Медальон. Глава первая. Часть третья

               


Странная все-таки штуковина – частичная потеря памяти. Ванька не помнил абсолютно ничего из своего счастливого довоенного детства, так, смутные и расплывчатые обрывки, которые прояснялись на короткое время в его памяти и так же быстро исчезали. Обо всём  ему рассказывала сестра Катерина, а ей, прошедшей все ужасы фашистских концлагерей, Ванька верил безоговорочно. Зато он прекрасно помнил командира саперной роты лейтенанта Егора Горелова, которого мальчуган притащил в погреб и медальон с его, лейтенанта, мамой и сестрой, который тот зачем-то повесил Ваньке на шею. Медальон, который он бережно хранит на протяжении семидесяти лет и который сейчас лежит в шкатулке на прикроватной тумбочке. А ещё паренёк помнил холодную бетонную стену и страшный взрыв, который полностью изменил его судьбу. А вот что взорвалось и зачем?  Ванька отчетливо помнил  покрашенные однотонной серой краской стены госпиталей, заботливые руки и участливые лица медперсонала. Это он помнил до малейших подробностей. Однако, обо всем по порядку…

Сознание вернулось к Ваньке там, в прифронтовом госпитале, когда строгий профессор-хирург прикоснулся к его святыне, к небольшому кулончику в виде сердечка, тогда еще имевшему стойкий золотистый оттенок. Потом – белоснежная операционная и склонившееся над ним строгое лицо профессора в марлевой повязке.

- Морфин не вводить, - негромко, но отчётливо произнёс хирург. – Организм ослаблен и может не выдержать нагрузки. Ограничимся новокаиновой блокадой.
Медсестра сняла с Ванькиного тела окровавленные бинты, а затем осторожно и тщательно обмыла иссеченное осколками тело желтоватой жидкостью. Профессор аккуратно вытащил все осколки, заново обработал швы на остатках Ванькиных ног, лично наложил на выбитый глаз парня тугую повязку и тяжело перевел дыхание.

- Да, брат, - обратился он к Ваньке, который, широко распахнув оставшийся орган зрения, с ужасом смотрел на проделываемые с его обезображенным телом, процедуры. – Досталось тебе крепко! Но, ты не падай духом! – он снял марлевую маску и неожиданно, по-мальчишески подмигнул пареньку. – Люди и не с этим живут. Тут другая заковыка появилась, - профессор отвел своего помощника в сторону и стал что-то тихо объяснять ему.

Но сколько Ванька не прислушивался, он так ничего и не понял из мудреных медицинских терминов, которыми сыпал хирург. Даже завершающей фразе, что он, Ванька Петров, никогда не сможет иметь детей, парнишка не придал особого значения.

«Подумаешь, не будет детей, - легкомысленно размышлял он. – Орут они больно, да мусорят эти ребятишки».
- Давайте его в палату, - обратился профессор к медсестре. – Немного подлечим и дальше, в тыл!
- Держись, герой! – он кивнул пареньку и вышел из бокса, из обычного школьного класса, наспех переоборудованного под операционную.
В этом прифронтовом госпитале, хотя прифронтовым его можно было назвать с большой натяжкой, потому что фронт с каждым днём откатывался дальше и дальше, Ванька лежал  более полугода.   Молодой и здоровый организм брал своё, а неуёмная тяга к жизни стремительно улучшала его самочувствие.

- Ну, Ванюша, друг сердечный, готовься в путь-дорогу! – шутливо заявил профессор на очередном врачебном обходе, осторожно и внимательно рассматривая зарубцевавшиеся швы. – Отправляем тебя в глубокий тыл. Там будешь восстанавливать свои силы!
- Куда это в тыл? – подозрительно спросил Ванька, настороженно косясь на хирурга единственным глазом. – А ежели мамка с сеструхами вернутся?

- Не знаю, дружок, не знаю, - врач отвёл глаза в сторону. – Мы – люди военные! Приказано в тыл – значит в тыл! – с нажимом произнёс он и торопливо вышел.

Этот разговор состоялся в середине февраля, а через неделю Ваньку Петрова на носилках погрузили в санитарный эшелон и отправили в неизвестном направлении.
 
Целых две недели он трясся в переполненном и прокуренном вагоне для тяжелораненых. Стоны, выкрики, горячечный бред, ночные перегрузки в снежной круговерти из одного состава в другой.
 
В конце марта санитарный поезд прибыл на крупную узловую  станцию.

- Подготовить раненых в выгрузке! – послышался властный женский голос, и сразу же по вагону, который моментально пришёл в движение, поплыл поток свежего морозного воздуха.
- Куда мы приехали? – обеспокоенно спросил лежавший на соседней полке, весь перебинтованный обгоревший танкист.
- В Горький прибыли, браток! – торопливо отозвалась пробегавшая мимо медсестра. – Сейчас разгрузимся и обратно! А вас дальше повезут. Вона, машины подъезжают.
В предутренней синеве раненых перегрузили в кузова, предусмотрительно застеленные толстым слоем пряно-пахнувшего сена, устало урчавших полуторок и, по разбитому вдребезги зимнику тронулись дальше.

- Везут, везут, а куда? – крепко стиснув зубы, чтобы не прикусить язык на очередной колдобине, невнятно пробормотал перебинтованный танкист, который снова оказался Ванькиным соседом. – Куда катим-то, сестричка? – спросил он на очередной остановке у худенькой девушки, очевидно, медсестры, которая заботливо осматривала бойцов.

- Так, у Кулебаки мы идемо, - отчего-то смутившись, застенчиво ответила она. – Там вам будет хорошо-о-о! - певуче окая добавила девушка и, заботливо укутав изрядно замёрзшего Ваньку грязным суконным одеялом, крикнула:
- Поихалы скорийше, дивчата!

Только тут Ванька обратил внимание на то, что все водители, а всего шла колонна из четырех автомашин, были девушками. С воспаленными от бессонницы глазами, с уставшими и перепачканными машинным маслом лицами, они стояли у передней полуторки и… Ванька даже немного ошалел. Да, да! Они смеялись!

- Это же девки! – недоуменно выдохнул Ванька. – Глянь, нас девки везут, - он легонько толкнул в бок перебинтованного соседа. – И говорят как-то странно, не по-нашенски.
- Украинки это. Эвакуированные, видимо. Родненькие вы наши! – хрипло просипел танкист. – А вам-то за что такое наказание? Сорвала и вас война со своих родных мест!

И всё! За всю дальнейшую дорогу сосед не произнёс больше ни слова.

- Приихалы! – громко произнесла сопровождавшая их девушка, которая сидела в углу кузова. – Сейчас пруд проедем и усё, мы в городе!
Ванька приподнялся на локтях и выглянул из-за борта.

- Это и есть Кулебаки? – парнишка с сомнением выпятил нижнюю губу, скептически рассматривая неказистые низенькие постройки, проплывавшие мимо.
- Да-а! – отчего-то горделиво протянула девушка. – Это и есть  Кулебаки.

Проехав немного, машины остановились и из кабины передней полуторки выскочила крупная женщина с погонами майора медицинской службы.

- Мы поедем дальше, а вы, - она указала на две последние полуторки. – Вы по этой дороге, - она махнула рукой вправо, - проедете к школе. Здесь одна дорога, так что не заблудитесь. Там располагается госпиталь и там вас примут!

В школе-госпитале их действительно ожидали. Из распахнутой настежь двери показались санитары с носилками, правда, позже Ванька узнал, что это были не санитары, а выздоравливавшие, которые молча и деловито принялись заносить вновь прибывших  внутрь помещения, где их распределяли по классам-палатам.
Ваньку в палату занесли первого, положили на койку у окна и теперь он терпеливо ожидал перебинтованного танкиста, к молчаливому присутствию которого парнишка успел привыкнуть. Когда палата заполнилась, Ванька заметил знакомую девушку, сопровождавшую их из Горького до маленького городка, которую не сразу узнал в  белом халате и кокетливой медицинской шапочке, из-под которой выбивались непокорные русые пряди. Та тоже увидела Ваньку и, приветливо махнув рукой, подошла к нему.

- Ну, як тоби на новом месте?
- Нормально.  Слушай, а где дядька, весь перебинтованный? Он рядом со мной в машине ехал.
- Это танкист, который? – девушка печально  посмотрела на него и глаза её повлажнели. – Так, умер он. Отмаялся, сердечный… - просто и буднично ответила она. – А мене Катериной зовут! – она говорила  быстро и отрывисто, щедро сдабривая русскую речь мягкими и незнакомыми Ваньке, а оттого ещё более смешными  украинскими словечками.
- А я – Ванька! Слушай, а почему город Кулебаками прозывается? – не унимался Ванька. – Ни разу не слыхивал такого чудного названия!
- А кто его знает, милок! - девушка устало улыбнулась. – Я же эвакуированная, с Западной Украйны, с под Станислава,- она тяжело вздохнула. – Пийду я. Работы дюже много. Писля зайду, побалакаем, - Катерина улыбнулась Ваньке и занялась привычными делами.

А потом был ужин. Ячневая каша с куском ржаного хлеба, а потом, вместо опостылевшего морковного, едва закрашенного чая, раненым выдали по целому стакану настоящего молока. Вкусного, топлёного, почти такого же, которым старшая сестра Катерина потчевала маленького Ванюшку в полузабытом детстве. Нет, старшую сестру он помнил хорошо. Даже слишком хорошо!

Ванька отвернулся к окну и, зажав в руке медальончик, начал вспоминать, но в памяти отчетливо всплыло лицо лейтенанта и, явственно послышался хриплый шепот:
- Вернёшься и отдашь его обратно!

«Я обязательно отдам!», - подумал парнишка и, улыбаясь чему-то, ведомому только ему, крепко и спокойно заснул.

И потянулись унылые и однообразные госпитальные будни, скрашиваемые только приходами Катерины, которая, едва выдавалась свободная минутка, прибегала к Ваньке и они говорили, говорили…

Девушка работала медсестрой в соседней палате, в которой лежали выздоравливавшие, поэтому приходила к парню по обыкновению перед отбоем, когда убавлялось колеблющееся пламя в нещадно чадивших керосиновых лампах, и раненые укладывались спать. Она и жила здесь же, в школе, только в другом крыле, в комнате отдыха для техничек, поэтому Ванька всегда с нетерпением ожидал наступления вечера. Катерина всегда несмело, стараясь не привлекать к себе внимания, входила в бывший класс, на стенах которого до сих пор висели портреты классиков, а на подоконнике стоял ободранный школьный глобус, торопливо, провожаемая одобрительно-завистливыми  взглядами, проходила между рядами кроватей и несмело усаживалась на колченогую табуретку возле Ванькиной койки.

- Здравствуй, Ванюшка! – едва слышно выдыхала девушка. – Скучал? А я только освободилась, - она ласково и чуточку насмешливо смотрела на смущённого парня своими огромными голубыми глазами с густым веером длинных, пушистых ресниц.
- Чо мне скучать-то! – нарочито грубо ворчал Ванька, млея от её простых и нежных слов. – Да и некогда.
- Ну, ну, бука ты этакий! - Катерина доставала из кармана халатика бумажный сверток, в котором, Ванька знал это наверняка, завернут ломоть ржаного хлеба и тайком засовывала его под подушку.
- С обеда осталось, - оправдывалась девушка. – Честно!

А потом она неловко брала его за запястье, и они начинала болтать. Просто. Тепло и задушевно. Ванька частенько ловил себя на мысли, что никогда и ни с кем ему не было так хорошо и спокойно! Даже со старшей сестрой, единственным, родным человеком, которую отчетливо помнил парнишка.

Говорила в основном Катерина, которая, несмотря на свои семнадцать лет, успела закончить семилетку, побывать в Москве на ВДНХ и год отучиться в медицинском училище во Львове.

- Добре до войны жили, - низким, приглушенным голосом говорила она. – Усе робили в колхозе и усем всего хватало. Тятька – тот на тракторе с утра до ночи, а мама на ферме с коровами. Ну, а я – по хозяйству. Коровку держали, порося, курей…
При этих простых словах в Ванькином подсознании всплывали жёлтые, пищавшие комочки и он, слушая успокаивающий говор девушки, счастливо улыбался своим мыслям.

Расслабившись, Катя снимала с головы шапочку, вытаскивала многочисленные заколки и привычным движением перекидывала толстую, до пояса, косу через плечо на упругую грудь.
- Что смотришь? – вспыхивала девушка стыдливым румянцем. – Смотрит и молчит! Ладно, слухай далее, коли сказать нечего!

- В сороковом роки, - она прищуривала глаза, что-то высчитывая про себя, - точно, мне четырнадцать годов було, колы мене мамко с собой в Москву взяла, на ВДНХ. Её туда послали как лучшую доярку области. Вот! – хвастливо добавила она. - Мне Москва не понравилась! Шумят все, кричат, все бегут куда-то, спешат, а потом – машин больно много. То ли дело наш Станислав! Самый лучший и самый красивый город на земле! На выставке, мамке дали грамоту и медаль, а когда мы вернулись домой, в село, то наш председатель такую гулянку закатил! Три села целую неделю гуляли! А осенью меня отвезли в город, и я поступила в медицинское училище. Жаль, что закончить не дала немчура проклятая! - произнесла она и тяжело вздохнула. – Придется после войны доучиваться.

- А я и не помню, как в нашу деревню немец пришёл, - тихо перебил Ванька расстроенную девушку. – И вообще, я их не помню, немцев-то, - словно оправдываясь перед Катериной, добавил он.

- А я знаю! - девушка потрепала Ваньку по голове и ободряюще рассмеялась. – Для того и рассказываю, чтобы ты вспомнил. - А потом в нашу Васильевку нагрянули фашисты, - продолжала Катерина. – Перво-наперво расстреляли председателя колхоза и председателя сельсовета с их семьями. В конторе колхоза сделали полицейский участок, а парторга нашего, Кузьму Нечитайло, коему народ верил боле, чем самому себе, главный фриц поставил старостой. Но недолго он над людинами измывался, Кузьма-то.  Кто-то из наших хлопцев ночью гранату ему в хату бросил, и погибло всё это бесовское отродье! Вытащили только младшего брата этого Кузьмы, Мыколу,  всего израненного, в крови и сразу увезли на грузовике в Станислав. Ну, немцы рассвирепели, понятно дело и наутро согнали весь народ на площадь. Главный немец что-то кричал, ругался, а потом нас начали сортировать.

- Как это сортировать? – задумчиво спросил Ванька, с трудом восстанавливая где-то виденную, но расплывчатую картину.
- Ну, как? Нас, кто помоложе да поздоровее, тех в одну сторону, а остальных да совсем маленьких – в другую. И моя мамо попала в ту сторону, и девяностолетний дед Макар, и грудные ребятишки, которых хвашисты вырывали из рук молодых матерей и бросали в толпу, где находились те, что постарше. Лай собак, крики, стоны, - голос Катерины становился все глуше и она тихонько зарыдала. – А потом повели усих к оврагу и постреляли, а нас заставили закапывать. До сего дня вспоминаю и до смерти не забуду мамины открытые глаза, а я в них землей, землей!!! – свистящим шепотом выкрикнула она, а Ванька протянул руку и осторожно погладил девушку по судорожно вздрагивавшей спине.

- А дальше что? – тихонько, одними губами, спросил он. – Как ты сюда попала?

- Погоди, - успокаиваясь, всхлипнула Катерина. – Это еще не всё, - она вытерла слёзы шапочкой, зажатой в руке, и продолжила свое горестное повествование:

- Когда мы закидывали тела, земля кое-где шевелилась и слышались стоны, а немцы, як хозяева, расхаживали по тонкому слою, добивая раненых сельчан. А писля нас знова пригнали в село, где уже стояли машины, загрузилы, як скотыну, у кузова, а сами пийшлы по ридной Васильевке с огненными факелами. Полыхнуло, як молонья в солнечный день, а воны, гады, стоють и ржуть! Привезли нас на станцию, затолкали в вагоны и повезли незнамо куда. А дорогою самолеты налетели, чи наши, советские, чи германские и разбомбилы паровоз к чертовой матери! Я выскочила из горящего вагона и сиганула в лес, а тама  партизаны подбралы. До глубокой осени я кашеварила в ихнем отряде, а после самолетом мене переправили в Москву. Месяц помыкалась по разным углам, а як узналы, что я на медсестру целую годыну проучилась, так и направили сюда, у Кулебаки. Цельных три роки я тут працую. Поначалу-то дюже тяжело було, - Катерина смущенно улыбнулась и лучики из её голубых глаз озорно брызнули в разные стороны.

- Говорить-то я толком не могла, да и сейчас, когда волнуюсь, тоже бачу на мове. Народ здесь очень хороший, добрый и отзывчивый. Отнеслись ко мне, як к ридной сестре. Тетя Маша, техничка школьная, всё звала меня к себе жить, но я отказалась. Тогда она принесла мне постель, одеялко и определила комнатушку. Махонькая, да все свой уголок. Вот, маленько поправишься и будешь приходить до мене в гости.

- А ты помнишь, когда вас с Горького привезли, вам молоко давали? – неожиданно и резко сменив тему разговора, обратилась она к Ваньке.
- Помню, - озадаченно пробормотал парень. – А что?

- Колы мы уихалы за вами, тетка Маша обежала всех соседей и сообщила, что привезут сильно израненных бойцов. Так бабы с самого утра бегали по городку и вам молоко собирали. Тут ведь как? Кто козу захудалую держит, а у кого и коровёнка лядащая имеется. Тыл, - коротко пояснила она. – Кто полстакана дал, а кто и банку выделил. Детишкам малым не досталось, а вам принесли! Вот якие здесь людины! – горделиво произнесла Катерина.

- Ой! – внезапно спохватилась она и резко вскочила. – Побегу. Завтра вставать рано, да и ты спать хочешь. Уморила я тебя своей болтовнёй! – девушка улыбнулась Ваньке, легонько сжала его запястье на прощанье и торопливо направилась к выходу.

- А скильки тоби лет? – обернулась она у самой двери.
- Уже четырнадцать! – горделиво ответил Ванька и удивленно посмотрел на Катерину. – А что?
- Ничого, - ответила девушка и тихонько закрыла за собой дверь.

«Если в сороковом году ей было тоже четырнадцать, значит сейчас семнадцать. Или целых восемнадцать лет, - подумал паренёк и ужаснулся. – Какая старая!

- Хорошая девка, - услышал он хрипловатый басок и, повернув голову, увидел моложавого капитана, который восхищенно смотрел вслед удалявшейся Кате. – Ты береги ее, парень! Война-то, она ведь не вечно будет длиться, а там глядишь – сложится у вас, и будете жить нормально.

- Кому я нужен! – досадливо произнес Ваньке. – Безглазый, да еще и безногий!
- Не скажи! - задумчиво пробормотал капитан и натянул одеяло на голову. – Бабы, они ведь тоже разные бывают, - невнятно пробубнил он. – А на неё, на Катерину, многие мужики заглядываются!

А Катерина продолжала приходить почти каждый вечер, и Ванька настолько привык к её присутствию, что с приближением определенного времени с возрастающим нетерпением ожидал её появления.

Наступила весна. Нянечки отчистили огромные, запылившиеся за зиму, школьные окна и теперь каждый день в палате вольготно разгуливал шаловливый теплый ветер. За окном, в школьном дворике, расцветала буйная сирень, а ароматный запах цветущих садов густыми волнами плавал по зданию, напрочь заглушая специфические больничные запахи.
Глаз у Ваньки полностью поджил, шрамы на теле зарубцевались, а вот ноги, точнее, что от них осталось…
При любом неосторожном движении покрытые плёнкой швы расходились и парня заново везли в операционную.
- Ну, шо ты какой неуклюжий, - укоризненно выговаривала ему Катерина. – Трепыхаисся, трепыхаисся целыми днями! Полежи ты спокойно, зарубцуются твои раны, и перейдешь у мою в палату, где я працую. Там я тебя быстро на ноги поставлю! Ныне мене не ожидай, - торопливо проговорила она. – В Горький едемо, за ранеными, - она шутливо надавила на кончик Ванькиного носа и торопливо убежала по делам.
- Трепыхаисся, - досадливо передразнил Ванька девушку. – Я и сам скоро на ногах буду. Хоть на таких, - он достал из-под кровати поделку, доску на колесиках-подшипиках и обратился к соседу-капитану.
- Ну, скоро что ли, дядь Коль?
-  Погодь ты, торопыга! - досадливо крякал сосед. – Дай-ка сюда свою повозку! Вишь, Катерина ругается, а мы еще добавочные ремешки приделаем, чтобы ноги не ерзали!
Катерина не знала, да и не могла знать о ночной жизни палаты, где лежал ее подопечный Ванька Петров из деревни Петровки.
Изготовление этого немудреного средства передвижения по негласному, молчаливому сговору всех раненых держалось в строжайшей тайне от Катерины. Да и изготавливали они доску на колёсиках всей палатой. Кто-то договаривался с одноруким и постоянно поддатым слесарем Василием о подшипниках, другой доставал крепкие дубовые дощечки для сиденья. Третий уговаривал кладовщицу, чтобы она выдала ему списанные офицерские сапоги для нарезки прочных кожаных  ремней. А еще Николай, так звали соседа-капитана, обучал Ваньку вырезать из липовых чурбачков деревянные ложки, солонки и другие предметы обихода, благо, липы в здешних местах было предостаточно.
- Надо же тебе чем-то кормиться! - добродушно ворчал он, скептически осматривая неуклюжие Ванькины поделки. – Война закончится, а у тебя какое-никакое, а ремесло будет, чтобы семью прокормить. Ложка – это, братец, наипервейшее дело в любом доме!
К середине июня тележка с маленькими, бесшумно крутящимися колёсиками была готова. Коля-капитан изготовил спинку из остатков досок для того, чтобы парню было удобно сидеть, и теперь вся палата с любопытством и нетерпением ждала вечера. Катерина ещё вчера уехала в Горький за новой партией раненых, поэтому более удобного случая могло больше и не представиться.
Ванька неуверенно и осторожно сполз с кровати на тележку, робко уселся и, поерзав немного, смущенно  улыбнулся:
- Ну, а дальше, что?
Капитан помог ему пристегнуть ремешки, легонько подтолкнул тележку, которая слегка погромыхивая, немного прокатилась по деревянному полу и замерла на месте.
- А дальше как? – Ванька расстроено оглянулся на капитана. – Ты же не будешь меня все время толкать?
- Может, палочки, какие выстрогать, чтобы отталкиваться? – озадаченно протянул Николай.
- Вот, возьмите! - раздался хриплый голос с дальнего угла, где лежал недавно переведенный  с другого госпиталя боец, который протянул парнишке продолговатые брезентовые  мешочки. – «Утюжки» называются. Я уже два года по госпиталям мотаюсь, насмотрелся на безногих, - с грустной усмешкой пояснил он. – Ремешки ещё приделать, и будет в самый раз! - он отвернулся к стене и замолчал.
Теперь дело пошло получше. Неумело тыкаясь в  пол самодельными, аляповатыми «утюжками», Ванька лихо раскатывал по палате, то и дело с грохотом врезаясь в койки. Он бы ездил весь остаток ночи и целый день, ещё и ещё, но сосед-капитан почти силой загнал его обратно на койку.
- Дай людям отдохнуть! - добродушно бормотал он, забирая у Ваньки брезентовые мешочки. – И ты поспи, накатаешься еще вволюшку! Да и нельзя так, сразу. Спи, давай! – прикрикнул Николай. – А я покуда ремешки пришью.
С этого дня Ванька, дождавшись ежевечернего ухода Катерины, вытаскивал из укромного уголка свое неказистое средство передвижения и принимался раскатывать по палате. С каждым днем он всё сноровистее управлялся с тележкой, уверенно отталкиваясь брезентовыми «утюжками», а когда усталый и довольный своими достижениями укладывался спать, то с улыбкой представлял удивлённое лицо девушки, когда он самолично заявится к ней в гости. И что самое интересное – швы на Ванькиных культях стали затягиваться сами, зарастая нежной розоватой кожицей. Вот только зудели сильно! И чесались - прям спасу нет!
И однажды Ванька решился… Привычно покатавшись по палате, он подъехал к двери и выглянул в полутемный коридор, освещаемый единственной дежурной лампой в самом конце, как раз там, где, по словам девушки, находилась её комнатушка.
Осторожно, стараясь не наезжать на стыки половых досок, Ванька подкатил к заветной двери и, подняв руку, чтобы постучать, замер, услыхав за дверью знакомые приглушенные голоса.
- Ты твёрдо уверена, Катерина, что хочешь связать жизнь с этим парнем. Пойми меня правильно, девочка, что ему и так досталось! Ноги, глаз, частичная потеря памяти, - явственно расслышал он голос Петра Ивановича, главного врача госпиталя. – Ты ведь знаешь его историю болезни и в курсе, что у него никогда не может быть детей. Это пока ему четырнадцать лет и он не придаёт этому значения, а потом… Он будет чувствовать свою постоянную вину перед тобой за то, что у вас неполноценная семья, и на тебя ляжет основная ответственность за его жизнь. Кстати, а сколько лет тебе самой?
- Восемнадцать будет в декабре. Усе я понимаю, Петро Иванович, - тихо и умоляюще ответила Катерина. – Усе понимаю, а ничого не могу с собою поделати. Люб он мне! Жити без нёго не можу! – она повысила голос. – А шо касаемо деток… Так с детского дому узяты можно! Война-то по любому скоро закончится и скильки сирот буде по улицам бегати!
- Хорошо, хорошо, успокойся! - послышался добродушный голос Петра Ивановича. – Пусть будет по-твоему, но запомни, что наш разговор ещё не окончен. А я постараюсь раздобыть инвалидную коляску для твоего жениха, - он со вздохом поднялся, а Ванька, расслышав с той стороны  приближавшиеся  шаги, испуганно шарахнулся в сторону и с грохотом упал с тележки.
- Это что ещё за явление? – дверь резко распахнулась и на пороге возникла сухопарая фигура Петра Ивановича. – Подслушиваем, мил-человек? – пафосно произнес он с нарочитым негодованием. – Нехорошо! Давайте-ка, я вам помогу! - моментально сменив праведный гнев на милость, благодушно проворчал он и с помощью готовой от стыда провалиться сквозь землю Катерины помог Ваньке взобраться обратно. – Что же вы больничный распорядок нарушаете?
- Я больше не буду, - едва не плача, пробормотал Ванька. – Простите меня, Петр Иванович!
- Этого воина завтра ко мне, на личный осмотр и … - доктор на секунду замешкался. – Переводим Ванюшку в палату для выздоравливающих! – приказным тоном отчеканил он, а затем, покачивая головой и усмехаясь в седую бородку, отправился к себе. – А коляску я завтра достану! Специальную! Обязательно! – обернувшись, закончил главный врач.
- Горюшко ты мое, луковое! - прошептала Катерина и, чмокнув расстроенного паренька в белокурую макушку, проводила его до палаты.
На следующий день после тщательного осмотра у главного врача Ваньку перевели в другую палату, а вместе с ним и Николая, соседа-капитана, который ко всем прочим достоинствам, оказался еще и Ванькиным земляком, только из соседнего района. Доктор сдержал своё слово и ближе к вечеру Катерина торжественно завезла в палату важно поскрипывавшую инвалидную коляску.
- Вот это агрегат! – выздоравливающие обступили невиданное доселе чудо техники, неуверенно прикасаясь к никелированным спицам. – Да на резиновом ходу! Ты на ней, Ванька, как барин, до самого дому доедешь! Глянь, братцы, а она еще и складается! Сложил её, как чемодан и езжай, куды хошь! Эх, головастый тот мужик, кто эту штукенцию придумал!
- Да он на ней на первой колдобине кувыркнется! – возражали скептики.
- Балбесы вы! – авторитетно заявил Макарыч, пожилой и седоусый старшина, у которого не было обеих рук. – Гляньте, тут маленькие колёсики приделаны сзади! Это специально для вас, для бестолковых, чтобы коляска назад не опрокидывалась! Не слушай никого, Катерина, а грузи своего Ванюшку и айда в Петровку! Довести её маненько до ума и Ваньке её до конца дней хватит!
- И повезу! Вам-то какое дело! Ну-ка, расходитесь, зубоскалы! – начальственно прикрикнула Катерина на развеселившихся мужиков. – Давай, по своим кроватям, а то сломаете ещё! Потом разглядите!
- Петр Иванович с утра ездил на узловую станцию и специально для тебя, за две бутылки спирта выменял у тыловых интендантов. Она теперь твоя, - нагнувшись, прошептала девушка Ваньке в ухо. – Давай сесть помогу.
Она помогла притихшему и ошеломленному от свалившегося на него счастья парню перебраться в дерматиновое кресло, взялась сзади за ручки и бережно вывезла коляску на школьно-госпитальный дворик.
- Красота-то, какая! - восторженно прошептал Ванька, с удовольствием вдыхая, втягивая в себя звенящий, вечерний воздух. – Будто и нет никакой войны! Слушай, Кать, - он неуверенно поднял голову и посмотрел девушке в лучистые глаза. – А ты, правда, меня в Петровку повезешь?
- Я тебя на край света увезу! – не отводя взгляда, твёрдо ответила Катерина. – Только бы быть с тобой! И давай больше не будем об этом!
- Я еще маленький… - неловко промямлил Ванька и опустил глаза.
- Ты вырастешь! Ты обязательно вырастешь, и у нас всё будет хорошо! – уверенно подытожила девушка, улыбаясь своим мыслям.
С появлением инвалидной коляски Ванькина жизнь кардинально изменилась. Позавтракав и стоически перенеся ежедневные перевязки и прочие процедуры, он принимался за свое средство передвижения. Бережно и осторожно протирал все блестящие поверхности, подкачивал колёса и смазывал трущиеся детали машинным маслом (насос и масленку ему тайком притащил слесарь Василий) и проделывал еще множество различных манипуляций, необходимых, по его мнению, для полного «доведения до ума». А потом… Он ложился на кровать и, угрюмо сопя, принимался вырезать ложки из липовых заготовок, терпеливо ожидая вечера, времени, когда непременно освободится Катя. Нет, Ванька ездил и один. По палате, по длинному коридору, но на улицу, да еще по разбитой вдребезги  дороге он выезжать побаивался.
Девушка, закончив необходимые и неотложные дела, заходила в палату, но не робко, как в начале их тесного общения, а свободно подходила к Ванькиной кровати и, сняв шапочку, не спеша расплетала толстую косу.
- Ждёшь? – невнятно спрашивала она, держа в губах шпильки.
- Жду! – обиженно и с вызовом отвечал Ванька, перебираясь на коляску.
- Сейчас поедем, - она встряхивала головой, и густая копна волос рассыпалась по её плечам.
- Жених и невеста! – шутливо и в разнобой подшучивали мужики.
- А вам завидно! –  задиристо хохотала Катерина и бралась сзади за рукоятки коляски. – Да, жених, да еще какой!
И они шли в парк. Спускаясь с горы, мимо притихшего в вечернее время городского базара, затем вдоль пруда, на противоположном берегу которого днем и ночью грохотали кузнечные молоты огромного, в Ванькином представлении, металлургического завода, который круглосуточно отправлял на фронт броневые листы для танков. А там и парк, в который они входили, минуя диво кружевного зодчества  - клуб рабочей молодежи со сказочным названием «Теремок», где Ванька просил Катю остановиться и всякий раз с восхищением и восторгом, разглядывал причудливо-вырезанные, деревянные кружева. Они не спеша прогуливались по пустынным аллеям, а затем усаживались на лавочку и начинали неторопливую беседу.
Впрочем, говорила в основном Катерина, а Ванька предпочитал молчать, исподволь любуясь красивой девушкой. Несмотря на то, что она прожила здесь всего три года, Катя неплохо знала историю горного завода, рассказывала, как в здешних местах нашли залежи железной руды и еще множество всякой всячины.
- А «Теремок», которым ты постоянно любуешься! – увлеченно восклицала девушка. – Его построили как театр, как клуб для рабочих горного завода! Ты представляешь, Ванька? Господа строили клубы для простых рабочих, чтобы они отдыхали, как следует! А вона, слухай, паровозики гудят.
 Ванька прослушивался и действительно слышал смутно различимый посвист.
– Их тута «кукушками» дразнют! Смешно, правда? – девушка тихо, переливчато смеялась. - На эти «кукушки» загружают броню и отвозят на большую станцию, откуда отправляют на фронт.
- Какая ты умная, Кать, - Ванька с уважением смотрел на свою спутницу. – Откуда ты все это знаешь?
- Так мене тетка Маша сказывала! Вона местная, родилась ще до революции и усё, и усих здесь знае, - Катерина засмеялась и, поправив волосы, поднялась с лавочки.
- Пидем до хаты, а то, вона, вже темнее!
Так было каждый день, если позволяла погода или девушка не уезжала за очередной партией раненных бойцов.
А в выходные дни, когда госпитальное начальство давало своим подчиненным небольшую слабинку, Катерина обязательно выкраивала свободное время и, прихватив немудрёные Ванькины поделки, спешила на городской рынок, находившийся неподалеку, чтобы продать их. Чаще – неудачно, но иногда девушка приносила пяток яиц, крупных, желтоватых, вызывающих у Ваньки смутные, приятные воспоминания. А один раз Катя принесла довольно большой кусок настоящего деревенского сала, завёрнутого в чистую тряпицу.
- Из якой-то деревни приихалы и сразу усё забралы, - виновато оправдывалась она. - Продешевила я, дуреха.
Успокоив расстроенную девушку, Ванька взял у Николая острейший ножик и, вымеряя сало школьной линейкой, аккуратно разрезал его на двенадцать кусочков, включая и саму Катерину.

Быстро и незаметно пролетело лето, и наступила осень с её затяжными дождями, а соответственно, с сопровождающими эти самые дожди унынием.
Под строжайшим секретом Ванька выведал у тети Маши дату рождения Катерины и теперь занимался изготовлением подарка для девушки. Из цельного  липового чурбака он решил вырезать куклу, да не просто куклу, а красавицу в национальном украинском костюме. Целый месяц при помощи более опытного Николая он выпиливал, выстрагивал и вырезал свое детище, а потом, пользуясь многочисленными советами всей палаты, раскрашивал ее суриком и белилами, которые выпросил у слесаря Василия.
 - Всё же Катюхе восемнадцать лет, - справедливо рассуждал он, зачищая шкуркой подобие растрепанной метелки, отдаленно напоминающей девичью косу. – Надо, чтобы на всю жизнь запомнилось.
Но все его труды и мучения моментально окупились радостью и счастьем, вспыхнувшими в глазах девушки при виде немудреного подарка.
- Спасибо вам, родные! - растроганно произнесла Катерина, бережно прижимая к груди куклу. – А как похожа! Прям, вылитая я!
Она нежно поцеловала Ваньку в щёку и, прижав шапочку к повлажневшим глазам, торопливо вышла из палаты.
А потом Новый, тысяча девятьсот сорок пятый год, а следом – Ванькин  день рождения, на который Катерина подарила ему целую пачку  белоснежного, ещё довоенного рафинада.
Лишь потом, гораздо позже, баба Маша, таинственно округлив глаза, шепнула Ваньке, что ради покупки этой пачки сахара Катерина продала на рынке «крепдешинову кофтенку, да новущу», которую берегла для самого торжественного случая. А для какого случая – догадаться не составит особого труда.
Но это было потом, а сейчас бабка Маша торжественно вручила миниатюрные серебряные щипчики для колки сахара.
Неожиданно на пороге появился главный врач госпиталя, Петр Иванович Шведов, который принес небольшой пакетик настоящего, грузинского чая и слипшихся конфет-подушечек,  душевно и сердечно поздравил именинника, а в конце подошёл к Ваньке и, положив руку ему на плечо, негромко произнес:
- Вот ты и стал взрослым, Ванюша! – он неопределенно вздохнул и, заметив недоумевающий взгляд парня, пояснил, точнее, выразился еще более непонятными словами:
- Ты – дитя войны, а на войне дети взрослеют гораздо быстрее!
Затем он немного посидел и ушёл, сославшись на неотложные дела, а вокруг Ванькиной койки собрались соседи по палате и он, взволнованный и растроганный до глубины души, сидел на кровати, растерянно и неловко улыбаясь, смотрел на знакомые, самые дорогие для него лица и плакал от счастья, совершенно не стесняясь своих слёз.
- А ты поплачь милок, поплачь! - бабка Маша обняла мальчишку и прижала его к себе. – Большого стыда тута нету, что мужик плачет. Знать, душа у тебя есть и душа чистая, доверчивая, не испорченная войной, - приговаривала старушка, а у самой по морщинистым щекам катились мутноватые слёзы.
А потом они пили чай. Обжигающий, душистый, аккуратно откусывая щипчиками  от сладких квадратиков крохотные кусочки. Обменивались адресами, осторожно брали и разглядывали друг у друга фотографии жён, детей, говорили о скорой победе и, мечтательно рассуждали о том, какая счастливая и прекрасная жизнь ожидает их после войны. А в том, что война скоро закончится, не сомневался никто!
- Скоро доберётся до тебя, Гитлер проклятущий, отец наш родной, Иосев Сарионыч! Зачнут наши солдатики тебя в твоем логове крошить, тогда познаешь, почем фунт лиха! - угрожающе бормотала бабка Маша и, отставив блюдце с чаем в сторону, продолжала. – А и поделом вам! Неча в чужой монастырь лезть, да со своим уставом! А ежели с другого боку подойтить? У нас неподалеку пленные немцы из болота торф достают, а мы в те места сызмальства и доселе по бруснигу да по клюкву бегам. Жрать-то хоцца, - кротко и стеснительно пояснила она. – А ента самая клюква – самая пользительная ягода, особливо для больных и ранетых, потому, как в ей витаминов очень много. Вот и теперича, скребесся по кочкам, а оне, бедолаги, в болотной жиже ковыряются, ентот самый торф выковыривают. Жалкие, мокрые, грязные… А кругом наши солдатики с ружьями стоят. Строгие, подойдешь поближе – пальнут и имени не спросят. Украдкой подкрадешься, кинешь им ломоть «ржанухи», что с собой на «перекус» брала, а оне, бедолаги и рады. Лопочуть что-то по-своему, по не-нашенски, видать благодарят, а подойти-то и не смеют! Солдатиков нашенских побаиваются. А кто вас звал сюды, ироды окаянные! Жалко их, но нашенских-то жальнее будет! – бабка Маша закончила свой гневный монолог и молча принялась допивать остывший чай.
 Вот так! Просто, понятно и доходчиво неграмотная старуха высказала мнение  и размышления всего советского народа!
А Ванька сидел на кровати, плотно прижавшись к горячему и упругому плечу молодой девушки, и думал о том, что это самый счастливый день в его жизни!


Рецензии