колоссальное количество возможностей не просто выйти замуж, а удачно выйти замуж за здорового молодого человека, который не пьет днями напролет и не глушит себя наркотой, а работает и может содержать семью. Поэтому, наплевав на все, мы влезли в долги и купили эту чертову московскую однушку на строительном этапе котлована. Сегодня, по прошествии двух лет, дом построили, но пока еще не сдали. Сейчас мы ждали, когда нам выдадут ключи, и мы сможем начать ремонт. На отделку тоже нужны деньги. Только более или менее приведя в порядок квартиру, мы сможем сдать ее, и она, наконец, начнет приносить доход пока Ленка не переедет. Но до этого счастливого момента жить еще не меньше года, а денег надо немало. Отделка, обстановка, ипотека, на все нужны деньги, которых как всегда не хватает. В такой момент потеря работы для меня означает слом всех планов и непонятные перспективы на дальнейшую жизнь. Найти работу коммерческим директором, или даже менеджером снабжения в нашем небольшом городке практически невозможно. Вакансии на обоих заводах заняты под завязку, поэтому мне из последних сил необходимо держаться за место, руками, ногами, зубами. Но сделать это намного сложнее, чем сказать. Время, когда твои коллеги, с которыми проработал несколько непростых для компании лет, пережил сложные моменты, начинают понемногу отворачиваться от тебя из-за конъюнктурных, шкурных интересов, очень тяжелое. Все это медленно, но верно убивает веру в человечество вообще и в дружбу в частности.
- Андрей Андреевич, к вам посетитель, - удивленно проговорила секретарша Ира, уже не молодая, но приятная и ухоженная женщина, муж которой, небольшой частный предприниматель, владел электромонтажной конторкой, обслуживающей слаботочные сети второго нефтеперерабатывающего завода.
Ира, недалекая, но практичная, удачно выдавшая замуж двух дочерей, работала ради удовольствия. В ее обязанности входило отвечать на телефонные звонки, разбирать не многочисленную почту, да подавать кофе-чай. Если бы Ира не работала у нас, мне было бы скучно, но не тяжело. Она брала отпуск по две недели два раза в год. Зимой они с мужем ездили в Сочи или австрийский Инсбрук кататься на лыжах, а летом в Испанию купаться и загорать. Моисеич взял Иру исключительно из-за возможностей ее мужа. Иметь бизнесового партнера на втором градообразующем предприятии - это возможность расширения дела. Несколько договоров нам удалось получить через него, но потом потенциал его связей истощился: часть знакомых уволили, на часть завели уголовные дела, поэтому он некоторое время пребывал без “выхода” на новых людей. Бизнес-интерес пропал, но мы Иру не стали увольнять, тем более, что она хорошо справлялась со своей нехитрой работой, а большее от нее и не требовалось. Единственной женщиной, не принявшей Андрея абсолютно, была именно Ира. На самом деле только она в силу своего положения сохраняла независимость и спокойствие. Работая одновременно секретарем у финансового и коммерческого директоров, она могла сравнивать и оценивать. Непосредственность и простоватость добавляли к ее объективности. Не раз Ира жаловалась мне на самодурство финансового. Если остальные принимали его капризы и непостоянство характера чуть не с благодарностью и подобострастием, то Ира трезво оценивала человеческие качества Андрея, впрочем, никогда не трогая умственные способности, которые не могла, и не стремилась оценить.
- Кто там?
- Жена нашего водителя Сережи, - Ира чуть помедлила и добавила, - бывшего водителя.
- Пусть заходит, - ответил я и посмотрел за окно.
Сережа, водитель погиб в аварии полгода назад. Он вез на нашей “Газели” материалы со строительной базы, когда в него со встречки влетела фура. Он умер сразу не мучаясь. Мы выплатили компенсацию его семье. У него осталась жена и двое ребятишек-дошколят.
- Здравствуйте, - робко заходя, произнесла невысокая болезненно полная женщина.
Я помнил ее со времени похорон. Она была довольно стройной и симпатичной. Теперь горе и нужда сильно изменили ее.
- Здравствуйте. Проходите, садитесь.
Андрей Андреевич, помогите пожалуйста, Христом богом прошу, - она села на краешек кресла, нервно комкая в руках белый носовой платочек. - Лешенька, старшенький заболел. Сильно заболел. - Женщина заплакала. Плакала сдерживаясь, почти беззвучно. Слезы текли по щекам. Забыв о платочке в руках, она сидела с мокрым лицом, погруженная в свое горе, с остановившемся будто остекленевшим взглядом.
Я набрал Ирине по электронке: “Как ее Имя, Отчество?”. “Елена Геннадьевна”, - через минуту ответила Ира.
- Елена Геннадьевна, - осторожно произнес я, - а что с сыном?
Очнувшись, она тихо произнесла: “У Лешеньки онкологию крови нашли”.
- Сколько надо на лечение?
- Там пересадка костного мозга нужна… Я точно не знаю, мне не сказали…, - она опять заплакала.
- Успокойтесь, Елена Геннадьевна, мы поможем вам. Сейчас я позову нашего финансового директора, и он скажет, что и как мы сможем сделать.
Я набрал номер Андрея. Прошло с десяток гудков, но он не ответил. Я положил трубку и по громкой связи набрал Иру.
- Где Андрей?
- У себя, - немедленно ответила Ира.
Я нажал кнопку отбоя и почти сразу зазвонил телефон. На дисплее высветилось “финансовый директор”. Я поднял трубку, на том конце молчали.
- Андрей Викторович, - обратился я в пустоту, - можешь сейчас зайти ко мне?
- Я занят. - Нарочито скучающий голос финансового показывал все то безразличие и презрение, которое он испытывал ко мне. - Если что-то срочное зайди.
- Тут вот какая проблема: надо помочь семье нашего бывшего водителя. Он погиб полгода назад, а теперь заболел его сын. Тяжело заболел.
- Денег нет. У нас не благотворительная организация, - отрезал финансовый.
- Я сейчас зайду.
- Заходи, - как можно более безразлично ответил он.
- Я скоро вернусь, - успокоил я встревожившуюся женщину.
Пройдя приемную, и не ответив на молчаливый вопрос внимательно смотревшей на меня Иры, я зашел в кабинет финансового. Он сидел, развалившись в кресле и что-то рассматривал на экране компьютера.
- Андрей, мы всегда помогали в тяжелых ситуациях нашим работникам.
- Наш работник погиб полгода назад, как я тебя понял, поэтому сейчас помогать некому.
- Помочь надо его жене, у которой от рака умирает сын.
Он лениво оторвался от экрана и чуть не с отвращением наставительно произнес: “я тебе уже сказал, у нас не благотворительная организация. Денег нет.”
- Я поговорю с Моисеичем”, - раздраженно, еле сдерживая себя, чтобы не заорать на него, предупредил я.
- Пожалуйста, - еще более безразлично ответил финдир. Ему явно нравилось, как я беспомощно бешусь.
Выскочив из кабинета, я хлопнул дверью. Ира вопросительно вскинула брови.
- Моисеич у себя? - немного срывающимся голосом спросил я ее.
- Уехал. Будет через час. - Ира погасила вопросительный взгляд и стала что-то набирать на компьютере. “Какая сволочь, какая гадина”, - вертелось у меня в голове, пока я набирал номер  мобильного телефона Моисеича и идя в пустую столовую, где можно было спокойно поговорить.
- Слушаю тебя, - почти сразу ответил Моисеич. Я описал проблему.
- Наплюй на этого идиота. Дай заявку на закупку ЗИПа для новой изомеризационной установки, я подпишу. Только к реальной сумме прикрути сколько там надо плюс восемь процентов на обнал, “этот” все равно ничего не поймет, а дальше я сам с Сереженой женой встречусь и деньги передам. Хорошо?
- Ок, - коротко ответил я.
- Ну все, давай. - Моисеич отключился.
Вернувшись в кабинет, я застал заплаканную Елену, что-то говорящую дрожащим голосом в мобильный телефон. Она как-то совсем сжалась и потемнела. Увидев меня, она быстро проговорила в трубку: “все, сынок, я перезвоню”, и отключила телефон.
- Лена, сколько надо денег?
- Восемьсот тысяч.
“Однако…”, - невольно подумал я, но тут же задавил подленькую мысль.
- Рублей?
- Да, да, - закивала она. - Я боялась, что Вы не вернетесь, - вдруг проговорила она и снова тихо заплакала.
- Не переживайте, Лена. Эти деньги будут у вас через неделю. Борис Моисеевич встретится с вами и передаст необходимую сумму.
- Спасибо, вам! Спасибо! - только и смогла она сказать. Бесконечная благодарность была в ее глазах. Она зарыдала.
- Успокойтесь, Лена, все будет хорошо. Если нужна еще какая-нибудь помощь, то не стесняйтесь, звоните, - я дал ей свою визитку.
- Что Вы, я больше не побеспокою... Дай Бог Вам здоровья! - Лена вытирала лицо платком. Руки ее дрожали.
Проводив Елену до выхода, я вернулся в кабинет и снова набрал Моисеича.
- Слушай, а нельзя никак этого Андрейку к ногтю прижать? - я инстинктивно прижимал трубку телефона крепко к уху, чтобы никто не услышал, хотя слышать было некому.
- Нет. - Односложность и категоричность ответа ввергла меня в уныние.
- Чего так?
- Ты же знаешь, кто его привел и какие у него сейчас возможности. Я ничего сделать не могу. Терпи. - Я положил трубку.
Судя по тону, и не совсем типичному для Моисеича: “Я не могу”, стало понятно, что дело действительно серьезно. Как решать проблему с финансовым-идиотом, я совершенно не представлял. Тоска сжала сердце. Кто мне поможет? Страх потерять работу, московскую квартиру, будущее дочери, волной накрыл меня. Стало не хватать воздуха. Я распахнул окно и подставил лицо влажному ветру, который тут же начал довольно шелестеть бумагами на столе. “Господи, что же делать, что же делать?” - этот вопрос сверлил мозг.
- Что на работе? - Наташа возилась возле плиты, готовя ужин.
- Полное дерьмо. Моисеич, похоже, решил слиться. У него есть куда пристроиться, а вот мне идти некуда. Звонил сегодня Денису, а он, гад, даже трубку не взял и не перезвонил. Слухи у нас распространяются со скоростью звука.
- Плохо все это. Тебе надо как-то отношения с финансовым выстраивать. Как собираешься дальше...? - Наташа чуть повернулась и посмотрела на меня, затем выключила огонь под сковородкой, подняв крышку, перемешала картошку и накрыла ее снова.
По всей квартире распространился запах жареной картошки с луком, как я люблю. Но даже он не мог отвлечь меня от мрачных мыслей. Кроме того, жена требовала плана моих дальнейших действий по нейтрализации зловредного Андрея-финансиста, будь он неладен. В голову лезли только идиотские мысли об убийстве, ничего другого мой мозг в настоящее время сгенерировать не мог. В лучшем случае рисовались картины подстроенной аварии, когда останки Андрея вырезают гидравлическими ножницами из его всмятку сплющенного черного БМВ. Сама мысль о том, что с ним можно о чем-то договариваться, казалась смешной и нелепой. Та степень антагонизма, который между нами существовал, исключал даже намек на конструктивный диалог.
- Я не знаю, что мне делать. Мы даже разговаривать больше минуты спокойно не можем, а ты говоришь “выстраивай отношения”.
- А что ты собираешься делать, убить его?
- Ты как всегда читаешь мои мысли.
- Твои мысли для меня открытая книга. После двадцати лет совместной жизни я тебя знаю лучше, чем ты себя. - Наташа села напротив и ласково-снисходительно посмотрела мне в глаза.
Мы учились с ней в параллельных классах одной из восьми школ города. Наша под номером “3” считалась лучшей в городе. Сильный учительский состав, дополнительный английский язык и углубленная математика делали выпускников “тройки”, как мы ее называли, достаточно конкурентными абитуриентами не только областных ВУЗов. Так сталось, что взаимный интерес у нас проявился уже после поступления в институт. Несколько парней и девушек из нашего выпуска пошли в Самарский строительный институт. Мы с Наташей поступили на “Промышленное и гражданское строительство”. Учились опять в разных группах, но расписание часто совпадало, поэтому мы ездили в институт и возвращались домой на одной электричке. В конце первого курса мы стали встречаться.
В десятом классе у Наташи уже был друг, старше ее на два года, который окончил нашу школу и осенью собирался в армию. В институт он поступать не хотел, не понимая, что может дать высшее образование такому уверенному в себе, сильному парню как он, у которого вся жизнь впереди. Первая “юношеская любовь” Наташи окончилась, как это обычно бывает, через полгода. Парень ушел в армию, а девушка, расставшись со своей девственностью, осталась доучиваться в школе. Если бы Наташа была такой же девчонкой, как и все, то, наверное, она начала бы сначала тосковать по любимому, а затем нашла бы утешение в объятиях какого-нибудь спортсмена-авторитета. Но она была девушкой не только красивой, но и умной, и целеустремленной. Первая любовь показала ей насколько все люди разные и что просто секс не может соединять людей на длительное время, давая лишь повод к совместной жизни, а основное, что накрепко соединяет мужчину и женщину, это схожий взгляд на жизнь и ее перспективы. Это как ехать в поезде и смотреть в одно окно и обсуждать увиденное. Вам нравится делиться впечатлениями, интересно слушать друг друга, вы понимаете, о чем говорите, и ваши мнения во многом совпадают. Но когда один смотрит в окно направо, а другой налево, потому что интересы у них разные, то и разговора не может быть, им нечего обсуждать. Так она объяснила свое понимание счастливой семейной жизни, когда мы как-то раз возвращались на электричке с института. После этого разговора я понял, что мы с ней смотрим “в одно окно поезда”. Я это слишком хорошо понимал - мои родители всегда ругались и кричали. Отец постоянно уезжал на рыбалку на Волгу, а мать сидела и ждала его. Когда он возвращался, она накидывалась на него с упреками. Он кричал в ответ, и она уходила на кухню, где кончиком застиранного фартука стирала с нестарого еще лица обидные слезы одиночества. Отец подавлял мать, заставляя подчиняться своей прихоти. Она страдала, но не уходила, видимо не зная, как можно жить иначе. Наблюдая все это, я с отрочества подсознательно стремился к такому же доминированию как отец. Женщина в моем понимании всегда должна была слушаться и подчиняться. И первых двух своих девушек я пытался подавить, что у меня неплохо получилось. Но как только я их подчинял своей воле, то тут же терял к ним интерес. Вопрос даже не столько в получении секса, сколько в полном контроле над человеком. Послушные, несамостоятельные девушки вызывали у меня противоречивые чувства: с одной стороны, мне это нравилось, с другой, мне претила эта их некоторая привязчивость и покорность. Временами я ощущал себя юннатом, который приручил щенка, и теперь должен постоянно за ним следить и ухаживать. А когда щеночек подрастет, то превратится в какую-нибудь некрасивую суку, которая будет везде неотступно следовать за мной и преданно смотреть в глаза. И когда мне представлялось, что вот она, или она, будет со мной жить, а я буду должен ее любить, или даже просто с ней о чем-то разговаривать, то мне становилось нестерпимо грустно и безысходно. Видимо, не осознавая того, я искал женщину самостоятельную, сильную, с которой мне было бы интересно и комфортно, которую не надо время от времени отталкивать от себя, чтобы побыть одному. Наташа оказалась именно такой женщиной. Ее независимость и целеустремленность нравились мне. По началу эти качества не цепляли до такой степени, чтобы Наташа сделалась для меня единственным желанным объектом. Она была интересной, но одной из многих красивых девчонок. Со временем наши поездки в институт и обратно сблизили нас настолько, что я незаметно для себя влюбился. Первый раз в жизни я полюбил. Я и сейчас ее люблю, но до сих пор не уверен любила ли она меня тогда, и не знаю любит ли она меня сейчас.
Когда у вас внутри кувыркаются подзадоривающие, зудящие, нашёптывающие бесы, что вы делаете с ними: разговариваете, спорите, слушаете, опровергаете, проклинаете, соглашаетесь, подчиняетесь, боретесь? Я своих бесов слушал. Не сказать, что прислушивался, но зависть и неуверенность в себе с готовностью отзывались на их зов. Каждый человек на свете знает, что такое личные бесы и как тяжело их загнать в стойло, если вы дали им волю. Все люди выглядят примерно одинаково, и достаточно сложно сказать, что у них в голове. А в голове, как раз, бывает много такого, что лучше и не знать никому. И ходим мы с этим дьявольским балом в голове, ловко маскируясь и обманывая других, а часто и себя, что не желаем зла ближним, не завидуем и не боимся, но только злые слова иногда выдают нас.
Наташа как-то совершенно естественно, не ломая и не принуждая, заставила моих бесов сначала поутихнуть, а потом и вовсе уйти в подполье. Причем сделала она это не специально, а просто в процессе общения я почувствовал исходящую от нее какую-то светлость что ли и чистое спокойствие, которое через некоторое время передалось и мне. Нет, у Наташи тоже есть бесы, но они такие маленькие и неприкаянные, что редко могут что-то изобразить или на что-то повлиять. Есть, правда, один, отвечающий за гнев и раздражение, вот он совсем не маленький. Когда мы вечером садились в электричку, то нам уже никто не был нужен, мы разговаривали, что-то обсуждали, спорили, и наш мирок, замкнутый и самодостаточный, являлся простейшим атомом, в котором Наташа была ядром, а я электроном. Так сложилось, что я стал сателлитом, но сожалений по этому поводу не испытывал. Наоборот, мне нравилось, льстило, что такая красивая, умная, независимая девушка нуждается в моем общении не меньше, чем я в ней. Что еще нас сближало, так это увлечение одной и той же музыкой, фильмами, книгами. Нам до сих пор есть, о чем поговорить, кроме как о детях и о даче. Пожалуй, вы счастливый человек, если можете содержательно обсудить с женой политическую повестку дня. Хотя, каждому свое - кому-то главное: уходя на встречу с друзьями, небрежно сказать жене, чтобы она прибралась, сделала ужин и ждала домой не раньше полуночи. Совместные мозговые штурмы по вопросам, касающимся моей или ее работы, обычное для нашей семьи дело. Вот и сейчас мы продолжали уже давно начатый разговор. Когда только Андрей пришел к нам на работу и возникли первые осложнения с ним, Наташа мне сказала, что эта проблема сама собой не рассосется. Я подробно описывал его поведение, свои впечатления, и впечатления остальных наших о нем. Мы думали с ней и прикидывали сценарии развития событий и модели моего поведения, но, когда я приходил на работу, вся продуманная тактика летела к черту, поскольку я ничего не мог противопоставить истерическому напору Андрея. Работая несколько лет в тесно сплоченном коллективе, мы отвыкли от внутренних конфликтов и противостояния. Ни я, ни кто-то другой уже представить себе не мог, что надо через ругань, “ломание через колено”, заставлять работать подчиненных или своих коллег-замов. Теперь же любое согласование договора превратилось в нервотрепку. Финансовый директор придирался к каждой запятой, подозревая “откатную” схему в каждом подрядчике. Поскольку какой-либо значимый опыт в финансах у него отсутствовал, то он метался из крайности в крайность при рассмотрении договоров. Меня это выматывало. Да, единственный человек, полностью переметнувшийся на его сторону, кадровичка открыто поддерживала его в противостоянии со всеми нами.
- Тебе легко сказать “выстраивай отношения”, - опять завел я свою пластинку. - Не может быть там никаких отношений. За обедом он только и рассказывает о себе, какой он исключительный, дерзкий и смелый. У меня скоро язва откроется, - пробурчал я.
- Терпи, - отрезала жена. - Тебе все равно сейчас некуда идти. Денис твой прокатил с работой, Моисеич уйдет куда-нибудь, а тебя не позовет - кризис сейчас, работы на всех не хватает. Терпи, - еще раз отрезала Наташа.
- Блин…, - меня напрягала эта необходимость.
- Не “блинкай”. Садись лучше есть. В конце концов, тебя там не пытают и не убивают. Привыкнешь.
Спустя две недели Моисеич устроил отвальную. Он нашел себе работу в Москве, и собрался переезжать всем семейством. Будучи человеком прагматичным, он не стал вмешиваться в отношения собственников и пытаться влиять на их решения, а просто предпочел использовать свои наработанные связи для переезда. Моисеич пригласил к себе на шашлык меня, главбухшу, финдира, юриста и главного инженера Анатолича. Мы с Андреем пришли с супругами. Вернее, я пришел без Наташи, которая немного припозднилась - задержали дела на работе. Вот на этой вечеринке я первый раз увидел жену нашего финдира. Невысокая, с алыми губами, ногтями, в красном вечернем платье, делавшем ее еще ниже, она производила впечатление простоватой студентки из общаги, первый раз приглашенной праздновать Новый год на квартиру к одному из сокурсников. Но первое впечатление оказалось ошибочным. Я считал, что не к случаю выбранное платье станет для нее источником неуверенности в себе, но, похоже, что она выбрала его совершенно осознанно. Все ее поведение говорило об особом положении их пары.
- Добрый вечер. Вы коммерческий директор?
Я кивнул.
- Андрей что-то рассказывал о вас, - пренебрежительно оценивающий взгляд скользнул по мне.
- А вас зовут…? - пропуская мимо ушей ее хамское обращение спросил я.
- Анастасия Павловна. - Она специально произнесла это официально, проведя таким образом между нами черту.
- Вам удобно в вечернем платье на шашлыках? - Меня так задела ее надменность, что захотелось непременно тут же ей ответить. Эта молодая стерва сильно задела мое самолюбие.
- За женой своей лучше следите, ладно? - Она опять произнесла это так, чтобы мне стало совсем понятно, кому и когда должно быть неудобно.
Демонстративно отвернувшись, она проследовала к мужу, который наливал себе уже третий стакан шотландского виски.
Возле него, напряженно смеясь и часто прикладываясь к бокалу вина, вилась начальница отдела кадров. Ее повизгивающий смех резонировал со вспышками задорного смеха финдира. Главбухша с опустевшим бокалом одиноко сидела в кресле-качалке на обширной веранде и грустно наблюдала за Моисеичем. Только сейчас я догадался, почему она так предана нашей конторе, и в свете этого знания, мне стало совершенно непонятно дальнейшее ее будущее. Моисеич поочередно переворачивал шампуры с сочными кусками баранины. Возле него стоял бокал красного вина, к которому он периодически прикладывался.
Наташа, приехавшая позже меня на полчаса, была перехвачена на входе Надей, женой Моисеича, и почти сразу уведена в дом посмотреть, и примерить кое-что из новой одежды, привезенной вчера из Москвы. Она только успела приветственно помахать нам рукой.
Надя с Наташей давно дружили, еще со школы. Собственно, это жена через Надю пристроила меня в контору, где Моисеич был в свое время финансовым директором. Долгих пять лет он рос до гендира, а я до коммерческого. Когда сменилась предыдущая команда во главе с генеральным, из прежних топов остался только Моисеич. Вступив в должность, он сразу назначил меня коммерческим, а свою заместительшу Ольгу поставил вместо себя финдиром. Еще три года мы жили очень хорошо, пока одному из двух учредителей не захотелось больших денег и большего контроля. Теперь мы пожинали плоды борьбы хозяев. Сначала ушла Ольга, теперь Моисеич. Раскол в нашей компании начал приобретать черты будущего заката.
Я подошел к мангалу.
- С тобой Сергей Владимирович еще не говорил? - Моисеич взял бокал и допил остатки. - Плесни, пожалуйста, - он подал мне пустой бокал.
- Нет, - несколько озадаченно ответил я, наливая ему вина. - Зачем он хочет поговорить, ты знаешь?
- Знаю. Он хочет предложить тебе новый проект. Из этого он выходит и начинает такой же, но один, без компаньонов.
- Это было бы здорово для меня. А в качестве кого он хочет меня видеть в проекте?
- Генерального. - Моисеич отпил вина и поставил бокал рядом с мангалом. - Я похлопотал за тебя. Думаю, тебе предложение понравится.
От внезапной новости, которая перевернула все планы, мгновенно рассеяла давящие последние несколько недель страхи, меня будто заклинило: я стоял и глупо улыбался, тупо смотря на дымящиеся шашлыки.
- А у вас смех похож, - неожиданно сказал Моисеич, глядя на Андрея.
- Что? - не понял я. Мои мысли крутились вокруг предстоящего делового предложения и тех перспектив, которые могли последовать из него.
- Вы смеетесь одинаково. И голоса очень похожи.
- Ерунда, мы совершенные антиподы.
- Это да, но тем не менее это не отменяет того факта, что вы очень похожи. - Задумчиво произнес Моисеич и перевернул несколько шампуров. - Мне со стороны виднее, поверь. И Ира мне говорила об этом, а теперь я вижу, что она была права. Странно, что я раньше сам этого не заметил. Вот жены у вас действительно абсолютно разные. Наташа совсем не похожа на эту…, - он подумал и с некоторым отвращением произнес, - энергичную воинственную тупость. Андрею повезло жениться на дочке замдиректора нефтеперерабатывающего. Все его достоинства - ее папа. Ты знаешь, что Андрей развелся с первой женой ради этой бабенции, вернее ради того, чтобы заиметь ее отца в качестве тестя?
- Первый раз слышу. Естественно, я знаю, кто его тесть, но как он пришел к этому, сейчас от тебя в первый раз услышал.
- Вот, он бросил первую жену с ребенком, когда познакомился и сошелся с этой мегерой.
- Да, отвратительная штучка, - я тоже налил себе вина и отпил, глядя на веселящуюся троицу. - Похоже, они совсем не стесняются, - заметил я.
- Что ты, они нас всех считают за обслугу в лучшем случае, а Лена Евгеньевна готова им ноги целовать, лишь бы они ее не уволили. Ей до пенсии еще четыре года. Для нее увольнение вещь страшная, фатальная.
- Да, но нельзя же так пресмыкаться. Я все понимаю, но топтать в себе человеческое достоинство ради места?
- Тебе проще, ты на семь лет ее моложе, умнее, образованнее. У тебя есть товарищ, который помогает, а что есть у нее, кроме кредита на машину и мужа-дежурного электрика? Чего ты умничаешь? Я тебе открою тайну, если бы не Наташа, ты был бы похож на этого Андрея.
В этот момент меня сильно передернуло. Моисеич, человек, которого я уважал, и который уважал меня, в чем я убедился после семи лет работы с ним, в эту самую секунду практически меня оскорбил.
- Вот это сейчас прозвучало обидно, - ответил я, делая большой глоток вина.
- Зато, правда, - он взял бокал и залпом допил. Моисеичу этот разговор тоже был не очень приятен. Он явно тяготился какой-то мыслью и желал ее высказать. - Никогда бы тебе этого не сказал, но обстоятельства, видишь, складываются таким образом, что я просто должен сказать: тебя “сделала” Наташа. - Предвосхищая мой вопрос, он тут же продолжил, - в том смысле, что ты не стал бы тем, кем сейчас являешься.
- То есть я не “self made”?
- Типа того. Она Пигмалион, а ты Галатея. Звучит смешно, но это правда.
- Опять обидно прозвучало…, - теперь его слова действительно меня задели.
- “Кузьмич, ты че обиделся?” - процитировал он шутливо. - Да брось ты, я без Нади тоже не состоялся бы. Надо радоваться, что у нас такие замечательные жены. Налей еще.
Наша бутылка оказалась пустой, и мне пришлось идти на террасу, где сидела главбухша.
- Людмила Санна, пойдемте к нам, - позвал я.
В этот момент мне стало очень её жаль. Я понимал, что она любит Моисеича, а он никогда не ответит ей взаимностью, потому что предан своей Наде. Мы оба любим своих жен, той странной любовью, которая делает нас однолюбами, такой любовью, о которой, наверное, каждая из женщин и мечтает, поэтому Людмила Санна обречена на одиночество. Ухоженная, старающаяся быть красивой, и преуспевшая в этом нелегком деле, Людмила Санна тоже оказалась человеком с одной историей любви, но только безответной. Как, казалось бы, мало, и вместе с тем невообразимо много отделяет людей от счастья - взаимность. Вот есть у меня, Моисеича любимые женщины, которые любят нас и образуется счастье от любви, а есть главбухша, у которой от любви одно несчастье. Не помню, кто из древних китайцев сказал: “как звучит хлопок одной ладони?”, как выглядит счастье от любви одного?
Моисеич посмотрел на меня вопросительно, - зачем ты усложняешь? Неужели ты не понимаешь, что мне это тяжело?
- Слушай, а я ведь только сейчас догадался…
- Ты никогда не отличался сообразительностью. О ее чувстве ко мне не знает разве что пес на заводских воротах и ты. Хотя по поводу пса я бы не ручался.
- И давно?
- Ты такой несообразительный? С рождения скорее всего, - пожав плечами ответил он.
- Ну, нет, - ничуть не обидевшись в этот раз, произнес я.
- Да почитай с самого начала нашей работы. На первом новогоднем корпоративе, когда ты еще где-то не понятно где работал, и на нем, понятно, не присутствовал, я с ней переспал. Пьяный был. После еле-еле эту новогоднюю историю на тормозах спустил. Так жалел и бога молил, чтобы все выкрутилось. Но Людмила оказалась женщиной не только красивой, но и умной, и жертвенной. Хотя я ее насильно не заставлял, перед ней у меня вины нет в отличие от Нади.
- Так ты еще и поэтому переезжаешь, - утвердительно покивал я.
- Отчасти, практически совсем не поэтому. Столько лет прошло…, - он веером собрал шампуры и переложил с мангала на большую тарелку. - Первая партия божественного мяса готова. Прошу к столу! - позвал он всех.
- Борис Моисеевич, зачем же вы бога на мясо пустили? - Уже заметно пьяный Андрей, радостно заржал каким-то икающим смехом.
“И смеется на редкость мерзко, как гиена хохочет” - с отвращением подумал я.
- Что только не сделаешь ради таких дорогих гостей, - отшутился Моисееич. - Давайте нальем и выпьем за нашу встречу на этой земле, за то, что ничего под луной не происходит зря, и наша встреча, наша совместная работа тоже была не случайна, и в будущем она отзовется для нас только добром, и мы будем вспоминать это время с удовольствием. За нас! - Он поднял бокал и поочередно чокнулся со всеми. Мне он при этом сказал: “будь здоров, Андрей. Все у тебя получится”.
В это время из дома вышли Наташа с Надей. Еще о чем-то живо переговариваясь, они спускались по ступенькам вниз на площадку, где стоял накрытый стол, возле которого мы все собрались.
- Привет всем! - весело крикнула Наташа.
Приветливо окинув всех мимолетным взглядом, Наташа внезапно остановилась и буквально впилась глазами в Андрея. Возникла неловкая пауза. Первой отреагировала жена Андрея, которая небрежно произнесла: “и вам не хворать, женщина”. Она вызывающе-вопросительно смотрела на Наташу. Мне стало неприятно. Маленький червь ревности закопошился в душе. Надя взяла под руку Наташу, сдвинула ее с места, и подвела ко мне. Через секунду моя жена также пристально стала всматриваться в меня. Жуткое ощущение, ничем не подкрепленное, кроме не поддающегося разумному объяснению поведения Наташи, сковало мою волю. Она разглядывала меня, как будто я был привидением, которое только что явилось перед ней.
- Наташа, что с тобой? - я обнял и ее и отвел подальше от людей.
Я первый раз в жизни видел ее такой.
- Кто тот мужчина, ваш финдир? - голос ее дрожал. Она искоса внимательно смотрела на него издалека.
- Да. Что, черт побери, происходит, Наташ? - Меня пугала и в тоже время бесила ее реакция. В голову лезли разные мысли одна дебильнее другой, но под стать всей ситуации.
- Поехали, я тебе дома расскажу.
Она смотрела на Андрея, а он с удивлением, несмотря на выпитое, достаточно трезво глядел на нее. Неловко что-то объясняя его супруге, которая, похоже, тоже почувствовала себя не в своей тарелке, по-идиотски хихикая и постоянно оглядываясь на нас, кадровичка пыталась разрядить обстановку, грозящую обернуться скандалом. Недолго думая, взяв Наташу за руку и на прощание молча, махнув рукой Моисеичу и Наде, я поспешно зашагал в сторону калитки. Наташа шла рядом, пытаясь все что-то понять, она теперь заглядывала мне в лицо.
- Ключи доставай, - коротко приказал я, когда мы подошли к машине.
Я так никогда не обращался с Наташей, но сейчас считал вправе себя так вести. Ревность и одновременно растерянность переполняли меня. Обида оттого, что моя жена так откровенно разглядывала чужого мужчину, тем более прилюдно, выводила меня из себя. Удивление ушло, оставив место злости и ревности. Наташа достала ключи, открыла дверь, и сев за руль завела двигатель.
- Поехали. - Я сел на переднее пассажирское кресло и сильно хлопнул дверью.
- Сейчас пешком пойдешь, - тихо произнесла Наташа. - Я не просто так разглядывала этого Андрея.
Машина быстро рванула с места, оставляя по бокам кусты и деревья.
- А с каким умыслом ты это делала? - Со злостью спросил я.
- Знаешь Кого я увидела?
- Кого?
Она резко нажала на тормоз и машина, завизжав резиной, остановилась, клюнув носом.
- Я тебя увидела…
- Что значит “тебя увидела”? - Совершенно не понимая, проговорил я.
- Вот как хочешь воспринимай, но этот Андрей - это ты пятнадцать лет назад. Я, когда его увидела, то сначала не поняла в чем дело: прическа другая, выражение лица, но в остальном это ты, понимаешь?
- Нет, не понимаю. Ты уже пила что ли?
- Ничего я не пила. - Наташа внимательно смотрела на меня. Ее взгляд говорил о том, что она не разыгрывает и не обманывает. - Ты понимаешь, что я говорю правду?
- Нет, не понимаю. Я давно вышел из детского возраста и даже подросткового, поэтому в сказки и фантастику не верю. Наташа, ты только послушай себя, это же бред: “он - это ты”. Как я должен воспринимать твои слова? Я этого Андрея, будь он неладен, уже три месяца вижу каждый рабочий день по несколько раз. Неужели ты думаешь, я не заметил бы хоть какое-то его сходство со мной? Нет, все-таки это бред какой-то, - я сильно потер лоб, затем с силой помассировал виски.
- Может и бред, но это факт. Слушай, - ее озарила какая-то догадка, - теперь я понимаю, почему вы так ненавидите друг друга.
- И почему?
- Потому что ты задавил в себе некоторые качества, которые считал плохими, а тот другой ты, наоборот развил их. Вот так и получилось, что вы оказались антиподами.
- Ну, ерунда это все и бред, Наташ. Только с твоих слов я должен верить, что мы с ним один и тот же человек, но так ведь не бывает в природе.
- Любимый, поверь мне, там остался другой ты. Совсем другой, но ты.
Наташа отстегнула ремень безопасности, обняла меня и поцеловала.
Черт знает, что мне в этот момент лезло в голову: нечто из фильма “Нечто”, мимикрировавшее под меня, жидко-металлический двойник из второго “Терминатора”, еще какие-то двойники, страшными призраками стоящие вокруг, от которых веяло мертвечиной и холодом, образы рвали мозг в клочья, но от Наташи шла уверенность, стало спокойнее. Дурацкие монстры отступили. Почти как в детстве. Вся тревога и фантастичность произошедшего смялась как фольга от шоколадки в небольшой комочек и упала куда-то под ноги на коврик машины. Тревога ушла, как волна, оставляя после себя сегодняшнее открытие новой стороны бытия.
- Если все действительно так, как ты говоришь, то это полное нарушение пространственно-временного континуума, - сказал я, немного отодвинувшись от Наташи, чтобы видеть ее лицо полностью. - Мы живем в одно и тоже время, разговариваем, ругаемся, ненавидим друг друга, такого не должно быть в принципе.
- Господи, Андрюша, ну откуда ты знаешь, как должно быть? Какие к черту “принципы”, если факт остается фактом: я сейчас видела тебя. Принципам ты веришь, а мне нет?
- Ты же могла ошибиться. У нас разные фамилии и отчества.
- Давай опять не будем начинать, ладно? - Мимо, шелестя шинами, проехала машина. Наташа молчала и о чем-то думала. Я считал, что она сейчас попробует меня убедить. Но нет, она, наконец, проговорила, коротко рубя руками воздух перед собой, - Знаешь, меня поразило, что вы абсолютно разные, в одном все самое плохое, а в другом все хорошее. Знаешь, как бы взяли и разделили человека надвое и пустили зачем-то ходить по миру. Я как будто в бездну заглянула, когда в глаза ему посмотрела. Раньше у тебя все это было, но гораздо меньше, потом совсем исчезло, а у него всей этой дряни до верху…
- Ты хочешь сказать, что мы отличаемся нашими личными качествами?
- Да, вы разные, и жены у вас разные, что я тоже успела заметить.
- Это я тоже понял, - усмехнулся я. - Меня на счет этого уже Моисеич просветил. Думаешь, почему так получилось, если поверить в твою версию?
Наташа опять задумалась, глядя через лобовое стекло куда-то вперед, туда, где терялся свет фар. Ночь, разбавленная редкими огнями, окружала нас, затопив окрестности в темноте. Наташа очнулась, аккуратно потерла лоб и виски.
- Ведь все друг на друга влияют. Ты изменил меня в некоторой степени, я изменила тебя.
- Хорошо не “мне”, - пошутил я.
Наташа на это ничего не ответила, и продолжила.
- Я не знаю, что произошло с тем тобой, с тем Андреем, но очевидно это случилось до нашей с тобой встречи. В этом я уверена.
- И что дальше?
- Не знаю. Просто теперь понятно, что на свете существует один человек двух разных возрастов, с двумя разными судьбами. Более того, сильнее всего на свете он ненавидит себя. Ирония судьбы какая-то.
- Или с легким паром, - невесело закончил я. - Видимо, если отсепарировать характер каждого человека, то получится две противоположные половинки.
- Ага, доктор Джекилл и мистер Хайд. Добро и Зло.
- Нет, я думаю тут немного сложнее. Я ведь не идеален, значит не все качества во мне положительные, и в другом Андрее есть неплохие черты. Он, например, может неплохо управлять, ну, или лучше сказать: повелевать людьми. Я лишился этого уже после десяти лет жизни с тобой.
- Что, жалеешь? - Наташа с интересом посмотрела на меня.
- Нисколько, но это качество здорово облегчает жизнь - меньше моральных ограничений. Управление другими людьми, это не только искусство сделать так, чтобы люди сделали, что ты им сказал, это еще и их уничижение. Надо не только повелевать, надо уметь заставить, часто просто ломая. Люди по природе своей ленивы и строптивы.
- Я тебя не узнаю, ты таким высоким слогом говоришь, что уши в трубочку заворачиваются.
- Просто то, что я говорю - прописная истина. Все знают об этом, но мало кто задумывается. Поэтому мало кто на по-настоящему хочет власти над людьми - лениво, а главное все-таки стыдновато. Я раньше мечтал повелевать, ну ты знаешь, а теперь я мечтаю простого человеческого счастья. Возможно, я постарел, но думаю причина в отказе, таком очень личном отказе в получении удовольствия от унижения других людей.
- У меня никогда не было стремления к власти, - Наташа искоса скользнула по мне взглядом, оценивая какую реакцию вызвали ее слова.
- Ну да. Тебе всегда хватало власти надо мной.
- Ерунду не говори, суслик. - Наташа ласково посмотрела на меня. Она решила задавить в зародыше этот небольшой личный бунт, который все больше овладевал моим сознанием.
- Наташ, правда, я устал быть “сусликом”. Тот “я” много больше соответствует “мне” первоначальному.
- Но он мерзок.
- Да, но он больше “я”, чем я сегодня. Ты переиначила меня.
- Суслик, но он отвратителен и порочен.
- Ты знаешь, как я себя ощущаю последние пять лет? - я сжал кулаки так, что побелели костяшки.
- Как? - Наташа немного повернулась, устраиваясь в кресле поудобней.
- Беспомощно. У меня такое чувство, что я лишился чего-то очень важного, того, что составляет мое “я”.
- Ты просто завидуешь, - Наташа прищурилась и посмотрела таким взглядом, будто замерила меня с ног до головы штангенциркулем.
Ее взгляд не понравился мне. Я всегда боялся вот такого Наташиного взгляда. Мнение единственного человека, которым я дорожил, сейчас выразилось в этом взгляде. Всю часть жизни, прожитую с ней, я боролся за ее одобрительный взгляд, когда она ласково и нежно смотрела на меня, позволяя воспользоваться ее расположением. Хотя слово “воспользоваться” довольно неуместно по отношению к той степени свободы, которая предоставлялась мне по случаю хорошего настроения. В этот момент я понял, как радикально эта зависимость от Наташи изменила меня. Не знаю, кто или что сделал так, чтобы я встретился с самим собой, но простое сопоставление очевиднейшим образом показало, насколько я изменился. Мне вдруг стало жаль себя, что я такой вот переиначенный, такой совершенно непохожий на себя первоначального безвольно жду, что меня пригласят на новую работу, вместо того, чтобы бороться с самим собой за место под солнцем. Сожаление о себе преданном, навалилось, придавив к креслу.
- Понимаешь, - начал я медленно, - я проиграл самому себе. Это глупо звучит, но это так.
- Это похоже на гоголевскую сказку про нос, или на сказку про тень…, - Наташа все продолжала на меня смотреть. Теперь в ее взгляде я увидел жалость. - Там добро побеждает зло, а в действительности все наоборот. Хотя, возможно, ты не проиграешь.
- Да в какой действительности, - я махнул рукой. - Уж наша реальность всем действительностям реальность. Встретил, блин, самого себя, который больше всего на свете ненавидит самого себя. Бред, блин.
- Почему бред? Самое распространенное человеческое состояние - ненависть к самому себе.
- Смешно, что оня...
- Кто-кто? - переспросила Наташа.
- Оня, ну то есть я-он, он-я. Короче, получается такая новая сущность “оня”, которая состоит из двух половинок меня. Но самое интересное не в этом, а в том, что я второй не знаю, что он это я, и поэтому он меня хочет раздавить, уничтожить. Возможно, у него нет такого прямого желания, скорее всего, нет, ведь я не такой кровожадный, но победить, одолеть и морально растоптать, Андрей хочет непременно. Другое окружение, молодость.
- Это похоже на лень, которая сидит паразитом внутри и убивает своего носителя.
- Не совсем. Все-таки линия моего раздела прошла не по границе между добром и злом, а как-то по-другому, ведь у того Андрея есть жена, дочка. И нельзя сказать, что они такие уж монстры и исчадия ада, также как нельзя сказать, что мы с тобой ангелы. Это урок какой-то.
- Или сбой в матрице, - усмехнулась Наташа. - Только так можно объяснить, как два варианта одного и того же человека могут столкнуться в одно время в одном месте, скорее всего без всякого умысла, потому что смысла в этом ноль.
- Может смысл в том, чтобы показать, как же тебе повезло, - проговорил я, и, притянув ее к себе, поцеловал, а затем добавил, - мой доктор Франкенштейн.


Рецензии
На это произведение написаны 3 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.