Критика марксистского материалистического понимани

Критика марксистского материалистического понимания истории

История есть свидетельство существования объекта познания в прошлом. Нет истории объекта познания, нет представления о его прошлом, нет знания добытого о нём к настоящему времени.
Человечество не исключение. Трудность познания истории человечества заключена в отсутствии у него единой головы, единого сознания, единого разума. Поскольку человечество состоит из людей обладающих сознанием, кроме всего прочего, направленным на изучение не только своей истории, но и истории окружающего мира, постольку не человечество, а человек является субъектом познания. К тому же – недолго живущим. Смерть одного и рождение другого человека знаменует, образно говоря, исчезновение наполненного и появление пустого сознания, требующего наполнения совершенно отличного от замены пустого файла, файлом полной информации. Мало того, что наполнение пустого сознания зависит от того кто, чем и как его наполняет, так ещё и архиважны его вместимость,  восприимчивость и прочие характеристики. Данные обстоятельства, в купе с тем, что человек не только дитя природы, но и, в некотором смысле, творец её, затрудняют понимание им истории.
К настоящему времени, человечество выработало два твёрдо устоявшихся взгляда на историю: идеалистический и материалистический. Я стою на точке зрения последнего.
Начну с того, что родоначальниками существующего материалистического понимания истории являются К. Маркс и Ф. Энгельс, распространившие материализм на историю людей. Впервые наиболее цельно они это сделали в неизданном ими совместном труде «Немецкая идеология», откуда, для удобства читателя, особо значимые места по рассматриваемому вопросу, цитирую ниже:

«Предпосылки, с которых мы начинаем, — не произвольны, они — не догмы; это — действительные предпосылки, от которых можно отвлечься только в воображении. Это — действительные индивиды, их деятельность и материальные условия их жизни, как те, которые они находят уже готовыми, так и те, которые созданы их собственной деятельностью. Таким образом, предпосылки эти можно установить чисто эмпирическим путём.
Первая предпосылка всякой человеческой истории — это, конечно, существование живых человеческих индивидов* (Далее в рукописи перечёркнуто: «Первый исторический акт этих индивидов, благодаря которому они отличаются от животных, состоит не в том, что они мыслят, а в том, что они начинают производить необходимые им средства к жизни». Ред.). Поэтому первый конкретный факт, который подлежит констатированию, — телесная организация этих индивидов и обусловленное ею отношение их к остальной природе. Мы здесь не можем, разумеется, углубляться ни в изучение физических свойств самих людей, ни в изучение природных условий — геологических, орогидрографических, климатических и иных отношений, которые они застают**(Далее в рукописи перечёркнуто: «Но эти отношения обусловливают не только первоначальную, естественно возникшую телесную организацию людей, в особенности расовые различия между ними, но и всё её дальнейшее развитие — или отсутствие развития — по сей день». Ред.). Всякая историография должна исходить из этих природных основ и тех их видоизменений, которым они, благодаря деятельности людей, подвергаются в ходе истории.
Людей можно отличать от животных по сознанию, по религии — вообще по чему угодно. Сами они начинают отличать себя от животных, как только начинают производить необходимые им средства к жизни, — шаг, который обусловлен их телесной организацией. Производя необходимые им средства к жизни, люди косвенным образом производят и самоё свою материальную жизнь.
Способ, каким люди производят необходимые им средства к жизни, зависит прежде всего от свойств самих этих средств, находимых ими в готовом виде и подлежащих воспроизведению. Этот способ производства надо рассматривать не только с той стороны, что он является воспроизводством физического существования индивидов. В ещё большей степени, это — определённый способ деятельности данных индивидов, определённый вид их жизнедеятельности, их определённый образ жизни. Какова жизнедеятельность индивидов, таковы и они сами. То, что они собой представляют, совпадает, следовательно, с их производством — совпадает как с тем, что они производят, так и с тем, как они производят. Что представляют собой индивиды, — это зависит, следовательно, от материальных условий их производства.
Это производство начинается впервые с ростом населения. Само оно опять-таки предполагает общение [VerkehrJ индивидов между собой. Форма этого общения, в свою очередь, обусловливается производством (в Примечаниях к тому сообщается, что: «Термин «Verkehr» в «Немецкой идеологии» имеет очень широкое содержание. Этот термин включает материальное и духовное общение отдельных индивидов, социальных групп и целых стран. Маркс и Энгельс в этой работе показывают, что материальное общение, и прежде всего общение людей в процессе производства, является основой всякого иного общения. В терминах «Verkehrsform», «Verkchrsweise», «Verkebrsverhaltnisse» («форма общения», «способ общения», «отношения общения»), которые употребляются в «Немецкой идеологии», нашло выражение складывавшееся в это время у Маркса и Энгельса понятие производственных отношений» – с. 590-591 указ соч. – В.К.)…
Итак, дело обстоит следующим образом: определённые индивиды, определённым образом занимающиеся производственной деятельностью, вступают в определённые общественные и политические отношения. Эмпирическое наблюдение должно в каждом отдельном случае — на опыте и без всякой мистификации и спекуляции — вскрыть связь общественной и политической структуры с производством. Общественная структура и государство постоянно возникают из жизненного процесса определённых индивидов — не таких, какими они могут казаться в собственном или чужом представлении, а таких, каковы они в действительности, т. е. как они действуют, материально производят и, следовательно, как они действенно проявляют себя в определённых материальных, не зависящих от их произвола границах, предпосылках и условиях* (Далее в рукописи перечёркнуто: «Представления, которые создают себе эти индивиды, суть представления либо об их отношении к природе, либо об их отношениях между собой, либо об их собственной телесной организации. Ясно, что во всех этих случаях эти представления являются сознательным выражением, — действительным или иллюзорным, — их действительных отношений и деятельности, их производства, их общения, их общественной и политической организации. Обратное допущение возможно лишь тогда, когда, помимо духа действительных, материально обусловленных индивидов, предполагается ещё какой-то особый дух. Если сознательное выражение действительных отношений этих индивидов иллюзорно, если они в своих представлениях ставят свою действительность на голову, то это есть опять-таки следствие ограниченности способа их материальной деятельности и их, вытекающих отсюда, ограниченных общественных отношений». Ред). Производство идей, представлений, сознания первоначально непосредственно вплетено в материальную деятельность и в материальное общение людей, в язык реальной жизни. Образование представлений, мышление, духовное общение людей являются здесь ещё непосредственным порождением материального отношения людей. То же самое относится к духовному производству, как оно проявляется в языке политики, законов, морали, религии, метафизики и т. д. того или другого народа. Люди являются производителями своих представлений, идей и т. д., — но речь идёт о действительных, действующих людях, обусловленных определённым развитием их производительных сил и — соответствующим этому развитию — общением, вплоть до его отдалённейших форм. Сознание [das Bewustsein] никогда не может быть чем-либо иным, как осознанным бытием [das bewuste Sein], а бытие людей есть реальный процесс их жизни. Если во всей идеологии люди и их отношения оказываются поставленными на голову, словно в камере-обскуре, то и это явление точно так же проистекает из исторического процесса их жизни, — подобно тому как обратное изображение предметов на сетчатке глаза проистекает из непосредственно физического процесса их жизни.  В прямую противоположность немецкой философии, спускающейся с неба на землю, мы здесь поднимаемся с земли на небо, т. е. мы исходим не из того, что люди говорят, воображают, представляют себе, — мы исходим также не из существующих только на словах, мыслимых, воображаемых, представляемых людей, чтобы от них прийти к подлинным людям; для нас исходной точкой являются действительно деятельные люди, и из их действительного жизненного процесса мы выводим также и развитие идеологических отражений и отзвуков этого жизненного процесса. Даже туманные образования в мозгу людей, и те являются необходимыми продуктами, своего рода испарениями их материального жизненного процесса, который может быть установлен эмпирически и который связан с материальными предпосылками. Таким образом, мораль, религия, метафизика и прочие виды идеологии и соответствующие им формы сознания утрачивают видимость самостоятельности. У них нет истории, у них нет развития; люди, развивающие своё материальное производство и своё материальное общение, изменяют вместе с этой своей действительностью также своё мышление и продукты своего мышления. Не сознание определяет жизнь, а жизнь определяет сознание. При первом способе рассмотрения исходят из сознания, как если бы оно было живым индивидом; при втором, соответствующем действительной жизни, исходят из самих действительных живых индивидов и рассматривают сознание только как их сознание.
Этот способ рассмотрения не лишён предпосылок. Он исходит из действительных предпосылок, ни на миг не покидая их. Его предпосылками являются люди, взятые не в какой-то фантастической замкнутости и изолированности, а в своём действительном, наблюдаемом эмпирически, процессе развития, протекающем в определённых условиях. Когда изображается этот деятельный процесс жизни, история перестаёт быть собранием мёртвых фактов, как у эмпириков, которые сами ещё абстрактны, или же воображаемой деятельностью воображаемых субъектов, какой она является у идеалистов…
Имея дело со свободными от всяких предпосылок немцами, мы должны прежде всего констатировать первую предпосылку всякого человеческого существования, а следовательно и всякой истории, а именно ту предпосылку, что люди должны иметь возможность жить, чтобы быть в состоянии «делать историю»*(Пометка Маркса на полях: «Гегель. Геологические, гидрографические и т. д. условия. Человеческие тела. Потребность, труд». Ред.). Но для жизни нужны прежде всего пища и питьё, жилище, одежда и ещё кое-что. Итак, первый исторический акт, это — производство средств, необходимых для удовлетворения этих потребностей, производство самой материальной жизни. Притом это такое историческое дело, такое основное условие всякой истории, которое (ныне так же, как и тысячи лет тому назад) должно выполняться ежедневно и ежечасно — уже для одного того, чтобы люди могли жить. Даже если чувственность сводится, как у святого Бруно, к такому минимуму, как дубинка, — она предполагает деятельность, направленную к производству этой дубинки. При уяснении всякой исторической действительности необходимо поэтому первым делом учесть указанный основной факт во всём его значении и объёме и предоставить ему то место, которое он заслуживает…
Второй факт состоит в том, что сама удовлетворённая первая потребность, действие удовлетворения и уже приобретённое орудие удовлетворения ведут к новым потребностям, и это порождение новых потребностей является первым историческим актом…
Третье отношение, с самого начала включающееся в ход исторического развития, заключается в том, что люди, ежедневно заново производящие свою собственную жизнь, начинают производить других людей, размножаться: это — отношение между мужем и женой, родителями и детьми, семья… Впрочем, эти три стороны социальной деятельности следует рассматривать не как три различные ступени, а именно лишь как три стороны, или — чтобы было понятно немцам — как три «момента», которые совместно существовали с самого начала истории, со времени первых людей, и которые имеют силу в истории ещё и теперь.
Итак, производство жизни — как собственной, посредством труда, так и чужой, посредством рождения — появляется сразу в качестве двоякого отношения: с одной стороны, в качестве естественного, а с другой — в качестве общественного отношения, общественного в том смысле, что имеется в виду сотрудничество многих индивидов, безразлично при каких условиях, каким образом и для какой цели. Отсюда следует, что определённый способ производства или определённая промышленная ступень всегда связаны с определённым способом совместной деятельности, с определённой общественной ступенью, — самый этот способ совместной деятельности есть «производительная сила», — что совокупность доступных людям производительных сил обусловливает общественное состояние и что, следовательно, «историю человечества» всегда необходимо изучать и разрабатывать в связи с историей промышленности и обмена. Но ясно также и то, что в Германии такая история не Может быть написана, так как немцам для этого не хватает не только способности понимания и материала, но и «чувственной достоверности»; а по ту сторону Рейна нельзя приобрести никакого опыта насчёт этих вещей потому, что там не совершается более никакой истории. Таким образом, уже с самого начала обнаруживается материалистическая связь людей между собой, связь, которая обусловлена потребностями и способом производства и так же стара, как сами люди, — связь, которая принимает всё новые формы, а следовательно представляет собой «историю», вовсе не нуждаясь в существовании какой-либо политической или религиозной нелепости, которая ещё сверх того соединяла бы людей.
Лишь теперь, после того как мы уже рассмотрели четыре момента, четыре стороны первоначальных, исторических отношений, мы находим, что человек обладает также и «сознанием»* (Пометка Маркса на полях: «Люди имеют историю потому, что они должны производить свою жизнь, и притом определенным образом. Это обусловлено их физической организацией, так же как и их сознание». Ред.). Но и им человек обладает в виде «чистого» сознания не с самого начала. На «духе» с самого начала лежит проклятие — быть «отягощённым» материей, которая выступает здесь в виде движущихся слоёв воздуха, звуков — словом, в виде языка. Язык так же древен, как и сознание; язык есть практическое, существующее и для других людей и лишь тем самым существующее также и для меня самого, действительное сознание, и, подобно сознанию, язык возникает лишь из потребности, из настоятельной необходимости общения с другими людьми (Далее в рукописи перечёркнуто: «Моё отношение к моей среде есть моё сознание». Ред.). Там, где существует какое-нибудь отношение, оно существует для меня; животное не «относится» ни к чему и вообще не «относится»; для животного его отношение к другим не существует как отношение. Сознание, следовательно, с самого начала есть общественный продукт и остаётся им, пока вообще существуют люди. Сознание, конечно, есть вначале осознание ближайшей чувственно воспринимаемой среды и осознание ограниченной связи с другими лицами и вещами, находящимися вне начинающего сознавать себя индивида; в то же время оно — осознанно природы, которая первоначально противостоит людям как совершенно чуждая, всемогущая и неприступная сила, к которой люди относятся совершенно по-животному и власти которой они подчиняются, как скот; следовательно, это — чисто животное осознание природы (обожествление природы)» (Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Изд. 2-е. Т.3. С. 18-19, 24-25, 26-29) .


Вот та канва, на которой и нынче зиждется материалистическое понимание истории. Стоит в неё окунуться, как обнаруживается факт выведения Марксом и Энгельсом материалистического понимания истории из невозможности существования живых человеческих индивидов вне производства жизненных средств. Отсюда их твёрдая убеждённость, - пронесённая ими в неизменном виде до конца дней своих и взятая на вооружение их сторонниками без критического осмысления, - в том, что:

«… Первый конкретный факт, который подлежит констатированию, — телесная организация этих индивидов и обусловленное ею отношение их к остальной природе. Мы здесь не можем, разумеется, углубляться ни в изучение физических свойств самих людей, ни в изучение природных условий — геологических, орогидрографических, климатических и иных отношений, которые они застают**(Далее в рукописи перечёркнуто: «Но эти отношения обусловливают не только первоначальную, естественно возникшую телесную организацию людей, в особенности расовые различия между ними, но и всё её дальнейшее развитие — или отсутствие развития — по сей день». Ред.). Всякая историография должна исходить из этих природных основ и тех их видоизменений, которым они, благодаря деятельности людей, подвергаются в ходе истории.
Людей можно отличать от животных по сознанию, по религии — вообще по чему угодно. Сами они начинают отличать себя от животных, как только начинают производить необходимые им средства к жизни, — шаг, который обусловлен их телесной организацией. Производя необходимые им средства к жизни, люди косвенным образом производят и самоё свою материальную жизнь.
Способ, каким люди производят необходимые им средства к жизни, зависит прежде всего от свойств самих этих средств, находимых ими в готовом виде и подлежащих воспроизведению. Этот способ производства надо рассматривать не только с той стороны, что он является воспроизводством физического существования индивидов. В ещё большей степени, это — определённый способ деятельности данных индивидов, определённый вид их жизнедеятельности, их определённый образ жизни. Какова жизнедеятельность индивидов, таковы и они сами. То, что они собой представляют, совпадает, следовательно, с их производством — совпадает как с тем, что они производят, так и с тем, как они производят. Что представляют собой индивиды, — это зависит, следовательно, от материальных условий их производства» (См. выше);

что:

«Производство идей, представлений, сознания первоначально непосредственно вплетено в материальную деятельность и в материальное общение людей, в язык реальной жизни. Образование представлений, мышление, духовное общение людей являются здесь ещё непосредственным порождением материального отношения людей. То же самое относится к духовному производству, как оно проявляется в языке политики, законов, морали, религии, метафизики и т. д. того или другого народа» (См. выше);

что:

«… Мы должны прежде всего констатировать первую предпосылку всякого человеческого существования, а следовательно и всякой истории, а именно ту предпосылку, что люди должны иметь возможность жить, чтобы быть в состоянии «делать историю»*(Пометка Маркса на полях: «Гегель. Геологические, гидрографические и т. д. условия. Человеческие тела. Потребность, труд». Ред.). Но для жизни нужны прежде всего пища и питьё, жилище, одежда и ещё кое-что. Итак, первый исторический акт, это — производство средств, необходимых для удовлетворения этих потребностей, производство самой материальной жизни» (См. выше);

что:

«… Определённый способ производства или определённая промышленная ступень всегда связаны с определённым способом совместной деятельности, с определённой общественной ступенью, — самый этот способ совместной деятельности есть «производительная сила», — что совокупность доступных людям производительных сил обусловливает общественное состояние и что, следовательно, «историю человечества» всегда необходимо изучать и разрабатывать в связи с историей промышленности и обмена» (См. выше);

что:

«… Уже с самого начала обнаруживается материалистическая связь людей между собой, связь, которая обусловлена потребностями и способом производства и так же стара, как сами люди, — связь, которая принимает всё новые формы, а следовательно представляет собой «историю», вовсе не нуждаясь в существовании какой-либо политической или религиозной нелепости, которая ещё сверх того соединяла бы людей» (См. выше).

Артикуляции материальности вещи недостаточно для материалистического понимания её истории. Тем более при отсутствии ясности в терминологии. Основоположники марксизма путая материю и материал, городили огород частоколом склонения последнего. Низведя философскую категорию «материя» к физической категории «материал» они отпустили поводья и дали (надеюсь - бессознательно) волю своему умозрительному коню. Мчась во весь опор, пришпоривая его «материально обусловленными индивидами», «материальным производством», «материальным общением», «материальным трудом», «материальной жизнью», «материальной деятельностью» и т.д., они доскакались до признания необходимости изучения и разрабатывания истории человечества в связи с историей промышленности и обмена, - сведя, таким образом, материализм к экономизму, а материалистическое понимание истории человечества к экономическому пониманию истории человечества. Ёмче всего это было выражено Энгельсом в «Анти-Дюринге»:

«Материалистическое понимание истории исходит из того положения, что производство, а вслед за производством обмен его продуктов, составляет основу всякого общественного строя; что в каждом выступающем в истории обществе распределение продуктов, а вместе с ним и разделение общества на классы или сословия, определяется тем, что и как производится, и как эти продукты производства обмениваются. Таким образом, конечных причин всех общественных изменений и политических переворотов надо искать не в головах людей, не в возрастающем понимании ими вечной истины и справедливости, а в изменениях способа производства и обмена; их надо искать не в философии, а в экономике соответствующей эпохи» (Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Изд. 2-е. Т. 20, с. 278) .

Сия точка зрения не лишена основания. Она исходит из первичности производства и вторичности головы. Тогда действительно находим, что человек обладает сознанием, лишь после того, как мы уже рассмотрели четыре момента, четыре стороны первоначальных, исторических отношений; что не сознание определяет жизнь, а жизнь определяет сознание; что указанные выше четыре момента, четыре стороны первоначальных, исторических отношений как то: 1) производство средств, необходимых для удовлетворения этих (жизненных – В.К.) потребностей, производство самой материальной жизни, 2) порождение новых потребностей,  3) производство других людей, 4) материалистическая связь людей между собой, - имеют место быть в истории человека вне его сознания; что не общественное состояние обусловливает совокупность доступных людям производительных сил, а совокупность доступных людям производительных сил обусловливает общественное состояние.
До развала Советского Союза шероховатости материалистического понимания истории упорно замалчивались, тщательно скрывались. Попытки их научного обсуждения или предания гласности усердно гасились направляющей и руководящей государством Коммунистической партией. С развалом Советского Союза оголились старые и высветились новые явления нарушения логической связи, последовательности и обоснованности положений материалистического понимания истории.
Алогичность имеющегося материалистического понимания истории, как от сырости и не придания значения используемым понятиям, так и их смешивания основоположниками марксизма. Иначе не объяснить их ратование за материальность всего и вся и противопоставление, скажем, бытия – сознанию. Точно так же, нельзя отрицать наличие духа и вести разговоры о его вторичности или первичности в виде иного, отличного от материи, независимого и несводимого к материи начала. Аналогичная картина с материальным общением и духовным общением, материальным производством и духовным производством, материальной деятельностью и духовной деятельностью. Их использование в системе материализма в качестве обозначение понятий имеет смысл, в качестве различных субстанций – нет.
Досель отсутствующие доказательства материальности сознания и духа не повод соглашаться с наличием в материальном мире нематериальных вещей. Сознание и дух материальны уже потому, что они есть проявление жизнедеятельности материи, в данном случае, в форме человека. Установление их материальности – дело времени.
Да, «люди должны иметь возможность жить, чтобы быть в состоянии «делать историю»»; да, «для жизни нужны прежде всего пища и питьё, жилище, одежда и ещё кое-что», – но это не значит, что   первым историческим актом является производство средств, необходимых для удовлетворения этих потребностей, производство самой материальной жизни. Прежде чем заняться производством средств, необходимых для удовлетворения своих потребностей, производством самой материальной жизни, люди должны иметь голову, точнее говоря, сознание, чтобы быть в состояние думать: что и как делать.
К концу жизни, в работе «Капитал», Маркс был близок к пониманию этого:

«Паук, - говорил он, - совершает операции, напоминающие операции ткача, и пчела постройкой своих восковых ячеек посрамляет некоторых людей-архитекторов. Но и самый плохой архитектор от наилучшей пчелы с самого начала отличается тем, что, прежде, чем строить ячейку из воска, он уже построил её в своей голове. В конце процесса труда получается результат, который уже в начале этого процесса имелся в представлении человека, т.е. идеально. Человек не только изменяет форму того, что дано природой; в том, что дано природой, он осуществляет вместе с тем и свою сознательную цель, которая как закон определяет способ и характер его действий и которой он должен подчинять свою волю» (Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Изд. 2-е. Т. 23, с.189) .

Засим он остановился, не придал значения тому, что если в конце процесса труда получается результат, который уже в начале этого процесса имелся в представлении человека, т.е. идеально, то первым историческим актом следует считать не производство средств, необходимых для удовлетворения этих (жизненных – В.К.) потребностей, производство самой материальной жизни, а следует считать осознание необходимости производства средств для удовлетворения этих (жизненных - В.К.) потребностей, производства самой материальной жизни.
Следовательно, выражаясь по-марксистски,  мы, читатель, должны прежде всего констатировать первую предпосылку всякого человеческого существования, а значит и всякой истории, что люди, чтобы иметь возможность жить, чтобы быть в состоянии «делать историю» должны иметь сознание. По определению, ибо нет сознания – нет человека.
Тут и начинается сыр-бор между материалистами и идеалистами, относительно первичности материи – у первых, духа – у вторых. Самое интересное в этом споре то, что за всё время его существования идеалисты не привели ни одного доказательства своей правоты (не считать же таковым их отсыл к мифическому богу или мировому разуму), а лишь выискивали оправдание истинности своего мировоззрения в несовершенстве, недоразвитости, и, зачастую, в неупорядоченности мировоззрения материалистов. Вот и здесь: раз без сознания немыслима деятельность человека, значит, сознание (трактуемое ими и их противниками в качестве нематериальной субстанции) первично, – говорят они.
В свою очередь материалисты, дав карты в руки идеалистов, начинают самозакапывание в  лучших традициях марксистской школы, где всё непонятое ими сводится либо к скачку, либо к диалектическому противоречию, либо к опосредованности орудийно-трудовой деятельностью, как, например, при выяснении первичности труда и человека:

 «Итак, человек до труда или труд до человека? - спрашивает философ Андреев. И тут же отвечает: - Даже будучи полемически заостренной, такая постановка вопроса напоминает споры средневековых схоластов о том, что возникло раньше: курица или яйцо. Человек не возможен без труда, а труд - без социального субъекта. Человек и труд составляют единую систему, формирование которой проходит свои закономерные этапы. Именно этим объясняется принципиальная синхронность скачков в морфологическом оформлении человека и в орудийно-трудовой деятельности. Рассматривать последнюю как функцию морфологического строения её субъекта (предок человека ждал возможности трудиться) было бы неправомерно. Сама по себе гоминидная триада создавала лишь физиологические предпосылки труда. Так же и орудия не изменяют, взятые сами по себе, морфологию того, кто ими пользуется и их создаёт («захваченные» с собой из животного мира «орудия» не могли «подтолкнуть» антропогенез), хотя они и предъявляют к субъекту деятельности определенные психобиологические и тем более социальные требования.
Связующим элементом складывающегося человека и формирующегося труда, выступала опосредованность орудийно-трудовой деятельности» (Андреев И.Л. Происхождение человека и общества. - 2-е изд., перераб. и доп. -М.: Мысль, 1988 г., с. 95) .

Сей, так называемый, научный трафарет (я не против трафарета вообще, а против трафарета верного по форме, но ложного по содержанию), выработанный отечественными обществоведами в течение долгих лет схоластических упражнений в марксизме, я уже приводил в своей книге «Краткий курс истории антропогенезе, или Сущность и происхождение труда, сознания и языка. Изд.: 000 «Палея-Мишин», 1999 г.  совместно с ТОО «Палея-Свет», как в оригинале, где речь шла о сущности и происхождение труда, так и кальку с него, где речь шла о сущности и происхождение языка. Зная способности отечественных обществоведов по «выходу из тупиковых ситуаций», плюс их «умелое обращение с диалектическим методом» и мастерское использование ими «приёмов умелого обращения с противоположностями», можно не сомневаться, что в данном случае он будет выглядеть следующим образом:

«Итак, человек до сознания или сознание до человека? Даже будучи полемически заостренной, такая постановка вопроса напоминает споры средневековых схоластов о том, что возникло раньше: курица или яйцо. Человек не возможен без сознания, а сознание - без социального субъекта. Человек и сознание составляют единую систему, формирование которой проходит свои закономерные этапы. Именно этим объясняется принципиальная синхронность скачков в морфологическом оформлении человека и мыслительной деятельности. Рассматривать последнюю как функцию морфологического строения её субъекта (предок человека ждал возможности мыслить) было бы неправомерно. Сама по себе гоминидная триада создавала лишь физиологические предпосылки сознания. Так же и сознание не изменяет, взятое само по себе, морфологию того, кто им пользуется и её создаёт («захваченное» с собой из животного мира «сознание» не могло «подтолкнуть» антропогенез), хотя оно и предъявляет к субъекту деятельности определенные психобиологические и тем более социальные требования.
Связующим элементом складывающегося человека и формирующегося сознания, выступала опосредованность орудийно-трудовой деятельности».

И после этого находятся люди, удивляющиеся беспрепятственному падению Советского Союза. А как тут беспрепятственно не пасть, если абалкины, андреевы, афанасьевы,  буничи, волкогоновы, восленские, кивы, медведевы, петраковы, поповы, смирновы, ципко, шаталины, явлинские, яковлевы и прочие его блюстители последних лет, не только не охраняли, но и сами активно грызли корни его ствола.
Советского Союза уже нет. Отошли в мир иной и многие его блюстители, активно грызшие корни его ствола, но кое-кто из них ещё остался и продолжает своё чёрное дело, теперь уже с корнем ствола России. Утешает одно, а именно, грызть им не перегрызть корней ствола России, обо они растут прямо пропорционально их грызне по причине её многовековой укоренелости.  Это Советский Союз был неокрепшим, молодым образованием. К тому же построенным на скорую руку. Не то Россия. Как точно сказано в одном отечественном эпосе:

А и сильные, могучие богатыри на славной Руси!
Не скакать врагам по нашей земле!
Не топтать их коням землю Русскую!
Не затмить им солнце наше красное!
Век стоит Русь — не шатается!
И века простоит — не шелохнется!

Вернувшись в Россию в результате крушения Советского Союза, мы оказались отброшены назад, условно говоря, во времена перехода царской России к России социалистической. Я не о смене формации с вышестоящей на, чуть ли не на две ступени, нижестоящую, что само по себе негативное явление, а о необходимости сохранения приобретённого опыта. Труд нескольких поколений не должен пойти насмарку. Добытые ими знания, как положительные, так и отрицательные залог преодоления постигших нас неудач на пути к светлому будущему. Рано или поздно, но это обязательно произойдёт. Основание тому – развитие умножающегося сущего от простого к сложному, от менее совершенных форм к более совершенным формам в зависимости от комплекса его внутренних и внешних факторов эволюции.
Касательно человечества оно заключено в смене формации. Поскольку общественно-политические и социально-экономические характеристики жизнедеятельности социалистического общества выше капиталистического, о чём свидетельствует и насильственно прерванное строительство социализма в Советском Союзе, и успешное его строительство в Китае и в ряде других стран мира, постольку крах капитализма неизбежен. Развитие человечества не ограничивается строительством капиталистического общества. Более того, оно не ограничивается и строительством социалистического общества. За ним грядёт другое общество, а, значит, капиталистическое общество придёт к нему либо непосредственно – минуя социалистическую стадию развития, либо опосредованно – через социалистическую стадию развития. Даже если оно, идя на поводу деструктивных сил, умудрится на какое-то время вернуться назад. И в том, и в другом, и в третьем случае выявление и осознание механизма насильственного крушения Советского Союза облегчит ему и другим, не перешагнувшим капитализм, обществам движение вперёд. А тем, кто уже перешагнул капитализм – поможет избежать наши ошибки.
Всякое знание лишь тогда владеет умами людей, когда оно отвечает их потребностям. Падение Советского Союза, да к тому же беспрепятственное, осуществлённое, хоть и руководимыми извне, но всё-таки, внутренними врагами, абсолютно дискредитировало материалистическое понимание истории. Знакомый с детства и милый сердцу каждого советского обывателя лозунг: «Народ - творец истории!», - был посрамлён дорвавшейся до власти кучкой негодяев. А организованный ими 17 марта 1991 года Всесоюзный референдум о сохранении Советского Союза, на котором подавляющее большинство (при явке 80,03 % от общего числа имеющих право голоса)   77,85 % высказалось «За», и который они демонстративно проигнорировали, ни что иное как плевок на крышку гроба народа как творца истории, в формулировке существующего материалистического понимания истории.
Адепты марксизма, поднаторевшие в восстановлении живого смысла суждений основоположников, мне могут возразить, мол, всё дело в народе: не отстаивавшим до конца свои интересы. Им и «невдомёк», что прежде, чем народ будет отстаивать свои интересы до конца, он должен осознать их (свои интересы) до конца. А он не осознавал. В этом и причина того, что несмотря на колоссальный пропагандистский напор советской власти, материалистическое понимание истории не побудило советских людей решительно стать на защиту Советского Союза. Не минуло и полгода, – в течение которого победившие противники социализма напрасно ожидали гневную реакцию на развал ими Советского Союза, со стороны многомиллионной армии штатных сторонников материалистического понимания истории, – как оно, едва не очутившись на свалке, оказалось на задворках образования. Достопамятны начальные годы правления демократов во главе с Ельциным, – осквернивши своими антинародными деяниями это слово нынче именующих себя либералами, – когда ошалев от радости, вызванной беспрепятственным падением Советского Союза, они, ради собственной безопасности, всерьёз муссировали в научных кругах не только необходимость избавления от материалистического понимания истории, но и преподавания истории вообще, с целью превращения россиян в манкуртов.
Вне зависимости от участи материалистического понимания истории, уготовленной новоявленными хозяевами постсоветской России в лице демократов-либералов, оно нуждается в модернизации, посредством уточнения, исправления, выявления и устранения содержащихся в нём положений не отвечающих действительности, и дополнения новым. Возьмём, к примеру, в продолжение сказанного о народе как творце истории, такое положений материалистического понимания истории как:

«люди, развивающие своё материальное производство и своё материальное общение, изменяют вместе с этой своей действительностью также своё мышление и продукты своего мышления» (См. выше).

Спрашивается: могут ли люди, развивающие своё материальное производство и своё материальное общение на базе социализма, изменить вместе с этой своей действительностью также своё мышление и продукты своего мышления до первобытного состояния?
Исходя из действующего материалистического понимания истории – нет, не могут. Исходя же не из существующих только на словах, мыслимых, воображаемых, представляемых людей, а также воображаемой, представляемой практики, а исходя из действительно деятельных людей, и из их действительного жизненного процесса – да, могут. Порукой тому печальный опыт Советского Союза, где советские люди, развившие своё материальное производство и своё материальное общение до состояния социалистического общества; благодаря росту производительных сил и производственных отношений  добившиеся колоссальных, не ведомых другим странам и народам высот во всех областях жизнедеятельности человека; первыми в мире введшие всеобщее бесплатное образование, первыми в мире введшие всеобщее бесплатное здравоохранение, первыми в мире покорившие космос, первыми в мире поставившие на службу человека атомную энергию, первыми в мире освоившие термоядерную энергию и т.д. и т.п. – в конце ХХ века изменили вместе с этой своей действительностью также своё мышление и продукты своего мышления до позднефеодального состояния.
Обилие цитат из «Немецкой идеологии» не должно смущать читателя. Моё отношение к черновику неизменно. Я против обращения живых к черновикам усопших для доказательства своей правоты. «Немецкая идеология» хороша тем, что с её помощью, словно по шифру, можно с большой долей вероятности установить характер, глубину, направленность, а главное степень соответствия последующих высказываний Маркса и Энгельса тому, что они думали. Она - кладезь их черновых мыслей, используемых ими в дальнейшем публично с незначительной внешней огранкой. На сколько - можно судить, как из вышесказанного Энгельсом о материалистическом понимании истории в «Анти-Дюринге», так и нижесказанного Марксом в «К критике политической экономии»:

«Первая работа, которую я предпринял для разрешения обуревавших меня сомнений, был критический разбор гегелевской философии права; введение к этой работе появилось в 1844 г. в издававшемся в Париже «Deutsch-Franzosische Jahrbucher». Мои исследования привели меня к тому результату, что правовые отношения, так же точно как и формы государства, не могут быть поняты ни из самих себя, ни из так называемого общего развития человеческого духа, что, наоборот, они коренятся в материальных жизненных отношениях, совокупность которых Гегель, по примеру английских и французских писателей XVIII века, называет «гражданским обществом», и что анатомию гражданского общества следует искать в политической экономии. Начатое мною в Париже изучение этой последней я продолжал в Брюсселе, куда я переселился вследствие приказа г-на Гизо о моей высылке из Парижа. Общий результат, к которому я пришёл и который послужил затем руководящей нитью в моих дальнейших исследованиях, может быть кратко сформулирован следующим образом. В общественном производстве своей жизни люди вступают в определенные, необходимые, от их воли не зависящие отношения — производственные отношения, которые соответствуют определенной ступени развития их материальных производительных сил. Совокупность этих производственных отношений составляет экономическую структуру общества, реальный базис, на котором возвышается юридическая и политическая надстройка и которому соответствуют определенные формы общественного сознания. Способ производства материальной жизни обусловливает социальный, политический и духовный процессы жизни вообще. Не сознание людей определяет их бытие, а, наоборот, их общественное бытие определяет их сознание. На известной ступени своего развития материальные производительные силы общества приходят в противоречие с существующими производственными отношениями, или — что является только юридическим выражением последних — с отношениями собственности, внутри которых они до сих пор развивались. Из форм развития производительных сил эти отношения превращаются в их оковы. Тогда наступает эпоха социальной революции. С изменением экономической основы более или менее быстро происходит переворот во всей громадной надстройке. При рассмотрении таких переворотов необходимо всегда отличать материальный, с естественнонаучной точностью констатируемый переворот в экономических условиях производства — от юридических, политических, религиозных, художественных или философских, короче — от идеологических форм, в которых люди осознают этот конфликт и борются за его разрешение. Как об отдельном человеке нельзя судить на основании того, что сам он о себе думает, точно так же нельзя судить о подобной эпохе переворота по её сознанию. Наоборот, это сознание надо объяснить из противоречий материальной жизни, из существующего конфликта между общественными производительными силами и производственными отношениями. Ни одна общественная формация не погибает раньше, чем разовьются все производительные силы, для которых она даёт достаточно простора, и новые более высокие производственные отношения никогда не появляются раньше, чем созреют материальные условия их существования в недрах самого старого общества. Поэтому человечество ставит себе всегда только такие задачи, которые оно может разрешить, так как при ближайшем рассмотрении всегда оказывается, что сама задача возникает лишь тогда, когда материальные условия её решения уже имеются налицо, или, по крайней мере, находятся в процессе становления» (Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Изд. 2-е. Т. 13, с. 6-7) .

Ошибочность выработанного Марксом и Энгельсом материалистического понимания истории явствовала уже тогда, и, тем более, явствует сегодня, что во многом служило в прошлом, и служит в настоящем, причиной его отторжения у большинства образованных людей. Даже в России, где, – благодаря её беременности социалистической революцией, вызванной усилиями народников, – материалистическое понимание истории сумело на короткое время овладеть сознанием части большевиков, оно кануло в лето с исчезновением своих носителей, вооружившихся им исключительно руководствуясь революционной целесообразностью; сошло с философско-исторической арены, как с белых яблонь дым, не пустив корни в обществе.
Каков посыл, таков и результат. Ложный посыл, взятый Марксом и Энгельсом в качестве руководящей нити своих дальнейших исследований, привёл их к ложному результату, противоречащему истории развития человечества. Действительно деятельные люди, своим действительно жизненным процессом  давно и убедительно опровергли материалистическое понимание истории основоположников марксизма. Вопреки их утверждению человечество ставило задачу покорения неба задолго до появления даже намёка на какой-либо процесс становления материальных условий её решения. А третируемая ими Россия на практике опровергла их формационную теорию. Все эти «беллетристы» и «московиты», весь «этот Панславистский сброд», - привожу наиболее мягкие эпитеты Маркса и Энгельса в адрес передового отряда российского, а если быть точнее, русского народа, - камня на камне не оставил от их теоретических построений против научной обоснованности и объективной необходимости развития России по социалистическому пути, минуя капитализм. Ранее я неоднократно и обстоятельно высказался на сей счёт, а потому любители аргументации могут почерпнуть её из моих предыдущих работ. Здесь же ограничусь констатацией того факта, что до настоящего времени все социалистические революции произошли вопреки (не скажу: сказанному, – ибо это не верно) официально отстаиваемой Марксом и Энгельсом точки зрения о невозможности перехода общества от феодализма (царизма) к социализму (коммунизму) минуя капиталистическую стадию развития. Впрочем, эта тема столь обширна и многогранна, что и здесь её не миновать. Тем интереснее сопоставить выводы.
Отсутствие постоянства, устойчивой связи и всеобщности, лишает всякое утверждение значения истины. Марксово:

«Не сознание людей определяет их бытие, а, наоборот, их общественное бытие определяет их сознание» (См. выше), -

изначально ущербно. В прямую противоположность поднимающемуся с земли на небо,  следует отметить, что сознание является неотъемлемой частью бытия. Выражение -  бытие человека определяет часть бытия человека - нонсенс. Стоит сказать:

«Не часть бытия людей определяет их бытие, а, наоборот, их общественное бытие определяет их часть бытия», -

как абсурдность данного положения материалистического понимания истории станет яснее ясного.
Другой изъян материалистического понимания истории кроется в его положения о том, что все народы роковым образом обречены идти, мало того, что по всеобщему пути, так ещё и по восходящей линии. Его анализ, проведённый мной в своей книге «Единороссы – новые народники, или Почему Ленин должен быть вынесен из Мавзолея» содержит около 70-ти страниц. Копировать  сюда весь текст, очевидно, не имеет смысла. Пересказывать – тоже. Вернее будет менее подготовленных читателей отослать к тексту указанной книги, а наиболее подготовленных, в дополнение к вышесказанному Марксом в «К критике политической экономии», ознакомить с двумя цитатами основоположников марксизма-ленинизма, чтобы они освежили в памяти формационную теорию. Так, Маркс, в Предисловии к первому изданию «Капитала», вышедшему вслед «К критике политической экономии» говорит:

 «Всякая нация может и должна учиться у других. Общество, если даже оно напало на след естественного закона своего развития, — а конечной целью моего сочинения является открытие экономического закона движения современного общества, — не может ни перескочить через естественные фазы развития, ни отменить последние декретами. Но оно может сократить и смягчить муки родов…
Я смотрю на развитие экономической общественной формации как на естественноисторический процесс» (Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Изд. 2-е. Т. 23, с. 10) .

В свою очередь Ленин, популяризуя марксизм, в статье «Три источника и три составных части марксизма», уверяет, что:

«Величайшим завоеванием научной мысли явился исторический материализм (материалистическое понимание истории – В.К.) Маркса. Хаос и произвол, царившие до сих пор во взглядах на историю и на политику, сменились поразительно цельной и стройной научной теорией, показывающей, как из одного уклада общественной жизни развивается, вследствие роста и производительных сил, другой, более высокий – из крепостничества, например, вырастает капитализм». (Ленин В.И., Полн. Собр. Соч. Т.23, с. 44) .

Тогда для многих, не крепких умом, это явилось откровением. Даже Октябрьская социалистическая революция 1917 года не сняла пелену с их глаз. Между тем, российский народ, трижды: дважды в октябре 1917 года и одни раз в декабре 1991 года, - на практике доказал бредовость (если не сказать –  лживость) марксистского материалистического понимания истории о том, что все народы роковым образом обречены идти, мало того, что по всеобщему пути, так ещё и по восходящей линии. Невзирая на это, этот бред, (если не сказать – эта ложь) по сей день преподносится в качестве абсолютной истины на фоне так и не наступившей социалистической революции в странах с несравненно высоким уровнем развития производительных сил и производственных отношений, нежели в царской России накануне Октябрьской социалистической революции 1917 года.
В чём причина свершения социалистической революции в октябре 1917 года в отсталой царской России, вопреки заверениям Маркса и Энгельса (справедливости ради скажу ещё раз - официальным заверениям), и их сторонников о том, что грядущая революция в России не может быть иной, кроме как капиталистической, что она носит исключительно капиталистический характер? Какие такие материальные производительные силы российского общества, придя в октябре 1917 года в противоречие с какими такими существующими производственными отношениями, породили социалистическую революцию в России? Какие такие производственные отношения в октябре 1917 года превратились в оковы развития материальных производительных сил, и, тем самым, породили социалистическую революцию в России? Вопросы, вопросы, вопросы, ответы на которые, данные действительно деятельными российскими людьми, на основе их действительного жизненного процесса противоречат материалистическому пониманию истории в изложении марксизма. Вопреки марксистским канонам материалистического понимания истории, российский народ: 1) в октябре 1917 года совершил Социалистическую революцию вне противоречия между новыми социалистическими материальными производительными силами и старыми капиталистическими производственными отношениями; 2) в октябре 1917 года совершил Социалистическую революцию минуя капиталистическую стадию развития; 3) как было указано ранее, -  с развалом Советского Союза в декабре 1991 года, оказался отброшен назад, условно говоря, во времена перехода от царской России к России социалистической, т.е., опять-таки условно говоря, на две нижестоящие ступени формации.
Так почему же в странах с несравненно высоким уровнем развития производительных сил и производственных отношений, нежели в царской России накануне Октябрьской социалистической революции 1917 года, в которых социалистическая революция ожидалась со дня на день ещё во времена Маркса и Энгельса, она всё ещё не произошла, и, смею полагать, в ближайшее время, не произойдёт, а в царской России произошла?
Потому, и только потому, что общественное сознание россиян, – сформированное, по уверению марксистов, взаимодействием бытия полуфеодальных производительных сил и полурабских производственных отношений, – на голову возвышалось над общественным сознанием народов сформированным, опять-таки, по уверению марксистов, взаимодействием бытия капиталистических производительных сил и феодальных производственных отношений. Возможно ли такое? Да, при условии, что общественное бытие как совокупность материальных отношений людей к природе и друг к другу в сфере производства, семьи и так далее, оказывается у первых выше, чем у вторых. В то время, как последние прозябали в ореоле капитализма ожидая избавления от всяческих бед и страданий, первые умудрённые опытом капиталистических преобразований в странах Западной Европы не только не видели надобности менять российское шило на западноевропейское мыло, и но и осознавали вредность развития капитализма в России. Именно поэтому, в час выбора дальнейшего пути развития Отечества, когда сонм западников а капеллой бытия завлекал россиян в капиталистические сети, основоположники народничества: Бакунин, Белинский, Герцен и Чернышевский, - говорили о нецелесообразности и противоестественности для России следования всем фазам развития других народов; научно обосновывали объективную возможность и необходимость уничтожения царизма и установления социализма в России, минуя капитализм. Послушаем же, некоторых из них.

 «Русская сельская община, - писал Герцен, - существует с незапамятного времени, и довольно схожие формы её можно найти у всех славянских племен. Там, где её нет, - она пала под германским влиянием. У сербов, болгар и черногорцев она сохранилась в ещё более чистом виде, чем в России. Сельская община представляет собой, так сказать, общественную единицу, нравственную личность; государству никогда не следовало посягать на неё; община является собственником и объектом обложения; она ответственна за всех и каждого в отдельности, а потому автономна во всем, что касается её внутренних дел.
Её экономический принцип - полная противополож¬ность знаменитому положению Мальтюса (Мальтуса - В.К.): она предоставляет каждому без исключения место за своим столом. Земля принадлежит общине, а не отдельным её членам; последние же обладают неотъемлемым правом иметь столько земли, сколько её имеет каждый другой член той же общины; эта земля предоставлена ему в пожизненное владение; он не может да и не имеет надобности передавать её по наследству. Его сын, едва он достигает совершеннолетия, приобретает право, даже при жизни своего отца, потребовать от общины земель¬ный надел. Если у отца много детей - тем лучше, ибо они получают от общины соответственно больший участок земли; по смерти же каждого из членов семьи земля опять переходит к общине.
Часто случается, что глубокие старики возвращают свою землю и тем самым приобретают право не платить податей. Крестьянин, покидающий на время свою общину, не теряет вследствие этого прав на землю; её можно отнять у него лишь в случае изгнания, а подобная мера может быть применена только при единодушном решении мирского схода. К этому средству однако община прибегает лишь в исключительных случаях. Наконец, крестьянин ещё тогда теряет это право, когда по собственному желанию он выходит из общины. В этом случае ему разрешается только взять с собой своё движимое имущество: лишь в редких случаях позволяют ему располагать своим домом или перенести его. Вследствие этого сельский пролетариат в России невозможен.
Каждый из владеющих землею в общине, то есть каждый совершеннолетний и обложенный податью, имеет голос в делах общины. Староста и его помощники избираются миром. Так же поступают при решении тяжбы между разными общинами, при разделе земли и раскладке податей. (Ибо обложению подлежит главным образом земля, а не человек. Правительство ведёт счёт только по числу душ; община пополняет недоимки в сборе податей по душам при помощи особой раскладки и принимает за податную единицу деятельного работника, т. е. работника, имеющего в своем пользовании землю.)
Староста обладает большой властью в отношении каждого члена в отдельности, но не над всей общиной; если община хоть сколько-нибудь единодушна, она может очень легко уравновесить власть старосты, принудить его даже отказаться от своей должности, если он не хочет подчиняться её воле. Круг его деятельности ограничивается, впрочем, исключительно административной областью; все вопросы, выходящие за пределы чисто полицейского характера, разрешаются либо в соответствии с действующими обычаями, либо советом стариков, либо, наконец, мирским сходом. Гакстгаузен допустил здесь большую ошибку, утверждая, что староста деспотически управляет общиной. Он может управлять деспотически только в том случае, если вся община стоит за него.
Эта ошибка привела Гакстгаузена к тому, что он увидел в старосте общины подобие императорской власти. Императорская власть, следствие московской централизации и петербургской реформы, не имеет противовеса, власть же старосты, как и в домосковский период, находится в зависимости от общины.
Необходимо ещё принять во внимание, что всякий русский, если он не горожанин и не дворянин, обязан быть приписан к общине и что число городских жителей, по отношению к сельскому населению, чрезвычайно ограничено. Большинство городских работников принадлежит к бедным сельским общинам, особенно к тем, у которых мало земли; но, как уже было сказано, они не утрачивают своих прав в общине; поэтому фабриканты бывают вынуждены платить работникам несколько более того, что тем могли бы приносить полевые работы.
Зачастую эти работники прибывают в города лишь на зиму, другие же остаются там годами; они объединя¬ются в большие работнические артели; это нечто вроде русской подвижной общины. Они переходят из города в город (все ремесла свободны в России), и число их часто достигает нескольких сотен, иногда даже тысячи; таковы, например, артели плотников и каменщиков в Петербурге и в Москве и ямщиков на больших дорогах. Заработком их ведают выборные, и он распределяется с общего согласия.
Прибавьте к этому, что треть крестьянства принадлежит дворянам. Помещичьи права - позорный бич, тяготеющий над частью русского народа,- тем более позорный, что они совершенно не узаконены и являются лишь следствием безнравственного соглашения с правительством, которое не только мирится со злоупотреблениями, но покровительствует им силой своих штыков. Однако это положение, несмотря на наглый произвол дворян-помещиков, не оказывает большого влияния на общину.
Помещик может ограничить своих крестьян минимальным количеством земли; он может выбрать для себя лучший участок; он может увеличить свои земельные владения и тем самым труд крестьянина; он может прибавить оброк, но он не вправе отказать крестьянину в достаточном земельном наделе, и если уж земля принадлежит общине, то она полностью остаётся в её ведении, на тех же основаниях, что и свободная земля; помещик никогда не вмешивается в её дела; были, впрочем, помещики, хотевшие ввести европейскую систему парцеллярного раздела земель и частную собственность.
Эти попытки исходили по большей части от дворян прибалтийских губерний; но все они проваливались и обыкновенно заканчивались убийством помещиков или поджогом их замков, - ибо таково национальное средство, к которому прибегает русский крестьянин, чтобы выразить свой протест. Иностранные переселенцы, напротив, часто принимали русские общинные установле¬ния. Уничтожить сельскую общину в России невозможно, если только правительство не решится сослать или казнить несколько миллионов человек...
Человек, привыкший во всём полагаться на общину, погибает, едва лишь отделится от неё; он слабеет, он не находит в себе ни силы, ни побуждений к деятельности: при малейшей опасности он спешит укрыться под защиту этой матери, которая держит, таким образом, своих детей в состоянии постоянного несовершеннолетия и требует от них пассивного послушания. В общине слишком мало движения; она не получает извне никакого толчка, который побуждал бы её к развитию,- в ней нет конкуренции, нет внутренней борьбы, создающей разнообразие и движение; предоставляя человеку его долю земли, она избавляет его от всяких забот.
Общинное устройство усыпляло русский народ, и сон этот становился с каждым днём всё более глубоким, пока, наконец, Петр I грубо не разбудил часть нации. Он искусственно вызвал нечто вроде борьбы и антагонизма, и именно в этом-то и заключалось провиденциальное назначение петербургского периода.
С течением времени этот антагонизм стал чем-то естественным. Какое счастье, что мы так мало спали; едва пробудившись, мы оказались лицом к лицу с Европой, и с самого начала наш естественный, полудикий образ жизни более соответствует идеалу, о котором мечтала Европа, чем жизненный уклад цивилизованного германо-романского мира; то, что является для Запада только надеждой, к которой устремлены его усилия,- для нас уже действительный факт, с которого мы начинаем; угнетенные императорским самодержавием,- мы идём навстречу социализму, как древние германцы, поклонявшиеся Тору или Одину, шли навстречу христианству.
Утверждают, что все дикие народы начинали с подобной же общины; что она достигла у германцев полного развития, но что всюду она вынуждена была исчезнуть с началом цивилизации. Из этого заключили, что та же участь ожидает русскую общину; но я не вижу причин, почему Россия должна непременно претерпеть все фазы европейского развития, не вижу я также, почему цивилизация будущего должна неизменно подчиняться тем же условиям существования, что и цивилизация прошлого.
Германская община пала, встретившись с двумя социальными идеями, совершенно противоположными общинной жизни: феодализмом и римским правом. Мы же, к счастью, являемся со своей общиной в эпоху, когда противообщинная цивилизация гибнет вследствие полной невозможности отделаться, в силу своих основных начал, от противоречия между правом личным и правом общественным. Почему же Россия должна лишиться, теперь своей сельской общины, если она сумела сберечь её в продолжение всего своего политического развития, если она сохранила её нетронутой под тягостным ярмом московского царизма, так же как под самодержавием - в европейском духе - императоров?
Ей гораздо легче отделаться от администрации, насильственно насажденной и совершенно не имеющей корней в народе, чем отказаться от общины; но утверждают, что вследствие постоянного раздела земель общинная жизнь найдёт свой естественный предел в приросте населения. Как ни серьезно на первый взгляд это возражение, чтоб его опровергнуть, достаточно указать, что России хватит земли ещё на целое столетие и что через сто лет жгучий вопрос о владении и собственности будет так или иначе разрешен. Более того. Освобождение помещичьих имений, возможность перехода из перенаселенной местности в малонаселенную, представляет также огромные ресурсы.
Многие, и среди них Гакстгаузен, утверждают, что, вследствие этой неустойчивости во владении землею, обработка почвы нисколько не совершенствуется; вре¬менный владелец земли, в погоне за одной лишь выгодой, которую он из нее извлекает, мало о ней заботится и не вкладывает в неё свой капитал; вполне возможно, что это так. Но агрономы-любители забывают, что улучшение земледелия при западной системе владения оставляет большую часть населения без куска хлеба, и я не думаю, чтобы растущее обогащение нескольких фермеров и развитие земледелия как искусства могли бы рассматриваться даже самой агрономией как достаточное возмещение за отчаянное положение, в котором находится изголодавшийся пролетариат.
Дух общинного строя уже давно проник во все области народной жизни в России. Каждый город, на свой лад, представлял собой общину; в нём собирались общие сходы, решавшие большинством голосов очередные вопросы; меньшинство либо соглашалось с большинством, либо, не подчиняясь, вступало с ним в борьбу; зачастую оно покидало город; бывали даже случаи, когда оно совершенно истреблялось...
Перед лицом Европы, силы которой за долгую жизнь истощились в борьбе, выступает народ, едва только начинающий жить и который, под внешней жёсткой корой царизма и империализма, вырос и развился, подобно кристаллам, нарастающим под геодом; кора московского царизма отпала, как только она сделалась бесполезной; кора же империализма ещё слабее прилегает к дереву.
Действительно, до сих пор русский народ совершенно не занимался вопросом о правительстве; вера его была верой ребёнка, покорность его - совершенно пассивной. Он сохранил лишь одну крепость, оставшуюся непри¬ступной в веках,- свою земельную общину, и в силу этого он находится ближе к социальной революции, чем к революции политической. Россия приходит к жизни как народ, последний в ряду других, ещё полный юности и деятельности, в эпоху, когда другие народы мечтают о покое; он появляется, гордый своей силой, в эпоху, когда другие народы чувствуют себя усталыми и на закате...» (Герцен А. И. Собрание сочинений в 30 томах, т. 6, М., Изд-во АН СССР. 1955, с. 200-203, 204-206, 220) .

То же самое, доказывал Чернышевский основываясь на триединстве Гегеля:
 
 «Низшая форма религии, фетишизм, не знает вражды к иноверцам. Но другие языческие формы религии более или менее наклонны к преследованиям за веру. Грубые народы новой Европы также имели инквизицию. Только в последнее время европейская цивилизация достигла того высокого понятия, что преследование иноверцев противно учению Христа. Спрашивается теперь: когда какой-нибудь народ, погрязавший в грубом фетишизме, просвещается христианством, введёт ли он у себя инквизицию или может обойтись без неё? Надобно ли желать и можно ли надеяться, что у этого народа прямо водворится терпимость или он начнёт воздвигать костры, и эта средняя степень так необходима в его развитии, что напрасно и удерживать его от гонений на иноверцев?
  Какой-нибудь народ, живущий в племенном быте, основные черты которого самоуправление (self-govemement) и федерация, принимает европейскую цивилизацию; спрашивается, примутся ли у него прямо высшие черты этой цивилизации, столь сродные его прежнему быту, или он неизбежно введёт у себя бюрократию и другие прелести XVII века?
  Этот народ, не имея ни фабрик, ни заводов, не имел и понятия о протекционной системе; спрашивается, необходимо ли ему вводить у себя протекционизм, через который прошла и от которого отказалась европейская цивилизация?
  Число таких вопросов можно было бы увеличить до бесконечности; но кажется, что и сделанных нами уже достаточно для получения полного убеждения в необходимости применять к явлениям общественной жизни все те выгоды, какие нашли мы прилагающимися к явлениям индивидуальной жизни и материальной природы. Не доверяя ни сообразительности, ни памяти противников общинного владения, мы повторим в третий раз эти выводы, чтобы хотя сколько-нибудь впечатлелись они в мысли этих ученых людей, и по правилу первоначального преподавания опять-таки к каждому выводу присоединим ссылку на ту черту факта, представителем которой служит вывод. Черты эти мы будем брать из последнего вопроса, для большей определительности применив его хоти к новозеландцам, с которыми нянчатся англичане {На север от Франции лежат два большие острова, которые вместе составляют Соединенное королевство Великобритании и Ирландии. Юго-восточная часть восточного острова называется, Англиею, а жители её -- англичанами. Новою Зеландией) называется группа из двух больших островов, лежащих не очень далеко от Новой Голландии, иначе называемой Австралиею. Противники общинного владения выказывали такую сообразительность, что мы считаем не лишним пояснить употребленные нами собственные имена.}.
  1. Когда известное общественное явление в известном народе достигло высокой степени развития, ход его до этой степени в другом, отставшем народе может совершиться гораздо быстрее, нежели как совершался у передового народа. (Англичанам нужно было более нежели 1500 лет цивилизованной жизни, чтобы достичь до системы свободной торговли. Новозеландцы, конечно, не потратят на это столько времени.
  2. Это ускорение совершается через сближение отставшего народа с передовым. (Англичане приезжают в Новую Зеландию.)
  3. Это ускорение состоит в том, что у отставшего народа развитие известного общественного явления благодаря влиянию передового народа прямо с низшей степени перескакивает на высшую, минуя средние степени. (Под влиянием англичан новозеландцы прямо от той свободной торговли, которая существует у дикарей, переходят к принятию политико-экономических понятий о том, что свободная торговля -- наилучшее средство к оживлению их промышленной деятельности, минуя протекционную систему, которая некогда казалась англичанам необходимостью для поддержки промышленной деятельности.)
  4. При таком ускоренном ходе развития средние степени, пропускаемые жизнью народа, бывшего отсталым и пользующегося опытностью и наукою передового народа, достигают только теоретического бытия как логические моменты, не осуществляясь фактами действительности. (Новозеландцы только из книг будут знать о существований протекционной системы, а к делу она у них не будет применена.)
  5. Если же эти средние степени достигают и реального осуществления, то разве только самого ничтожного по размеру и ещё более ничтожного по отношению к важности для практической жизни. (Люди с эксцентрическими наклонностями существуют и в Новой Зеландии, как повсюду; из них некоторым, вероятно, вздумается быть приверженцами протекционной системы; но таких людей будет один на тысячу или на десять тысяч человек в новозеландском обществе, и остальные будут называть их чудаками, а их мнение не будет иметь никакого веса при решении вопросов о заграничной торговле.)
  Сколько нам кажется, эти выводы довольно просты и ясны, так что, может быть, не превысят разумения тех людей, для которых писана наша статья.
  Итак, два печатные листа привели нас к двум заключениям, которые для читателя, сколько-нибудь знакомого с понятиями современной науки, достаточно было бы выразить в шести строках:
  1. Высшая степень развития по форме совпадает с его началом.
  2. Под влиянием высокого развития, которого известное явление общественной жизни достигло у передовых народов, это явление может у других народов развиваться очень быстро, подниматься с низшей степени прямо на высшую, минуя средние логические моменты.
  Какой скудный результат рассуждений, занявших целые два печатные листа! Читатель, который не лишен хотя некоторой образованности и хотя некоторой сообразительности, скажет, что. довольно было просто высказать эти, основания, столь же несомненные до тривиальности, как, например, впадение Дуная в Черное море, Волги -- в Каспийское, холодный климат Шпицбергена, и жаркий климат острова Суматры и т. д. Доказывать подобные вещи в книге, назначенной для грамотных людей, неприлично.
  Совершенно так. Доказывать и объяснять подобные истины неприлично. Но что же вы станете делать, когда отвергаются заключения, выводимые из этих истин, или когда вам сотни раз с самодовольством повторяют, будто непобедимое возражение какую-нибудь дикую мысль, которая может держаться в голове только по забвению или незнанию какой-нибудь азбучной истины?
  Например, вы говорите: "Общинное владение землею должно быть удержано в России". Вам с победоносною отвагою возражают: "Но общинное владение есть первобытная форма, а частная поземельная собственность явилась после, следовательно, она есть более высокая форма поземельных отношений". Помилосердуйте о себе, господа возражатели, помилосердуйте о своей учёной репутации: ведь именно потому, именно потому, именно потому, что общинное владение есть первобытная форма, и надобно думать, что высшему периоду развития поземельных отношений нельзя обойтись без этой формы.
  О том, как сильно налегали противники общинного владения на первобытность его, мы уже говорили в начале статьи. Можно предполагать, что теперь они увидели, как странно поступали, и поймут, что та самая черта, которую они воображали свидетельствующею против общинного владения, чрезвычайно сильно свидетельствует за него. Но арсенал их философских возражений ещё не истощён. Они с такою же силою налегают и на следующую мысль: "Какова бы ни была будущность общинного владения, хотя бы и справедливо было, что оно составляет форму поземельных отношений, свойственную периоду высшего развития, нежели тот, формою которого является частная собственность, все-таки не подлежит сомнению, что частная собственность составляет средний момент развития между этими двумя периодами общинного владения; от первого перейти к третьему нельзя, не прошедши [через] второе. Итак, напрасно думают русские приверженцы общинного владения, что оно может быть удержано в России. Россия должна пройти через период частной поземельной собственности, которая представляется неизбежным средним звеном".
  Этот силлогизм постоянно следовал за их фразами о первобытности как черте, свидетельствующей против общинного владения. Он также выставлялся непобедимым аргументом против нас. Теперь люди, прибегавшие к нему, могут судить сами о том, до какой степени он сообразен с фактами и здравым смыслом» (Чернышевский Н.Г. Соч. В 2-х томах. Т. 1, с. 638-641) .

Горячие головы могут с отвагою возразить, указывая на элементы заимствования опыта других стран, - а, значит, на бытие в качестве определителя сознания россиян при замене царизма социализмом, минуя капитализм. Их отвага похвальна, а возражение - нелепо. А всё от их стремления выдать желаемое за действительное, свести практику реальной жизни к теории своих наставников, кумиров. Если бы российский народ, перенимая опыт капиталистических стран, двигался в своём развитии от царизма к капитализму, тогда с ними можно и должно согласиться. Но речь о социализме, которого не знала история человечества. Мы явили миру результат, как не имеющее аналога абсолютное новшество. Россия прошла капиталистическую стадию развития идеально, в смысле мысленно, в том числе и основываясь на толике знаний других народов. Не бытие социализма в других странах, которого нигде не было, определило социалистическое сознание россиян, а изначально свойственное им и по сию пору не изжитое в них и охраняемое ими бытие коллективизма и взаимопомощи определило социалистическое сознание россиян. Строительство социализма в России, начатое в Октябре 1917 года, закономерный итог выбора россиянами между редькой (царизмом) и хреном (капитализмом). Об этом говорила и на это указывала западникам вся прогрессивная общественность России. Среди них был и Ткачёв, который, в вышедшем брошюрой в Цюрихе в 1874 году «Открытом письме господину Фридриху Энгельсу», совместно с Марксом активно толкавшего Россию в пучину капитализма, писал:

«Наш народ... в своём огромном большинстве... проникнут принципами общинного владения; он, если можно так выразиться, коммунист по инстинкту, по традиции. Идея коллективной собственности так крепко срослась со всем миросозерцанием русского народа» (мы дальше увидим, сколь обширен мир русского крестьянина), «что теперь, когда правительство начинает понимать, что идея эта несовместима с принципами «благоустроенного» общества и во имя этих принципов хочет ввести в народное сознание и народную жизнь идею частной собственности, то оно может достигнуть этого лишь при помощи штыков и кнута. Из этого ясно, что наш народ, несмотря на своё невежество, стоит гораздо ближе к социализму, чем народы Западной Европы, хотя последние и образованнее его». (Цитирую по работе Энгельса «О социальном вопросе в России», которая изначально и была направлена им на критику сказанного Ткачёвым, посмевшим поставить русского крестьянина выше западноевропейского пролетария, а Россию ближе к социализму, чем западноевропейские капиталистические государства) (Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Изд. 2-е. Т.18, с. 543) .
Возьмём рабство. Какое бытие, определило сознание людей сделавших его государственной идеологией и движущей силой общественного производства? Энгельс поясняет:

«Робинзон «со шпагой в руке» обращает Пятницу в своего раба. Но чтобы осуществить это, Робинзон нуждается ещё кое в чём кроме шпаги. Не всякому раб приносит пользу. Чтобы быть в состоянии извлечь из него пользу, нужно располагать вещами двоякого рода: во-первых, орудиями и предметами труда и, во-вторых, средствами для скудного содержания раба. Следовательно, прежде чем рабство становится возможным, должна быть уже достигнута известная ступень в развитии производства и известная ступень неравенства в распределении. А для того чтобы рабский труд стал господствующим способом производства целого общества, требуется ещё гораздо более значительное повышение уровня производства, торговли и накопления богатств. В первобытных общинах, с общей собственностью на землю, рабство либо вовсе не существовало, либо играло лишь весьма подчиненную роль. Так было и в первоначально крестьянском городе Риме; когда же он стал «мировым городом» и италийское землевладение всё более и более сосредоточивалось в руках малочисленного класса чрезвычайно богатых собственников, — тогда крестьянское население было вытеснено населением, состоявшим из рабов. Если во времена войн с персами число рабов в Коринфе достигало 460000, а в Эгине — 470000 и на каждую душу свободного населения приходилось 10 рабов, то для этого требовалось ещё нечто большее, чем «насилие», а именно — высокоразвитая художественная и ремесленная промышленность и обширная торговля. Рабство в американских Соединенных Штатах поддерживалось гораздо меньше насилием, чем английской хлопчатобумажной промышленностью; в местностях, где не произрастал хлопок, или же в тех местностях, которые не занимались, подобно пограничным штатам, разведением рабов для продажи в хлопководческие штаты, рабство вымерло само собой, без применения насилия, просто потому, что оно не окупалось» (Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Изд. 2-е. Т. 20, с. 164-165) .

Итак, 1) чтобы быть в состоянии извлечь пользу из раба, нужно располагать вещами двоякого рода: во-первых, орудиями и предметами труда, во-вторых, средствами для содержания раба; 2) рабство стало возможно потому, что развитие производство сделало рабочую силу человека способной производить большее количество продуктов, чем было необходимо для её поддержания.
Допустим на мгновение, что Энгельс прав и вся история человечества действительно не может быть сведена к порабощению человека человеком. И что же мы видим? Мы видим, что это наше допущение всё-таки далеко ещё не разъясняет существа дела. Ведь прежде всего возникает вопрос: каким образом Робинзон поработил Пятницу?

 «Чтобы осуществить это, — говорит Энгельс, — Робинзон нуждается ещё в кое в чём, кроме шпаги. Не всякому раб приносит пользу. Чтобы быть в состоянии извлечь из него пользу, нужно располагать вещами двоякого рода: во-первых, орудиями и предметами труда и, во-вторых, средствами для скудного содержания раба» (См. выше).

Железная логика, если видеть в Пятнице животное, стоящее на эволюционной лестнице ниже человека, или исходить из развитого рабства, т.е. видеть не причину, а следствие. В самом деле, чтобы извлечь пользу, скажем, из коня, (кроме как разве что употребления его в пищу), действительно нужно располагать, во-первых, орудиями и средствами труда и, во-вторых, средствами для скудного его содержания. Будь у Робинзона конь вместо Пятницы, тогда (чтобы извлечь из коня пользу) Робинзону действительно нужно располагать, во-первых, орудиями и средствами труда, например седлом, плугом или, на худой конец, уздечкой, и, во-вторых, средствами для скудного его содержания: водой и сеном (скуднее просто не бывает). Впрочем, и первое, и второе не всегда обязательно и для домашнего животного. Чтобы быть в состоянии извлечь пользу из кошки, её вовсе не обязательно водить на поводке, держать на цепи, и, даже не обязательно поить и кормить. Аналогично и в отношении раба. Чтобы быть в состоянии извлечь пользу из него вовсе не нужно располагать ни орудиями насилия, ни орудиями труда, ни предметами труда, ни средствами для скудного его содержания. Сегодня всего этого с лихвой хватает для порабощения абсолютного большинства человечества цивилизованного мира, а в нём нет рабства в форме государственного устройства. Необходимость располагать для содержания раба орудиями насилия, орудиями труда,  предметами труда и скудными средствами – довольно позднее достижение человечества в истории рабства.
Раба не приносящего пользу не бывает. Надеюсь, никто не отрицает, что лично Робинзон не готовил ни каких средств (вроде сена для коня) для содержания Пятницы. Энгельс совершает грубую ошибку, полагая, что «Робинзон может извлечь пользу из Пятницы лишь тем путём, что Пятница производит своим трудом большее количество жизненных средств, чем то, какое Робинзон вынужден давать ему для того, чтобы Пятница сохранял свою трудоспособность». Разве не сам Пятница произвёл те жизненные средства, которые Робинзон, по словам Энгельса, «вынужден давать ему, чтобы тот сохранил свою трудоспособность»? Разумеется, то количество жизненных средств, которое Робинзон «вынужден давать Пятнице для поддержания его трудоспособности», есть ни что иное, как продукт труда самого Пятницы. Более того, Пятница производит гораздо больше жизненных средств, чем то, какое Робинзон «вынужден дать ему для поддержания его трудоспособности». Если кто кого и содержал, так это Пятница Робинзона. Именно Пятница своим трудом обеспечивал Робинзона дополнительными (сверх произведённых самим Робинзоном) средствами существования.
Допустим, залез Пятница на дерево за бананом по просьбе Робинзона, так как не смог ему отказать по моральным соображениям. Сам поел, сидя на дереве, и сорвал несколько связок для него. Насилие? Да, насилие. Рабство? Да, рабство. Но при чём здесь, во-первых, орудия и предметы труда, якобы необходимые для извлечения пользы из Пятницы, а во-вторых, скудные средства, якобы необходимые для поддержания его трудоспособности? Совершенно ни при чём! Именно поэтому, несмотря на достигнутую нынче известную ступень в развитии производства и известную ступень неравенства в распределении, опережаемые мыслимые Энгельсом границы; несмотря на современный уровень производства, торговли и накопления богатств, и не снившихся Энгельсу, - рабский труд не становится господствующим способом производства целого общества. Но он может им  стать, и наверняка станет, даже при ещё большем развитии общества, при условии изменения общественного сознания в пользу открытой эксплуатации человека человеком.
Если бы рабство в Соединенных Штатах и в самом деле поддерживалось гораздо меньше насилием, чем английской хлопчатобумажной промышленностью, оно бы продолжало там существовать и по сей день, ибо и по сей день существует английская хлопчатобумажная промышленность; а рабство в Соединенных Штатах вымерло бы лишь после того, как вымерла бы английская хлопчатобумажная промышленность. Если бы количество рабов и в самом деле зависело от высокоразвитой художественной и ремесленной промышленности и обширной торговли, то, вне сомнения, в настоящее время рабство цвело бы махровым цветом и на душу свободного населения высокоразвитых стран приходилось не 10 и более рабов, как это было в Коринфе или Эгине, а 1000 и более рабов.
И потом, что значит «рабство вымерло само собой, без применения насилия, просто потому, что оно не окупалось»? Это как? Само собой и прыщ не вскочит, а здесь смена исторических вех. Налицо слабость аргумента Энгельса против теории насилия Дюринга. Вероятно это осознавал и сам Энгельс, а потому желая усилить сказанное о вымирании рабства в «Анти-Дюринге», он возвращается к нему в «Происхождение семьи, частной собственности и государства»:

 «Рабство престало окупать себя и потому отмерло. Но умирающее рабство оставило своё ядовитое жало в виде презрения свободных к производительному труду. То был безвыходный тупик, в который попал римский мир: рабство сделалось невозможным экономически, труд свободных считался презренным с точки зрения морали. Первое уже не могло, второй ещё не мог быть основной формой общественного производства. Вывести из этого состояния могла только коренная революция» (Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Изд. 2-е. Т. 21, с.149) .

Это сказано им спустя шесть лет после «Анти-Дюринга». За вычетом повторения того, что рабство вымерло, отмерло само собой, без применения насилия потому, что перестало окупать себя, наибольший интерес здесь представляет выражение «коренная революция», которая, якобы, только и могла вывести Древний мир из состояния зависимости от рабского труда, т.е. уничтожить рабство как форму общественного производства. И в Древней Греции, и в Древнем Риме, а позднее и в США, назначение коренной революции, о которой говорит Энгельс, в том и состояло, чтобы ускорить процесс ликвидации кричащего противоречия между трудом раба и потреблением рабовладельца, уничтожить рабовладение. Сначала  Древняя Греция и Древний Рим, а позднее и США попали в безвыходный тупик, о котором говорит Энгельс, не потому, что рабство сделалось невозможным экономически, скажем, вследствие ликвидации английской хлопчатобумажной промышленности, а потому и только потому, что рабство сделалось экономически невыгодным для эксплуататоров – рабовладельцев, исключительно из-за разорительности для них насилия эксплуатируемых – рабов. Будь рабы немы и послушны, рабство никогда бы не сошло с исторической арены. Не развитие производства, а разорительность насилия над рабами, вследствие возросшего их сознания, сделали не выгодным рабовладельцам их эксплуатацию.
Ошибочно и то, что развитие производства сделало рабочую силу человека способной производить большее количество продуктов, чем требовалось ему для поддержания своей жизнедеятельности; что будто бы до начала эпохи классообразования, которое, по мнению отечественных учёных обществоведов, относится к IV-III в.в. до н.э., человек не занимался производством прибавочного продукта, поскольку не был способен производить больше, чем требовалось ему для поддержания своей жизнедеятельности. Не развитие производства сделало рабочую силу человека способной производить большее количество продуктов, чем требовалось ему для поддержания своей жизнедеятельности, а способность рабочей силы человека производить большее количество продуктов, чем требовалось ему для поддержания своей жизнедеятельности, сделало возможным развитие производства. Человек с момента появления на исторической арене всегда производил, производит и будет производить прибавочный продукт. Стоит взять любое, с точки зрения отечественных учёных-обществоведов, бесклассовое общество, как легко убедиться в этом. Когда бушмен или иной представитель современного этнографического отсталого народа пользуется услугами мага, например, в целях обеспечения удачи предстоящей охоты, лечения болезни, нанесения вреда другому человеку и т.д., то разве он не вознаграждает мага каким-либо продуктом своего труда за оказанную ему услугу? Конечно вознаграждает. Не будь вознаграждения - не было бы и мага. Откуда клиенты мага берут вознаграждение для него? Очевидно, что данное вознаграждение представляет собой, если не весь, то часть прибавочного продукта, поскольку помимо мага вознаграждение требуется разрешителю споров и т.д.
Кроме того, дополнительное производство прибавочного продукта связано с жертвоприношением дереву, воде, огню, камню, вулкану и другим объектам поклонения этнографически отсталых народов. Относительную величину производства прибавочного продукта этнографически отсталыми народами (ведущими первобытнообщинный способ производства) можно установить на примере, приведённом Э. Тейлором.

«Раз в 1693 году, - пишет Тейлор о случае, замеченном в Гвинее, в Африке, - море было как-то необычайно бурно. Старейшины отправились с сетованиями к королю, и последний успокоил их уверением, что он завтра же усмирит море. Согласно обещанию король послал к морю своего колдуна с кувшином пальмового масла, мешком риса и хлеба, с кувшином браги, бутылкой водки, куском раскрашенной бумажной материи и многими другими вещами для принесения их в дар морю. Колдун, придя к морю, обратился к нему с речью, в которой уверял его, что король - друг ему и любит белых людей, что последние - добрые люди и приехали торговать вещами, которые нужны королю, и что король просит море перестать сердиться и не мешать белым людям выгрузить свои товары. Затем он сказал морю, что если ему нужно пальмовое масло, то король прислал ему его, и с этими словами он бросил в море кувшин с маслом. С такими же объяснениями были брошены рис, хлеб, водка, бумажная материя и т.д.» (Тейлор Э. Первобытная культура. Перевод с англ. Под ред., с предисл. и примечаниями проф. В.К. Никольского. Гос. Соц.-экон. Изд-во - М., 1939 г., с. 481) .

Жертвенные дары морю, указанные Тейлором, есть прибавочный продукт гвинейцев. Учитывая, что они осуществляли жертвоприношения не единожды, и не только морю, но и некоторым другим предметам и явлениям окружающего мира, и что кроме коллективного жертвоприношения у них существовал также и обряд индивидуального жертвоприношения, можно утверждать, что гвинейцы, не знавшие классового деления общества в принятом понимании, не просто были способны производить прибавочный продукт, но и производили его в достаточно большом количестве.
Особую ценность для нас, читатель, имеет погребальное жертвоприношение, которое напрочь выбивает почву из под ног сторонников появления у человека способности производить прибавочный продукт с ростом общественного производства не ранее IV тысячелетия до н. э. Обычай класть в могилу усопшего съестные продукты, орудия труда, одежду и другие предметы, принадлежавшие как усопшему, так и оставшимся в живых сородичам (в частности: остро переживающим утрату друзьям и близким) восходит к глубокой древности, к неандертальцу. Ещё неандерталец производил больше продуктов труда, чем-то было ему необходимо. Например, мясо животного, добытое им сверх своих потребительских способностей и возможностей, не есть прибавочный продукт? Разумеется, это есть прибавочный продукт. А разве неандерталец не делал запасов съестных продуктов на зиму, часть которых неизменно пропадала: хотя бы в силу объективных причин. Это также требовало от неандертальца расходования рабочей силы, необходимой для производства прибавочного продукта. Таким образом, не подлежит сомнению, что любой уровень производительных сил человека позволял ему производить жизненно необходимых благ больше, чем это требовалось для поддержания его жизнедеятельности. Другое дело, что прибавочный продукт долгое время оставался невостребованным обществом в качестве дармового продукта.
Необходимо покончить с дикими бреднями отечественных учёных-обществоведов о том, что:

«Прибавочный продукт не существовал извечно. Он возник на опредёлённой ступени развития человечества, при достижении такого уровня производительности труда, когда становится возможным создать больше благ, чем их требуется для существования работника и продолжения его рода. Появление прибавочного продукта явилось результатом и в тоже время мощным источником общественного прогресса» (Политическая экономия: учеб. для вузов/ Медведев В.А., Абалкин Л.И., Ожерельев О.И. и др. - М., Политиздат, 1990 г., с. 55) .

 Иного и нельзя ожидать от корифеев политической экономии рука об руку с корифеями других областей обществоведения, «восстанавливающих живой смысл суждений основоположников марксизма о природе и сущности человека»; мастерски использующих «приём умелого обращения с «противоположностями», выхода из ситуаций, казавшихся тупиковыми». Занимайся отечественные учёные обществоведы наукой, они бы непременно установили, что прибавочный продукт существовал извечно, и, что появление прибавочного продукта ни в коем случае не может являться результатом и в то же время - мощным или слабым - источником общественного прогресса. Результат общественного прогресса не может в то же самое время быть источником общественного прогресса. Такое возможно лишь при неуёмном желании «восстановления живого смысла суждений основоположников марксизма о природе и сущности человека», использования «приёма умелого обращения с «противоположностями», выхода из ситуаций, казавшихся тупиковыми». Любимый конёк отечественных учёных обществоведов.
Несмотря на извечность прибавочного продукта, к слову говоря, берущего начало с жизнедеятельности животного стоящего на эволюционной лестнице ниже человека (ограничимся пока этим) до поры до времени он не играл существенную роль в жизнедеятельности человека (не говорю: в развитии общественного прогресса, ибо считаю это не совсем правильным). Только тогда, когда производство развилось настолько, что, с одной стороны, значительно увеличилось ежедневное количество совокупного труда, приходившееся на отдельного человека, а с другой стороны, в ежедневном количестве совокупного труда, приходившемся на отдельного человека, существенно уменьшилось количество труда, приходившееся на производство минимальных жизненно важных средств необходимых для поддержания жизнедеятельности отдельного человека, прибавочный продукт приобрёл особое значение. Тем самым в обществе появилась возможность присвоения прибавочного труда другого человека. Именно увеличение части труда не связанного с производством средств существования привело к тому, что одни люди стали использовать рабочую силу других людей, преимущественно из другого рода и племени, в качестве дополнения к своей рабочей силе. Аппетит приходит во время еды: чем дольше в производстве жизненных средств одни люди использовали рабочую силу других людей в качестве дополнения к своей рабочей силе, тем больше рабочая сила первых замещалась в производстве жизненных средств рабочей силой вторых.
Осознавая шаткость своего воззрения на роль насилия в истории, Энгельс то и дело возвращается к разговору о Робинзоне и Пятнице:

«Присмотримся, однако, несколько ближе к этому всемогущему «насилию» г-на Дюринга. Робинзон «со шпагой в руке» порабощает Пятницу. Откуда же он взял шпагу? Даже на фантастических островах робинзонад шпаги до сих пор не растут на деревьях, и у г-на Дюринга не находится никакого ответа на этот вопрос. Если Робинзон мог достать себе шпагу, то с таким же основанием можно представить себе, что в одно прекрасное утро Пятница является с заряженным револьвером в руке, и тогда все соотношение «насилия» становится обратным: Пятница командует, а Робинзон вынужден работать изо всех сил. Мы просим читателей извинить нас за постоянные возвращения к истории Робинзона и Пятницы, которой в сущности место в детской, а не в науке. Но что делать? Мы вынуждены добросовестно применять аксиоматический метод г-на Дюринга, и не наша вина, если мы при этом постоянно вращаемся в сфере чистейшего ребячества. Итак, револьвер одерживает победу над шпагой, и тем самым даже наиболее детски-наивному приверженцу аксиоматики должно стать ясным, что насилие не есть просто волевой акт, а требует весьма реальных предпосылок для своего осуществления, в особенности — известных орудий, из которых более совершенное одерживает верх над менее совершенным; далее, что эти орудия должны быть произведены и что уже вследствие этого производитель более совершенных орудий насилия, vulgo* (попросту говоря. Ред.) оружия, побеждает производителя менее совершенных орудий; одним словом, что победа насилия основывается на производстве оружия, а производство оружия, в свою очередь, основывается на производстве вообще, следовательно... на «экономической силе», на «хозяйственном положении», на материальных средствах, находящихся в распоряжении насилия.
Насилие — это в настоящее время армия и военный флот, а то и другое, как все мы, к нашему прискорбию, знаем, стоит «чертовски много денег». Но насилие не в состоянии делать деньги, а в лучшем случае может лишь отнимать сделанные деньги, да и от этого не бывает много толку, как мы, опять-таки к нашему прискорбию, знаем по опыту с французскими миллиардами. Следовательно, деньги должны быть в конце концов добыты посредством экономического производства; значит, насилие опять-таки определяется хозяйственным положением, доставляющим ему средства для создания и сохранения орудий насилия. Но это ещё не всё. Ничто так не зависит от экономических условий, как именно армия и флот. Вооружение, состав, организация, тактика и стратегия зависят прежде всего от достигнутой в данный момент ступени производства и от средств сообщения. Не «свободное творчество ума» гениальных полководцев действовало здесь революционизирующим образом, а изобретение лучшего оружия и изменение солдатского материала; влияние гениальных полководцев в лучшем случае ограничивается тем, что они приспособляют способ ведения боя к новому оружию и к новым бойцам» (Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Изд. 2-е. Т. 20, с. 170-171) .

Возвестившему миру о действительных предпосылках:

«Предпосылки, с которых мы начинаем, — не произвольны, они — не догмы; это — действительные предпосылки, от которых можно отвлечься только в воображении. Это — действительные индивиды, их деятельность и материальные условия их жизни, как те, которые они находят уже готовыми, так и те, которые созданы их собственной деятельностью. Таким образом, предпосылки эти можно установить чисто эмпирическим путём» (См. выше);

человеку:

«в прямую противоположность немецкой философии, спускающейся с неба на землю, поднимающемуся с земли на небо, т.е. исходящего не из того, что люди говорят, воображают, представляют себе, — исходящего также не из существующих только на словах, мыслимых, воображаемых, представляемых людей, чтобы от них прийти к подлинным людям; для которого исходной точкой являются действительно деятельные люди, и из их действительного жизненного процесса выводящего также и развитие идеологических отражений и отзвуков этого жизненного процесса» (См. выше), -

негоже сетовать на историю Робинзона и Пятницы. Робинзонада не плод досуга ума и фантазии Дефо. Это — действительные индивиды, от которых можно отвлечься только в воображении. Воображаемы лишь их имена, тогда как их деятельность и материальные условия их жизни, как те, которые они находят уже готовыми, так и те, которые созданы их собственной деятельностью - абсолютно реальны.
Брюзжание Энгельса от его несостоятельности перейти из детской в науку. Даже поставив вопрос: откуда Робинзон взял шпагу, и верно рассуждая о том, что на фантастических островах робинзонад шпаги до сих пор не растут на деревьях, - он вкладывает шпагу в руку Робинзона, срывая её с дерева! Ничего, кроме косвенного:

«насилие не есть просто волевой акт, а требует весьма реальных предпосылок для своего осуществления, в особенности — известных орудий, из которых более совершенное одерживает верх над менее совершенным; далее, что эти орудия должны быть произведены» (См. выше), -

мы, читатель, не находим у него по существу поставленного им вопроса. За пределы смутной догадки о том, что для осуществления насилия требуются известные орудия, Энгельс так и не вышел. Он этим ограничился. Отсюда и его «Насилие — это в настоящее время армия и военный флот». Между тем, насилие и орудия насилия - разные вещи. Не мудрено, что сведя насилие к орудию насилия, Энгельс продолжает вращаться в сфере чистейшего ребячества, неся чистейший ребяческий вздор:

«Откуда же он (Робинзон - В.К.) взял шпагу? Даже на фантастических островах робинзонад шпаги до сих пор не растут на деревьях, и у г-на Дюринга не находится никакого ответа на этот вопрос. Если Робинзон мог достать себе шпагу, то с таким же основанием можно представить себе, что в одно прекрасное утро Пятница является с заряженным револьвером в руке, и тогда все соотношение «насилия» становится обратным: Пятница командует, а Робинзон вынужден работать изо всех сил» (См. выше), -

Энгельс явно ставит телегу впереди лошади и радостно хлопает в ладоши, принимая вызванное им покачивание телеги за езду. Шпага, как и заряженный револьвер - есть орудия насилия. Он вкладывает орудие насилия в руку насильника до акта насилия и убеждает читателя в свершившимся насилии. Но орудие насилия вторично, насилие первично. Не насилие служит орудию насилия, а орудие насилия служит насилию. Лопата в руках землекопа не есть орудие насилия, - лопата в руках насильника есть орудие насилия. И землекоп может быть насильником, тогда принадлежность лопаты к орудию насилия устанавливается в зависимости от субъекта пользователя ею: землекопом как землекопом, или землекопом как насильником. Осознаем это, покончим с байками о том, что:

«Производитель более совершенных орудий насилия, vulgo* (попросту говоря. Ред.) оружия, побеждает производителя менее совершенных орудий; одним словом, что победа насилия основывается на производстве оружия, а производство оружия, в свою очередь, основывается на производстве вообще, следовательно... на «экономической силе», на «хозяйственном положении», на материальных средствах, находящихся в распоряжении насилия» (См. выше).

Впрочем, ущербность последнего видна невооружённым глазом на фоне падения всемогущего и процветающего Рима от рук варваров. И это не единичный случай в истории человечества, когда производитель менее совершенных орудий насилия одерживал вверх над производителем более совершенных орудий насилия.

«Стихийно сложившееся разделение труда внутри земледельческой семьи, - не унимается Энгельс, - давало на известной ступени благосостояния возможность присоединить к семье одну или несколько рабочих сил со стороны. Это имело место особенно в таких странах, где прежнее общее владение землей уже распалось или где, по крайней мере, прежняя совместная обработка земли уступила место обработке земельных наделов отдельными семьями. Производство развилось уже настолько, что человеческая рабочая сила могла произвести теперь больше, чем требовалось для простого поддержания её; средства для содержания большего количества рабочих сил имелись налицо, имелись также и средства для применения этих сил; рабочая сила приобрела стоимость. Но сама община и союз, к которому принадлежала эта община, ещё не выделяли из своей среды свободных, избыточных рабочих сил. Зато их доставляла война, а война так же стара, как и одновременное существование по соседству друг с другом нескольких общинных групп. До того времени не знали, что делать с военнопленными, и потому их попросту убивали, а ещё раньше съедали. Но на достигнутой теперь ступени «хозяйственного положения» военнопленные приобрели известную стоимость; их начали поэтому оставлять в живых и стали пользоваться их трудом. Таким образом, насилие, вместо того чтобы господствовать над хозяйственным положением, было вынуждено, наоборот, служить ему. Рабство было открыто. Оно скоро сделалось господствующей формой производства у всех народов, которые в своём развитии пошли дальше древней общины, но в конце концов оно стало также одной из главных причин их упадка. Только рабство сделало возможным в более крупном масштабе разделение труда между земледелием и промышленностью и таким путем создало условия для расцвета культуры древнего мира — для греческой культуры. Без рабства не было бы греческого государства, греческого искусства и греческой науки; без рабства не было бы и Римской империи. А без того фундамента, который был заложен Грецией и Римом не было бы и современной Европы. Нам никогда не следовало бы забывать, что всё наше экономическое, политическое и интеллектуальное развитие имеет своей предпосылкой такой строй, в котором рабство было в той же мере необходимо, в какой и общепризнано. В этом смысле мы вправе сказать: без античного рабства не было бы и современного социализма.
Нет ничего легче, как разражаться целым потоком общих фраз по поводу рабства и т.п., изливая свой высоконравственный гнев на такие позорные явления. К сожалению, это негодование выражает лишь то, что известно всякому, а именно — что эти античные учреждения уже не соответствуют нашим современным условиям и нашим чувствам, определяемым этими условиями. Но при этом мы ровным счётом ничего не узнаем относительно того, как возникли эти учреждения, почему они существовали и какую роль они сыграли в истории. И раз мы уже заговорили об этом, то должны сказать, — каким бы противоречием и ересью это ни казалось, — что введение рабства при тогдашних условиях было большим шагом вперёд. Ведь нельзя отрицать того факта, что человек, бывший вначале зверем, нуждался для своего развития в варварских, почти зверских средствах, чтобы вырваться из варварского состояния. Древние общины там, где они продолжали существовать, составляли в течение тысячелетий основу самой грубой государственной формы, восточного деспотизма, от Индии до России. Только там, где они разложились, народы двинулись собственными силами вперёд по пути развития, и их ближайший экономический прогресс состоял в увеличении и дальнейшем развитии производства посредством рабского труда. Ясно одно: пока человеческий труд был ещё так малопроизводителен, что давал только ничтожный избыток над необходимыми жизненными средствами, до тех пор рост производительных сил, расширение обмена, развитие государства и права, создание искусства и науки — всё это было возможно лишь при помощи усиленного разделения труда, имевшего своей основой крупное разделение труда между массой, занятой простым физическим трудом, и немногими привилегированными, которые руководят работами, занимаются торговлей, государственными делами, а позднее также искусством и наукой. Простейшей, наиболее стихийно сложившейся формой этого разделения труда и было как раз рабство. При исторических предпосылках древнего, в частности греческого, мира переход к основанному на классовых противоположностях обществу мог совершиться только в форме рабства. Даже для самих рабов это было прогрессом: военнопленные, из которых вербовалась основная масса рабов, оставлялись теперь, по крайней мере, в живых, между тем как прежде их убивали, а ещё раньше даже жарили и поедали» (Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Изд. 2-е. Т. 20, с. 185-187) .

Геббельс отдыхает:

«Введение нацизма при тогдашних условиях было большим шагом вперёд. Ведь нельзя отрицать того факта, что человек, бывший вначале зверем, нуждался для своего развития в варварских, почти зверских средствах, чтобы вырваться из варварского состояния. Древние общины там, где они продолжали существовать, составляли в течение тысячелетий основу самой грубой государственной формы, восточного деспотизма, от Индии до России. Только там, где они разложились, народы двинулись собственными силами вперёд по пути развития, и их ближайший экономический прогресс состоял в увеличении и дальнейшем развитии производства посредством рабского труда узников концлагерей. При исторических предпосылках новейшего, в частности германского, мира переход к основанному на классовых противоположностях обществу мог совершиться только в форме нацизма. Даже для самих узников концлагерей это было прогрессом: военнопленные, из которых вербовалась основная масса узников концлагерей, оставлялись теперь, по крайней мере, в живых, между тем как прежде их убивали, а ещё раньше даже жарили и поедали» (жирным шрифтом выделены изменённые мной места в сказанном Энгельсом - В.К.).
 
Кроме того, Энгельс умышленно небрежен в своих рассуждениях, что, впрочем, и позволяет ему держаться на плаву в глазах малограмотного читателя. Иначе он бы непременно «обнаружил», - ставлю кавычки, ибо я далёк от мысли незнания им и Марксом того факта, - что немецкий народ двинулся собственными силами вперёд по пути развития, минуя рабовладельческую стадию; что ближайший экономический прогресс немецкого народа не состоял в увеличении и дальнейшем развитии производства посредством рабского труда.
Ну а указание на Россию в качестве самой грубой государственной формы, не только антинаучно и антиисторично, но и есть проявление русофобства.
Не отставал от Энгельса и Маркс:

«Я с большим интересом прочитал сочинение Элиаса Реньо (того самого, который издал «Историю Дунайских княжеств») «Европейский вопрос, ошибочно называемый польским вопросом». Из этой книги видно, что догма Лапинского, будто великороссы не славяне, отстаивается г-ном Духинским (из Киева, профессор в Париже) самым серьёзным образом с лингвистической, исторической, этнографической и т. д. точек зрения; он утверждает, что настоящие московиты, то есть жители бывшего Великого княжества Московского, большей частью монголы или финны и т. д., как и расположенные дальше к востоку части России и её юго-восточные части. Из этой книги видно, во всяком случае, что дело очень беспокоило петербургский кабинет (ибо оно решительно положило бы конец панславизму) … Выводы, к которым приходит Духинский: название Русь узурпировано московитами. Они не славяне и вообще не принадлежат к индогерманской расе, они intrus (незаконно вторгшиеся. Ред.), которых требуется опять прогнать за Днепр и т. д. …
Я бы хотел, чтобы Духинский оказался прав и чтобы по крайней мере этот взгляд стал господствовать среди славян (Там же. Т. 31, с. 106-107) .

Не удивлюсь, окажись в основании «Майн кампф» взгляды Маркса и Энгельса, как наиболее ранних идеологов нацизма. А тут ещё и указание на Россию, как самой грубой государственной формы, надлежащей усилиями стран, ближайший экономический прогресс которых состоял в увеличении и дальнейшем развитии производства посредством рабского труда, быть окультуренной, оцивилизованной и, прогнанной за Днепр. Бедный Гитлер, прочитав этакое ему -–- возомнившему себя мессией сердобольному благодетелю – ничего не оставалось, как идти на Русь и потерпеть поражение.
Вот такие нацистские пироги от Маркса с Энгельсом.
Что касается того, что:

«Нам никогда не следовало бы забывать, что всё наше экономическое, политическое и интеллектуальное развитие имеет своей предпосылкой такой строй, в котором рабство было в той же мере необходимо, в какой и общепризнано. В этом смысле мы вправе сказать: без античного рабства не было бы и современного социализма» (См. выше),

то, Энгельс, хватил за край. Рабство не было ни необходимо, ни общепризнано. Преобладающее большинство стран и народов совершенно свободно обошлись и обходятся без рабства в качестве всеобщей формы организации общества. Нигде, кроме как в Древней Греции, в Древнем Риме, а, в новейшей истории в США (Соединённых Штатов Америки) рабство не сделалось государственной идеологией и движущей силой общественного производства. Из нескольких сотен, а то и тысяч государств, - даже сегодня, в эпоху глобализации, в мире насчитывается более 200 (двух сот!) государств, - лишь три: Древняя Греция, Древний Рим и США - сделали рабство государственной идеологией и движущей силой общественного производства.
Уверен, ни какой беды не было бы, не узнай мир о рабовладельческом способе производства в Древней Греции, Древнем Риме, а в новейшее время в США. Не знавшие рабовладельческую стадию развития народы Востока, Азии и Америки как то: аркадцы,  ассрийцы, вавилоняне, египтяне, индейцы, индийцы, китайцы, персы, русские и др., опередившие в своём развитии и греков, и римлян, и американцев во времена существования у них рабовладельческого строя – доказательство тому.
Не секрет, что в основании греческой науки лежит гомериада, так называемые эпические сказания, ассоциирующиеся с именем некоего, чуть-ли не вымышленного, поэта песенника – Гомера, и повествования моралиста и систематизатора мифологических пересказов – Гесиода. С тех пор, одни греки, например, Фалес, (625-547 до н.э.), Анаксимандр (610—540 до н.э.), Пифагор (ок. 580/570 - ок. 500 до н.э.), Демокрит (ок. 460- ок. 370 до н.э.), Платон (428/427-348/347 до н.э.) Аристотель (384-322 до н.э.), Архимед (ок. 287- 212 до н. э.) и прочие, набирались ума путешествуя в Вавилонию, Финикию, Египет, Персию, Индию и т.д., а по возращению домой становились великими учёными, - Пифагор, и вовсе был возведён в ранг божества, хотя приписываемые ему знания, якобы выработанные им, не выходили за рамки знаний египетских землемеров, каменщиков и жрецов, - другие греки, например, Сократ (ок. 470 -399 до н.э.) и прочие, становились великими учёными осмысливая и переосмысливая привнесённые в древнюю Грецию знания первых. Говорю это не ради умаления греческих мыслителей от их знакомства с достижениями народов Востока и Азии, а с тем, чтобы показать, что откровения древних греков есть своего рода квинтэссенция знаний обществ, в которых не было рабовладельческого способа производства. Не только у греков, но и у римлян, и у американцев США, рабовладельческий способ производства не явил, и не мог явить миру цивилизацию превосходящую по развитию цивилизацию народов не знавших рабовладельческого способа производства.
Так какое бытие определило сознание людей сделавших рабство государственной идеологией и движущей силой общественного производства? Ни разделение труда, ни развитие производства, ни наплыв военнопленных - не выдерживают критики. Разделение труда свойственно всему человеческому роду. Оно имело место у всех народов, как до рабовладельческих, так после рабовладельческих, но лишь три народа греческий, римский и американский в соединённых штатах, избрали рабовладельческий путь развития. В каком разделении труда, которого бы не было у других народов, нуждались эти три народа? Кроме разделения труда женщин на труд лесбиянки и на труд проститутки, а труда мужчин на труд гладиатора,  на труд охотника за скальпами и на труд гомосека им нечем ответить. О каком развитии производства может идти речь в рабовладельческом государстве, если всё его богатство основано на грабеже и насилии других народов и государств? И что такого производили рабовладельческая Греция, рабовладельческий Рим и рабовладельческие США свидетельствующее о развитии их производства выше производства других стран и народов не знавших рабства? Ни чего, ровным счётом ни чего! Избыток военнопленных и вовсе не годится в качестве фактора становления рабовладельческого способа производства. Само понятие «избыток военнопленных», относительно дорабовладельческой формации, страдает алогизмом. В то время не брали в плен без необходимости, по гуманистическим соображениям, на кормление. Брали в плен в качестве дополнительной рабочей силы, для жертвоприношения, для поедания, наконец, но чтобы для последующего уничтожения - никогда! Единичные случаи пленения как следствие отложенного выполнения заказа, сведения счёта, мести и т.д., к делу не относятся.
Что действительно относится к делу, так это общественное сознание. Именно общественное сознание древних греков и римлян, а, в новейшую историю и американцев из США, ответственно за превращение рабства в идеологию их государства и движущую силу их общественного производства.
Рабство стало возможно в Древней Греции, Древнем Риме, и в современных США не потому, что возросло производство, не потому, что появился прибавочный продукт, и не потому, что военнопленные скапливались отарами или табунами, а потому, и только потому, что общественное сознание государствообразующих народов этих стран оказалось поражено безнравственностью гораздо в большей мере, чем общественное сознание государствообразующих народов других стран. Это и позволило им утверждать своё право на жизнь путём отрицания чужой. В этом смысле, бытующее определение США как империи зла, есть характеристика проявляемой ими сущности. Я не говорю об атомной бомбардировке США японских городов Хиросима и Нагасаки, я не говорю о затоплении США ядохимикатами 2/3 территории Вьетнама и пр. и пр., в результате чего гибли, и продолжают гибнуть от последствий атомной бомбардировки и отравления ядохимикатами миллионы и миллионы человек, – хотя каждое из этих злодеяний США есть чудовищное преступление перед человечеством, которые ждут своего суда, - я говорю о геноциде индейцев – коренных жителей территории США, уничтоженных «джентльменами удачи» Западной Европы по прейскуранту, составленному в зависимости от пола, возраста и прочих отличительных признаков жертвы – вплоть до формы и величины сдираемой с неё кожи. Так, по свидетельству А. Назаретяна, в конце XIX века скальп с ушами стоил дороже:

«Когда мы в детстве читали у Фенимора Купера о белых охотниках за индейскими скальпами, то считали это художественным вымыслом. Много позже я обнаружил в старинном издании прайс-лист, который официально опубликовало правительство Калифорнии в 1889 году. В нём оценивались пол, возраст человека, с которого снят скальп, и даже качество скальпов. Шубы, что ли, из них шили? Например, «скальп взрослого индейца с ушами» стоил двадцать долларов» (Скальп с ушами. Журнал «Огонек» № 32 от 01.09.2003) .

Как пишет тот же Маркс:

«Пуритане Новой Англии — эти виртуозы трезвого протестантизма — в 1703 г. постановили на своём Assembly [Законодательном собрании] выдавать премию в 40 ф. ст. за каждый индейский скальп и за каждого краснокожего пленника; в 1720 г. премия за каждый скальп была повышена до 100 ф. ст., в 1744 г., после объявления в районе Массачусетского залива одного племени бунтовщическим, были назначены следующие цены: за скальп мужчины 12 лет и старше 100 ф. ст. в новой валюте, за пленника мужского пола 105 ф. ст., за пленную женщину или ребенка 55 ф. ст., за скальп женщины или ребенка 50 фунтов стерлингов! Несколько десятилетий спустя колониальная система отомстила за себя потомкам этих благочестивых piligrim fathers [отцов-пилигримов], ставшим, в свою очередь, бунтовщиками. Благодаря подкупам и наущению англичан они были перебиты томагавками. Британский парламент объявил кровавых собак и скальпирование «средствами, дарованными ему богом и природой»)» (Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Изд. 2. Т. 23, с. 763) .

И эта мерзость практиковалась, не исключено, что и практикуется, вплоть до настоящего времени. Не знаю как сейчас, в начале XXI века, но ещё в XX веке, правительство США официально платило 3 доллара за скальп индейца.
Таково истинное лицо проповедников человеколюбия, демократии и свободы: Британии (Англии), Германии, Греции, Италии, США, Франции, Японии и прочих любителей дармовщины, уверенных в том, что рабовладение, кровавые собаки (гончие - преимущественно породы Бладхаунд, наиболее эффективно преследующие жертву по кровавому следу), скальпирование, концлагерь, газовая камера, атомная бомбардировка, отравления ядохимикатами и прочее – есть средства дарованные им богом и природой ради их обогащения.
Судя по биографии абсолютного большинства переселенцев из Старого Света, отправившихся вслед за Колумбом захватывать богатства Нового Света, они не были обременены нравственностью. Часть из них бежала в Америку от правосудия, другая - за дармовым, как они считали, богатством индейцев. Прибыв на место, и те и другие сошлись в необходимости порабощения и истребления коренного населения Америки, чем и не замедлили заняться вплотную.
Рабовладельческий Рим мог бы позавидовать предприимчивости своих бледнолицых братьев (не только по крови, но и по духу), за несколько десятилетий уничтоживших львиную часть коренного населения Америки. Но и он не остался в стороне от семьи народов поражённых безнравственностью гораздо в большей мере, чем общественное сознание народов не знавших рабства. Его достижение - триумф рабовладельческого мира древности - гладиаторские бои: бои рабов и военнопленных между собой, друг с другом или с животными, в различных сочетаниях,  вплоть до гибели одного из участников или группы участников, при коллективном бое. Просто так, ради услады зрителей, находящихся по ту сторону рабов и военнопленных. В случае отказа от боя, неминуемая смерть, как инструмент утилизации не нужной вещи. Знатные римляне устраивали кровавое месиво по любому поводу: праздник, день рождения, рождение ребёнка, вступление в должность, встреча гостя, плохое настроение, хорошее настроение и т.д. Всякий рабовладелец (иногда несколько рабовладельцев), устраивавший гладиаторские бои стремился затмить своих предшественников и по количеству участников (например при Гордиане III ежемесячно проводились гладиаторские бои с участием до 500 пар гладиаторов) и, в особенности, по кровопролитию. Вырывание сердца, выгрызание печени, наворачивание кишок на руку, обгладывание костей даже не убитого, а ещё полуживого человека - вот лишь небольшая толика зрелищ древних римлян, уютно устроившихся с попкорном своего времени на трибунах амфитеатра, имевшего места быть не только в крупных городах Римской империи, но и почти в каждом, мало-мальски значимом провинциальном городишке.   
Отдельно взятый рабовладелец мог организовать у себя немереное количество гладиаторских боёв, - ограничением служило наличие пушечного мяса. То было поистине вседемосной забавой, бледной тенью которой являются собачьи или петушиные бои. Наиболее могущественные рабовладельцы устраивали гладиаторские бои в амфитеатрах вмещающих десятки, а то и сотни тысяч зрителей. К сожалению, история не сохранила обширные деревянные постройки амфитеатров времён правления Древним Римом  от Цезаря до  Вителия. Но и дошедшие до нас туфные развалины амфитеатра Флавиев в Риме, вмещавшего около 50000 тысяч алчущих крови зрителей, красноречиво свидетельствуют о размахе падения нравственности древних римлян.
Считаю нет надобности утомлять читателя примерами гипертрофированной безнравственности общественного сознания рабовладельческого общества Древней Греции или США. Желающие окунуться с головой в древнегреческую или американскую (США) безнравственность могут это сделать самостоятельно.
Дополнительно, в качестве независимого источника выявления примата общественного сознания над бытием материальных производительных сил, укажу на развернувшуюся буквально на наших глазах недавнюю истории нацисткой Германии. Какое материальное бытие, которого не было у народов других странах, способствовало утверждению нацизма в Германии, в качестве идеологии и движущей силы общественного производства? Разве не бытие общественного сознания, сдобренное национал-социалистическими идеями явило миру нацистскую Германию? Какие материальные производительные силы, которых не было у народов других стран, побудили немцев осознать себя истинными арийцами, уверовать в своё превосходство и свою исключительность, а затем истреблять другие народы по цвету кожи, разрезу глаз, языку, размеру черепной коробки и другим отличительным признакам?
Продолжим, однако.
Ещё одним слабым звеном существующего материалистического понимания истории является выведение роста сознания из роста производства. Подчинив сознание производству, марксизм низвёл человека до придатка последнего. Но люди первичны, а осуществляемое ими производство вторично. Не способ производства материальной жизни обуславливает социальный, политический и духовный процессы жизни вообще, а социальный, политический и духовный процессы жизни вообще обуславливают способ производства материальной жизни. Производство есть исторически определенный способ добывания людьми благ для удовлетворения своих потребностей. Не производство удовлетворяет потребности людей, а люди удовлетворяют свои потребности посредством производства, исторически обусловленного их социальными, политическими и духовными процессами жизни вообще. Маркс и Энгельс в своих рассуждениях многократно приходят к данному положению, и всякий раз бегут от него как чёрт от ладана. В «Немецкой идеологии», говоря о сущности материалистического понимания истории, они писали:

«Итак, дело обстоит следующим образом: определённые индивиды, определённым образом занимающиеся производственной деятельностью, вступают в определённые общественные и политические отношения» (См. выше).

 Казалось бы, основоположники марксизма говорят обратное, если не знать, что согласно примечанию редакции трёхтомника и девятитомника избранных произведений Маркса и Энгельса (во втором издание их сочинений этого нет): в первоначальном варианте после двоеточия было написано:

«определённые индивиды при определённых производственных отношениях» (Маркс К. и Энгельс Ф. Избр. соч. в 3-х томах. Т. 1, с. 13, примеч. ред.) .

В очередной раз сия гениальная догадка топится Марксом в пучине материального производства на страницах первого тома «Капитала»:

 «Такую же важность, какую строение останков костей имеет для изучения организации исчезнувших животных видов, останки средств труда имеют для изучения исчезнувших общественно-экономических формаций. Экономические эпохи различаются не тем, что производится, а тем, как производится, какими средствами труда. Средства труда не только мерило развития человеческой рабочей силы, но и показатель тех общественных отношений, при которых совершается труд» (Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Изд. 2-е. Т.23, с. 191) .

Выводя из важности останков костей для изучения организации исчезнувших животных видов, важность останков средств труда для изучения исчезнувших общественно-экономических формаций, Маркс абсолютно не ведал, что останки костей имеют важное значение лишь для изучения телесной организации исчезнувших животных видов, и не пригодны для изучения духовной организации исчезнувших животных видов; что останки средств труда имеют важное значение лишь для изучения вещественных элементов материального производства исчезнувших общественно-экономических формаций, и не пригодны для изучения общественных элементов духовного производства исчезнувших общественно-экономических формаций; что средства труда как совокупность вещественных элементов используемых человеком для воздействия на предмет труда, не пригодны в качестве показателя тех общественных отношений, при которых совершается труд.
Жаль, что основоположники марксизма в погоне за приматом узко понятого бытия над сознанием, не сумели привести свою мысль к:

«Итак, дело обстоит следующим образом: определённые индивиды при определённых производственных отношениях вступают в определённую производственную деятельность».

Вдвойне жаль, что тем самым они прошли мимо той истины, которая гласит: определённые индивиды определённым образом вступающие в общественные отношения,  вступают в определённую общественную деятельность.
Материальные свидетельства не только далёкого прошлого, но и близкого настоящего не пригодны для изучения чувств, мыслей, идей и прочих феноменов духовности, лежащих в основе формирования человека и общества. Духовность исчезнувшего поколения нельзя изучить под микроскопом. Она либо есть, либо её нет. Носитель духовности – человек, общество - его хранитель. Развитие человечества предстаёт как переход от одной стадии развития духовности к другой, где потерявшие значение феномены духовности прошлого, будучи закодированы теплятся в мифах, сказках, легендах и других жанрах народного творчества. Отсутствие связи времён, преемственности поколений – корень амнезии общественного сознания, утраты духовности прошлого. Тогда можно сколь угодно и как угодно рассматривать, например, египетские пирамиды, но никогда не понять духовные скрепы общества построившего их. Именно утрата нами духовности египтян времён фараонов, в том числе и, главным образом (касательно пирамид) скреплявшее их производственные отношения и производительные силы, тормозит наше уяснение того: кем, как и зачем строились эти пирамиды? Историческая реконструкция грандиозной стройки египетских пирамид на базе имеющейся духовности, обуславливающей современное развитие человечества, бессильна ответить на поставленные вопросы.
О рабстве, в отличие от пирамид, нет недостатка в информации. Западная Европа пуповиной связана и с рабовладельческой Древней Грецией, и с рабовладельческим Древним Римом, и, в новейшей истории, с рабовладельческими соединенными штатами Америки (США). Оттого и навязываемые ими (Западной Европой в купе с США) всему остальному миру, посредством организации межгосударственных и межрегиональных столкновений, западноевропейские идеалы и ценности несут на себе печать рабства. В этом основа признания ими  рабства и колониальной зависимости, уделом других стран и народов, что наиболее полно выразилось в эпоху великих географических открытий.
Иное дело, что информация о рабстве в Древней Греции и Древнем Риме служит фоном героизации и наукаизации исторических греков и римлян (к США это не относится, поскольку там не было ничего ни героического ни научного). Пафос героичности и научности древних греков и римлян столь велик, что даже суровые бородачи в лице матёрых материалистов, в прямую противоположность немецкой философии, спускавшейся с неба на землю, поднимавшиеся с земли на небо, т.е. исходившие не из того, что люди говорят, воображают, представляют себе, и не из существующих только на словах, мыслимых, воображаемых, представляемых людей, чтобы от них прийти к подлинной истории, - а исходившие из действительного жизненного процесса действительных людей, чтобы от них прийти к подлинной истории, - были вынуждены преклонить колени перед рабовладельческим строем, признав в нём всеобщую и непреходящую ценность человечества. Слабым оправданием им может служить их узкая осведомлённость о достижениях народов, находящихся за пределами Западной Европы, умноженная на их пристрастие и силу инерции. Нам, вопреки активному противодействию Западной Европы во главе со своим детищем (США), первыми в мире покорившим космос и ядерную энергию; творцам и очевидцам грандиозных достижений Советского Союза; участникам и свидетелям истории того, как не знавшие рабства советские люди: первыми в мире запустили несколько космических спутников Земли, до того, как это было сделано другими народами; первыми в мире запустили несколько космических кораблей с человеком на борту, до того, как это было сделано другими народами; первыми в мире осуществили несколько выходов человека в открытый космос, до того как это было сделано другими народами; первыми в мире овладели атомной энергией, именно овладели, поставив её на службу человека, построив атомные ледоколы и атомные электростанции, тогда как США дальше изготовления неуправляемой атомной бомбы не сумели продвинуться (более того, неоспоримым доказательством первенства советских людей в овладение ядерной энергией является их приоритет в получение термоядерной реакции) – негоже повторять их ошибки.
Тут не место рассматривать героическую или научную историю древних греков и римлян  (тем паче, за неимением таковой, американцев США), ибо ни героичность, ни научность, а рабство суть рабовладельческого строя, рабовладельческой общественно-экономической формации. Как они дожили до такой жизни, в смысле, сделали рабство государственной идеологией и движущей силой общественного производства, - вот в чём вопрос.
Начну с того, что человек – социальное (общественное) животное. Социальность человека не в факте его жизни в коллективе сородичей, а в его существовании в культурном поле, в системе духовного бытия своих сородичей. Социальная природа человека состоит в том, что, во-первых, человеческий ребёнок не может стать полноценным членом общества, если он до некоторого возраста развивался вне коллектива людей, т.е. без усвоения им в период восприимчивости установлённых в обществе определённых знаний, норм, идеалов и ценностей – феномен маугли; во-вторых, человеческий ребёнок став полноценным членом общества, не может вне общества сполна ни использовать свои знания, ни, тем более, приумножать их столь же эффективно, как если бы он это делал в контакте с себе подобными индивидами, - феномен Робинзона. Очевидно, что покрывало Изиды держится на обществе.
Что же такое общество?

 «Общество – совокупность исторически сложившихся форм совместной деятельности людей … Становление общества – длительный процесс, длившийся несколько миллионов лет и завершившийся несколько десятков тысяч лет назад. Решающим фактором возникновения общества стал труд. «Что же такое общество, какова бы ни была его форма? – ставил вопрос Маркс и отвечал: - Продукт взаимодействия людей» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Изд. 2-е, Том 27, с. 402). В этом определении указаны не только материальные носители и творцы общества – деятельные существа, люди, но и материальный процесс, приведший к его появлению, - их взаимодействие. Общество – не просто совокупность людей. В одно целое их объединяет человеческая деятельность в различных её видах, и, прежде всего, материально-производственная». (Философский словарь / Под. ред. И.Т. Фролова. - 6-е изд., перераб. и доп. – М.: Политиздат, 1991 г., с. 312) .
 
Отечественные учёные обществоведы явно перестраховались отведя миллионы лет на становление общества. А может - недостраховались? Как им быть если завтра выяснится, что отсчитывать время становления общества необходимо со времени зарождения жизни на земле, а то и самой земли, тогда как они зарезервировали для манёвра лишь пространство во времени начиная от известного ныне человекообразного предка человека жившего несколько миллионов лет назад,  до кроманьонца - появившегося на исторической арене 40–50 тыс. лет назад? Впрочем, зная их способности «умелого обращения с противоположностями», «выхода из ситуаций, казавшихся тупиковыми», вряд-ли стоит за них волноваться. На худой конец они всегда могут опереться на «развитие творческого наследия основоположников марксизма», а также на «восстановление живого смысла их суждений о природе, человеке и обществе».
Привёл же я данное высказывание авторов «Философского словаря», чтобы, во-первых, показать ход мыслей отечественных учёных обществоведов по исследуемому вопросу. Во-вторых, для рассмотрения сказанного Марксом об обществе. Конечно, в последнем случае я мог это сделать обратившись непосредственно к первоисточнику – к письму Маркса Анненкову от 28 декабря 1846 г., но тогда мне пришлось бы доказывать знакомство и согласие отечественных учёных обществоведов с марксовым определением общества, ради промежуточного вывода об их несостоятельности не то, что самостоятельно разжевать, но даже проглотить давно «разжёванное» Марксом, т.е. сделать соответствующие выводы.
Стало быть, согласно общепринятому мнению отечественных учёных обществоведов, основанному на письме Маркса Анненкову от 28 декабря 1846 г.: общество есть совокупность исторически сложившихся форм совместной деятельности людей – продукт взаимодействия людей. Впервые эта мысль (в несколько иных формулировках) была высказана Марксом и Энгельсом ещё в «Немецкой идеологии» (см. К. Маркс и Ф. Энгельс, соч. изд. 2-е. Т. 3, с. 19, 24, 28, 35). В последствие они неоднократно возвращались к ней. В «Нищете философии», вышедшей в свет летом 1847 года в ответ на «Философию нищеты» Прудона, Маркс, в частности, говорит:

«…определённые общественные отношения так же произведены людьми, как и холст, лён и т.д. Общественные отношения тесно связаны с производительными силами. Приобретая новые производительные силы, люди изменяют свой способ производства, а с изменением способа производства, способа обеспечения своей жизни – они изменяют все свои общественные отношения. Ручная мельница даёт вам общество с сюзереном во главе, паровая мельница – общество с промышленным капиталом. Те же самые люди, - продолжает Маркс, - с красной строки, - которые устанавливают общественные отношения соответственно развития их материального производства, создают так же принципы, идеи и категории соответственно своим общественным отношениям». (Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Изд. 2-е. Т. 4, с. 133) .

Позднее, на основе лекций прочитанных в «Немецком рабочем обществе» в Брюсселе во второй половине декабря 1847 г., Маркс написал работу «Наёмный труд и капитал». Впервые опубликована в неоконченном виде в 1849 г., в ряде номеров «Новой Рейнской газеты». В данной работе, относительно интересующего нас, читатель, вопроса говорится (цитирую по исправленному Энгельсом изданию 1891 года):

«В производстве люди воздействуют не только на природу, но и друг на друга. Они не могут производить, не соединяясь известным образом для совместной деятельности и взаимного обмена своей деятельностью. Чтобы производить, люди вступают в определённые связи и отношения, и только в рамках этих общественных связей и отношений существует их воздействие на природу, имеет место производство. В зависимости от характера средств производства эти общественные отношения, в которые вступают производители друг к другу, условия, при которых они обмениваются своей деятельностью и участвуют в совокупном производстве, будут, конечно, различны. С изобретением нового орудия войны, огнестрельного оружия, неизбежно изменилась и вся внутренняя организация армии, преобразовались те отношения, при которых индивиды образуют армию и могут действовать как армия, изменилось так же отношение различных армий друг к другу.
Итак, общественные отношения, при которых производят индивиды, общественные производственные отношения, изменяются, преобразуются с изменением и развитием материальных средств производства, производительных сил. Производственные отношения в своей совокупности образуют то, что называют общественными отношениями, обществом, и притом образуют общество, находящееся на определённой ступени исторического развития, общества с своеобразным отличительным характером. Античное общество, феодальное общество, буржуазное общество представляют собой такие совокупности производственных отношений, из которых каждая вместе с тем знаменует собой особую ступень в историческом развитии человечества». (Там же, Т. 6, с. 441-442) .

Люди, как было верно подмечено Марксом, для совместной деятельности и для взаимного обмена своей деятельностью вступают в определённые связи и отношения, и только в рамках этих общественных связей и отношений существует их совместное воздействие на природу, имеет место их совместное производство. Они не могут совместно производить, не соединяясь известным образом. Остаётся сожалеть, глядя на арабески Маркса и Энгельса по выведению общественных связей и отношений из производства, и досадовать, что их последователи и сторонники, слепо следуя им, вырастили целый букет недоразумений и нелепостей  выдаваемых ими за научный вклад в развитие марксизма-ленинизма. Утверждение авторов «Введения в философию:

«Социальное невозможно без производства. Только там, где существует производство (постоянно возобновляющийся процесс труда), может иметь место общество - социокультурное объединение людей. Оно образуется и воссоздается, поскольку совершается процесс, «в котором человек своей собственной деятельностью регулирует и контролирует обмен веществ между собой и природой» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Изд. 2-е. Т. 23, с. 188). Поэтому общественное существо есть обязательно существо производящее. Производство - не просто отличительный, но основополагающий признак Homo sapiens» (Фролов И.Т., Араб-Оглы Э.А., Арефьева Г.С. и др. Введение в философию. Учебник для вузов. В 2-х частях. М.: Политиздат, 1989 г., с. 222-223) , -

из указанного букета недоразумений и нелепостей. Чтобы осознать это необходимо выяснить, что же такое производство, без которого по убеждению авторов «Введения в философию», во-первых, невозможно социальное; во-вторых, не может иметь место общество; в-третьих, не может иметь место общественное существо. Поскольку мельком брошенного авторами «Введения в философию»: «производство (постоянно возобновляющийся процесс труда)» – явно не достаточно для раскрытия понятия «производство» обратимся, читатель, к «Философскому словарю». Открываем указанный словарь на странице 368-369, где содержится статья «Производство» и… находим здесь не букет, а букетище недоразумений и нелепостей различного направления и характера величиной с охапку. В виду её утыканности  указанным букетищем  чуть-ли не в каждом предложении, цитирую от начала без пропуска (но не до конца):

«Производство – понятие, характеризующее специфически человеческий тип обмена веществ с природой – процесс активного преобразования людьми природы с целью создания необходимых материальных условий для своего существования. В отличие от животных, удовлетворяющих свои потребности с помощью того, что дано природой, человек производит всё, что необходимо ему для жизни, - пищу, одежду, жилище и т.д. Производство, таким образом, есть вечное естественное условие человеческой жизни – основа всей человеческой истории. Три элемента необходимы для производства любой вещи: предмет природы, из которого её можно изготовить; средства труда, с помощью которых это изготовление осуществляется; целенаправленная деятельность человека, его труда. Производство всегда носит общественный характер и потому, что люди не могут производить в одиночку, и потому, что, производя необходимые им средства к жизни, люди косвенным образом производят и свои общественные отношения, и самих себя как социальных субъектов со своими способностями и потребностями» (Философский словарь / Под ред. И.Т. Фролова – 6-е изд., перераб. и доп. – М.: Политиздат, 1991 г., с. 368) .

Не верно, что люди не могут производить, трудиться в одиночку. Могут, и ещё как могут. Они просто обязаны производить, трудиться в одиночку, хотя бы для сохранения своей жизнедеятельности, ради своей жизни. Люди производят пот, мочу и т.д. исключительно в одиночку, без участия в данном производстве другого человека (возможно, сказано резко, зато доходчиво). Вдыхают и выдыхают они воздух тоже в одиночку. Производить, трудиться в одиночку человек должен по объективным причинам. Это следует из сущности труда выявленной мной в 1999 году:

«… Труд возникает исторически в процессе становления живого мира как специфический способ удовлетворения жизненных потребностей представителей живого мира; труд есть процесс расходования и потребления энергии, всеобщее необходимое условие обмена энергии между живым организмом и остальной природой, вечное естественное условие жизнедеятельности живого организма независимое от какой бы то ни было формы жизни. Труд был до человека, есть при человеке и будет после человека» (Кирсанов В.Н. Краткий курс истории антропогенеза, или Сущность и происхождение труда, сознания и языка. Изд. «000 «Палея-Мишин» совместно с ТОО «Палея-Свет»», 1999 г. с. 162) .

Скопище людей, сколь угодно большого числа, нельзя назвать обществом, до тех пор, пока между ними не будут установлены определённые правила и нормы совместной жизнедеятельности. Общество складывается из людей связанных между собой определёнными отношениями. Совокупность людей, пусть и занятых производством: хоть врозь, хоть вместе, является всего лишь необходимым, но не достаточным условием для образования общества. При наличии материальных носителей общества, необходимым и достаточным условием образования общества служат общественные отношения – наличие между материальными носителями общества духовной связи.
Общество есть совокупность людей связанных между собой общественными отношениями. Общественное производство не суть общества. Суть общества – общественные отношения. Общественное производство – один из конечных продуктов взаимодействия людей, в качестве результата их общения друг с другом по поводу совместного труда и распределения полученного ими продукта.
На общество как совокупность людей связанных между собой общественными, и, прежде всего, производственными отношениями, в том, или ином виде, не раз указывали Маркс и Энгельс. Например, в «Немецкой идеологии»:

«Форма общения, на всех существовавших до сих пор исторических ступенях обуславливаемая производственными силами и в свою очередь их обуславливающая, есть гражданское общество …» (Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., Изд. 2-е. Т. 3, с. 35) .

Отбросив промежуточные звенья получим: форма общения есть гражданское общество. Даже согласившись с примечанием редакции сочинений Маркса и Энгельса, что под «формой общения» нашло выражение формировавшееся в это время у Маркса и Энгельса понятие «производственные отношения», - возможно, так оно и было, - найдём, что: производственные отношения есть гражданское общество. Хотя последнее и  ущербнее первого, тем не менее, и оно  вернее того, что значится за основоположниками марксизма в части становления общества. Основоположники марксизма не придавали значения сказанному ими  о том, что «форма общения есть гражданское общество», поскольку ни здесь, ни в другом месте, конкретно становление общества они не рассматривали, а если и касались его, то в связи с другими вопросами, а потому всякий раз делали это не основательно, не глубоко, не системно. Вот почему у них, в одном месте, как например, в «Немецкой идеологии»:

«форма общения (производственные отношения) и обуславливается производительными силами и в свою очередь обуславливает производительные силы» (См. выше), –

в другом, как например, в «Наёмном труде и капитале»:
 
 «Производственные отношения в своей совокупности образуют то, что называют общественными отношениями, обществом, и притом образуют общество, находящееся на определённой ступени исторического развития, общество со своеобразным отличительным характером» (См. выше),

Таким образом, общество есть продукт взаимодействия людей, совокупность людей связанных между собой общественными отношениями в том смысле, что изначально, ещё до начала совместной производственной деятельности, люди должны договориться о правилах совместного производства и распределения продукта, полученного ими в результате совместного производства. Уяснение этого – ключ к пониманию формирования и функционирования общества. Любого общества, а, значит, и рабовладельческого. Так вскроем же его, читатель, добытым нами ключом.
И что же мы видим? Мы видим как на заре рабства, в Восточной Европе, на юге Балканского полуострова и близлежащих ему островов, расползается тьма диких племён…
 Шлиман и Эванс последовательно отодвинули греческую историю к началу 2-го тысячелетия до нашей эры. Благодаря их усилиям направленным на поиск зёрен исторической правды в легендах, мифах и преданиях греков классического (исторического) периода не одна сказка рассказанная последними оказалась «былью». Открытия сделанные Шлиманом и Эвансом в Трои, Микенах и Кноссе не оставили сомнения в существовании критской культуры в бассейне Эгейского Моря в конце 3-го начале 2-го тысячелетия до нашей эры. Вероятнее всего возраст критской культуры гораздо древнее, ибо самый низкий культурный слой открытый на Крите относится к концу 4-го началу 3-го тысячелетия до нашей эры. Как бы то ни было, упоминания о начале 2-го тысячелетия до нашей эры вполне достаточно для обнаружения появившихся только что на исторической арене ахейцев - ныне известных древнейших предков греков.
Ахейцы появились во владениях критян в начале II тысячелетия до н.э. в роли варварских племён. Завладев частью территории критян, иначе говоря, выгнав из насиженных мест заевшуюся коренную аристократию, ахейцы вскоре попали под влияние существовавшей там развитой критской культуры, расцвет которой приходится на начало второй половины II тысячелетия до н.э., на, так называемый, «Золотой век» царя Миноса, век богатства и высокой культуры критян. Возможно, изначально ахейцы и были варварами, осуществлявшими первобытнообщинный способ производства. Однако, попав под влияние критской культуры, являвшей собой нечто большее, чем достижение первобытнообщинного способа производства (критяне были хорошими умельцами ювелирного дела, инкрустирования оружия, шитья одежды, изготовления посуды и т.д., жили в городах-государствах, во главе которых стояли цари и жрецы), ахейцы оказались вынуждены перенять способ производства критян, который, с одной стороны, уже не являлся первобытнообщинным, а, с другой, ещё не являлся рабовладельческим способом производства, Поскольку культурный слой Крита много моложе, чем культурный слой Египта или Месопотамии, постольку есть все основания полагать, что истоки критской культуры коренятся на Востоке и в Азии.
Труден был процесс интеграции ахейцев в Критскую культуру. За чуть менее, чем тысячелетнюю историю ахейцы так и не создали что-либо стоящее, с точки зрения цивилизации, более того, окончательно разрушили имеющуюся культуру завоёванного народа. Они не только не создавали, а, наоборот, активно разрушали всё и вся на своём пути, ведя непрерывные войны как между собой – городами-государствами (пресловутым центром которых был город-государство Микены), так и с «оставшимися» критянами за новые земли. Около 1400 года до н.э. ахейцы напали на Крит и нанесли критской державе сокрушительное поражение, после которого она перестала существовать. Несколько раз они пытались овладеть Троей и лишь после десятилетней осады, около 1180 г. до н.э. разрушили её навсегда. Дважды пытались захватить Египет и оба раза были разбиты.
Приблизительно в 1100 году до н.э., ахейцы сошли с исторической арены под натиском дорийцев, новых варварских племён пришедших с севера – непосредственных предшественников «исторических» греков. Они доразрушили то, что осталось от ахейцев, включая их столицу Микены. С тех пор, по свидетельству истории, на эгейский мир опустилась «ночь варварства». Спустя несколько столетий, к концу VIII началу VII века до н.э. – однозначно, варварство на территории Греции было возведено в степень, и человечество познало, что такое рабовладельческий способ производства.
Говоря о Древней Греции необходимо иметь в виду, что в античности не существовало государства «Греция». Словосочетание Древняя Греция обнимает множество мелких независимых территорий состоявших из одного города и его окрестностей, большей частью расположенных в границах ныне известного государства «Греция». То были города-государства (привожу по алфавиту, а не по значению или времени образования): Афины, Коринф, Микены, Милет, Пилос, Спарта, Фивы и др. Об их величине можно судить по тому факту, что на территории современной Республики Татарстан легко могло вместиться около 30 (тридцати!) таких городов-государств, как Афины. Экономической основой их существования являлось рабство коренного населения. Именно коренного населения – захваченного, применительно рассматриваемого нами, читатель, времени, сначала ахейцами, затем дорийцами, пришедшими на их земли в качестве хозяев.
Древнегреческие города-государства создавались и существовали исключительно за счёт насилия одних людей над другими. Необходимость держания коренного населения в рабстве, а также необходимость, как пополнения количества рабов, так и их увеличения соразмерно экономическим требованиям того или иного города-государства служили основой многочисленных войн между ними, и их соседями за пределами Древней Греции. С этой целью создавались всевозможные союзы как то: Пелопоннесский во главе со Спартой, Делосский во главе с Афинами и др., которые, с одной стороны, в зависимости от успеха или поражения вели к укрупнению или разукрупнению городов-государств, с другой –  к смешению их народов.
Такова преамбула выявления того, какое бытие лежало в основе формирования рабовладельческого общества в Древней Греции. Поскольку говорить о Древней Греции, как о едином государстве не приходится, постольку, читатель, обратим взоры на первого среди равных конгломерата древнегреческих городов-государств, каковым без сомнения является Спарта, незаслуженно отодвинутая Афинами на задворки истории. Тут и язва соперничества, и уязвлённое самолюбие, и то обстоятельство, что Афины – столица современной Греции.
Между тем, в древности Спарта являлась могущественней, чем Афины и до, и после её становления в качестве одного из центров общественно-политической жизни Древней Греции. Именно Спарте  принадлежит титул первой столицы Древней Греции, поскольку именно она впервые в её истории объединила под своим началом подавляющее большинство древнегреческих городов-государств, включая Афины. Существовавшая в Спарте демократическая форма правления, как её понимали жители Древней Греции, служила образцом подражания для многих древнегреческих городов-государств, в том числе и Афины. Не удивительно, что идеальную форму политической организации общества Платон выводил не из государственного устройства Афины (гражданином которой он был, где преимущественно жил и творил), а из государственного устройства Спарты, сочетавшего в себе и власть монарха (царей), и власть аристократии (эфоров), и власть полноправных граждан (спартиатов). Ему, жившему на территории Древней Греции в IV-III веках до н.э. было что с чем сравнивать.
Выход Спарты на историческую арену в качестве могущественного государства относится ко времени Троянской войны. Как известно, со стороны Древней Греции в ней участвовала коалиция ахейских царей под главенством царя Микен Агамемнона, брата спартанского царя Менелая. А поводом к ней явилось похищение троянским царевичем Парисом жены последнего, т.е. спартанского царя Менелая. Очевидно, что с вторжением дорийцев на Пелопоннес Спарта не только не ослабла, но ещё более укрепилась. Конечно, вторжение дорийцев не могло остаться бесследно. Хотя все ахейские поселения на своём пути, в том числе, вероятно, и  Спарта, ими оказались разрушены, тем не менее, спартанцы не были не только уничтожены, но и сломлены, о чём свидетельствует тот факт, что один из двух царей правивших в Спарте, выстроенной на новом месте, принадлежал к династии Агиадов – ахейских царей до дорийского вторжения, и, что Спарта продолжила играть ключевую роль в истории Древней Греции.
В Спарте, как и в других городах-государствах Древней Греции, принадлежность к клану завоевателей обеспечивала спартанцам право собственности на завоёванную землю и право порабощения завоёванного народа. Яркий свет на жизнедеятельность спартанцев проливает самый ранний известный ныне, но, к сожалению не дошедший до нас, конституционный документ Древней Греции «Законодательство Ликурга» (относящийся по одним источникам к IX, другим – VIII веку до нашей эры) господствовавший в Спарте в течение нескольких веков. Согласно ему, спартанцы не занятые войной, всё своё свободное время, - вероятно оставшееся после исполнения ими супружеских обязанностей, употребления пиши и тому подобное, – должны  беседовать друг с другом, заниматься танцами, играть, охотиться, петь песни, делать гимнастические упражнения, обучаться военному искусству и т.д. с целью укрепления духа и тела. Производством же средств существования для спартанцев занимались: в области земледелия – илоты (рабы считавшиеся собственностью спартанцев); в области ремесла и торговли  – периэки или, по другому, периеки,  (относительно свободные, но, как и рабы, совершенно бесправные в политической жизни Спарты). И илоты и периэки наделялись спартанцами землёй, обладали хозяйственной самостоятельностью, имели свои средства производства: орудия труда, скот и т.д., –  с той лишь разницей, что первые были всецело обременены повинностями в пользу спартанцев, вторые – частично. При этом, ни один илот не являлся частной собственностью ни одного спартанца, и ни один спартанец не мог лично (по своему усмотрению) распоряжаться жизнью и имуществом ни одного илота в виду того, что илоты считались собственностью государства, а не отдельного лица.
Именно отсутствие в Спарте частнособственнического рабовладения делала эксплуатацию рабов менее жестоким, чем в Афинах. Двадцать тысяч рабов, (в большинстве своём
ремесленников) перебежавших в 413 г. до н.э. от афинян к спартанцам на заключительном этапе Пелопоннесской войны, о которых повествует Фукидид, – тому порука. (См.: Фукидид. История. Изд. «Наука». Ленинград, 1981, стр. 322).
Число спартанцев было не велико.  Оно в разы уступало численности притесняемого ими населения. Это явствует не столько из сказанного Плутархом:

«… Ликург, дабы изгнать наглость, зависть, злобу, роскошь и ещё более старые, ещё более грозные недуги государства — богатство и бедность, уговорил спартанцев объединить все земли, а затем поделить их заново и впредь хранить имущественное равенство, превосходства же искать в доблести, ибо нет меж людьми иного различия, иного первенства, нежели то, что устанавливается порицанием постыдному и похвалою прекрасному. Переходя от слов к делу, он разделил Лаконию между периэками, или, иначе говоря, жителями окрестных мест, на тридцать тысяч участков, а земли, относящиеся к самому городу Спарте, — на девять тысяч, по числу семей спартиатов. Некоторые пишут, что Ликург нарезал шесть тысяч наделов, а ещё три тысячи прибавил впоследствии Полидор, другие — что оба роздали по четыре с половиной тысячи наделов. Каждый надел был такой величины, чтобы приносить по семидесяти медимнов ячменя на одного мужчину и по двенадцати на женщину и соразмерное количество жидких продуктов. Ликург полагал, что этого окажется достаточным для такого образа жизни, который сохранит его согражданам силы и здоровье, меж тем как иных потребностей у них быть не должно» (Плутарх. Сравнительные жизнеописания. В 3-х томах. Москва. Изд. Академии Наук СССР. Т. 1., с. 59) , -

сколько из множества других, более ранних высказываний, которые послужили сведениями для Плутарха. Ещё Аристотель, за несколько веков до него, рассуждая о благости для государства увеличения численности его населения приводил, в качестве аргумента, численность спартанцев в количестве около десяти тысяч человек:

 «При первых царях, говорят, права гражданства давались и негражданам, так что в то время, несмотря на продолжительные войны, малолюдства не было, а у спартиатов некогда было до десяти тысяч человек; так ли это или не так, но лучше, когда государство благодаря равномерно распределенной собственности изобилует людьми» (Аристотель. Сочинения. В 4 т. Т. 4. – М. Изд. «Мысль», 1983, c.430) .

Чтобы держать в узде многократно превосходящую массу  периэков и  илотов,  спартанцы не только заботились о своём духе и теле, но и регулярно разряжали её, уничтожая наиболее активную и передовую часть: либо используя на войне в качестве пушечного мяса, либо вырезая втихомолку, чаще под покровом ночи. Последнее в особенности практиковалось против илотов, как наиболее эксплуатируемой, а потому решительно настроенной на борьбу за своё освобождение от рабства, части спартанского общество. С усилением противостояния, карательные мероприятия спартанцев против илотов, изначально носившие хаотический характер, принимают значение закона. По крайней мере, для спартанцев. И вот уже эфоры вступая в должность громогласно объявляют войну илотам, а из спартанской молодёжи учреждают криптии – карательные экспедиции, главной задачей которых было уничтожение неблагонадёжных и смутьянов. То была своего рода инициация – обряд посвящения мальчиков подростков в категорию взрослых мужчин. По словам Плутарха, криптия заключалась в следующем:

«Время от времени власти отправляли бро¬дить по окрестностям молодых людей, считавшихся наиболее сообрази¬тельными, снабдив их только короткими мечами и самым необходимым запасом продовольствия. Днём они отдыхали, прячась по укромным угол¬кам, а ночью, покинув свои убежища, умерщвляли всех илотов, каких захватывали на дорогах. Нередко они обходили и поля, убивая самых креп-ких и сильных илотов. Фукидид в «Пелопоннесской войне» рассказыва¬ет, что спартанцы выбрали отличившихся особою храбростью илотов, и те, с венками на голове, словно готовясь получить свободу, посещали храм за храмом, но немного спустя все исчезли,— а было их более двух ты¬сяч,— и ни тогда, ни впоследствии никто не мог сказать, как они погибли. Аристотель особо останавливается на том, что эфоры, принимая власть, первым делом объявляли войну илотам, дабы узаконить убийство послед¬них» (Плутарх. Сравнительные жизнеописания. В 3-х томах. Москва. Изд. Академии Наук СССР. Т. 1., с. 74) .

Должно быть существовал и механизм установления количества умерщвленных каждым из спартанчиков, т.е. из числа молодых карателей, то бишь  инициируемых. Как-то же они доказывали свою причастность в гибели того или иного илота. Впрочем, это не важно. Важно, что такие мероприятия проводились...
Спартанцы не утруждали себя не только производством материального, но и чурались производством духовного богатства. Но даже там, где в отличие от Спарты, общественно-политические и социально-экономические условия благоприятствовали развитию духовного производства, например в Афинах, даже там считалось постыдным делом вкладывать руки не только в производство средств существования, но и в изготовление статуи, и в написание сочинений и т.д. Это явление так укоренилось в сознании Древних Греков, что спустя сотни лет – 700-800 лет, если отталкиваться  со времени владычества Спарты при Ликурге, – Плутах, живя  в первом веке нашей эры, говорит о дошедшем сквозь века пренебрежительном отношение соплеменников к духовному труду, как само собой разумеющемся, в высшей степени нравственном явление современности:   

«Кто занимается лично низкими предметами, употребляя труд на дела бесполезные, тот этим свидетельствует о пренебрежении своём к добродетели. Ни один юноша, благородный и одарённый, посмотрев на Зевса в Писе, не пожелает сделаться Фидием, или, посмотрев на Геру в Аргосе — Поликлетом, а равно Анакреонтом, или Филемоном, или Архилохом, прельстившись их сочинениями: если произведение доставляет удовольствие, из этого ещё не следует, чтобы автор его заслуживал подражания. Поэтому даже и пользы не приносят зрителям такие предметы, которые не возбуждают в них рвения к подражанию и внутренней потребности, вызывающей желание и стремление к уподоблению. Но добродетель своими делами приводит людей тотчас же в такое настроение, что они в одно время и восхищаются делами её, и желают подражать совершившим их. В благах, посылаемых судьбою, нам приятно приобретение и пользование, а в благах, исходящих от добродетели, нам приятны действия. Первые мы хотим получать от других, вторые предпочитаем сами уделять другим» (Плутарх. Сравнительные жизнеописания. В 3-х томах. Том I. Москва. Изд. Академии наук СССР, 1961 г., с.197) .

Чтобы осуществить рабство, извлечь пользу из захваченного населения, спартанцам не нужно было располагать вещами двоякого рода: во-первых, орудиями и предметами труда и, во-вторых, средствами для их скудного содержания, – как то утверждает Энгельс. Хватало грубой силы. «Но откуда у них шпага, т.е. меч и прочие вооружение?; а разве наличие орудия насилия не свидетельствует о первичности материального над духовным?», – спросит, возможно, некий читатель умудрённый Энгельсом. Конечно, нет, – отвечу я, опираясь на вышесказанное Марксом:

«Паук совершает операции, напоминающие операции ткача, и пчела постройкой своих восковых ячеек посрамляет неко¬торых людей-архитекторов. Но и самый плохой архитектор от наилучшей пчелы с самого начала отличается тем, что, прежде чем строить ячейку из воска, он уже построил её в своей голове. В конце процесса труда получается результат, который уже в начале этого процесса имелся в представлении человека, т.е. идеально» (См. выше).

Прежде, чем изготовить орудия насилия, спартанец мысленно создал их в своей голове. Таков ответ по Марксу, который остаётся непонятым учёными обществоведами. Но я пойду дальше, и, скажу, что ещё до того как спартанец создал в своей голове орудия насилия, он мысленно осознал их необходимость. А разве спартанец, сначала мысленно осознавший необходимость изготовления орудий насилия, потом создавший их в своей голове, т.е. идеально, а затем изготовившей их материально не исходил из требования желудка? Нет, не исходил. Даже дикарь, сначала мысленно осознавший необходимость изготовления копья для охоты на мамонта, потом создавший его в своей голове, т.е. идеально, а затем изготовившей его материально, – действовал не из требования желудка, а из требования сознания, ибо осознание голода есть отражение сознания человека. Человек хочет или не хочет есть, исключительно в зависимости от наличия или отсутствия сигнала головного мозга. Стоит удалить участки мозга генерирующие эти сигналы, и самый голодный не будет хотеть есть, а самый сытый будет продолжать есть. Разумеется, сигналы головного мозга человека формируются в теле человека. В этом смысле, желудок человека, как часть его тела, первичен по отношению к сигналу его головного мозга. Не более того. Он первичен лишь в формировании сигнала головного мозга, и вторичен в формировании поведения человека. История знает немало примеров сознательного выбора людьми смерти, вместо жизни. Иногда в адских муках, например от зверских пыток в застенках немецкого Гестапо. И не только. Не обязательно, чтобы слабое тело уступило сильному духу и перестало биться от терзания палача. Можно умереть и вследствие добровольного отказа от еды. Принявшего такое решение, ни какое изобилие яств, ни какой желудок не отвадят от голодной смерти.   
Любая деятельность человека начинается с сигнала его головного мозга. Туманные образования в мозгу людей действительно являются продуктами их материального жизненного процесса, и  они на самом деле могут быть установлены эмпирически. Но глубоко ошибочно считать, что их проявление непременно связано с материальными предпосылками указанными Марксом и Энгельсом.
С какими материальными предпосылками, о которых говорят основоположники марксизма и их ортодоксы, связана смерть Сократа? Только узколобые материалисты могут узреть предпосылки его смерти в материальности его тела, в материальности туманного образования его мозга. Будучи убеждён в несправедливости выдвинутых против него обвинений, он мог, по меньшей мере, четырежды избежать смерти: 1) явился на суд, – хотя и намеренно был извещён о готовящейся расправе над ним, своими врагами, которые не столько жаждали его крови, сколько надеялись, что узнав о выдвинутых против него обвинений и требования ему смерти в качестве наказания, он во избежание суда удалится из Афин; 2) и 3) дважды выступал на суде с защитной речью, – во втором выступлении, по закону, обвиняемый после признания его виновным, сам мог предложить суду ту меру наказания себе, которую он считает заслуживающим в собственных глазах, – и оба раза возбуждая против себя недовольство судей плодил число своих противников; 4) не согласился на побег из тюрьмы после окончательного вынесения ему смертного приговора. Где тут материальные предпосылки в понимании Маркса и Энгельса и их ортодоксов? Разговоры о не боязни Сократом смерти, о его усталости от жизни за 70 лет своего существования – в пользу бедных материалистов, в отчаянии готовых ухватиться даже за отсутствующую эпитафию. Изрядно потрёпанное, всё угасающее семидесятилетнее тело Сократа, возможно, и жаждало отдохновенья на «том свете». Но только не его душа – она была полна сил и энергии! Не случайно в своём первом защитном слове, он просил судей дать ему возможность продолжить заниматься любимым делом – философией, за… казённый счёт. Чего боялся Сократ так это осуждения его в предательстве исповедуемых им принципов и идеалов. Бежать или просить снисхождения судей – означало для него признание своей вины и справедливости выдвинутых против него обвинений. Он принял яд из рук надзирателя уверенный в согласуемости своего непротивления незаслуженной смерти, своей философии.
Человек появляется на исторической арене как новый вид высокоорганизованного животного там и тогда, где и когда животное начинает осуществлять свою жизнедеятельность максимально сознательно – минимально инстинктивно. Материальный субстрат формирующий поведенческий сигнал не есть человек. Человек есть материальный субстрат, во-первых,  формирующий поведенческий сигнал, во-вторых, анализирующий сформированный им поведенческий сигнал, в-третьих, принимающий решение по исполнению, или не исполнению, сформированного им поведенческого сигнала на самом высоком (из ныне доступном животным) уровне, невзирая на материальные предпосылки, о которых говорят основоположники марксизма и их ортодоксы.
Возводя свой род к Гераклу, новоявленные спартанцы жаждали успеха и благоустройства на новом месте не ради насыщения плоти, а ради насыщения духа. Уверовав в своё высокое происхождение, они считали себя вправе требовать от окружающих соответствующих почестей. А поскольку куда не кинь, всюду среди соплеменников одни гераклиды, то им ничего не оставалось, как ублажать свой дух насилуя инородцев. То была повсеместная практика: во всех уголках Древней Греции завоеватели возводили свой род если не к богам, то к полубогам или, на худой конец, к легендарному герою, что служило им обоснованием своего господства на захваченной ими местности. Вовсе неспроста Елена, – так называемая виновница Троянской войны, – по словам Аристотеля, восклицала у Феодекта:

“Меня, с обеих сторон происходящую от божественных предков, кто решился бы, назвать рабыней?” (Аристотель. Сочинения. В 4 т. Т. 4. – М. Изд. «Мысль», 1983, c.385) .

Значительность происхождения накладывала отпечаток на образ жизни завоевателей. Высокородство не только формировало чувство безнаказанности, но и способствовало развитию понятия благородства, справедливости, равенства, преданности, отзывчивости, сострадания, верности, и прочих положительных сторон и качеств жизнедеятельности завоевателей Древней Греции, которыми изобилует история. Но мало кто знает, а ещё меньше кто хочет, чтобы знали другие, что их добродетельность была направлена чаще всего на них самих, и редко, чрезвычайно редко на завоеванные ими народы; что они  толковали о демократии, свободе и так далее безотносительно к завоёванным ими народам, а применительно себя-любимых: демократия для спартанцев, свобода для спартанцев, равенство для спартанцев, справедливость для спартанцев и т.д.
 Становление рабовладельческих обществ связано не с общественным производством, а с воплощением в жизнь осознанной завоевателями необходимости и возможности превращения завоёванного населения в объект проявления своих низких качеств, поскольку не будучи связаны ни с культурой, ни с традицией, ни с образом жизни завоёванного народа, они вели себя - сказать горделиво, высокомерно, значит ни чего не сказать, – позволяли себе выплёскивать на него свои самые низменные чувства и осуществлять с ним свои самые низменные пожелания. Именно поэтому рабства как государственного института не было там, где делами государства ведало коренное население, и было там, где  коренное население не ведало делами государства. Свежий пример тому, рабство в США, организованное пришлым сбродом из стран Западной Европы, откуда большинство бежало туда от местного правосудия и в поисках лёгкой наживы.
Поскольку безвозмездное присвоение части, и даже всего продукта чужого труда основано не на том, каково общественное производство, а на том каково общественное сознание, постольку рабовладельческий способ производства есть результат установления рабовладельческих отношений между завоевателями и завоёванными.
Одно дело завоевать чужую территорию, ограбить коренное население и уйти, иное – завоевать чужую территорию, ограбить коренное население, а затем, в течение многих лет эксплуатировать его. Одной шпаги здесь недостаточно. Шпагой можно завоевать и эксплуатировать завоёванный народ лишь в краткосрочном плане. В долгосрочном – она совершенно бесполезна. Чтобы эксплуатировать завоёванный народ в течение длительного времени, в обществе, состоящем из числа завоевавших и завоёванных людей, должны быть установлены такие отношения, при которых право первых повелевать, и обязанность вторых повиноваться становятся нормой. И они действительно были установлены в Древней Греции, Древнем Риме и в США. Настолько твёрдо, что когда некий илот, – оставшийся без внимания спартанца – не принявшего меры по его устранению, скажем, посредством своевременного внесения его в список неблагонадёжных и смутьянов для криптии, – обнаруживал себя своим негодованием в адрес существующего порядка вещей, то он частенько осуждался, а то и выдавался спартанцам своими же соплеменниками. Даже имея многократное превосходство в численности (одних периэков было в три раза больше спартанцев), порабощённое население не очень то и стремилось к освобождению. Об илотах и говорить не приходится. В случае осознания порабощёнными неправомерности и противоестественности уготованной им поработителями участи, они бы легко избавились от ига эксплуататоров. Спарта отнюдь не являлась концлагерем. При желании порабощённые вполне могли вооружиться. Более того, они получали оружие от поработителей, о чём свидетельствует Геродот, описывая построение греков в битве при Платеях:

«На правом крыле стояло 10000 лакедемонян, 5000 из них были спартиаты; прикрытием им служило 35ООО легковооруженных илотов, по 7 илотов около каждого спартанца» (Геродот. История. В девяти книгах. Издательство «Наука». Ленинград, 1972 г., с. 425-426) .
 
Семь чающих освобождения илотов вполне могли загрызть одного спартанца и голыми руками. Тем более в походных условиях, или в суматохе боя. Но они этого не делали. Как не делали этого ни более 10 (десяти!) порабощённых супротив одного поработителя в Коринфе и Эгине, соответственно, ни более 20 (двадцати!) порабощённых супротив одного афинянина,  о чём можно судить по сказанному Энгельсом о числе рабов в Коринфе, Эгине и в Афинах:

«Ко времени наивысшего расцвета Афин общее количество сво¬бодных граждан, включая женщин и детей, составляло приблизительно 90000 человек, а ра¬бов обоего пола насчитывалось 365000 и состоявших под покровительством — чужеземцев и вольноотпущенников — 45000. На каждого взрослого гражданина мужского пола приходи¬лось, таким образом, по меньшей мере 18 рабов и свыше двух находившихся под покрови¬тельством…
В Коринфе к эпоху расцвета города оно (число рабов – В.К.) доходило до 460000, в Эгине — до 470000, в обоих случаях в десять раз превышая численность свободных граждан» (Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Изд. 2-е. Т.21, с. 119, 167) .
 
Случалось, и не раз, что рабы активно выступали на стороне своих поработителей защищая город от восставших собратьев. Бывало и такое, что в отсутствие поработителей, порабощённые в течение многих лет, образно говоря, ходили с хомутом на шее – одни в поисках новых, другие в ожидание старых хозяев. Так, в 494 г. до н.э. спартанцы нанесли аргосцам сокрушительное поражение. Множество аргосцев – числом шесть тысяч – были убиты, другие бежали из города, опасаясь штурма спартанцев. Но спартанцы в город не вошли из-за суеверия своего царя Клеомена, полагавшим – после сожжения спартанцами храма Аргоса – свершившимся пророчество оракула. Тогда, опустевший от поработителей Аргос стал вотчиной рабов. Как свидетельствует Геродот о последствие того сражения:

«Аргос же настолько опустел, что рабы захватили там верховную власть и управляли всеми делами до тех пор, пока сыновья погибших не возмужали. Тогда они вновь отвоевали Аргос и изгнали рабов» (Геродот. История. В девяти книгах. Издательство «Наука». Ленинград, 1972 г., с. 298) .

И дело вовсе не в храбрости и силе поработителей или трусости и слабости порабощённых, а в неосознанности порабощёнными неправомерности и противоестественности уготованной им поработителями участи. Они были лишены понимания необходимости, а главное законности своего освобождения.
Кем или чем были лишены порабощённые понимания необходимости, а главное законности своего освобождения?
Кем? Поработителями. Чем? Установленным в государстве поработителями общественным сознанием. Ибо, согласно верному утверждению Маркса:

«Мысли господствующего класса являются в каждую эпоху господствующими мыслями. Это значит, что тот класс, который представляет собой господствующую материальную си¬лу общества, есть в то же время и его господствующая духовная сила.
Класс, имеющий в своём распоряжении средства материального производства, располагает вместе с тем и средствами духовного производства, и в силу этого мысли тех, у кого нет средств для духовного производства, оказываются в общем подчинёнными господствующе¬му классу. Господствующие мысли суть не что иное, как идеальное выражение господ¬ствующих материальных отношений, как выраженные в виде мыслей господствующие мате¬риальные отношения; следовательно, это — выражение тех отношений, которые и делают один этот класс господствующим, это, следовательно, мысли его господства. Индивиды, со¬ставляющие господствующий класс, обладают, между прочим, также и сознанием и, стало быть, мыслят; поскольку они господствуют именно как класс и определяют данную истори¬ческую эпоху во всём её объёме, они, само собой разумеется, делают это во всех её областях, значит господствуют также и как мыслящие, как производители мыслей, они регулируют производство и распределение мыслей своего времени; а это значит, что их мысли суть гос¬подствующие мысли эпохи» (Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. Изд. 2. Т. 3, с. 45-46) .

 Геродот, приподнимая завесу столкновения рабов Аргоса со своими хозяевами после их возмужания, говорит:

«Некоторое время у аргосцев с изгнанниками-рабами были дружественные отношения. Затем к рабам пришёл прорицатель Клеандр, родом из Фигалии, в Аркадии. Этот человек убедил рабов напасть на своих господ. С тех пор началась у них долгая война, пока наконец аргосцы с трудом не одолели врага» (Геродот. История. В девяти книгах. Издательство «Наука». Ленинград, 1972 г., с. 298) .

Все мыслители Древней Греции активно занимались выработкой, одобрением и поддержкой устоев функционирования рабовладения. Производство, регулирование и распределение рабовладельческих мыслей носило не только всеобщий, но и обязательный характер для всякого человека свободного от мирской заботы о хлебе насущном. Не говоря уже о царях, басилеях, архонтах, стратегах, демагогах и прочих водителей народа. И не только Древнего мира. Это универсальное средство держания в узде порабощённого народа, всех рабовладельцев. В новейшую историю оно сполна использовалось рабовладельцами США. Да так искусно, что в отличие от рабовладельцев Древней Греции и Древнего Рима, которые стремясь быть достойными потомками своих божественных или героических предков, худо-бедно вели, хоть и в кругу равных себе, но всё-таки, вели высоконравственный образ жизни, олицетворяя собой в глазах завоёванного народа  идеал подражания (который желал равняться на них не столько обилием  яств и напитков на столе, пышным одеянием, убранством хижины, толщиной кошелька и т.д., то есть не столько материально, сколько духовно), непосредственно – личным примером воздействовали на сознание завоёванного народа, – лишённые всего этого американские рабовладельцы воздействовали на сознание завоёванного народа опосредованно. Не имея в роду ни божественных, ни героических предков, а главное, не будучи отягощёнными высокой моралью и нравственностью, они оправдывали своё господство словом божьим. На протяжении многих лет апеллируя к сказанному в собрание священных текстов христиан, к Библии, они легко и непринуждённо затыкали рот противникам рабства, пока, наконец, не были уничтожены силой оружия. Рабство в США пало не в результате падения английской хлопчатобумажной промышленности, – она здравствует и по сей день, – а в результате Гражданской войны 1861-65 гг.
 Дабы не быть голословным в части прорабовладельческой аргументация американских рабовладельцев привожу работу Ларри Моррисона «Религиозная защита американского рабства в период до 1830-х гг.» (The Religious Defense of American Slavery Before 1830. LarryR. Morrison):

«Историки, отталкиваясь от собственных моральных представлений, постоянно упускают из виду особенности этики рабовладельцев. Тем не менее, как недавно показал Дональд Г. Мэтью, их точка зрения была столь же естественна для своего времени и последовательна, как и евангелический аболиционизм[1]. Основой, на которой базировалась рабовладельческая этика и прорабовладельческая аргументация, была защита рабства на основе Священного Писания.
Почти каждая прорабовладельческая брошюра, статья или выступление использовали хотя бы несколько ссылок на библейскую санкцию рабства. Причина такой позиции вполне ясна. С самого своего начала наступление на рабовладение основывалось на позициях нравственности. Противники рабства утверждали, что иметь рабов – грех, а в своей аргументации использовали общие принципы определения добра и зла. Южане использовали Библию, чтобы защитить рабовладение и отношения между хозяином и рабами, таким образом, обеспечив защиту рабства и с нравственной стороны. Защитники рабства делали основной акцент на буквальном прочтении Библии, как источника, непосредственно отражающего мнение и волю самого Бога. Рабовладение благодаря этому становилось не только правомерным, но также и морально допустимым, так как оно как таковое присутствовало в Священном Писании. Защитники рабства полагались на такое буквальное прочтение в качестве ответа на «Принципы Христианства», используемые теми, кто был против рабства. Апологеты рабства противопоставляли неизменность своей позиции, основанной на буквальном прочтении Библии, религии противников рабства, свободной для каких угодно толкований. Например, в 1820 г., в середине дебатов о государственности Миссури, Richmond Enquirer в пространной статье подробно рассказывала о правильности буквального прочтения Библии и её санкции рабства. После долгого перечисления того, что санкционирует Библия, статья завершалась тем, что давала «ясное и краткое основание бесспорных позиций, с которыми, как мы считаем, не согласятся лишь немногие». Вот эти пять позиций.
1. Что собрание Священных Писаний, называемое всеми Библией, включающее в себя Ветхий и Новый Заветы, содержит безошибочные выражения (decisions) Слова Божьего.
2. Что эти выражения имеют равный авторитет в обоих заветах, и этот авторитет основан на исконной истинности Бога, Который сам есть истина.
3. Что в любой из частей Библии нет ни одного замечания против авторитета Бога, который когда-либо был бы объявлен законным или незаконным, но является естественным, так как исходит из Его природы, хотя против него могут быть направлены текущие мнения людей в какой-либо период времени.
4. Что Всевышний Законодатель и Судия людей, Бог, бесконечно справедлив и мудр во всех своих решения (decisions), и по природе Своей не несет ответственности за причины Своего нравственного правления миром – а значит, для нас будет преступным нахальством подвергать сомнению правильность любых Его решений – хотя бы, потому что мы не можем понять непостижимые принципы подобной мудрости и справедливости.
5. Что есть одно или несколько решений в записанном слове Божьем, санкционирующих законность любого владения людьми, например, получения раба по наследству или его покупки, и тот, кто верит, что записанное Слово Божье есть Истина сама по себе, должен поэтому верить в абсолютную правомерность рабовладения[2].
В отношении этих тезисов большинство Южан могло сказать только «Аминь!»
Первым элементом такой защиты рабства с помощью Библии была концепция небесного декрета, которым, через проклятье Каина, Бог установил рабство ещё до того, как оно реально появилось в мире. Бытие 9:20-27 рассказывает историю Ноя и Хама. После потопа Ной стал фермером, насадил виноградник, и опьянел, выпив получившегося вина. Когда он лежал пьяным, Хам случайно увидел его наготу и рассказал об этом своим братьям, Симу и Иафету. Последние зашли спиной в шатер Ноя и накрыли своего отца, избегая смотреть на него. Когда же Ной проспался, то, узнав о поступке Хама, произнёс проклятье (Быт. 9:25-27), которое стало стандартным объяснением начала рабовладения. Это своеобразное доказательство божественной санкции рабства интенсивно цитировалось в прорабовладельческой литературе[3].
В 1823 г. Фредерик Далчо, служитель епископальной церкви Южной Каролины, написал подробное толкование на эту часть Библии. Согласно Далчо, проклятье было произнесено Ноем по божественному вдохновению, потому что в ином случае «будущая жизнь этого идолопоклоннического и злобного потомства» не могла быть ему известна. «Пророчество Ноя, — продолжал Далчо. — Полностью исполнилось в потомках, но не в конкретных людях, а в масштабе народов. Под заклятьем оказался весь народ Ханаана». Таким образом, потомки Ханаана, африканцы, должны быть «слугами слуг», или, как поясняет Далчо, «низшим уровнем слуг, рабами» потомков Сима и Иафета, нынешних евреев и христиан. Далее по тексту очерчиваличь границы различных частей мира, населенных сыновьями Ноя, подтверждая, таким образом, что пророчество действительно исполнилось[4].
В конце Далчо обращался к авторитету Епископа Ньютона и его «Исследованию Пророчеств» для объяснения проклятия. По словам Далчо, Ньютон видел пророчество Ноя как «явно подразумевающее рабство и подчинение». Ньютон настаивал, что слова «братья» в еврейском также подразумевают более дальние отношения. «Следовательно, потомки Ханаана были обречены принадлежать потомкам и Сима, и Иафета… что было бременем этого пророчества»[5]. Статья в Richmond Enquirer продлевала последствия проклятья Ноя даже дальше. Комментируя «Исследование…» Ньютона, автор пояснял, что раз африканцы были потомками Хама и «их рабство есть исполнение предсказания Ноя», которое «вдохновлено Богом», значит, «нынешние условия африканцев неизбежны, все попытки уничтожить рабство чернокожих бессмысленны…». В конечном счете, Далчо пришел к такому же выводу. Библия также говорит, уточняет Далчо, что евреи будут истреблены как нация и рассеяны по земле, но в конце будут восстановлены. Тем не менее, нигде в Библии нет пророчества, которое бы снимало проклятие рабства с потомков Хама и Ханаана[6]. Очевидным выводом здесь является то, что рабство для них будет продолжаться бесконечно.
Другие основные аргументы в поддержку рабства, взятые из Ветхого Завета, были найдены в Законе Моисеевом, что также подтверждало небесную санкцию рабства. На протяжении определенного периода в истории Израиля, как утверждалось, Бог допускал, и даже более, Сам устанавливал практику рабовладения. Левит 25:44-46 в прорабовладельческих речах и трактатах цитировались даже более часто, чем проклятие Ханаана[7]. Там было все: не только санкция рабства, но ещё и руководство по покупке рабов, обращения с ними как с имуществом, передача их по наследству. Как написал в одной из газет Виржинии некий «Любознательный Рабовладелец» («An Inquisitive Slaveholder»):
Исходя из окончательного, явного, неоспоримого авторитета записанного слова Божьего является очевидным, что слуг… в Моисеевом законе повелевается покупать, и покупать у чужеземцев, и что они и их наследники становятся наследуемой собственностью.
Другой корреспондент газеты ссылался на этот текст, настаивая на том, что закон Моисея записан «перстом Всемогущего». Поэтому следует либо верить ему, либо «категорически отвергнуть и всю остальную Библию»[8]. Это ясно показывает, что сам Бог не только одобряет, но и повелевает владеть рабами и покупать их. Конгрессмен Джон К. Вимс из Мэриленда настаивал, что этот фрагмент доказывает, что Бог признает «право на рабов, возникающее чрез покупку»[9]. Бытие 17:12-13, 27 с указанием «купленных за деньги» использовалось, чтобы развить эту интерпретацию.
В разгаре дебатов о Миссури один прорабовладельчески настроенный житель штата использовал этот фрагмент, чтобы провести параллель между рабовладельцами и израильтянами. Южане, по его мнению:
… странствуют, как патриархи прошлого, во главе своих детей и внуков, своих стад и своих невольников и невольниц, что будут наследством для их детей после них, чтобы быть «их невольниками навеки». И они не могут отправиться туда, где им не будет позволено обладать этой собственностью на неопределенный срок[10].
Чтобы убедиться, что все поняли его точку зрения, один автор брошюры явно привязал Закон Моисеев к африканцам. Он утверждал, что «весьма вероятно, что африканцы, которых мы поработили, являются потомками тех самых язычников, которые были вокруг израильтян». С тех пор африканцы остались необращенными и пока белые являются «последним потомством» Иизраиля, последние могут порабощать первых. «Можно ли отрицать, - заключал он. —Что нам дарована свобода порабощать африканцев и язычников вокруг нас так же?»[11]
Когда доходило дело до Нового Завета, главным текстом, где Южане находили признание и одобрение рабства, было послание Павла к Филимону, иногда называемое «Павловым Мандатом». Онисим был рабом Филимона, он убежал от своего хозяина и отправился в Рим, где был обращен Св. Павлом. Тем не менее, его обращение ничего не изменило. Павел отправил Онисима обратно к Филимону[12]. Один житель Южной Каролины, писавший в 1832 г., утверждал, что:
Вся софистика мира не может скрыть этот красноречивый пример. Христианство не крадет у человека его права, и Онисим был собственностью своего хозяина по закону его страны, которому нужно подчиняться, если он не противоречит законам Бога.
Продолжая свою мысль, он зашёл так далеко, что утверждал, что Послание реально санкционирует «Закон о беглых рабах», потому что «рабы не могут быть взяты у своих хозяев без их позволения»[13].
Эти три фрагмента Писания можно рассматривать как фундамент для защиты рабства с помощью Библии. Но это были лишь основные аргументы, их использовали наиболее часто и обычно в тесной связи друг с другом. Тем не менее, было много других текстов, которые использовались подобно кирпичам, из которых на фундаменте основных трех аргументов, выстраивались все более прочные стены вокруг позиций рабовладельцев Юга. И одним из любимых «кирпичей» была санкция, данная рабству, которое «сохранялось невозбраняемой практикой» основанная на примере патриархов Израиля, «людей, призванных напрямую общаться с Небесами под видимой защитой Иеговы»[14].
Ясно, что главным примером был Авраам, «наиболее верный, послушных, гуманный, справедливый, бескорыстный и праведный человек», как отозвался о нем один автор. «Этот безупречный патриарх, который постоянно слышал голос Божий – держался Его призывов, Его повелений, Его установлений и Его законов, и более того, обрел Его благоволение, которое допускало близкие отношения с Иеговой». При этом среди дел Авраама обнаруживаются «сделки по покупке невольников за деньги». Тем не менее «ни одним богодухновенным автором не было дано ни малейшего намека, что участие Авраама в этих сделках, а впоследствии и владение рабами, даже в самой отдаленной манере было отмечено Божьим неодобрением ни публично, ни в частном порядке». Это молчание доказывало, что «обычай покупать и держать слуг для принудительного труда никогда не расценивалось им как нарушение установлений Иеговы». Автор страстно завершает свой текст:
Как же возможно искреннему верующему вообразить, что в соответствии с идеями, которые лелеют в мыслях исполненные верой христиане, идеями о природной праведности Бога, в Котором пребывает полнота справедливости, что, если Он даже специально представил Себя как Бог Авраама – удостоив его названием друга – удостоив его обетованием, что в семени его благословятся все народы, подтвердив, что Авраам слышал Его голос, держался Его повелений, Его заповедей, Его уставов и законов,– без всякого исключения – или что Благословенный Избавитель рекомендовал труды Авраама без всякого ограничения – то Авраамов нравственный выбор быть рабовладельцем считался противным какому-либо предписанию или пункту в кодексе Всевышнего Законодателя?
Столь веским был «вывод» сделанный из Божьего согласия с рабовладением Авраама, что «оно равнозначно положительной санкции его использования»[15].
Божье согласие с рабовладением Авраама, по мнению Южан, было позже подтверждено случаем с Агарью (Быт. 16:1-11). Агарь была египетской «служанкой» - что Южане читали как «рабыней» - у Саары, жены Авраама. Саара отдала Агарь Аврааму, и когда та забеременела, Саара стала плохо с ней обращаться, и та ушла. Бог послал ангела к Агари и сказал: «Возвратись к госпоже своей и покорись ей». Защитники рабства утверждали, что Бог таким образом Бог «даже послал ангела, чтобы тот приказал этой беглой невольнице вернуться домой и быть послушной своей законной госпоже – провозгласив, что Агарь является собственностью Авраама – провозгласив законность такого владения по контракту». Это «взвешенное решение» Бога «предварявшее все будущие прецеденты» доказывало то, в чем большинство Южан было убеждено: - «Что покупка африканских слуг и владение ими как имуществом гарантировано записанным словом Божиим» [16]
Другим патриархом, чей пример был связан с владением рабами, был Иосиф. Быт 47:13-25 содержит историю о том, как Иосиф покупал африканцев. Один автор-южанин даже назвал Иосифа «самым крупным покупателей африканских рабов, который когда-либо жил. Иосиф бесспорно купил больше африканских слуг за один раз, чем принадлежит всем рабовладельцам в нашей Конфедерации». Как и в случае с Авраамовым владение рабами «нет ни одного подтверждение, которое мы находим в Священных Писания, которое было бы склонно, даже в самой сдержанной манере не одобрить хоть в чем-то поведение этого прославленного покупателя рабов»[17]
Защитники рабства так же указывали что «самый первый закон», предписанный Самим Богом после дарования Моисею Десяти Заповедей, касался регулировки рабовладения (Исх. 21:1-6)[18]. Далее в той же самой главе (тексты 20-21) были положения касательно наказания за убийство раба. Этот фрагмент оканчивался словами: «но если они день или два дня переживут, то не должно наказывать его, ибо это его серебро». Ричард Нисберт в книге «Рабство не запрещено Писанием» настаивал на том, что слова «его серебро» ясно передают идею собственности, даже если они относятся к волу или ослу. Более того, утверждал Нисберт, совершенно ясно, что Моисей не рассматривал убийство раба как «тяжкое преступление» а всего лишь как наказуемое «денежным штрафом». The Richmond Enquirer было здесь не вполне согласно с Нисбертом, но настаивало, что рабовладелец не должен преднамеренно убивать рабов из-за экономического ущерба, а затем цитировало эти тексты как подтверждение того, что «экономический ущерб уже сам по себе может быть достаточным наказанием»[19].
Другие извлечения из Ветхого Завета также периодически использовались. Защитники рабства штудировали Библию, отмечая любые места, где использовалось слово «servant», затем так или иначе приспосабливали эти места под свою аргументацию. Это хорошо видно, например, в отношении Десяти Заповедей, где в перечне вещей, которые не должно желать, значились рабы и рабыни. Иаков, один из патриархов, владел рабами (Быт. 30:43); у Соломона они рождались в его доме (Еккл. 2:7). Изгнание Агари, невольницы (Быт. 21: 9-21), благословение Исаака Иаковом «да послужат тебе народы, и да поклонятся тебе племена» (Быт.27:29), отношение к захваченным женщинам (Втор. 21:11-14) – все это использовалось вместе или по отдельности как иллюстрации того, что Библия разрешает рабство[20]. Иисус Навин, в своем проклятии Гаваонитянам (Ис.Нав. 9:23,27), определив, «чтобы они рубили дрова и черпали воду» подарил сторонникам рабовладения то, что стало любимым предметом в их арсенале[21]. «Любознательный рабовладелец», используя следующую главу кн. Иисуса Навина, открыл, что Бог сражался против Амореев чтобы защитить Гаваонитян – «новоприобретенных слуг его народа рабовладельцев» и даже «нарушил солнечную систему [остановив солнце] и совершил чудо с целью защитить унаследованную Израилем собственность»[22].
Защитники рабства использовали аргументы и обратного типа. В дополнение к мириадам позитивных санкций рабства, они также находили и «негативную санкцию» в ВЗ, в котором они не находили мест, где бы имелся текст осуждающий или воспрещающий рабство. Бог говорил через пророков своих в течении более чем двух тысяч лет, и никто из них не осуждал и не запрещал практику рабовладения, следовательно, рабство вполне приемлемо для Бога.
Такого же рода санкцию, только в более жестких формулировках, они находили в Новом Завете. Так как Христос пришел исполнить, а не разрушить, значит, Он санкционировал те существовавшие в то время общественные институты и взаимоотношения, которые Он явно не осудил. А так как в то время у римлян существовало рабство, и Он ничего не сказал против него, Христос очевидно признавал институт рабства. Более того, он даже исцелил раба римского центуриона, не говоря при этом ничего о его освобождении (Лук. 7:1-10). Richmond Enquirer перепечатало статью, в которой утверждалось, что раз Христос ничего не говорил против рабства, существовавшего ещё по Закону Моисееву, и раз «Он пришел не нарушить закон и пророков, но исполнить», значит рабство было приемлемо для Него. Более того, Он в самом деле дал рабству «своего рода санкцию», используя его в своих притчах. Статья заключала:
Если бы рабство считалось Иисусом Христом зверским преступлением, каким его сейчас хотят выставить, то могло бы оно тогда остаться без всякого порицания? Могли бы учения о спасении иллюстрироваться отсылками к нему, прямыми и определенными? И почему нам не было сказано, что не богатому человеку, а именно рабовладельцам не войти в царство небесное?[23]
Следующая статья в этой же газете следовала той же линии рассуждений. Ее автор пустился в долгие доказательства, что «фундаментальные предписания» ВЗ не изменились в Новом. «Право на владение невольниками не осуждалось и не запрещалось великими светилами Нового Завета». По мнению автора «Евангельские предписания видны нам как не вмешивающиеся в гражданские институты или политические круги мира». Иисус явно знал о римском рабстве, раз сказал «отдавайте кесарю кесарево», а в другом месте сказал, что раб «бит будет много»[24].
В том же самом ключе, Генеральная Конференция Баптистов Вирджинии в 1793 г. постановила, что рабовладение не является нравственной или религиозной проблемой, и поэтому не является предметом для дискуссии в этой церкви. Вместо этого они утверждали, что рабовладение является политической темой и любые вопросы или проблемы, связанные с ним, должно оставить политикам[25]. Другие деноминации пришли к тому же выводу[26].
Автор одной брошюры 18 века доказывал, что Христовы «главные принципы доброты и щедрости» не могут быть использованы как «аргументы против рабовладения». Автор пришел к выводу, что если бы «этот обычай вызывал бы отвращение у Христа и его учеников, они должны были бы открыто и явно проповедовать против него. Ведь они отличались смелостью суждения и бесстрашием в жизни…».[27] Southern Review в 1828 г. писала, что христианская религия никак не затрагивала рабовладение «если не считать полного молчания он нем Божественного Автора и положительного указания на повиновение невольников …, похоже, мы должны сделать неизбежный вывод, Он рассматривает рабство в целом как политическую целесообразность».[28] Преподобный Ричард Фурман (Richard Furman) довел этот аргумент до логического конца. Он повторил расхожую идею про то, что рабовладение является терпимым злом, «иначе бы ни Христос, ни Апостолы ни потерпели бы его в христианской церкви ни на один миг». Отсюда Фурман заключает «Из подтверждения допустимости этого предмета авторитетом Писания так же доказывается и его нравственная приемлемость, ведь Небесный Закон никогда не санкционировал безнравственных вещей».[29] В более ранней работе Фурман остановился на этом вопросе более подробно. «Рабовладение», по его мнению, «не является грехом или нравственным злом. Ибо Бог никогда не уполномачивал и не уполномочит человека совершить грех»[30].
Фредерик Далчо продвинул этот аргумент на шаг вперед. Он заявил, что Новый Завет требует от слуг «повиновения, покорности и подчинения злому хозяину в той же мере, что и доброму». Более того, он считал, что «в Божьем законе нет ничего, что даже в самом малым образом могло бы оправдать неподчинение или бунт рабов»[31].
Как и Ветхий Завет, Новый Завет, согласно позиции Южан, также содержал позитивные санкции рабовладения. Помимо послания к Филимону, имелся целый каталог цитат, собранных как из посланий ап. Павла, так и из посланий ап. Петра, которые защитники рабства интерпретировали в свою пользу. Южанам особенно нравились эти тексты, потому что в них все вращалось вокруг идей, что рабы должны быть послушны и покорны своим хозяевам (Эф. 6:5-9, Кол. 3:22; 1 Тим. 6:1-5; Тит 2:9-10; и 1 Петр. 2:18)[32].
Особый акцент также делался на послании Павла к Коринфянам. Его изречения: «Каждый оставайся верным призванию, через которое он был призван» и «В каком звании кто призван, братья, в том каждый и оставайся перед Богом» (1 Кор. 7:20, 24) трактовались так, что каждый должен быть счастлив в том положении, в котором находится, и должен извлечь из него наилучшее. Если раб пережил обращение, он все равно так и должен остаться рабом. Как объясняли это авторы 18 века, жившие в Вирджинии:
Свобода обещана Его Последователям, как Свобода от оков греха и сатаны, и от подчинения человеческим похотям и страстям. Но их положения в мире, независимо от того, что было прежде, чем они обрели Веру Христову, были ли они невольниками или свободными, так и сохранится после этого[33].
Примечательно, что защитники рабства всегда обращались к авторитету Библии, но никогда – к духу Христианства. Сторонники рабовладения успокаивали себя верой в том, что греховными являются только те вещи, которые нарушают прямой запрет в Божьем Законе. Как писал Дональд Мэтью, Южные Евангелисты находили в Библии не только оправдания для порядков Южан, но так же «твердое руководство для ежедневной жизни, которое люди могут понимать именно так, как оно и написано»[34]. Здесь, как мы снова видим, имеет место обращение к авторитету Библии.
При этом, многие Южане были убеждены, что Северяне вообще отвергают Библию. Например, в январе 1820 г. Сенатор Южной Каролины Вильям Смит заявил, что он не будет удивлен, обнаружив, что Северяне пытаются ввести «новую версию Ветхого и Нового Заветов», «новую модель… удовлетворяющую современной политике». Они собираются «выбросить некоторые части, несоответствующие их интересам». Под конец Смит проявил особое беспокойство: «Они уже придали Писаниям собственное истолкование, отличное от его буквального смысла, так же, как они поступили и с конституцией Соединенных Штатов»[35].
Очевидно, что имея подобные взгляды, было трудно удержаться от конфликтов с Северянами, особенно с их духовенством. Эдвин Холланд (Edwin Holland), писав о несостоявшемся восстании, которое готовил Денмарк Весси, возлагал за него ответственность на миссионеров-Северян и их религиозные трактаты. Другой Южанин заявлял, что «все последние восстания рабов» происходили из-за «влиятельных проповедников»[36].
National Intelligencer опубликовал длинную статью против этих «церковных членов», которым было не достаточно удовлетворения от их «обязанностей служителей у себя дома», но страстно хотелось заполучить «корону мирской славы». Автор явно подразумевал, что последствиями таких действий будут большие бедствия. Несколькими месяцами позже Richmond Enquirer написал, что «фанатики гуманизма» осуждают рабство из-за своей ярости к библейским уставам. В реальности же, предполагал автор, эти «крайне ошибающиеся и заблуждающиеся люди» просто меняют «религию, существующую 1819 лет, на гуманизм текущего момента». Завершает он так: «от дней Диоклетиана [sic] и до нынешнего момента, столь сильный удар не обрушивался на нашу религию»[37]. Здесь мы снова видим попытку поддержать себя авторитетом Библии.
Защитники рабства полагались на авторитет отдельных фрагментов Библии, желая поддержать ими свою уверенность в библейской санкции, потому что их оппоненты утверждали, что общий дух Христианства ясно противоречит практике рабовладения. Поэтому основной акцент защитники рабства делали на «обосновании Библией» (proof), как критерии авторитета. Конгрессмен Джон Вимс (John C. Weems), например, призывал своих оппонентов «попытаться ответить с библейским обоснованием». Вимс предупреждал, что он не собирается «отвечать на догматические декламации», но будет «счастлив получить аргумент, поддержанный библейским обоснованием (supported by proof)». Вимс говорил, что может в свою пользу показать «и главу и текст» и продолжать это делать, начиная с кн. Бытие и заканчивая посланиями Павла[38]. Они житель Миссури, например, всеми силами полагался на слова Павла «где нет закона, нет и преступления» (Рим. 4:15)[39]. Сенатор Вильям Смит заявлял, что «Бог неизменен, и нет в Нем ни тени изменения, Он тот же вчера, сегодня и навсегда». Оппоненты рабовладения, тем не менее, считали, что рабство «выступало против духа христианской религии». На это Смит гневно вопрошал «Когда и под чьим руководством вы были научены отделять несомненные Божьи законы от христианской религии?»[40]. Передовица в Richmond Enquirer критиковала тех, кто пытался отказаться от рабства в Миссури, несмотря на то, что «оно явно санкционировано в Ветхом Завете, и сохраняется без всяких поправок и в Новом». «Аболоционизм», - продолжала статья, «есть очевидная, ясная отмена повеления Всемогущего». В статье говорилось, что он есть лишь людская «неблагоразумная гордость», которая заставляет человека «считать себя мудрее своего Создателя». В конце был помещен небольшой куплет про Римского Папу: раз он так возгордился, то теперь любой может не колеблясь:
Вырвать из рук его державу и трость
Решить его участь – стать богом над богом[41].
Snatch from his hand the balance and the rod
Rejudge his justice—be the God of God
Один автор, полагаясь на защиту рабства с помощью Библии, заявил даже, что «Пятикнижие должно быть отвергнуто как полный обман, если закон, позволяющий рабство, не подлинно Божий». Позже он обвинял тех, кто называл рабство «бесчеловечным преступлением» в «богохульстве против Всевышнего». Они «унижают Бога и отменяют его суды», они «осуждают Его, чтобы самим показаться праведными»[42]. Southern Review в ноябре 1829 выдвинуло собственную теорию. Если бы «Библия читалась на греческом оригинале, или в более буквальном переводе», то, согласно этой теории, «нас бы гораздо меньше беспокоили фанатики со своим бредом по этому вопросу»[43]. Житель Южной Каролины, Эдвин Холланд, писал, что, если «Мр. Моррил [сенатор] и его друзья в Нью-Хемпшире ещё не обратились в сторону каких-нибудь странных богов, то можно надеяться, что тот Авторитет, на Которого я ссылаюсь, сможет переубедить их»[44].
Отметим, что преобладающей темой во всех этих примерах было обращение к буквальной истине Писания, к авторитету Библии. Это было очевидным ответом на частые апелляции к духу Христианства со стороны противников рабства. Это сопротивление основному духу религии могло достигать столь крайних форм, что один служитель из Южной Каролины, Ричард Фурман, мог настаивать, что «Христианское Золотое Правило» не применяется к рабству. «Ясно, что это правило», писал Фурман, «не могло быть воздвигнуто против порядка вещей, который установило Небесное правительство». По отношению к рабству, Золотое Правило всего-навсего означало, что хозяин должен обращаться со своим рабом так, как бы он хотел, чтобы обращались с ним, если бы он сам был рабом. Подобная мысль была озвучена и конгрессменом Вимсом в январе 1829 г.[45].
Нет никаких сомнений, что южане из послереволюционного поколения испытывали очень мало трудностей в оценке своей морали. Конгрессмен Вимс из Мэриленда был этому хорошим примером. В январе 1829 г., он смело заявил в Конгрессе: «Да не допустит Бог, Сэр, чтобы я занимался чем-то, что я не смог бы примирить с самим собой».[46] Даже некоторые служители разделяли позицию Вимса. Баптистский служитель Ричард Фурман заявлял, что в рабовладении не кроется никакого нравственного зла. Он проводил различие между «владением рабами и проявлением жестокости по отношению к ним. Первое представляется законным, но второе – нет»[47]. Вильям Винанс, методистский служитель из Миссисипи, который владел рабами, во всяком случае, смог трезво оценить нравственную сторону своих действий. В письме к своему брату в 1820 г., он признался, что «не одобрил бы порабощение негров, если бы они были все ещё свободными, как и не стал бы держать их, если бы имел возможность освободить». Но все же эмансипация, по его мнению, «сокрушит» самих рабов, и «подвергнет опасности само существование нации». В связи с этими обстоятельствами он верил, что христиане могут владеть рабами, потому что не они их поработили, и они могут обращаться с ними лучше, чем в нехристианской части мира. Тем более, по его мнению, неверующие рабовладельцы могут принять «увещевания» рабовладельцев-христиан, охотнее, чем тех, у кого нет рабов. Затем, уже привычным образом Винанс заключает, что Священное Писание никогда не осуждало рабство: «Апостолы никогда не говорили: «Сделайте ваших рабов свободными»»[48]. Примерно в то же самое время, другой служитель сообщал, что он не слишком удивлен заявлением одного методиста, который настаивал на том, что «Всевышний Бог даровал ему его рабов, и он намеревается сохранить их»[49]. Приемлемость рабства для церквей зашла так далеко, что в начале 18 столетия некие шведские лютеране в Северной Каролине продали часть церковной земли и использовали вырученные средства для покупки рабов. Эти рабы затем отдавались внаем, и заработанные на них деньги использовались для содержания служителя. В то же время, другая лютеранская церковь собирала деньги в Европе, которые потом были использованы для покупки фермы и рабов для своего служителя[50].
Защитники рабства даже видели Божью руку в восстаниях рабов. Описывая восстание Весси, Эдвин Холланд, подразумевал, что рабовладельцы просто не могли быть злыми, потому что «вмешательство благодетельного Провидения» спасло Чарльстон[51].
В 1790, во время дебатов о торговле рабами, Вильям Лаутон Смит (William Loughton Smith) из Южной Каролины полагал, что рабство было «моральным злом», которое, «подобно многим другим, которые существую во всех цивилизованных странах, и с которыми мир спокойно смирился»[52]. Сенатор Джеймс Барбоур (James Barbour), тридцатью годами позже, развил мысль Смита дальше. Барабоур сначала спрашивал «Какими бы темными и непостижимыми [sic] не были бы пути небес, кто ты такой, что высокомерно намереваешься привлечь их к суду?». Он пришел к заключению, что сколь «непостижимым» бы не было для нас рабство, оно является «звеном в той великой цепи, которая создана всевышней властью и добротой, и должна служить вселенской пользе»[53]. Лютеранский служитель из Джорджии допускал, что рабство могло быть неправильным «в общих чертах», но затем начинал защищать его, поскольку оно переносило «африканцев от язычества в их собственных землях в страну, где их разум должен быть просвещен евангелием и обеспечить им спасение души». Другими словами, «изъяны рабства должны рассматриваться вместе с соображениями нравственных и духовных преимуществ, которое оно дарует его несчастным жертвам»[54].
Как показывает комментарий сенатора Барбоура, защитники рабства могли так же эффективно использовать Библию не только для защиты, но и для нападения. Один Южанин, например, заявил, что Бог позволил некоторым африканцам оказаться «уведенными в оковы» для того, чтобы они могли приобрести опыт и затем вернуться в Африку, взяв с собой «свет цивилизации и благословения христианства для своих отсталых и несчастных соотечественников». Так с помощью этого «мнимого зла» Бог может принести «предельно возможную пользу»[55].
Как показывают приведенные выше цитаты, существовала концепция, согласно которой рабство было приемлемо как способ принести христианство чернокожем. Тем не менее, в начале 19 века она использовалась незначительно и не была важной частью прорабовладельческой аргументации. Основной акцент все же делался на использовании Библии как авторитета, оправдывающего институт владения чернокожими рабами.
Сущность отдельных библейских санкций была не так важна, как возможность их использования. Обвиняемые в аморальности владении рабами, Южане тщательно исследовали Библию в поисках текстов, связанных с рабством в любых отношениях, и затем использовали найденные отрывки для оправдания собственного владения рабами. Защитники рабства ясно утверждали, что раз Бог признавал рабство в Священном Писании, значит, оно по определению не может быть аморальным. При этом они всегда обращались к буквальному чтению Писания и авторитету Библии, целью всегда был поиск санкций рабства и оправдания собственной практики владения рабами. Подобные аргументы не были неким отклонением от нормы, они находились в полном соответствии со взглядами общества, которое убеждало себя в легитимности владения чернокожими рабами. Защита рабства на основе Библии было естественным продуктом, порожденным ценностями этого общества.
________________________________________
[1] Donald G. Mathews, Religion in the Old South (Chicago: University of Chicago Press, 1977), особенно стр. xv-xvii, 151-52. См. также David Brian Davis, The Problem of Slavery in the Age of Revolution, 1770-1823 (Ithaca: Cornell University Press, 1975), стр.212.
[2] Richmond Enquirer, 15 February 1820. Защита рабства на основе Библии была широко распространена на всем протяжении дебатов о Миссури. Пример искусной апологии рабства из местных газет Миссури см. Franklin (Mo.) Intelligencer, 18 February 1820.
[3] Ещё несколько примеров можно найти в [Frederick Dalcho], Practical Considerations Founded on the Scriptures, Relative to the Slave Population of South Carolina by a South-Carolinian (Charleston: A. E. Miller, 1823); Richard Furman, Exposition of the Views of the Baptists Relative to the Coloured Population in the United States, 2nded. (Charleston: A. E. Miller, 1833); Congressional Debates, 20 Cong., 2d sess., 7 January 1829, стр. 184-85. Richmond Enquirer, 3 December 1819.
[4] [Dalcho], Practical Considerations,стр. 10-13; 15-17.
[5] Ibid., стр. 14. Cv. также Congressional Debates, 20 Cong., 2d sess., 7 January 1829, стр. 184- 85.
[6] Richmond Enquirer, 3 December 1819; [Dalcho], Practical Considerations,стр. 19-20.
[7] Помимо источников, указанных в сноске 3, см. также [Richard Nisbet], Slavery Not Forbidden by Scripture. Or a Defense of the West-India Planters from the Aspersions Thrown Out Against Them by the Author of a Pamphlet Entitled ' 'An Address to the Inhabitants of the British Settlements in America upon Slavekeeping," by a West Indian (Philadelphia: NP, 1773); Annals of Congress, 16 Cong., 1st sess., 26 Januaiy 1820, стр. 269. National Intelligencer, 30 July 1819.
[8] Richmond Enquirer, 12 February 1820; Maryland Republican процитировано в National Intelligencer, 30 July 1819.
[9] Congressional Debates, 20 Cong., 1st sess., 10 January 1828, стр. 967- 68.
[10] St. Louis Enquirer, 29 April 1820.
[11] Personal Slavery Established by the Suffrages of Custom and Right Reason. Being a Full Answer to the Gloomy and Visionary Reveries, of all the Fanatical and Enthusiastical Writers on That Subject (Philadelphia: John Dunlap, 1773), стр. 11.
[12] Для примера, см. [Dalcho], Practical Considerations; Congressional Debates, 20 Cong., 2d sess., 7 January 1829, стр. 185; Richmond Enquirer, 3 December 1819.
[13] [Dalcho], Practical Considerations,стр. 20-21. См. также Richmond Enquirer, 3 December 1819.
[14] Richmond Enquirer, 10 February 1820.
[15] Ibid.
[16] Ibid.
[17] Ibid. Создается впечатление, что писатель завидовал деловой хватке Иосифа: «Эта потрясающая сделка с невольниками впечатляет средней стоимостью одного раба, равной его годовому содержанию».
[18] Ibid, 12 February 1820.
[19] [Nisbet], Slavery Not Forbidden,стр. 4- 5; Richmond Enquirer, 3 December 1819.
[20] Для примера, см. "Petition to the General Assembly of Virginia from Brunswick County, November 10, 1785" в F. T. Schmidt and B. R. Wilhelm, eds.,"Early Proslavery Petitions in Virginia," William and Mary Quarterly (January 1973) 30, стр. 142 -44; Richmond Enquirer, 12 February 1820.
[21] Для примера, см. Richmond Enquirer, 12 February 1820; Controversy Between Caius Gracchus and Opimius in Reference to the American Society for Colonizing the Free People of Colour of the United States (Georgetown, D.C.: James C. Dunn, 1827), мтр. 20; Basil Hall, Travels in North America in the Years 1827 and 1828, Vol. 3 (Edinburgh: Adell and Co., 1829), стр. 154.
[22] Richmond Enquirer, 12 February 1820.
[23] National Intelligencer по цитатам в Richmond Enquirer, 3 December 1819.
[24] Richmond Enquirer, 15 February 1820.
[25] W. Harrison Daniel, "Virginia Baptists and the Negro in the Antebellum Era," Journal of Negro History (January 1971) 56, стр. 1.
[26] Для примера, см. Mathews, Religion in the Old South, стр. 759 Davis The Problem of Slavery in the Age of Revolution, p. 207; John B. Boles, Religion in Antebellum Kentucky (Lexington: University Press of Kentucky, 1976), стр. 106, 109, 115; Lester B. Scherer, Slavery and the Churches in Early America 1619-1819 (Grand Rapids: Eerdmans, 1975), стр. 139-40; J. Earl Thompson, Jr., "Slavery and Presbyterianism in the Revolutionary Era," Journal of Presbyterian History (Spring 1976) 54, стр. 136; Patricia Hickin, " 'Situation Ethics' and Anti-slavery Attitudes in the Virginia churches," в John Boles, America: The Middle Period (Charlottesville: University Press of Virginia, 1973).
[27] [Nisbet], Slavery Not Forbidden,стр. 8.
[28] Southern Review (February 1828) 1, стр. 233.
[29] Furman, Exposition of the Views of the Baptists,стр. 7-8.
[30] Anne C. Loveland, "Richard Furman's 'Questions on Slavery,' " Baptist History and Heritage (July 1975), стр. 178.
[31] [Dalcho], Practical Considerations, p. 25.
[32] Richmond Enquirer, 3, December 1819; 15 February 1820. "Американец" писавший для Richmond Enquirer, 8 January 1820, "особенно рекомендовал " этим людям прочесть тексты из послания к Тимофею, касающихся «пустых споров между людьми поврежденного ума» (1 Тим 6:5).
[33] "Petition to the General Assembly of Virginia from Amelia County, November 10, 1785:" in Schmidt and Wilhelm, "Early Proslavery Petitions in Virginia," стр. 139; See also [Dalcho], Practical Considerations,стр. 20-21.
[34] Mathews, Religion in the Old South,стр. 157, 175.
[35] Annals of Congress, 16 Cong., 1st sess., 26 January 1820, стр. 269-70.
[36] [Edwin C. Holland], A Refutation of the Calumnies Circulated Against the Southern and Western States Respecting the Institution and Existence of Slavery Among Them, by a South-Carolinian (New York: Negro Universities Press, 1968), стр. 11-12. Эта работа впервые была опубликована в Чарльстоне в 1822. [Z. Kingsley], A Treatise on the Patriarchial or Co-operative System of Society as it Now Exists in Some Governments . . . Under the Name of Slavery, with its Necessity and Advantages, 2d ed. (NP, NP, 1829), стр. 13-14.
[37] National Intelligencer, 18 November 1819; Richmond Enquirer, 8 January 1820.
[38] Congressional Debates, 20 Cong., 2d sess., 7 January 1829, стр. 184-85.
[39] Franklin (Mo.) Intelligencer, 18 February 1820.
[40] Annals of Congress, 16 Cong., 1st sess., 26 January 1820, стр. 270.
[41] Richmond Enquirer, 1 January 1820.
[42] National Intelligencer цитировавшийся в Richmond Enquirer, 3 December 1819.
[43] Southern Review (November 1829), стр. 353.
[44] [Holland], Refutation of the Calumnies, стр. 42. Выделено мной.
[45] Furman, Exposition of the Views of the Baptists, p. 8. Congressional Debates, 20 Cong., 2d sess., 7 January 1829, p. 185. Этим необычным поворотом нравственного аргумента Роберт Райт, сенатор из Мэриленда, утверждал, что южан не стоит упрекать «безнравственностью рабства», так как это «преступление», за которое они должны ответить «у врат Божиих» и по отношению к ним будет несправедливо «быть наказанными дважды за одно и то же». Everett S. Brown, ed., "The Senate Debate on the Breckinridge Bill for the Government of Louisiana, 1804" from the Journal of William Plumer in the American Historical Review (January 1917) 22, стр. 355.
[46] Congressional Debates, 20 Cong., 2d sess., 7 January 1829, p. 185. Весьма интересно, что Вимс, плантатор из Мэриленда, был столь же неистов в защите рабства, как и любой из глубокого Юга.
[47] Loveland, "Richard Furman," стр. 178.
[48] Donald G. Mathews, Slavery and Methodism (Princeton: Princeton University Press, 1965), стр. 46.
[49] Ibid., стр. 16.
[50] W. D. Weatherford, American Churches and the Negro (Boston: Christopher Publishing House, 1957), стр. 142-43.
[51] [Holland], Refutation of the Calumnies, стр. 13.
[52] Annals of Congress, 1 Cong., 2d sess., 17 March 1790, стр. 1560.
[53] Ibid., 16 Cong., 1st sess., 1 February 1820, стр. 335.
[54] Процитировано в Weatherford, American Churches and Negro,стр. 140. См. также Leland J. Bellot, "Evangelicals and the Defense of Slavery in Britain's Old Colonial Empire," Journal of Southern History (February 1971) 37, особенно стр. 29-30.
[55] Письмо от Delaware Watchman к Hezekiah Niles, Niles' Weekly Register, 8 November 1817. Эта идея христианизации африканцев часто использовалась, чтобы подержать American Colonization Society в его ранние годы. См.: P. J. Staudenraus, The African Colonization Movement (New York: Columbia University Press, 1961), и John R. Bodo, The Protestant Clergy and Public Issues 1812—1848 (Princeton: Princeton University Press, 1954)».
.

Не правда ли, читатель: занимательная рабология. Где тут, и как тут было разобраться индейцам, и неграм США, ежели сами бледнолицые, из числа по необходимости ставшие противниками рабства, оказались дезориентированы и деморализованы библейской аргументацией сторонников рабства.
Вернёмся, однако, к Древнему миру.
Итак, дорийцы, вторглись на территорию Древней Греции ведя историю своего рода от Геракла. Точнее говоря, они вторглись на территорию Древней Греции имея общественное сознание сформированное на основе веры в происхождение своего рода от Геракла. Пронизанные этой верой дорийцы чистили себя под Гераклом. Отсюда и их образ мыслей и действий: мы самые сильные, мы самые красивые, мы самые умные и пр. в превосходных тонах. Не хочу никого обижать, но пущую уверенность  в своей правоте они, очевидно, испытывали на фоне завоёванного ими местного населения.
Завоевать одно, эксплуатировать завоёванное население – другое дело. Игрой мускулов и бряцанием оружия тут не обойдёшься. Всякое насилие, в особенности в форме грубой физической силы,  сковывая сознание вызывает страх и инстинктивное подчинение на короткое время. Рано или поздно сознание высвобождается из оков насилия, в первую очередь из оков грубой физической силы, и рождает дух освобождения. Поэтому, в ходе эксплуатации завоёванного народа, завоеватель стремится к недопущению пробуждения его сознания. Действенной мерой здесь является формирование сознания порабощённого народа, ибо добровольное рабство долговечнее, крепче, надёжнее и эффективнее принудительного. Чем, собственно говоря, и занимались древнегреческие мыслители: от мала до велика, в значение ума.
Рабовладение, как основа государственного устройства древнегреческих городов-государств существовало более тысячу лет не благодаря, выражаясь по Энгельсу, хлопчатобумажной или какой-либо промышленности по изготовлению материальных благ вообще, а исключительно благодаря тому, что на протяжении этого времени завоеватели успешно внедряли в сознание завоёванного народа нужные им мысли, взгляды, ценности и идеалы. К сожалению, формат настоящей книги не позволяет осветить пропаганду и агитацию рабства всех древнегреческих мыслителей. А посему, выбирая между малыми и великими умами, обратимся, читатель, к творчеству последних. И то не всех, а лишь двух равноапостольных идеологов рабства – Платона и Аристотеля. Равноапостольных не в том смысле, что до них никто из древних греков не замечал рабства, а в том, что они первыми придали рабству наукообразность.
Упоминанием о рабстве как обыденном явление, изобилует ахейский период истории Древней Греции. Даже более поздние представители того времени, такие  глашатые знания как Гомер, Гесиод и другие, не столько анализируют, сколько описывают рабство. Сцены рабства наполнены дружелюбием и состраданием, нежели злобой и жестокостью. У них ещё нет неприятия рабов в качестве людей второго сорта; они ещё смотрят на рабство как на временное явление, а на рабов как на людей невинно пострадавших,  оступившихся, или наказанных богами за прегрешение. Отсюда и сквозящая в их сочинениях мысль об относительности и временности рабства. О, как изменчива судьба, грозя всем участью раба, – звучит рефреном древнегреческий эпос. Тогда ещё рабство не было выделено в отдельную экономическую категорию, довлеющую в жизнедеятельности завоевателей, без чего они не могли обойтись. Судя по наставлениям Гесиода к не насилию, добросовестному труду (в ряде мест он говорит о совместном труде с рабом), честному приобретению богатства, презрению безделья и т.д., в те времена рабский труд служил дополнителем, а не заменителем труда завоевателя:

«Слушайся голоса правды и думать забудь о насилье.
Ибо такой для людей установлен закон Громовержцем:
Звери, крылатые птицы и рыбы, пощады не зная,
Пусть поедают друг друга: сердца их не ведают правды.
Людям же правду Кронид даровал — высочайшее благо.
Если кто, истину зная, правдиво даёт показанья,
Счастье тому посылает Кронион широкоглядящий.
Кто ж в показаньях с намереньем лжёт и неправо клянётся,
Тот, справедливость разя, самого себя ранит жестоко.
Жалким, ничтожным у мужа такого бывает потомство;
А доброклятвенный муж и потомков оставит хороших.
С доброю целью тебе говорю я, о Перс безрассудный!
Зла натворить сколько хочешь — весьма немудреное дело.
Путь не тяжёлый ко злу, обитает оно недалеко.
Но добродетель от нас отделили бессмертные боги
Тягостным потом: крута, высока и длинна к ней дорога,
И трудновата вначале. Но если достигнешь вершины,
Легкой и ровною станет дорога, тяжёлая прежде.
Тот — наилучший меж всеми, кто всякое дело способен
Сам обсудить и заране предвидит, что выйдет из дела.
Чести достоин и тот, кто хорошим советам внимает.
Кто же не смыслит и сам ничего и чужого совета
К сердцу не хочет принять, — совсем человек бесполезный.
Помни всегда о завете моём и усердно работай,
Перс, о потомок богов, чтобы голод тебя ненавидел,
Чтобы Деметра в прекрасном венке неизменно любила
И наполняла амбары тебе всевозможным припасом.
Голод, тебе говорю я, всегдашний товарищ ленивца.
Боги и люди по праву на тех негодуют, кто праздно
Жизнь проживает, подобно безжальному трутню, который,
Сам не трудяся, работой питается пчел хлопотливых.
Так полюби же дела свои вовремя делать и с рвеньем —
Будут ломиться тогда у тебя от запасов амбары.
Труд человеку стада добывает и всякий достаток,
Если трудиться ты любишь, то будешь гораздо милее
Вечным богам, как и людям: бездельники всякому мерзки.
Нет никакого позора в работе: позорно безделье,
Если ты трудишься, скоро богатым, на зависть ленивцам,
Станешь. А вслед за богатством идут добродетель с почётом.
Хочешь бывалое счастье вернуть, так уж лучше работай,
Сердцем к чужому добру перестань безрассудно тянуться
И, как советую я, о своём пропитанье подумай.
Стыд нехороший повсюду сопутствует бедному мужу,
Стыд, от которого людям так много вреда, но и пользы.
Стыд — удел бедняка, а взоры богатого смелы.
Лучше добром богоданным владеть, чем захваченным силой.
Если богатство великое кто иль насильем добудет,
Или разбойным своим языком — как бывает нередко
С теми людьми, у которых стремлением жадным к корысти
Ум отуманен и вытеснен стыд из сердца бесстыдством, —
Боги легко человека такого унизят, разрушат
Дом, — и лишь краткое время он тешиться будет богатством.
То же случится и с тем, кто обидит просящих защиты»
(Гесиод. Полное собр. текстов / Вступительная статья В.Н.Ярхо.  Комментарии О.П.Цыбенко и В.Н.Ярхо. Лабиринт, 2001, с. 60-61) .

Люди той эпохи не видели в рабстве ничего зазорного, кроме неудобства для человека ставшего рабом. По их всеобщему убеждению никто не был застрахован от рабства. Угроза рабства висела над всеми, а потому, кто тайно, кто явно сочувствовал рабу, как своему возможному несчастью. Словно в своё утешение люди низвергали в рабство Аполлона, Ареса, Гефеста, Деметру, Посейдона, и других небожителей. Более всех досталось Гераклу, который, вероятно из-за того, что «являлся» полубогом, получеловеком, т.е. из-за своей близости к людям, сполна вкусил их горести: аж дважды «становился» рабом. Но не как безмозглое животное или бездушное орудие, каким позднее трактуется раб в сочинениях Платона и Аристотеля, а смелым, умным, своевольным и своенравным рабом, способным противостоять даже богам.
Понятие «рабство» в ныне принятом значение этого слова, – взамен добродушия и сострадания наполненное ненавистью, жестокостью, злобой, отвращением и презрением, – утвердилось, очевидно, в IV веке до нашей эры. Платон и Аристотель в своих сочинениях, открыто говорят о рабах, как о людях второго сорта по природе, а то и вовсе, как о бездушных и бессознательных тварях и утварях. Очевидно, такое отношение к рабству, сложившееся ко времени их творчества, есть следствие возросшего противостояния рабов и рабовладельцев вызванного усилением насилия вторых над первыми не столько физически, сколько духовно. Полагаю мало кто будет спорить, что «лизать зад рабовладельцу» значительно тяжелее, чем работать на него в поле. Таковых станет ещё меньше, окажись сторонники спора на месте раба удовлетворяющего  вздорные желания и надуманные потребности своего хозяина.
Платон и Аристотель одними из первых среди античных мыслителей обратили внимание на рабство, как на социальное явление. Если у Гесиода, с тех пор, как боги скрыли от людей тайну легкой жизни, труд по производству материальных благ становится неотъемлемой частью жизнедеятельности всех смертных, то у Платона и Аристотеля он возлагается на часть общества. Согласно им одни люди рождаются для властвования, другие для подчинения: первые должны потреблять, вторые – производить потребляемые первыми жизненные средства. Отсюда и их неспособность создать идеальное общество (в форме государства у Платона, полиса – у Аристотеля), в котором бы отсутствовали рабы. У обоих наличие рабов необходимое условие существования идеального общества, т.к. на них они возлагают заботу о хлебе насущном идеального человека. Что касается идеальности применительно к рабам, то согласно им, она заключается в их количестве и качестве, в смысле пригодности к труду на благо рабовладельца: 

«Итак, – говорит Платон, завершая разговор о рабовладение – В.К., – мы допускаем, что граждане будут снабжены достаточным по мере сил количеством рабов, а качества рабов будут пригодны для помощи в любой работе» (Платон. Собрание соч. в 4-х томах. Изд. «Мысль». 1994 г. Т. 4, с. 229) .

Конечно, рабство в Спарте и других городах-государствах Древней Греции существовало значительно раньше Платона и Аристотеля, но оно не имело теоретического обоснования объективности, правомерности и справедливости, тогда как для людей с молоком матери впитавших сказанное о рабстве Платоном и Аристотелем рабство установлено самой природой, и его объективность, правомерность и справедливость не подвергаются сомнению. Выросшему на их наставлениях, типа:

«…Необходимость побуждает прежде всего сочетаться попарно тех, кто не может существовать друг без друга,— женщину и мужчину в целях продолжения потомства; и сочетание это обусловливается не сознательным решением, но зависит от естественного стремления, свойственного и остальным живым существам и растениям,— оставить после себя другое подобное себе существо. [Точно так же в целях взаимного самосохранения необходимо объединяться попарно существу], в силу своей природы властвующему, и существу, в силу своей природы подвластному. Первое благодаря своим умственным свойствам способно к предвидению, и потому оно уже по природе своей существо властвующее и господствующее; второе, так как оно способно лишь своими физическими силами исполнять полученные указания, является существом подвластным и рабствующим. Поэтому и господину и рабу полезно одно и то же…
Для домохозяина собственность оказывается своего рода орудием для существования. И приобретение собственности требует массу орудий, причем раб – некая одушевленная собственность…
Кто по природе принадлежит не самому себе, а другому и при этом всё-таки человек, тот по своей природе раб. Человек же принадлежит другому в том случае, если он, оставаясь человеком, становится собственностью; последняя представляет собой орудие активное и отдельно существующее… Ведь властвование и подчинение не только необходимы, но и полезны, и прямо от рождения некоторые существа различаются [в том отношении, что одни из них как бы предназначены] к подчинению, другие – к властвованию...
Все те, кто в такой сильной степени отличается от других людей, в какой душа отличается от тела, а человек от животного (это бывает со всеми, чья деятельность заключается в применении физических сил, и это наилучшее, что они могут дать), те люди по своей природе – рабы; для них, как и для вышеуказанных существ, лучший удел – быть в подчинении у такой власти. Ведь раб по природе – тот, кто может принадлежать другому (потому он и принадлежит другому) и кто причастен к рассудку в такой мере, что способен понимать его приказания, но сам рассудком не обладает…
Природа желает, чтобы и физическая организация свободных людей отличалась от физической организации рабов: у последних тело мощное, пригодное для выполнения необходимых физических трудов; свободные же люди держатся прямо и не способны к выполнению подобного рода работ, зато они пригодны для политической жизни, а эта последняя разделяется у них на деятельность в военное и мирное время... Одни люди по природе свободны, другие – рабы, и этим последним быть рабами и полезно и справедливо» (Аристотель. Сочинения в 4-х томах. Изд. "Мысль" 1983 г. Т.-4, с. 377, 381, 382, 383, 384) , –

остаётся грамотно распорядиться своей одушевленной собственностью, своим отдельно существующим, не обладающим рассудком активным орудием. Впрочем, Платон и Аристотель не обошли вниманием и эту сторону рабовладения. К сожалению они не оставили подробную инструкцию (а может она не дошла до нас?) по эффективному использованию рабов. Например, с какой стороны и на каком расстоянии должен идти (или бежать?) раб с факелом в руке (держа его в правой или в левой руке?) при сопровождении рабовладельца по улице в тёмное время суток? Или скажем, где в прихожей должен стоять раб с приподнятыми (а может вытянутыми?) руками и растопыренными пальцами (а может, с сжатыми кулаками?) изображая вешалку? Но и дошедшего не мало. Так, Платон, в качестве руководства по содержанию рабов в повиновение советует следующее:

«… Во-первых, чтобы рабы лучше подчинялись, они не должны быть между собой соотечественниками, а, напротив, должны по возможности больше разниться по языку; во-вторых, надо воспитывать рабов надлежащим образом, и не только ради них самих, но и ради своей собственной чести. Это воспитание заключается в том, чтобы не позволять себе никакой резкости в отношении к рабам и по возможности причинять им ещё меньше обид, нежели тем, кто нам равен. Ведь именно в отношениях с теми людьми, которых легко обидеть, и обнаруживается вполне, кто по природе, а не ради видимости чтит справедливость и подлинно ненавидит несправедливость. Итак, кто в своих привычках и действиях по отношению к рабам окажется незапятнанным нечестием и несправедливостью, тот будет самым достойным сеятелем на ниве добродетели. То же самое будет правильным сказать о господине, о тиране и о любом другом виде господства над более слабыми. Впрочем, должно наказывать рабов по справедливости и не изнеживать их, как свободных людей, увещаниями. Почти каждое обращение к рабу должно быть приказанием. Никоим образом и никогда не надо шутить с рабами — ни с женщинами, ни с мужчинами. Многие весьма безрассудно изнеживают рабов; этим они лишь делают более трудной их подчиненную жизнь, да и себе затрудняют управление ими» (Платон. Собрание соч. в 4-х томах. Изд. «Мысль». 1994 г. Т. 4, с. 229) .

Платону вторит Аристотель:

«Если говорить о желательном порядке, то лучше всего, чтобы землепашцы были рабами. Они, однако, не должны принадлежать к одной народности (homo-phyl;n) и не должны обладать горячим темпераментом; именно при таких условиях они окажутся полезными для работы и нечего будет опасаться с их стороны каких-либо попыток к возмущению. Затем, на втором месте, они могут быть варварами-периеками, отличающимися теми же природными качествами. Из них проживающие на частновладельческой земле должны принадлежать частным владельцам, а те, которые живут на общей земле, должны быть общими. Как следует пользоваться рабами и почему правильнее всем рабам в виде награды подавать надежду на свободу, об этом мы скажем впоследствии» (Аристотель. Сочинения в 4-х томах. Изд. "Мысль" 1983 г. Т. 4, с. 608) . 

Систематическое обновление общества за счёт гибели одних и рождения других людей, изначально таит угрозу низведения общественного сознания до исходного, дочеловеческого уровня. Главным препятствием на этом пути являются социальные институты. От них зависит наполнение общественного сознания. Всякое общество, как  совокупность людей связанных между собой общественными отношениями в рамках государства, имеет своё, отличное от других, общественное сознание. При этом формы общественного сознания различных народов со схожим менталитетом могут соприкасаться: переняли же немцы теорию и практику расоведения в США, плоть до одобрения ими резерваций индейцев в качестве образца очищения нации.
Необходимо отметить, что идейным предтечей расизма является Платон, хотя, по большому счёту, им следовало назвать Ликурга. Но, как известно, его «Законодательство», по которому многие века жили спартанцы, в том числе умерщвляя новорожденных девочек (в случае увеличения их рождаемости относительно мальчиков) и вообще всех хилых и неполноценных младенцев по решению старейшин, а также упорядочивая половые и брачные связи –  не имеется в записи. Зато есть сочинения Платона, где он, кроме всего прочего, толкует о критериях качественного и количественного формирования населения идеального государства. В интересующей нас, читатель, части, Платон, основываясь на практике выведения ценных пород птиц, охотничьих собак, лошадей и других домашних животных, говорит:

«Из того, в чём мы были согласны, вытекает, что лучшие мужчины должны большей частью соединяться с лучшими женщинами, а худшие, напротив, с самыми худшими и что потомство лучших мужчин и женщин следует воспитывать, а потомство худших — нет, раз наше стадо должно быть самым отборным. Но что это так делается, никто не должен знать, кроме самих правителей, чтобы не вносить ни малейшего разлада.
Надо будет установить законом какие-то празднества, на которых мы будем сводить вместе невест и женихов, надо учредить жертвоприношения и поручить нашим поэтам создавать песнопения, подходящие для заключаемых браков. А определить количество браков мы предоставим правителям, чтобы они по возможности сохраняли постоянное число мужчин, принимая в расчёт войны, болезни и т. д., и чтобы государство у нас по возможности не увеличивалось и не уменьшалось....
А жеребьёвку надо, я думаю, подстроить как-нибудь так, чтобы при каждом заключении брака человек из числа негодных винил бы во всем судьбу, а не правителей...
А юношей, отличившихся на войне или как-либо иначе, надо удостаивать почестей и наград и предоставлять им более широкую возможность сходиться с женщинами, чтобы под благовидным предлогом ими было зачато как можно больше младенцев.
Всё рождающееся потомство сразу же поступает в распоряжение особо для этого поставленных должностных лиц, всё равно мужчин или женщин или и тех и других,— ведь занятие должностей одинаково и для женщин, и для мужчин.
Взяв младенцев, родившихся от хороших родителей, эти лица отнесут их в ясли к кормилицам, живущим отдельно в какой-нибудь части города. А младенцев, родившихся от худших родителей или от родителей, обладающих телесными недостатками, они укроют, как положено, в недоступном, тайном месте (обрекут на гибель, умертвят - В.К.)...
Они позаботятся и о питании младенцев: матерей, чьи груди набухли молоком, они приведут в ясли, но всеми способами постараются сделать так, чтобы ни одна из них не могла опознать своего ребенка. Если материнского молока не хватит, они привлекут других женщин, у кого есть молоко, и позаботятся, чтобы те кормили грудью положенное время, а ночные бдения и прочие тягостные обязанности будут делом кормилиц и нянек...
Женщина пусть рожает государству начиная с двадцати лет и до сорока, а мужчина — после того, как у него пройдёт наилучшее время для бега: начиная с этих пор пусть производит он государству потомство вплоть до пятидесяти пяти лет...
Если же кто уже старше их или, напротив, моложе возьмётся за общественное дело рождения детей, мы признаем это неблагочестивым, несправедливым делом, ведь он произведёт для государства такого ребёнка, который, если это пройдёт незамеченным, будет зачат не под знаком жертвоприношений и молитв, в которых при каждом браке и жрицы, и жрецы, и всё целиком государство молятся о том, чтобы у хороших и полезных людей потомство было всегда ещё лучше и полезнее, а, напротив, под покровом мрака, как плод ужасной невоздержности.
Тот же самый закон пусть действует и в том случае, если кто из мужчин, ещё производящих потомство, коснётся женщины пусть и брачного возраста, но без разрешения правителя на их союз: мы скажем, что такой мужчина преподнёс государству незаконного ребёнка, так как не было обручения и освящения...
Когда же и женщины и мужчины выйдут из возраста, назначенного для произведения потомства, я думаю, мы предоставим мужчинам свободно сходиться с кем угодно, кроме дочери, матери, дочерей дочери и старших родственниц со стороны матери; женщинам же - со всеми, кроме сыновей, отца и их младших и старших родственников. Но хотя мы и разрешим все это, они должны особенно стараться, чтобы ни один младенец не появился на свет, а если уж они будут вынуждены к этому обстоятельствами и ребенок родится, пусть распорядятся с ним так, чтобы его не пришлось выращивать» (Платон. Собрание соч. в 4-х томах. Изд. «Мысль». 1994 г. Т. 3, с. 235-237) .

Дальнейшее развитие платоновская идея по выведению ценной человеческой породы, – кстати, Платон исходил из понимания народа идеального государства как одной нации в лице завоевателя, т.е. без учёта завоёванного народа, – получила в многонациональном государстве. Одно дело блюсти чистоту нации внутри одной нации, проводя селекцию и сегрегацию среди всяких там «гераклидов», «аполлонов» «истинных арийцев» и прочих «голубых кровей» признавая их неполноценными и дефектными, что входило  в противоречие с объявлением их исключительными, высокородными и благородными, и совсем другое дело блюсти чистоту всяких там «гераклидов», «аполлонов», «истинных арийцев» и прочих «голубых кровей» объявленных исключительными, высокородными и благородными, проводя селекцию и сегрегацию внутри многонационального государства, признавая остальные нации неполноценными и дефектными.
Здесь было где развернуться. Существенный импульс человеководству придали успехи в медицине, биологии, антропологии, и, особенно, в генетике. К концу XIX началу XX века наибольшее распространение платоновская идея получила в Англии и США под названием «Евгеника», в качестве учения призванного бороться с явлениями вырождения в человеческом генофонде. Его лидером являлся  английский психолог и антрополог Ф. Гальтон. Озабоченный деградацией и вырождением англосаксов в результате их смешения с завоёванными ими народами, как в Европе,  так в особенности в США, в 1869 году он издал книгу «Hereditary Genius, Its Laws and Consequences», или сокращённо    «Hereditary Genius» – «Наследственный гений». На руссом языке она вышла в 1875 году под названием «Наследственность таланта, её законы и последствия», вступительная глава которой им начинается словами:

«В настоящей книге я намереваюсь показать, что природные способности человека являются у него путём унаследования при таких же точно ограничениях, как и внешняя форма и физические признаки во всём органическом мире. Следовательно, подобно тому как, несмотря на  эти  ограничения,  с  помощью  тщательного подбора  нетрудно  получить  такую  породу  лошадей  или  собак,  в  которой  быстрота  бега представляла бы качество не случайное, а постоянное, или добиться какого-либо иного результата в том же роде, - точно так же было бы делом  вполне  осуществимым  произвести  высокодаровитую  расу  людей  посредством  соответственных  браков  в  течение  нескольких поколений» (Гальтон Ф. Наследственность таланта, её законы и последствия, С.-Петербург, 1875, с. 3) .

Гальтон и его единомышленники видели в евгенике науку призванную утвердить право англосаксонской расы на мировое господство, и потому долженствующую стать:

«частью национального сознания, наподобие новой религии» (Francis Galton, Hereditary Genius (New York, 1891), p. 338f, 346, cited in Gossett, Race... in America, p. 155—156; Semmel, p. 47; Цитировано по: Саркисянц М. Английские корни немецкого фашизма. От британской к австро-баварской «расе господ». С. 346, прим. 155) .

А единомышленников у Гальтона хватало. Английская верхушка того времени буквально кишела ими. Некоторые из них приведены Нарочницкой со ссылкой на Римек:

«Разрушение центральных держав и русская пустыня создавали вакуум силы в огромном регионе, который должен был быть заполнен иным влиянием. Можно связать с появлением этой карты (речь о карте «будущей Европы», которую поместил либеральный член парламента и издатель лондонского еженедельника «Truth» Генри Лабушер в рождественском номере 1890 года, в которой на месте России было написано - Пустыня, о чём сказано Нарочницкой чуть выше приведённого мной фрагмента её книги – В.К.) курс лекций некоего С. Харрисона в Лондонском клубе в 1893 году и слова его единомышленника С. Ледбитера, приводимые Р. Римек: «Будущая Европа в конечном счёте будет говорить на едином языке — английском». А это уже связывает подобные перспективы с идеями известной Анни Безант — основательницы современной теософии и вдохновительницы Е. Блаватской. А. Безант была частью окружения принца Уэльского, ставшего королем Эдуардом VII (Король Великобритании из династии Виндзоров, правивший в 1901-1910 гг. – В.К.) . По учению теософов, история Земли — это смена больших человеческих поколений — семи рас, осваивающих новый уровень космического Знания, а в тот момент формировалась шестая высшая раса, и, по мнению А. Безант, «в центре современного мирового царства белой расы будет находиться Англия»[Riemeck R. Mitteleuropa. Bilanz eines Jahrhunderts. Stuttgart, 1997, s.30]» (Нарочницкая Н.А. Россия и русские в мировой истории. – М.: Междунар. отношения, 2003, с. 191) .

Первым человеческим сообществом, введшим евгенические законы стали жители Индианы в 1907 году (штат США). В 1927 году Верховный суд США узаконил евгенику на всей территории США. Снятие скальпа с индейца или линчевание негра как способа избавления от «неполноценного» человека уступило место стерилизации. К приходу к власти Гитлера в Германии в 1933 году, идеей взращивания представителя нордической расы в образе белокожего голубоглазого блондина, активно руководствовались США и Англия. Переняв эту идеею относительно Германии, немцы лишь сменили название расы на арийскую. В то время как они ещё только вынашивали планы утилизации людей по результатам замера их черепной коробки, американцы вовсю стерилизовали людей не только по внешним признакам, но и по Коэффициенту интеллекта – IQ. В штате Северная Каролина, например, стерилизация делалась автоматически всем людям, чей IQ – выявленный с помощью тестов оказывался 70 баллов и ниже. Поскольку тесты могли быть совершенно различными, ибо и на сегодняшний день нет стандартного  теста IQ, постольку с помощью них всякого легко подвести под монастырь, а при желании ликвидировать соперника грязными методами, чего более чем достаточно у проповедников демократии и свободы из США и Запада, демократично освободить его от общества, а общество от него, – чем, собственно говоря, и занимаются нынче противники новоизбранного Президента США Трампа: проиграв ему на выборах в конце 2016 года, они силятся покончить с ним обвиняя его в умственной отсталости. Кроме того, усиленно поощрялась добровольная стерилизация среди неимущего населения, за что выплачивалась премия  в размере 200 долларов. Очевидно для европейского сброда колонизаторов Америки это было дешевле и безопаснее, чем охотиться за скальпом индейца или линчевать негра.

***

В завершение критики марксистского материалистического понимания истории акцентирую внимание читателя на следующем:

1. Материалистическое понимание истории не в признании материальности телесной организация человека, не в признании материальной обусловленности его деятельности, а в признании исторических процессов следствием влияния материальных сил.
2. Деятельность человека выше деятельности животных стоящих на эволюционной лестнице ниже него, и потому менее всего сводится к зависимости от жизненных средств. Чем человечней деятельность человека, тем ничтожнее её связь с материальными предпосылкам, о которых говорят основоположники марксизма и их ортодоксы. Более того: истинно человеческая деятельность оказывается невозможна в рамках указанной ими материальной зависимости. Именно поэтому деятельность человека основанная на таких понятиях как: вера, верность, добро, долг, зло, любовь, ненависть, патриотизм, преданность, честь и др., сопряжена с отрешением от материального о котором говорят основоположники марксизма и их ортодоксы, где высшим проявлением торжества духа над телом является осознанный выбор человеком своей смерти.
3. Каково взаимодействие людей, такова и их социальная организация. Применительно к рассмотренному выше рабовладельческому обществу, оно, как и любое другое общество, есть продукт общественных отношений, свойственных данному обществу. Не рабовладельческое общественное производство формирует рабовладельческое общество, а рабовладельческие общественные отношения формируют рабовладельческое общество вообще, рабовладельческое общественное производство в частности.
4. Анатомию общества надо искать не в сфере общественного производства, а в сфере общественных отношений. Не общественное производство конструирует социальность, а социальность конструирует общественное производство.
5. Выявление соответствия того или иного способа производства, тому или иному обществу, следует начинать с исследования присущих ему моральных, политических, правовых, философских и иных форм общественного сознания, которые также самостоятельны, как и другие продукты человеческой деятельности. У них есть история, у них есть развитие. Не будь они выработаны, развиты и переданы от поколения к поколению, мы бы поныне сидели на деревьях.


Рецензии