Медальон. Глава первая. Часть вторая

Взрыв… Потом ещё один… Громкие крики на немецком языке и беспорядочная стрельба…

Иван Матвеевич обхватил голову руками и, судорожно задергав, пытаясь убежать, ампутированными выше колен ногами, соскользнул с высокой кровати, заправленной накрахмаленным, пахнущим морозной свежестью бельём и грохнулся на пол, пребольно ударившись культями о прикроватную тумбочку.

Последние две недели, а точнее, с того самого дня, как его поместили в областной дом инвалидов войны, ему еженощно снился этот сон.

- Когда же все это закончится?! - горестно прошептал он и, судорожно извиваясь, с помощью рук подполз  к плотно прикрытой двери. – Каждую ночь одно и то же!
Иван Матвеевич просунул пальцы под дверь и, распахнув её, позвал:
- Сестра! Сестра!

Через некоторое время появилась заспанная и взлохмаченная санитарка Валентина, которая, несмотря на то, что была глубокая ночь и в помещение стояла оглушительная тишина, запричитала:

- Господи! Ну что ты, как неваляшка, каждую ноченьку кувыркаешься! И как я тебя поднимать буду, такого бугая?! Пойду, дежурную медсестру позову, да охранника! О-хо-хо! – возмущенно вздыхая и громко позевывая, она не спеша зашоркала стоптанными тапками. – И откуда ты взялся на мою головушку?! Как мое дежурство – так и знай, навернётся!

Однако прошло немало времени, когда вновь послышались приближающиеся шаги и сильные руки водрузили изрядно замерзшего на холодном линолеуме Ивана Матвеевича на кровать.

- Вы уж простите меня, родненькие! - чувствуя себя крайне неловко, бормотал старик, плотнее укутываясь в одеяло. – Одни хлопоты от меня!
Санитарка неопределенно хмыкнула и вышла, а охранник задержался у двери и небрежно бросил через плечо:
- Еще раз упадёшь – привяжу! – и, плотно прикрыв за собой дверь, зашагал по коридору.

Иван Матвеевич тяжело вздохнул, поняв, что теперь он ни за что не уснёт, и принялся разглядывать блики света от фар проезжавших машин, которые плавно скользили по стенам и потолку.

«За что, за какие грехи меня поместили в этот приют? – угрюмо спрашивал он себя. – Всю жизнь по совести, по справедливости, а тут!», - он прикрыл глаза и незаметно провалился в странный полусон, явственно вспоминая и осязая полузабытые картинки прошлой, прошедшей жизни.

После страшного взрыва, который напрочь перечеркнул жизнь тринадцатилетнего пацана, его притащили в полковой медсанбат бойцы похоронной команды, которые после танкового прорыва зачищали гитлеровские окопы от трупов наших и немецких солдат.

- Как он кровью не истек? – удивленно спросил уставший и измотанный врач у суетившейся рядом медсестры. – Немедленная перевязка и подготовь необходимые инструменты для ампутации, - приказал он своей помощнице и, выйдя из избы, где расположилась медсанчасть, дрожащими пальцами закурил папиросу.

- У меня все готово! – крикнула женщина через некоторое время в распахнутую настежь дверь. Когда врач в перепачканном кровью халате вошел в помещение, медсестра уже закончила перевязку правой культи и теперь, подготовив к ампутации левую ногу, очищала кровяные подтеки с лица парня.

- Батюшки! - тихо произнесла она. – У него еще и глаза нет, - женщина ватным тампоном осторожно вытерла багровые сгустки вокруг пустой глазницы. – Как жить-то дальше будешь, сынок?

- Приступаем, - врач удрученно покачал головой и, натянув резиновые перчатки, точным движением перерезал сухожилия на левой ноге. Затем хирург очистил место ампутации от многочисленных костных осколков и отбросил скальпель в сторону.

- Готово, - стараясь не глядеть на детское личико пациента, доктор злобно выругался и коротко бросил:
- Зашивай и готовь к отправке в тыл! Сейчас подойдет машина, и сразу отправим парня!

- Господи, дай этому ребенку счастья в жизни! - медсестра, не в силах сдержать слёзы, туго забинтовала левую культю и украдкой перекрестила паренька.

- Насчет Господа не знаю! – мрачно отозвался доктор. – А вот, чтобы его живым до госпиталя довезли, тут ему удача действительно не помешает! Хотя… Организм молодой, может и выдержит, - он быстро заполнил необходимые в таких случаях формуляры и, выйдя на улицу, принялся руководить погрузкой раненых.

Всего этого Ванька, нынешний Иван Матвеевич, естественно, не помнил, но это было…

А теперь перед ним проносились совсем другие видения.

Находясь в расплывавшейся полудреме, Иван Матвеевич ощутил явственное прикосновение маминых, теплых, родных и пахнущих пирогами, рук, которыми она поправляла сползавшую подушку. А ещё глаза… Добрые и усталые глаза мамы, самого родного человека в мире. Странно, но Иван Матвеевич не помнил её лицо, а только глаза и руки.

А затем, перед его колеблющимися сновидениями внезапно возник тыловой госпиталь, куда его, забинтованного, как куклу, привезли после ранения. Как он с трудом раскрыл единственный глаз и с недоумением оглядел кучку строгих, незнакомых людей в белых халатах, которые, обступив его, что-то бурно обсуждали.
«Я живой! – молнией блеснуло в голове.
- Как тебя зовут, мальчик? – приглушенно, как будто издалека, расслышал он.
- Ванька я… Петров… И деревня наша Петровкой прозывается, - с трудом разжимая онемевшие губы, просипел он.
- А родители у тебя живы? – настойчиво спросил его тот же резкий и скрипучий голос.
- Мамка с сеструхой… - он на секунду замешкался, а потом неуверенно добавил, - нет, кажись три сеструхи… Куда-то их увезли, - он закрыл глаза и из-под перевязки на голове потекли струйки пота. – И папка еще был… вроде как…
- Как ты себя чувствуешь, герой? – не унимался едва различимый собеседник.
- Здеся вот больно, и режет, прям спасу нет! - Ванька потянулся к паху, чувствуя, что на него накатывает приятная невесомость.

- Хватит, Василий Семенович! – послышался ещё один голос. – Он теряет сознание!
- Картина, в общем-то, ясна, - спокойно и флегматично отозвался тот, кого величали Василием Семеновичем. – Ампутация ног, хотя он этого еще не знает, потеря одного глаза вкупе с сильнейшей контузией и частичной потерей памяти! – констатировал врач. – Остальное диагностируем при более тщательном осмотре.

- Тяжелый случай, коллеги, который в очередной раз подтверждает мою гипотезу о невероятной живучести организма. Здесь, в прифронтовых условиях, мы вряд ли что сможем сделать. Приведем паренька в транспортабельное состояние и дальше, в тыл!

Внезапно главный врач склонился над Ванькой и, взяв в руки блеснувший медальончик, висевший на груди парня, расстегнул его.

- А это еще что такое? – он с изумлением рассматривал два довоенных снимка, вмонтированных в обе стороны створок. – Мать, наверное, - неуверенно протянул врач. – А почему две фотографии?

Неожиданно паренёк широко распахнул единственный глаз и, обведя присутствовавших безумным взглядом, вцепился в руку доктора.
- Не трожь! – с яростным сипением выдавил он. – Это моё!
- Успокойся, голубчик! - доктор с немалым трудом разжал Ванькины побелевшие пальцы и отступил на шаг. – Конечно, твоё. Успокойся! – с нажимом повторил он.
- В операционную его, - бросил главный врач сопровождавшей его свите и, читая на ходу местами смятый, с присохшими травинками листок бумаги, важно именуемый «сопроводительными документами», первым шагнул за дверь.

                ***
Иван Матвеевич резко дёрнулся и, проведя рукой по столешнице прикроватной тумбочки, облегченно вздохнул. Шкатулка стояла на месте. Старик поднял крышку ларца и, нашарив в ней медальон, поднёс его к единственному глазу. Золотистая краска по корпусу кулончика, который был изготовлен в виде сердечка, стёрлась, и при свете уличных фонарей медальон светился тускло и успокаивающе.

- Где же ты, лейтенант Егор Горелов? – с болью в голосе, в который раз спросил себя Иван Матвеевич. – Жив ли? – он хрипло выдохнул и, положив незатейливый кулон на место, снова задумался.

Прошло почти семьдесят лет с того дня памятного дня, а в ушах до сих пор слышится хриплый и обнадеживающий шепот лейтенанта:
- Возвращайся живым, Ванька!

- Я-то вернулся, а вот ты где? – горестно промолвил старик, обращаясь к полутемному углу комнаты. – Что же произошло в ту ночь? – тягостно размышлял он и незаметно провалился в обволакивающую дремоту. А ещё он явственно услышал надтреснутый и глухой голос старшей сестры Катерины, которая рассказывала ему о далёком, довоенном детстве.

Матвей Петров, будущий отец главного героя моего повествования, в изнеможении обхватив голову руками, сидел на колченогой табуретке и измученными глазами смотрел на обшарапанную дверь в чистую половину избы, где уже четвертый час рожала его жена.

«Лучше бы я сам родил! - он прислушивался к приглушенным стонам и  невнятным выкрикам, доносившимся из-за стены. – Что же как долго-то?».

- Па-ап, - послышался тоненький детский голос. – А что это мамка так кричит? Ей больно, да? - Матвей поднял голову и затуманенным взглядом уставился на старшую дочку, которая сидела на печке и испуганно смотрела на отца.
- Больно, Катюха, больно! - Матвей поднялся с табуретки. – А ты что не спишь, дочка?
- Так и Манька не спит, и Верка проснулась, - старшенькая Катерина, которой летом исполнилось десять лет, отдернула застиранную занавеску и показала отцу двух младших сестренок  с взлохмаченными, белокурыми головенками, которые непонимающе таращили сонные глазёнки.

Неожиданно стоны за стеной прекратились, и сразу же послышался истошный детский крик. Дверь потихоньку отворилась, и на пороге появилась бабка Авдотья, местная повитуха и травница.

- Отмаялась, убогая! – возвестила она и вытерла уставшее, но довольное лицо. – Опросталась. С парнём тебя, Матвейка! А то заладили, девки да девки!
- А можно мне к Валюхе? – Матвей стремительно подошёл вплотную к старухе, но та встала на его пути непреодолимой стеной, растопырив для убедительности руки.
- И думать не смей! – приглушённо рыкнула она. – Пущай отдохнёт сердечная, да и малец покуда успокоился. Эх, и даст он вам жару! - посетовала она. – Горластый – страсть! Быть ему начальником, а то и выше – командиром! Как пацанёнка-то назовете?
- Ванькой! - лучисто улыбаясь, прошептал счастливый отец. – Иванушкой!

- Ну, оформляйте в сельском совете метрику, да в добрый путь! – напутствовала повитуха и, накинув старенький, местами порванный полушубок, вышла.
А случилось это событие в небольшой деревушке с простым и исконно русским названием Петровка двенадцатого января тысяча девятьсот тридцатого года.

Забот и хлопот сразу прибавилось. Так оно и понятно – три девчонки, да теперь ещё и парень, радость и гордость счастливых родителей. Матвей, отец немногочисленного по деревенским меркам семейства, трудился в колхозе агрономом и пропадал на полях, а мать, Валентину, совсем недавно назначили заведовать колхозным птичником, который поглощал всё свободное время. Лишь глубокой ночью, на цыпочках, держа перед собой керосиновую лампу, Валентина заходила в закуток, где спали её девочки и, подойдя к люльке сына, заботливо и нежно поправляла сбившееся на сторону лоскутное одеяло. Да ранним утром, наспех попив чайку, она заскакивала в спаленку, пахнувшую неповторимым запахом младенческого тела, чтобы чмокнуть последышка в пухлую, тёплую щёчку.

Поэтому все заботы по дому и взращиванию младшего братика свалились на десятилетнюю Катерину.  А были еще две сестрички – средняя Марья, вредная и белобрысая девчушка семи лет и совсем маленькая Верка, которой едва исполнилось четыре годика.

А время продолжало свой неумолимый и безжалостный отсчет. Прошел год, затем миновал второй, третий… Прошло пять лет. Подрастали сестры, а вместе с ними незаметно рос и маленький Ванюшка, крепкие ножки которого уже по достижению года бойко и уверенно топали по дому. Дружное семейство Петровых приобрело ласковую и покладистую корову  ведёрницу Зорьку, уход за которой лёг на плечи уже подросшей Маши, а присмотр за вездесущими и любопытными курицами был поручен младшей Верке.. А Ванюшка? За ним, за домом, да и за всем хозяйством строго и неусыпно следила старшая и строгая сестра Катерина, которую хулиганистый Ванька совсем не боялся… Даже хворостины, с которой она разыскивала братика! А Катьку? Он любил и обожал сестру естественной и взаимной любовью, на которую было способно его маленькое сердечко.

- Ванька! Ванюшка, охламон ты этакий! – нарочито строго кричала Катерина и, для пущей острастки взяв хворостину (она всегда так делала), отправлялась на поиски младшего брата, хотя прекрасно знала, где прячется её любимый братик. – Вот, я тебе задам! – она бродила по двору, постепенно приближаясь к забору, туда, где в зарослях лопуха всегда прятался Ванька. – Пойдём, я тебе каши сварила! Манной! И масла положила много, как ты любишь! - сестра подходила всё ближе, а когда лист лопуха отодвигался перед самым Ванькиным лицом, мальчуган вскакивал и с торжествующим визгом, заливаясь весёлым смехом, бежал к воротам.

- Ах ты, озорник! – Катерина по обыкновению перехватывала его перед самой калиткой и, бережно прижимая к себе худенькое тело младшего брата, несла домой.
- Вот поеду в райцентр и куплю тебе на рынке пять самых больших петушков на палочке, - приговаривала она, умывая его мордашку из медного рукомойника. – Если не будешь баловать! - Катерина вытирала Ванькино, уже с утра чумазое личико и усаживала брата за стол.
- Врешь ты, Катька! – уверенно заявлял карапуз, подтягивая ближе к себе тарелку с кашей. – Ты всегда говоришь, что привезёшь пять штук, а даешь по одному!
- Зато он вона какой большой, петушок-то! – улыбаясь, старшая сестра клала в чашку брату кусок масла. – Ешь, балаболка!

Дождаться с работы усталого, пахнувшего пылью и степным ковылем отца, было для маленького Ванюшки большой редкостью, а если это и случалось…

Отец сажал полусонного сынишку к себе на колени и, закуривая папиросу, тихим и приятным голосом рассказывал Ваньке про красоты окружающего мира, про невиданные страны и глубокие моря, заселёнными неведомыми обитателями.

- Много чудес на свете, сынок! - тихонько покачивая сына, говорил он. – Но самое главное чудо – это семья, в которой ты живёшь, твой дом, Родина, где похоронены твои деды и наша мама, женщина, которая дала жизнь тебе и твоим сестрам. А потом – наша корова Зорька, кошка Мурёха и бессловесные курицы, которые никогда и никому не сделали ничего плохого, а потому тоже считаются слабыми и зависят от нас. А мы с тобой самые главные! Мы – мужики! И мы защитники всего этого!
Конечно же, маленький Ванюшка многого не понимал из отцовских мудрёных высказываний, но как приятно было засыпать под убаюкиввший и монотонный отцовский голос. Но одно он уяснил с самого раннего детства – надо всегда и везде говорить только правду и всегда защищать слабого!

А по праздникам в чистой половине избы мама накрывала стол, на который с помощью старшей сестры выставлялись всевозможные соленья и закуски. Собирались родственники, друзья, и детей по обыкновению выпроваживали на улицу, но маленькому Ваньке всегда или почти всегда удавалось проскользнуть незамеченным и затаиться в каком-нибудь закутке. Обычно он прятался в платяном шкафу, где, затаив дыхание и приоткрыв от напряжения рот, слушал непонятные, а порой и шумные разговоры взрослых. А потом начиналось самое интересное! Папа брал в руки гармонь, а мама садилась рядышком, и они начинали петь! Как они пели! Сильно! Раздольно! Слаженно! А потом в унисон вливались голоса гостей, и разудалая песня лилась по всей деревне! А заканчивалось празднество всегда одинаково. Для Ванюшки. Наслушавшись непонятных споров и песен, с трудом раздирая слипавшиеся глазёнки, он засыпал и под хохот подвыпивших гостей с грохотом вываливался из шкафа. И последнее, что помнил мальчуган, так это сильные руки отца, которые несли его в кровать, и ласковый голос матери, поющий колыбельную неугомонному чаду.

А первый, самостоятельный выход в удивительный мир, о котором так много рассказывали отец и сёстры, состоялся у маленького Ваньки летом, когда мальчугану шёл уже  седьмой год. Нет, конечно, он и раньше выходил за пределы двора, убегал к родничку, а один раз, не на шутку встревоженная Катерина разыскала его на колхозной конюшне… Конечно же, как вольнолюбивый, деревенский ребёнок он всегда стремился к свободе, но не под неусыпным надзором сестёр, а тут…
 
Сам отец отправил его, да не куда-нибудь, а на птичник! С поручением! К мамке!

Солнечным майским утром, когда Ванька нехотя допивал молоко из огромадной, по его мнению, кружки, в дом торопливыми шагами вошёл отец и, присев у стола, стал торопливо что-то писать на листке бумаги. Мальчишка отставил кружку с недопитым молоком в сторону и удивленно посмотрел на папку, который, сложив листок вчетверо, озабоченно огляделся вокруг.
- А где все? – он засунул карандаш в потёртую кожаную сумку-планшет. – Ты один дома?
- Машка с Веркой в огороде копаются, а Катерина корову в стадо пошла провожать. А меня с собой не взяла-а! – обиженно протянул мальчуган и вылез из-за стола.
- И хорошо, что не взяла, - отец немного подумал и протянул листок Ваньке. – Сынок, ты у нас уже большой, поэтому я поручаю тебе важное задание. Надо срочно сбегать к маме на птичник и отнести эту записку. Справишься? Найдешь дорогу?
- А то! – мальчонка уверенно шмыгнул носом и подтянул сползавшие штанишки. - Что я, маленький что ли? А на птичнике я много раз был, правда, с Катькой, - неуверенно протянул он и робко взял записку в руки. – А это очень важное задание?
- Самое важное! Поэтому и поручаю его тебе! - отец машинально допил молоко из Ванькиной кружки и исчез за дверью.
Гордый оказанным ему доверием мальчонка поразмышлял несколько секунд, а затем пошлепал к сундуку, в котором лежали обновки, загодя купленные сыну к школе предусмотрительными родителями. Вытащив оттуда новую, приятно пахнувшую ароматным и неведомо-приятным запахом рубаху в хрустящей упаковке, Ванька быстро надел её, а затем решительно достал блестящие, кожаные ботинки.
«Сеструхи, когда в магазин идут, тоже обновки надевают, а у меня важное задание! - рассудительно думал он, неумело зашнуровывая ботинки, которые, купленные по деревенской предусмотрительности «на вырост», оказались гораздо больше Ванькиного размера. Но пареньку некогда было раздумывать об этих тонкостях. Кое как справившись с мудреными завязками, а если быть до конца честным, то Ванька просто завязал их на два узла, он наконец-то выскочил на улицу, где, придав своей детской физиономии важное и таинственное выражение, степенно направился к птичнику.
- Это кто такой важный вышагивает? Да нарядный какой? Ай, свататься идёшь? – услышал он знакомый насмешливый голос и, обернувшись, увидел стоявшую у деревенского сельпо бабку Авдотью, ту самую повитуху, которая принимала активное участие в появлении Ваньки на свет и которая справедливо считала себя его крестницей.
- Задание у меня. Важное! – Ванька, не задерживаясь, шагал дальше. – А кто приказал – не скажу, а не то папка мне голову оторвет! - он подбежал к крёстной и ликующе выпалил:
- На птичник я иду! Папка послал! – и, освободившись от гнетущего груза тайны, вприпрыжку побежал дальше.
У распахнутых ворот птицефермы стояли грузовики и слышалось недовольное кудахтанье кур. Ванька разыскал мать в глубине курятники и, сосредоточенно ковыряя в носу, молча протянул ей записку. Она мельком взглянула на неё, сунула в карман халата и уставилась на нарядного сына.
- И куда ты вырядился, горюшко ты мое? Да еще и в школьную одежку! – она прижала Ваньку к себе. – И кто тебя отпустил одного на курятник? Беги, скорее,  домой, а не то отец ругаться будет!
- Отец меня к тебе и отправил, – Ванька уловил насмешливые взгляды мамкиных товарок и смущенно отстранился. – И оделся я сам, и пришел сам. Чай, мне в школу осенью идти! – грубовато заявил он, а потом вновь прильнул к матери.
- Мам, а можно я у тебя побуду? А то я только с Катькой приходил, а один еще ни разочка. И одёжку я не испачкаю! Ну, ма-ам!
- Так, некогда мне с тобой заниматься, сынок, - мать растерянно развела руками. – Видишь, у меня погрузка идет. Выбракованных кур в райцентр, на мясокомбинат отправляем. Да и сёстры тебя хватятся, переполошат всю деревню.
- Так меня же папка… - растерянно пробормотал мальчуган и на его глаза навернулись слёзы.
- Ладно, - смягчилась мамка и потрепала сына по вихрастой голове. – Встань в сторонку и не мешай, а лучше иди и посмотри цыплят. Вчера только вылупились, - она кивнула Ваньке и углубилась в хозяйственные заботы.
Ванька, получив относительную свободу, побродил по курятнику, с опаской косясь на вальяжных, здоровенных петухов, которые в свою очередь презрительно взирали на робкого мальчугана, и подошёл к вольеру с новорожденными цыплятами.
- Ух, ты! – невольно воскликнул он, восторженно рассматривая копошащиеся жёлтые комочки. – Какие хорошие!
Он непроизвольно распахнул дверь обширного загона, а затем вошёл в вольер и, опустившись на корточки, взял теплый и бархатистый комочек в руки. Тот, вытаращив чёрные глазёнки, раскрыл крохотный клювик и призывно запищал, подавая ведомый только им, цыплятам, условный, цыплячий знак.
- Ты, наверное, есть хочешь? – Ванька, не выпуская цыпленка из рук, поднялся и, сняв с объемистую плошку с каким-то варевом, снова опустился на усыпанный опилками пол.
В тот же миг, его буквально захлестнула желтая лавина. Деловито и воинственно попискивающие птенцы лезли в посудину, где, набив клювы кашей, нахально и безбоязненно цепляясь острыми коготками, помогая себе куцыми подобиями крылышек, лезли  на плечи и на голову, оставляя в новой, только что одетой рубахе крохотные дырочки.
- Ма-ма! – заливаясь  звонким смехом, кричал счастливый Ванька, отдирая от головы, вцепившегося в волосы птенца. – Смотри, цыплятки думают, что я их мама-курица!
- Сынок! – послышался тревожный голос, и в вольер влетела обеспокоенная мамка. – Батюшки! Да что с тобой эти маленькие жёлтые чертенята наделали! Кышь! Кышь отсюда! - она, смеясь, отогнала цыплят в дальний угол и помогла Ваньке подняться. – Посмотри, на кого ты похож! – укоризненно выговаривала мама, отряхивая Ванькину одежду и выбирая из волос опилки с кашей. – Пошли, умою тебя! - она потащила сына к бочке с водой. – А то по деревне идти, срамотища!
- Вот ты где! – услышал Ванька оклик, не предвещавший ничего хорошего и, подняв голову, увидел запыхавшуюся старшую сестру, стоявшую в распахнутых воротах. – А мы с ног сбились, ищем его по всей деревне!
- Да, по всей деревне! – вторила ей сзади подоспевшая Машка. – А Верка на конюшню побежала! Дурак! Чуть с ума не сошли!
- Эх, бабы, бабы! – подражая отцу, басовито крякнул Ванюшка, успевший с помощью мамы привести себя в относительный порядок. – Только орать и можете! Пошли домой.
В глазах Катерины заплясали весёлые огоньки и она совершенно неожиданно прыснула в кулачок, за ней хихикнула Верка и устало рассмеялась мать. Ванька удивленно оглянулся и, увидев родные и добрые лица, сам весело и непринуждённо расхохотался.
- Совсем большие стали! - счастливо улыбаясь, вздохнула мать, глядя вслед удалявшимся детям. – Не успеешь оглянуться, как выпорхнут птенцы из родительского гнезда и разлетятся в разные стороны.
Таким вот необычным способом, а, скорее, по воле непредвиденного случая, Ванюшка получил полную и неограниченную свободу.
На следующий день парнишка снова пришёл на птичник.
- Вот, Валентина, какой помощник у тебя подрастает! – шутливо подначивали товарки, с улыбкой глядя, как Ванька, пыхтя от усердия, таскает сухие опилки на подсыпку птенцам.
А потом парнишка стоял рядом с матерью и заворожено смотрел, как она быстро и ловко сортирует цыплят. Одних в один загончик, а других – в другой.
- Мам, а зачем ты их разделяешь?
- А вот смотри, - мать аккуратно взяла птенчика за лапки и перевернула вниз головой. – Видишь, головку подтягивает, прячется? Значит курочка. А петушок, тот наоборот, шейку вытягивает. Значит его отдельно. Понял?
- А чо тут не понять-то? - уверенно заявил Ванька. – Курица – это девчонка, а девчонки – они всегда стесняются! А петушок – мальчик и головой крутит, выискивает, с кем бы подраться!
- Ну, как-то так, - с улыбкой согласилась мать и, поправив сбившийся платок, продолжила свою работу.
- Мам, а можно я к тебе каждый день приходить буду? – Ванюшка подергал мать за подол халата.
- А отчего же нельзя, - ответила Валентина, не отрываясь от работы. – Приходи, коль охота есть.
- Вот вырасту, выучусь в школе и стану куриным доктором! – мечтательно заявил Ванька. – Нет, лучше цыплячьим. Они вон какие маленькие!
- Так нет куриных докторов! - засмеялась мать. – Есть ветеринары, которые лечат всю домашнюю живность.
- Ну, велетинаром, - неуверенно произнёс парнишка неслыханное им доселе слово и недоверчиво покосился на мать. – Всё одно скотину буду лечить!
- Будешь, будешь! - улыбалась Валентина, моя руки в бочке. – Беги, давай, домой! Там уже сёстры тебя обедать ждут.
Незаметно и стремительно пролетело лето. Ванька бегал купаться на пруд с соседскими ребятишками, ходил со старшей сестрой за грибами, а с Машкой и Веркой они собирали переспевшую, а оттого более сладкую землянику. За две недели до первого сентября Ванька  с матерью съездили в райцентр и купили ему новую рубашку и, на зависть всем деревенским пацанам – дерматиновый коричневый портфель. С блестящей, металлической застежкой посередине!
А первого сентября Ванька в сопровождении Машки и Верки (Катерина уже закончила семилетку), отправился постигать азы науки.
Учился Ванюшка без особой охоты и только твердая, непоколебимая уверенность в выборе будущей профессии (Ванька твёрдо решил стать ветеринаром), заставляла паренька успешно переходить в следующий класс.
Обыденные, школьные будни в обычной деревенской школе. Незаметно пролетел первый год обучения, затем второй, третий…
В конце мая тысяча девятьсот сорок первого года,  Иван Петров получил аттестат об успешном окончании пятого класса с единственной тройкой по пению.
- Что я, девчонка что ли, песни распевать? – угрюмо оправдывался он перед старшей сестрой Катериной, которая училась в райцентре в строительном техникуме и приехала домой на каникулы. – Не хочу я петь, да и не умею!
Сестра неопределенно махнула рукой и оставила Ваньку в покое. На все лето! Целых три месяца полнейшей свободы!
А парень не на шутку увлёкся рыбалкой. За коровьим выпасом раскинулся большой пруд, и Ванька, который специально ради этой цели ездил в райцентр, где закупил всевозможных рыбацких снастей, каждое утро приносил к завтраку серебристых карасей. Звал он с собой и отца, но тот  отнекивался, ссылаясь на постоянную занятость.
Стоял июнь. В полях уже вовсю колосились зерновые, поспевал горох, любимое лакомство деревенских мальчишек, и однажды тёплым субботним вечером, после бани, когда они попили чаю и расслабленно сидели за столом, отец неожиданно спросил:
- Не всех карасей-то перетаскал?
- Ты, что, пап! – парнишка, аж, поперхнулся. – Их там ловить, не переловить! Жирные, ленивые, ворочаются в тине, как поросята. Я бы их руками вытаскивал, да там больно пиявок много.
- Давай завтра сходим, - задумчиво произнес глава семейства. – Выходной намечается, а что время зря терять. Часика в четыре выйдем, враз на утреннюю зорьку поспеем.
Они пришли на затянутый предрассветной дымкой пруд немного пораньше. Тишина… Даже надоедливые лягушки не нарушали ее своим занудным кваканьем.
- Ты здесь вставай, - на правах заядлого рыбака и знатока рыбных мест Ванька указал отцу на небольшой островок в шаге от заросшего осокой бережка, - а я чуток дальше пройду.
Алая полоска разгоравшейся зари становилась все шире, и из-за горизонта робко показался край уже с утра раскалённого диска.
«Жаркий денёк сегодня будет! - досадливо подумал Ванька, разматывая удочку. Однако не успел он насадить червяка, как издалека послышался глухой, с каждой секундой нараставший гул.
Парнишка отложил удочку в сторону и, задрав голову к небу, разглядел надвигавшуюся с запада смутную лавину самолётов.
«Наверное, учения, - мелькнула в голове последняя мирная мысль. – Куда это они летят? Да, как много их!».
Они с отцом недоумённо переглянулись, думая об одном и том же.
А между тем низко летевшая армада приблизилась настолько, что Ванька с отцом чётко разглядели зловещую паутину крестов на широких крыльях, а Ваньке даже показалось, что он рассмотрел холодные глаза лётчика, высокомерно разглядывавшего паренька.
А самолеты с надсадным гулом неспешно и нагло удалялись в сторону райцентра, туда, где круглосуточно работал большой нефтеперегонный комбинат.
Через несколько минут раздались оглушительные взрывы и из-за леса взметнулись огненные вихри пламени и поднялся густой столб дыма.
- Что это такое, папка? – Ванька бросился к отцу и прижался к нему.
- Это война, сынок! – угрюмо обронил отец. – Бежим скорее в деревню!
Они быстро миновали коровий выпас, и отец заскочил домой, крикнув сыну, чтобы тот бежал к правлению колхоза. Когда Ванька прибежал на небольшую площадь возле конторы, на верхнем венце которой висел черный раструб репродуктора,  она была заполнена встревоженными сельчанами. А люди всё прибывали, шумно обсуждая прогремевшие взрывы и с тревогой поглядывая на все более разраставшийся чёрный дымовой столб.
- Может учения? – неуверенно гомонили мужики, а бабы, боязливо переглядываясь, плотнее прижимали к себе перепуганных, полусонных ребятишек.
Внезапно громкоговоритель жалобно пискнул и замолчал, внеся еще большую сумятицу. Послышался громкий автомобильный сигнал, и к конторе подъехали две грузовые машины. Из кабины первой выскочил статный офицер и легко взбежал на высокое крыльцо.
- Тихо, граждане! – он поднял руку и подождал несколько секунд, пока наступит тишина. - Времени на долгие разговоры нет! Это война, дорогие мои земляки! Но я и мы все верим и знаем, что враг будет разбит, и победа будет за нами!
Офицер ещё что-то говорил, но Ванька уже не слушал, глазами разыскивая своих родных в густой толпе.
- Мам, я тута! – закричал он, разглядев их, стоявших с самого краю, и тут краем уха Ванька расслышал слова офицера о всеобщей мобилизации.
- Пап, папка! – истошно завопил парнишка, увидев отца, одетого в выходной костюм и с брезентовым вещмешком за плечами, который пробирался сквозь толпу к жене и детям. Они приблизились одновременно. Сёстры с плачем окружили отца и повисли у него на шее, а он молча взял жену за руки и пристально, словно прощаясь навсегда, смотрел мамке в глаза. Долго. Внимательно. Неотрывно. А Ванька, так же молча, смотрел на отца, обычно веселого и разговорчивого, а теперь сурового и немножко чужого.
- Мамку береги, сынок! - не глядя на Ваньку, отрывисто бросил отец. – Береги сестёр и помни мои слова о нашей земле. Ты – защитник! С тебя и спрос!
А вокруг сновали люди, слышался женский плач, и откуда-то послышались переливчатые звуки гармошки.
- По машинам! – донесся издалека зычный голос, и шум на площади усилился.
- Так я пойду? – приглушенно, словно стесняясь своего голоса, спросил отец у мамы, осторожно освобождаясь от объятий дочерей.
- Иди, - выдохнула мама. – Только вернись, прошу тебя! – надрывно выкрикнула она и с рыданиями бросилась отцу на шею.
- Береги детей, - прошептал отец, а затем, крепко поцеловав маму в губы, решительно разомкнул мамины руки, развернулся и, не оглядываясь, направился к нетерпеливо гудевшей машине.

А дальше была война….


Рецензии