Двенадцать особенное число

Монопьеса для  актрисы и голосов.
(пьеса с хорошим звукорежиссером)

(та же пьеса, что и "Двенадцать дубль 2, но переписана как моно пьеса, рассказ от автора)

Розен Наталия

_______________________________________

Если у тебя мечта
И она сбывается
Радуйся и прыгай
Коль так получается.
 У 99 других не вышло
Но не винить их нам
Ведь жизнь прекрасна и удивительна!

Этот отрывок стихотворения Саши Элентуха вертится в моей голове. Когда мне бы-ло 19 лет, я его впервые услышала.
Голос Скептика. Ну и что? Что из вас из всех вышло? Просто обыватели. Что стало с вашим театром? Ровным счетом ничего! Пшик! Пустота! Никто ведь ничего не достиг! Да и этот ваш доморощенный поэт Элентух ровным счетом ничего не добился. И стихи у него слабые

А что каждый из нас должен был достичь?

В юности мой путь пересекся с Сашей Элентухом.  Элентух был одним из двух ре-жиссеров студенческого театра. После окончания нашего института он работал в каком-то затхлом НИИ инженером по технике безопасности и в третий раз провалился на вступительных в театральный на режиссерское отделение.
А ещё он был и остался Поэтом. Со своими стихами, уже в эмиграции в Америке он выступил в публичном пространстве по бруклинскому телевидению. Это обстоятельство позволяет мне  в этом рассказе не менять его фамилию на вымышленную.

У каждого человека своя линия жизни. Что вплетено в эту линию, откуда она начи-нается, куда следует? Моя жизнь шла кругами. Или периодами, как художественные периоды в творчестве.  Оканчивался один и я попадала в следующий. Или это не круги, а спираль. Проходишь все то же, но на новом уровне… Мой юношеский круг, оказался кру-гом Элентуха. Я злилась на Элентуха, недоумевала, не  любила, не понимала, мне не нра-вилась его типичная еврейская внешность, но попав в этот круг, выйти из него я уже не могла.
Кроме того этот период жизни  оказался связан для меня с поэмой Блока «Двена-дцать». В 9 классе в школе мы проходили, поэзию Блока. Я полюбила Блока, поняла настолько, насколько это было мне доступно, на эмоциональном уровне.  Неумело акварелью нарисовала блоковскую  «Незнакомку». Но мне очень хотелось нарисовать картину к поэме «Двенадцать» — красноармейцы идут по заснеженному Петрограду, ощетинились штыки винтовок, а над ними в белом снежном вихре Христос. Почему Блок написал впереди вооруженного отряда Христа? Загадка. Прозрение ли поэта? Не знаю. Понимал ли это сам Блок?
Но на воплощение задуманной картины моих умений явно не хватало, и я забыла про свой художественный замысел. Занималась больше математикой и физикой, так как поступила после школы учиться в технический ВУЗ и готовилась стать инженером. Одна-ко, совершенно неожиданно я вернулась к Блоку. На третьем курсе я пришла в студенче-ский театр как раз в тот момент, когда начиналась постановка поэмы «Двенадцать». Рас-пределяли роли. Мне тут же нашли из поэмы текст, который я должна была читать со сце-ны.
Когда я пришла в театр, нас было ровно двенадцать человек — шесть юношей и шесть девушек. Студией руководили два начинающих режиссера. Один из них — Саша Элентух. 1976 год. Затишье перед грядущей бурей в социалистической Империи. Мне ка-залось, что это время пыльной, скучной поздней советскости. Майские демонстрации тру-дящихся с шариками, транспарантами и несимпатичными портретами коммунистический вождей. Комсомольские собрания. Советские политинформации, к которым я честно пы-талась готовиться по газетам, но ничего толком не понимала. Скрытность и уход в самого себя. «Человек в футляре», который не хочет ни перед кем раскрываться. Я жила в своем внутреннем мире. Я не была откровенна ни в семье, ни в студенческой группе. И эта моя скрытность тут же пришла в противоречие с природой театра.
— Почему ты такая закрытая?
— Не знаю.
— Сашка говорит, что надо быть искренними.
Мне стало стыдно, и я дала себе слово учиться быть как можно более естественной. И потом долго предолго этому училась.
Из разговоров с Элентухом я узнала, что он состоит в секции молодых ленинград-ских поэтов. Но его нестандартные стихи не печатаются и не попадают в сборники. Он прочитал нам свою поэму «Брандер».
Голос Элентуха. 
Подожги меня, Время,
Пусти пред собой на волну;
Все защитное племя,
Объявляю тотально войну;
Все невидно-неслышное,
Марш из удобных углов,
Нынче явно вы лишние,
Хватит заученных слов.

Получайте скорее
Динамитом заправленный стих,
Разгорайтесь быстрее
В абордажных объятьях моих.

Как пришел в этот мир,
Без зарплат и квартир,
Лишь нагим,
Так уйдешь из него,
Освещая дорогу другим.

Гораздо позже я узнала, что это слова из Псалтири……

Мы — двенадцать новоявленных 19 летних артистов были ПОТРЯСЕНЫ!

Голос. А, что значит «Брандер»?
Голос Элентуха.  Брандер  — корабль, нагруженный легкогорючими взрывчатыми веществами, используется для поджога и уничтожения вражеских судов.
Мы цитировали его поэму.
(читают на несколько голосов)
Подожги меня, Время,
И пред собой поведи.
Я как брандер сгорю на ветру…
************************
Надо любить!
Надо творить!
Не надо спать!
Я всем говорю…..
************************
А если молиться,
То я помолюсь не жене
И не начальству, и не цене,
и не истине в вине.
Удаче тоже молиться не стану,
Клячу фортуну запру к себе в ванну.
Не лучше ли выпить в веселой таверне:
Ты же знаешь, мы не суеверны.
Осень льёт
Иль блещет лето,
Помолюсь я фиолету,
Просто цвету,
Просто цвету.
Помолюсь я фиолету!
Самый коротковолновый,
Самый энергичный,
В спектре – правый,
Вечно новый
Мой любимый цвет величий!

Или, может,
забраться на Исакий,
На самую верхотуру,
И как заорать оттуда
Что-нибудь похабное,
Чтобы голове моей
и всему нутру
Зазвучало это песнею отрадною.
А потом,
ручищи свои распахнуть
Оттолкнуться от перил посильней
И…
Лови меня ветер с туч
И все мысли мои развей.

Полечу за тем желтым диском,
Что Винсент прямо с неба достал.
И неважно, что путь был неблизкий
На полотна его упал.

Видите,
Небо вздрогнуло
Свежим мазком.
Тело, покрытое
Рваным платком,
Больше не сдвинется с дохлой телеги.

УМЕР ВИНСЕНТ ВАН ГОГ
НАВЕКИ…
НЕТ…
ТОЬКО СГОРЕЛ…

Поэма чиркнула по нашим душам и зажгла в них огонь творчества. Гораздо позже, уже после того как Элентух покинул Советский Союз, а затем приехал ненадолго в Россию по своим семейным делам, его спросили, помнит ли он «Брандер»? «Не помню»— ответил Элентух. Что это? Действительно ли он забыл свою поэму?
Голос.  «Вот такие они странные гениальные поэты»…
Я остановилась на том, что в студенческом театре мы репетировали Блока. В своей жизни я видела несколько постановок на сцене этой поэмы. Всё это были спектакли молодежных театров. Но мне неизменно всегда казалось, что наша постановка осталась лучшей. Я пристрастна!
У нас не появлялся  Христос. На сцене действовали герои поэмы и Поэт, который вёл рассказ, как бы репортаж из революционного Петрограда 18-го года. Поэта играл Элентух. Среднего роста, черноволосый, с черной бородой. В белой рубашке. Он читал стихи от лица Поэта и в конце провожал взглядом, удаляющийся отряд красноармейцев. Что ждало этих красноармейцев? 
Трах –тара-рах тах тах тах тах
Мы, артисты падали, сраженные театральной пулемётной очередью.
А потом, в самом конце спектакля опять вставали, вскидывали воображаемые вин-товки через плечо, и наш отряд медленно двигался в какое-то туманное будущее.

В этот театральный период моей жизни я совсем перестала жить в реальной стране Советский Союз. Я вовсе не слушала новости, не читала газеты.
А Советский Союз тем временем воспитал новую общность  — советский народ. Так нам, по крайней мере, рассказывали в школе и институте на уроках истории. По телевизору все радостно улыбались, повышали надои, пахали и сеяли, танцевали и все республики дружили между собой. В годы нашей беззаботной молодости уже не сажали как при Сталине, но всё равно все знали, что лишнего говорить нельзя.
На репетицию однажды пришли Наташа Иванова—  первый режиссер нашего ин-ститутского театра и ее муж Владимир Чертков (PS: уточнить фамилию, совсем подводит память) Стройная, гибкая, очень подвижная женщина лет тридцати пяти. Оказалось, что Наташа — это просто фонтан энергии.
 Она решила помочь своим молодым ученикам, нашим режиссерам, и расшевелить нашу вялую актерскую игру.
Да вы только представьте!— Наташа оживлённо прочитала строчки Блока.

Товарищ, винтовку держи, не трусь!
Пальнём-ка пулей в Святую Русь —
В кондовую,
В избяную,
В толстозадую!
Представьте эту толстозадую, кондовую бабищу!
 
Мое воображение тут же нарисовало… Хорошо ли палить в Святую Русь в тот мо-мент я не ведала, да и не знала я никакой Святой Руси, я ведь была советская студентка 70х годов, и Русь дореволюционную так и представляла, как что-то темное и косное. То-гда в 19 лет, я была похожа на красноармейцев из «Двенадцати».
После репетиции мы гурьбой шли по улицам Ленинграда. Ветер, холодно и темно. Около фонаря, на улице Чертков — артист Ленконцерта читал нам стихи из русской клас-сики. Прохожие шарахались от, не в меру шумной, компании. Все было весело и непри-нужденно.
И только позднее я узнала, что у Наташи большие неприятности, что ее — режиссе-ра, за нелояльность к власти, сняли со спектакля «Свадьба Кречинского», который уже был на выходе.  Убрали её имя из афиши. Она осталась без работы.
Больше я с Наташей не встречалась. Их семья уехала из Советского Союза. Я видела только спектакли, которые они привозили в Россию уже с американской труппой.
Когда я начала писать эти театральные воспоминания, мои знакомые предположили, что, наверно, я была влюблена в Элентуха. Нет! Мы с ним просто ездили после репетиций домой в одном направлении и от нечего делать болтали. Мы не были друзьями. Я была младше на пять лет, и моих интеллектуальных возможностей не  хватало, чтобы оказаться другом. Однажды Элентух сказал мне странную фразу «У тебя интересные губки, как у Христа». Не могу понять, что бы это значило. Скорее всего, я напоминала ему ребенка.
Элентух знал, что я рисую. И как-то предложил мне сюжет.
— Говорят, ты художница, рисуешь?
— Да.
— Тогда нарисуй такую картину: высоковысоко в небе висит колокол.  Вниз спус-кается веревка. И звонарь раскачивает этот колокол.
Только не спать,
Только не спать!
Звать и будить,
Будить и звать
Колокол неба раскачав
Десять гудков в голос запрячь.
И загремит гулом набат!

— Можешь такое нарисовать?
— Не знаю… ответила я.
 
Итак. Мы благополучно отыграли Блока. И даже завоевали диплом среди любитель-ских студенческих театров.
Благодаря выступлениям открытость моя к миру возросла. Я уже даже  могла выйти в конце спектакля, к краю рампы и сказать абсолютно честно в зал зрителям
— Я вас люблю.
По одному мы выходили вперед с этими словами
— Я вас люблю.
— Я вас люблю.
— Я вас люблю…
Для меня это было очень важно к посторонним мне людям отнестись с любовью.

Элентух чувствовал невозможность своей дальнейшей жизни в СССР. В Советском Союзе вдруг опять стал актуален пятый пункт в паспорте — национальность. Да и бытовой антисемитизм никогда не покидал Российскую Империю.
 
Как пригоршнями ливень
Охапками света
Бросаюсь по строчкам бумаги этой
Веселье то благословлю,
Что выше головы
Приносят вдруг волхвы.
И то, что я люблю,
И горе только то
У голубого старика
Большое как река
До капли всё твоё.
Думаю, что многие помнят эту картину Пикассо «Старик еврей с мальчиком». 

Элентух решил эмигрировать. Но мы об этом ничего не знали.
В его новой пьесе надо было читать весьма странный текст
Летит по небу белый пух
Слагаются стихи

Я Элентух, ты Элентух
Все мы Элентухи…

Я Элентух, ты Элентух
Все мы Элентухи…

За Элентухом!!!!!....

Мне категорически не нравились слова. С чего это я — Элентух! Я, это Я, а вовсе никакой не Элентух!

Нехотя мы все участвовали в этом действе. И только когда Элентух уехал поняли, что этим спектаклем он прощался с нами и хотел сообщить что-то важное для себя и для нас.

Элентух уехал в 1979 году.  Изредка от него приходили открытки, но для нас он уже стал чужим и  на фотографиях выглядел совершенным иностранцем. Я решила, что на этом круг Элентуха для меня завершен.

События личной жизни закружили в своем водовороте. Студенческие друзья обзаво-дились семьями, детьми. Кто-то разводился и вновь женился. Рухнул СССР, чуть не по-гребя под обломками Империи наши жизни. Каждый в этой ситуации старался выжить,  как мог.
Сложности жизни заставили меня, убежденного материалиста, поколебаться в своей материалистической вере. Однако сломать материалиста не так-то просто. Материалист упирается против идеального всеми своими «рогами и копытами», то есть научными знаниями, верой в гуманизм, неприятием религии. Материалист приводит кучу доводов, о темноте и невежестве верующих.
И тут я вспомнила, что Христос уже однажды постучался в мою дверь. Он уже шел впере-ди нас, впереди двенадцати невежественных молодых людей. Эта мысль меня удивила. Я подумала, что наверно, это к чему-то меня обязывает. Я написала письмо Элентуху с во-просом.
— Саша, о чем ты играл на сцене  в «Двенадцати»? О чем?
Я ожидала, что он напишет, что-то похожее на мои занимавшие меня тогда рассуж-дения про Христа и апостолов. Но его  ответ был совершенно неожиданным:
Голос Элентуха. «Это хорошо, что в то время как многие другие решают какую колбасу по-ложить на хлеб, тебя занимает толкование Блока. Двенадцать — это очень особенное число в нашей Вселенной. У Иакова было двенадцать сыновей, от которых пошли двенадцать племён и двенадцать созвездий. Поэму Блока можно интерпретировать, как Иаков, ведущий своих сыновей».

Ладно, пусть будет так! Пусть Иаков ведет своих сыновей! Мне все равно будет ближе моя мысль про двенадцать апостолов! Вот так странно в моей жизни связался Ветхий и Новый Завет.

Потом Элентух приезжал в Петербург. В один из его приездов я отправилась с ним гулять по Невскому, по Дворцовой, вышли к Летнему саду. Я показала ему свою книжку расска-зов, которую собиралась издать. На Невском зашли в кассы аэрофлота. Элентух увидел надпись «для иностранных туристов» и направился в этот зал.
— Мне теперь сюда…
.
И вдруг, когда он уже улетел, во мне проснулся интерес к его стихам. Ведь на самом деле я вовсе не была знакома с его стихами. Я попросила рукопись у друга Элентуха.
— Зачем тебе его стихи? Изучать что ли будешь?
— Да нет. Мне уже нечего изучать. Я хочу написать пьесу.
— Пьесу?......

И вот я взяла рукопись. Передо мной лежит стопка листов со стихами
(перебирает листы рукописи,  читает отрывки разных стихов)

Там, где прозрачно море,
Там у высоких скал,
Не радость и не горе,
А правду я искал…
*************************
При ярком свете дня,
В пустыне,
С фонарем,
Вы ищете меня:
Один,
Вдвоем,
Втроем…
*********************************
Садовник, рад я,
Сажая новый сад,
Молитесь братья,
И все, кто молится – мой брат.
И вас больны я полюблю.
И вас воришки благословлю…
***********************************
Давай покрутим глобус
С тобою мы вдвоем;
Нет,
Все же мир – автобус,
Сойди на остановке
И позабудь о нем…
**********************************
Я не люблю, чтоб – НЕ,
Люблю, чтобы впопад.
Сияющей весне
И лету тоже рад

О старый, старый чёлн
Довольно мы бродили,
Среди веселых волн
Мы счастье находили

Довольно пересек
Ты лживого пространства,
Пора извлечь урок,
Уткнувшись в постоянство


Зачем ты форточка
Крылом квадратным бьешь?
Зачем взлететь все хочешь
И за собой зовешь?
Крыла второго нет,
И дума глубока.
Запри на шпингалет
Ту даль, что велика.
**************************************
В нашей молодости однажды зашёл разговор, что мы, жившие в семидесятые, вовсе не хотим увидеть, как это увидели шестидесятники в СССР, что форточка захлопнулась. И я потом наивно верила, что нет, такого повторно не может произойти…


( складывает листы рукописи,  начинает читать предисловие к рукописи)

 «Честно говоря, эта книга порядочно мне опротивела, пока я ее перепечатывал. Возмож-но, здесь сыграло свою роль то, что печатаю я очень медленно…»

Голос Элентуха  Честно говоря, эта книга порядочно мне опротивела, пока я ее перепечатывал. Возможно, здесь сыграло свою роль то, что печатаю я очень медленно, и у меня была возможность рассмотреть все более подробно. И я отлично понимаю, что единствен-ный способ выкрутиться из этой ситуации — все сжечь. Но я бы никогда не взялся за машинку, если бы мной не владела идея передачи знания. Я прощаюсь с этой страной, «занимающей первое место в мире по количеству больничных коек на душу населения», и прощаюсь с этим языком, «великим и могучим», и как сказал Гурджиев, «я оставляю все в большом хаосе». Не знаю прибавит ли эта моя книга хоть крупицу порядка и сможет ли хоть одна душа извлечь отсюда какое-либо знание, но все же передаю, передаю и чув-ствую, что мне надо передать…


Город главных восстаний
Город глупых мечтаний
Этот город, сошедший с ума,
Этот город, где небо тюрьма.
Ни душа, ни тепло, ни старанье.
Этот город, где губы страданье.
Где и пальцы гранит и металл.
Боже, боже, прости, я устал!

Я уехал из Ленинграда более 30 лет назад. Перед отъездом я написал стихотворение. Эпи-граф к нему взят из «Исхода»: «И множество разноплеменных людей вышло с ними». Этот же самый эпиграф Булгаков взял к 4 сну своей пьесы «Бег». Так что истории повто-ряются. Когда большие группы людей выезжают из России их сравнивают с евреями, ушедшими из Египта.

Прости Египет, я не египтянин
Прости, прощай.
Напрасно метишь черными сетями
Свой бедный край,
Напрасно ворожишь и зло пророчишь
Напрасен труд.
И я уже не твой. Кумиры ночью
Твои умрут.
А я вернусь по голубой дороге,
Ты вспомнишь ли меня?
Себя узнаешь ли и вспомнишь ли о Боге,
Цепями прозвеня.

И тебе нечего продать,
Так ты прости,
И ты не можешь удержать,
Так отпусти…

Для меня эти слова из «Исхода»: «И множество разноплеменных людей вышло с ними» оказались главными. Я тоже, по своему, вышла вслед за евреем Элентухом из плена египетского. Нет, я никуда не уехала. Но можно ведь выйти из своей несвободы к своей свободе. И мне кажется, что я разгадала загадку поэмы Блока. Потому что, как и в поэме «Двенадцать», над моим городом, надо мной, над всеми нами, порой злыми, неразумными, завистливыми,  а порой добрыми и великодушными, шествует Христос и зовет за собой. Даже, если мы вовсе об этом ничего не знаем и даже, как блоковские «двенадцать» совсем не догадываемся.

КОНЕЦ


Рецензии