Гл. 31 Слухи и жизнь

                Думаю, есть кумиры и у четвероруких
                наших братьев, с которых и "строят жизнь свою".
                Пьяное откровение Дарвина
               
                Пойду к зеркалу нимб поправлю...
                ах, да, -- я же не отражаюсь.
                Среди "слуг народа" немало святых

              Непряхинский базар –  место средоточия сплетен и слухов шипел и пенился  разговорами вполголоса, шепотками, потаенными «только тебе» пересказами ночных событий.

              ОМОНовцы в камуфляже и масках  с каждым упоминанием становились все выше, страшнее, злее, беспощадней:  «Промахнулся по заднице и сбил ногой дорожный знак!» «А с тобой, -- говорит, -- будет так,» -- дал кулаком по фаре, стекло по всей дороге разлетелось.»

            В голосах не слышалось осуждения или протеста: власть бьет, значит, есть за что.  Бьет, значит, любит, но от встречных ментов шарахались в страхе, оглядывались испугано  вслед.  Пока редко, но зазвучали слова  поддержки: «Порядок нужен, теперь шпана будет знать место.»

            К обеду разнесли, разложили  почтальоны  по ящикам газетку «Непряхинский Брехунок»,  и все на свои места встало. Витюха-мент в подробном интервью доходчиво объяснил, что никакого ОМОНа в городе не было. В колонке ксерокопия справки от областного начальника:  «Бойцы с базы не отлучались, на спецвыезды и тренировки не выезжали.» 

          А беспорядки устроили местные хулиганы, главарь которых Васька по кличке Мотыль задержан, дает признательные показания, и сегодня в два часа дня будет доставлен в суд.

         Далее Витюха с благородным негодованием рассказал, как хулиганы спалили ульи с пчелами во дворах школ, оставив детей без диетического сладкого продукта.

        Как, продолжая зверства,  Мотыль с друзьями вытащили из машины честного чиновника и доброго человека Нотариуса,   «применили физическое воздействие и нанесли царапину в области носа»,  а потом подбросили бесчувственное тело к зданию милиции, где  доблестные сотрудники оказали пострадавшему первую помощь и доставили избитого к супруге.

         Надрыв и горловая слеза читались в газетных строчках, когда  главный районный мент повествовал об избиении Васькой Мотылем инвалида: «Мужчина упал, выронив костыль, и тогда бесчестный хулиган нанес роковой удар!»

          Напомнив еще раз, что  злодея, хулигана и возмутителя спокойствия Мотыля в суд поведут в два часа, Витюха пожелал всем спокойствия, здоровья и успехов в труде.

         Дед Семен свернул газету, щелкнул зажигалкой, прикуривая, огляделся, и, легко поднявшись с лавочки, отправился   через дорогу к Петровичу. Позвонил у калитки  и,  не дожидаясь разрешения, прошел во двор, присел на скамейку под абрикосовым деревцем, сорвал несколько плодов.

           Петрович ждать себя не заставил,   вышел и оперся   сухими локтями на перильца веранды:
-- Здорово, Семен. Тоже Брехунок мусолишь? Становится наш Непряхинск вторым Чикаго: бандиты в открытую народонаселение  терроризируют, а надо порядок держать, -- голос Петровича журчал теплым успокаивающим ручейком, и голова деда  невольно склонилась к плечу, глаза застелила невесомая розовая пелена. – Всякая власть от бога, и надо уважать…

-- Ты что плетешь, старый? – резкий голос как всегда неожиданно появившейся из ниоткуда бабы Тани, разнес пелену в клочки. – Толстожопых кровососов уважать? Натворили, а на мальчишку валят. Что засуетился вдруг?
-- Я это…  -- Петрович зашарил вокруг себя руками, -- Очки снял и теперь не вижу без них, где они лежат.
-- А без очков ты правду не разглядишь?!  И ты, Семен, уши развесил, прихлебателя  поддерживаешь.

-- Я еще ничего не сказал, --  возразил дед Семен и откусил абрикос. -- Кислятина.
--  А и нечего говорить! – рубанула сверху вниз кулачком воздух баба Таня. – Собирайся, пойдем парня вызволять. 

         От ментовки до здания  суда не более ста метров, и на всем протяжении организованная молодежь -- Вашисты – растянули бело-синий транспарант «За правовое государство, за модернизацию и нанотехнологии, за порядок и спокойствие в Непряхинске».  Очевидно,  длинную, нелепую, тупую надпись придумали с чисто утилитарной целью: отгородить дорогу от напирающей толпы.

      Неорганизованная молодежь – гопники – стояли кучно, курили  в стороне, не смешиваясь с толпой взрослых.   В хмуром,  недружелюбном молчании ожидали начала спектакля.

        Ваську Мотыля вывели шестеро ментов:  по два впереди и сзади, двое держали за руки в наручниках.  Увидев людей, Васька виновато смущенно  улыбнулся разбитыми губами, попытался смотреть вниз, скрывая синяки под глазами.

          Плотненькая кучка пенсионерок-ветеранок оказалась внезапно рядом с арестованным. Побежали рядом; размахивая руками, выкрикивая угрозы и оскорбления, изображали народный гнев. Играли бабки плохо. Народ  хмурился и аплодировать не спешил.

 -- Вот и апофеоз, -- Колян наклонился к Джульетте. – Не прошло и недели, а ситуация превратилась в сетуевину. Мнимозина умер без покаяния, Гульфик смотался  инкогнито, а у нас все шансы попасть под раздачу.
-- Есть предложения?
-- Есть намек. Помнишь чердачок, с которого  нас спугнул Мнимозина-Никитенко? Дед все отремонтировал…

-- Принимается, -- Джульетта пристально вглядывалась в лицо Васьки Мотыля, и он, почувствовав взгляд, поднял глаза. – Только дружеская встреча двух вампиров,  Колян, без секса.
-- Кровь моего крестника оказалась вкуснее?
-- Следил?
-- Догадался. Мозги-то аналитические.
-- Этого парня я им не отдам.
-- Он и мне симпатичен. Пара дней у тебя есть.

         Конвой приблизился к ступенькам здания нарсуда. Старушки-ветеранки из группы поддержки, разгорячась собственной бранью,  уже всерьез били Ваську по лицу. Менты не мешали. Васька, как мог уклонялся.  Ветеранка педагогического труда, войдя в раж,  плевалась и бессвязно орала, дергалась в "пляске гнева". Ядовитая слюна, разлетаясь, шипела на асфальте и прожигала материю, попадая на одежду.

         Баба Таня встала на ступеньках, не уступая дороги. Процессия остановилась. Баба Таня шагнула вперед и, с трудом дотягиваясь, обтерла лицо Васьки Мотыля платком, подняла руку перекрестить  и замерла неподвижно.  Сделала Ваське знак наклониться, шепнула в ухо:
-- Они сделали тебя своим. Крест не ложится. Извини, -- повернулась и сошла по ступенькам,  промокая платком глаза и вдруг отдернула руку. Платок падая, развернулся и  близстоящие ахнули и попятились, явственно разглядев в нагромождении грязных красно-коричневых пятен лицо Васьки Мотыля.

         Дед Семен подобрал платок, скомкал и сунул в карман, бережно взял бабу Таню под руку и отвел в сторону. У них за спиной, гулко хлопнув, закрылась  за Мотылем дубовая дверь.


Рецензии